Сергей Николаевич Булгаков

Под редакцией А. П. Козырева

История философии есть трагедия. Это – повесть о повторяющихся падениях Икара и о новых его взлетах. <…> Философ не может не лететь, он должен подняться в эфир, но его крылья неизбежно растаивают от солнечной жары, и он падает и разбивается. Однако при этом взлете он нечто видит и об этом видении и рассказывает в своей философии.

С. Н. Булгаков

Институт философии РАН

Некоммерческий научный фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого»

Издание подготовлено при финансовой поддержке Александра Николаевича Генералова

Сергей Николаевич Булгаков

© Пружинин Б. И., общая редакция серии, 2020

© Щедрина Т. Г., редактор по архивам серии, 2020

© Козырев А. П., составление и общая редакция тома, 2020

© Коллектив авторов, 2020

© Институт философии РАН, 2020

© Некоммерческий научный фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2020

© Политическая энциклопедия, 2020

От редактора

Творческое наследие отца Сергия Булгакова как по числу переизданий его трудов после 1989 года, когда наследие русских религиозных философов, высланных за рубеж, было официально «разрешено» к изданию, так и по интересу к нему исследователей различных специальностей и просто читателей, интересующихся историей философской, богословской и общественной мысли, является сегодня одним из наиболее востребованных. Возможно, это вызвано и широким «отмечанием столетний» – сначала 100-летие сборника «Вехи», одним из авторов которого был Булгаков, затем 100-летие русских революций 1917 года, 100-летие Всероссийского Поместного Собора, деятельным участником которого являлся С. Н. Булгаков, 100-летие убийства царской семьи. Не за горизонтом и 100-летие административной высылки деятелей русской культуры на так называемых философских пароходах, и здесь Булгаков был одной из ее жертв, хотя высылался он не из Петрограда, а из Крыма, из Севастополя, где он со своей семьей прожил и проработал первое послереволюционное пятилетие.

Исследование творчества Булгакова имеет свои этапы. Если первоначальная заслуга в изучении творческого наследия Булгакова принадлежит его верному ученику Л. А. Зандеру (книга «Бог и мир», Париж, 1948, в 2 т.), то в последующем усилия по систематизации и изучению булгаковского наследия носили эпизодический характер. Однако благодаря деятельности Н. А. Струве в «Вестнике РХД» и ряде других журналов выходили публикации неизданных текстов и писем отца Сергия, нередко подвергавшихся значительной редактуре и конъектуре. Новый этап изучения творчества Булгакова начался в 90-х годах прошлого века и был связан как с массовой републикацией изданных сочинений Булгакова, так и с публикацией ряда важных текстов либо вообще не издававшихся ранее, либо не выходивших на русском языке. К таким текстам следует отнести «Христос в мире», «Трагедию философии», «У стен Херсониса», «Мужское и женское» и «Мужское и женское в Божестве». В конце 1990-х годов систематизируется и становится доступным для изучения архив отца Сергия, хранящийся в Парижском Свято-Сергиевском богословском институте. Это позволяет уточнить и критически переиздать ряд текстов позднего, эмигрантского периода творчества. Исследовательская работа связана прежде всего с изучением текстов философа, выявлением их контекстов, публикацией эпистолярия. Однако и содержательно был актуализирован ряд областей творчества Булгакова – это и опыт научного изучения религиозных истоков социализма и коммунизма, и оригинальная «философия хозяйства», сумевшая заинтересовать в 1930-е годы японцев, ищущих «третий путь» между капитализмом и коммунизмом, и его труды, вызванные интересом к имяславию и совместной с другими членами Новоселовского кружка работой по созданию «философии имени», и своеобразная попытка ревизии основ цивилизационного развития Руси, начиная с ее крещения, предпринятая в пореволюционных диалогах «У стен Херсониса», и значительно более специальный, но взывающий все-таки интерес у философов и экуменически настроенной части христианской интеллигенции софиологический синтез позднего Булгакова. Большой вклад в систематизацию и актуализацию булгаковского наследия внесла группа швейцарских ученых, работающих на теологическом факультете университета Фрибурга, отметим среди них Барбару Халленслебен и публикующуюся в данном томе Регулу Цвален, откликающуюся в своем исследовательском творчестве на темы человеческого достоинства и прав человека, актуализированные в современной европейской культуре. Анализу богословского наследия отца Сергия, его тринитологии и софиологии в сравнении с взглядами на эти вопросы Владимира Соловьева посвящена статья декана богословского факультета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета доктора богословия протоиерея Павла Хондзинского. В томе публикуются статьи иностранных исследователей, внесших большой вклад в изучение наследия самого о. Сергия Булгакова и его окружения, – Антуана Аржаковского (Франция) и Екатерины Евтуховой (США), нынешнего редактора «Вестника РХД» Татьяны Викторовой (Франция), обращающейся к взаимным отношениям отца Сергия и матери Марии (Скобцовой), сторонницы активного деятельного христианства, мученически погибшей в нацистском концлагере, японского исследователя Хориэ Хироюки, сделавшего особый акцент на изучении персонализма Булгакова, а также статья, посвященная отношению отца Сергия к расизму в эпоху Второй мировой войны, работающего в Японии российского востоковеда, филолога и историка Василия Молодякова.

В настоящем томе представлен лишь некоторый срез той исследовательской работы, которая ведется в России и в мире в последние 25–30 лет. В томе публикуются фрагменты завершенной большой работы недавно ушедшего Сергея Михайловича Половинкина, посвятившего свою творческую жизнь исследованию русской религиозной философии. Более сдержанный взгляд на творчество Булгакова принадлежит автору оригинальной концепции «синергийной антропологии» С. С. Хоружему, который в значительной степени продолжает в русской философии линию булгаковского оппонента прот. Георгия Флоровского. Публикуется посвященная сравнительному анализу трех версий имяславия статья философа и лингвиста Людмилы Арчиловны Гоготишвили, чей внезапный уход тоже, к сожалению, не позволит ей увидеть этот том. В настоящий том вошли статьи признанных современных философов эпистемолога Л. А. Микешиной, вписывающей взгляды С. Н. Булгакова периода «Философии хозяйства» в контекст современной философии науки, и ординарного профессора Школы философии Высшей школы экономики В. Н. Поруса, обращающегося к сравнению философского кредо двух современников, во многом близких, но расходящихся по своей конфессиональной самоопределенности, – С. Н. Булгакова и Л. И. Шестова. В томе публикуются исследования внесших вклад в публикацию и изучение наследия прот. С. Булгакова современных российских исследователей М. А. Колерова, А. И. Резниченко, а также посвятивших немало исследовательских усилий философско-богословской части наследия отца Сергия – автора монографии «Софиология прот. Сергия Булгакова» Н. А. Вагановой и религиоведа и историка философии К. М. Антонова, неутомимого исследователя творчества и окружения Г. Г. Шпета и «большого диалога» в русской культуре Т Г. Щедриной. Петербургская школа историков русской философии представлена в настоящем издании специально написанным для него исследованием, посвященным эстетическим взглядам С. Н. Булгакова, которое подготовлено блестящим знатоком русской культуры и философии К. Г Исуповым. В конце этого тома публикуется библиография трудов отца Сергия [существует уже изрядная традиция таких библиографий, отметим, здесь прежде всего парижскую библиографию Климента Наумова (1984) и недавно изданную в швейцарском Фрибурге библиографию под редакцией Регулы Цвален и Ксении Бабковой (2018)], а также избранная библиография публикаций и исследований о нем, которая требует расширения и дополнения. Она показывает, что исследовательский интерес к Булгакову не угасает, а, напротив, растет, в том числе и на Западе (там прежде всего этот интерес проявляет себя в католических и протестантских институциях), что вызвано продолжением издания целого массива архивных материалов (рукописей, неизданных сочинений, переписки), которое началось во Франции, в «Вестнике РХД», усилиями Н. А. Струве и было продолжено в России, прежде всего теми исследователями, которые публикуются в этом томе.

Хочется надеяться, что настоящее издание даст современному читателю объемное представление о темах творчества Сергея Николаевича Булгакова – протоиерея Сергия Булгакова, об основных направлениях современных исследований его творчества, что, однако, не отменяет, а скорее предполагает необходимость обращения к его текстам, которые будут перечитываться заново новыми поколениями исследователей и читателей.

А. П. Козырев

I. Философия: темы творчества

София – Космос – Материя: устои философской мысли отца Сергия Булгакова[1]

С. С. Хоружий

Следуя настоятельной потребности общества, философия в России как будто берется наконец за серьезное освоение своего поруганного и заброшенного наследства – творчества крупнейших русских мыслителей. Одною из первых же задач этой работы должно, несомненно, стать основательное изучение творчества Сергея Николаевича Булгакова, мысль и деятельность которого как в России, так и позднее в изгнании всегда находились в центре философского процесса, оказывая на этот процесс немалое влияние. Глубина, обширность, разнообразие творчества о. Сергия делают эту задачу нелегко исполнимой. В качестве одного из начальных подступов к ней, возможно, будет небесполезен и нижеследующий текст, написанный в 1982 году (за вычетом раздела о «Трагедии философии») и разбирающий главные темы и мотивы философской мысли Булгакова.

1

Жизненный путь о. Сергия, его духовная эволюция отразили в себе многие типические черты судеб русской интеллигенции. Как сам он часто указывал, необычайно важными для его пути явились истоки – родовое происхождение и детство. Они сразу и навсегда утвердили в его мире как два незыблемых основания – Церковь и Родину. Булгаков родился в глубине Руси, в старинном городке Ливны Орловской губернии. Предки его во многих поколениях были священниками; отец служил настоятелем бедной кладбищенской церкви св. Сергия. И для детской жизни его в скудном маленьком городке, каким были Ливны, источником почти всех духовных впечатлений стала церковь. История, культура, искусство – все приходило к нему через церковь, через богослужение, вобранным в церковный космос. Неудивительно, что в зрелые годы именно церковность стала его главенствующей установкой, доминантой как творческой, так и жизненной позиции.

Однако детская погруженность в стихию веры и церкви отнюдь не перешла непрерывно в позднейшее православное мировоззрение Булгакова. Будущий богослов и священник прошел период атеистического материализма и даже довольно длительный. Окончив духовное училище и уже приближаясь к окончанию духовной семинарии в Орле, Булгаков в 1888 году семинарию покинул. Принудительность и формализм семинарского религиозного уклада разрушали его веру, тяга к культуре не удовлетворялась, а главное – на него сильно уже воздействовали общеинтеллигентские воззрения той поры, непременной частью которых были позитивизм и материализм, идеал прогресса, идеи служения народу и противостояния власти. Вместо семинарии он оканчивает гимназию в Ельце, затем поступает на юридический факультет Московского университета и в 1894 году оканчивает его по кафедре политической экономии и статистики. Ближайшие годы Булгаков посвящает научным занятиям в этой области; по убеждениям он в данный период – марксист и социал-демократ. Эти убеждения были глубоки и серьезны; как он писал впоследствии: «…я старался верой и правдой служить марксизму». Даже много поздней он признавал за ранним периодом русского марксистского движения немаловажные достоинства. По его мнению, марксизм был для общественного сознания шагом вперед, выходом «из томительного удушья 80-х годов». Помимо того, в России он не только и не столько служил научной доктриной, сколько «утолял религиозную жажду абсолютного» по той немыслимой логике русских радикалов, алогизм которой афористически выразил Вл. Соловьев: «…человек произошел от обезьяны – и потому должен полагать душу свою за братьев своих»… И первые работы Булгакова – статьи, книга «О рынках при капиталистическом производстве» (1897) – были серьезным вкладом в марксистскую ученость, который замечен был и в Европе.

Отход от марксизма назревает у о. Сергия на рубеже двух веков. Существенно, что не религиозные искания были главным его мотивом. Та показательная для многих эволюция, которая прослеживается, точно резюмируется позднейшей формулой: от марксизма к идеализму и от него – к православной религиозности. И средний этап, «идеализм», здесь отнюдь не второстепенен; у иных он оказывался и последним, не получая религиозного заключения. Весьма заметен, весом этот период и у Булгакова. Для своего поворота он сам указывал два главных фактора. Во-первых, его марксистские позиции неожиданно оказались подорваны изнутри, в результате его собственных исследований. Трудясь над марксистским анализом аграрного вопроса, он обнаруживает в данной теме непреодолимые недостатки марксистского подхода: «Против воли и в борьбе с собой я вынужден был признать, что аграрная эволюция совершенно не имеет предполагаемого и желаемого мною характера… От здания, которое еще недавно казалось мне столь стройным и цельным, остались одни стены»[2]. Другой фактор – критика метода и философских оснований марксизма с позиций гносеологии Канта. На положительном же полюсе о. Сергия в те же годы начинают все более привлекать идеи и темы русской мысли, творчество Достоевского и Владимира Соловьева. В 1903 году выходит сборник статей Булгакова, отразивших и его сомнения, и его новые интересы. Автор нашел для него простое и в то же время крылатое название, которое, по слову биографа, «сделалось как бы поговоркой, характеризующей эпоху»: «От марксизма к идеализму».

Между тем Россия вступала в революционный период. Можно тут видеть или не видеть прямую связь, однако в эти же годы у о. Сергия заметно возрастает его общественная активность. Именно сейчас складывается его известность как общественного деятеля, одного из духовных лидеров русской интеллигенции. В 1906 году он был даже избран депутатом II Государственной думы (как беспартийный «христианский социалист»). На первый план в его творчестве выходит публицистика на актуальные общественные темы: о задачах интеллигенции, революционной и христианской этике, христианском подходе к теории прогресса, культуре, социальных проблемах… Он выступает с лекциями, ведет журнальную и издательскую деятельность, участвует во многих начинаниях, из которых постепенно слагалось то, что мы называем сегодня «русским религиозно-философским возрождением». В этой деятельности он сближается с теми, кто, подобно ему, проходит эволюцию от марксизма к идеализму: в первую очередь это Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, П. Б. Струве. В 1904 году он принимает активное участие в журнале «Новый путь», в 1905 году издает журнал «Вопросы жизни», выступает в числе инициаторов и участников ряда сборников, среди которых надо назвать «Проблемы идеализма» (1902), «Вопросы религии» (1906) и, конечно, «Вехи» (1909). Выпуск знаменитого сборника – кульминация общественного служения о. Сергия. Ему принадлежит там одна из главных статей, сильно и смело говорящая о пороках революционерской идеологии и интеллигентской стадной морали.

Из многих философских начинаний с участием Булгакова нужно особо вспомнить работу книгоиздательства «Путь», основанного в 1909 году. Во всей философской жизни Серебряного века, небывало насыщенной и богатой, «Путь» можно смело назвать важнейшим издательским предприятием. Руководимое редакцией, куда, кроме Булгакова, входили Е. Н. Трубецкой, Н. А. Бердяев, Г. А. Рачинский и В. Ф. Эрн, издательство стремилось, и не без успеха, проводить единую линию, направленную на формирование самобытной русской религиозно-философской традиции. Следуя этой линии, осуществлялись первые научные издания русских мыслителей – Чаадаева, Ив. Киреевского, В. Одоевского, выпускались сборники на актуальные темы религии и культуры, печатались новые труды современных философов. До 1917 года (работа была прервана революцией) «Путь» успел издать впервые многие сочинения Вл. Соловьева и капитальный двухтомник Е. Трубецкого о его творчестве, «Столп и утверждение Истины» Флоренского, «Философию свободы» Бердяева и «Борьбу за Логос» Эрна, том сочинений Л. М. Лопатина, монографии о Сковороде, Хомякове, А. А. Козлове… Виднейшее место среди новых работ занимали книги Булгакова. Он выпустил в «Пути» три крупных труда: «Два града» (в 2 т., 1911), «Философия хозяйства» (1912), «Свет Невечерний» (1917). В них – главные плоды его творчества за весь дореволюционный период. И если первый из этих трудов, подобно книге «От марксизма к идеализму», еще был сборником статей на философские и историко-культурные темы, то следующие носили иной характер. В них систематически развивалось оригинальное философское учение Булгакова: христианская философия Бога и мира, полагающая в основу (вслед за учениями Соловьева и Флоренского) мифологему Софии Премудрости Божией.

Революционные годы открываются в биографии Булгакова принятием священства, которое окончательно и вещественно закрепило переход его философского идеализма в православную церковность. Это событие совершилось летом 1918 года, в период работы Поместного Собора Российской Церкви. Булгаков был его деятельным участником, а часто и близким сотрудником св. Тихона, новоизбранного патриарха. Вскоре за тем ему пришлось выехать из Москвы в Крым за находящейся там семьей, вернуться он по условиям времени не смог. Но еще прежде, в первые же послеоктябрьские месяцы, он успел написать важную вещь, выражающую его отношение к русской смуте, – диалоги «На пиру богов», прямо перекликающиеся с «Тремя разговорами» Соловьева. Диалоги вошли в знаменитый сборник «Из глубины» (1918), явившийся продолжением «Вех» и соборным суждением русской мысли о русской революции. Крымские годы о. Сергия (1918–1922), прошедшие в изоляции и лишениях, были временем интенсивной философской работы. Главное из написанного в Крыму – книги «Трагедия философии» и «Философия имени». Они заметно отличаются от его ранней метафизики, близкой по типу к шеллинговой «философии откровения». Вместо канонического набора тем «о Боге, мире и человеке», развиваемых в вольно-описательном стиле, в центре находятся темы иного рода: о самой философии и ее внутренних границах («Трагедия философии») или о языке, связи мысли и слова («Философия имени»). Это были, однако, его последние философские труды. Подвергнув в них критике всю философскую традицию Нового времени, о. Сергий в дальнейшем переходит исключительно к богословскому творчеству.

Судьба мыслителя соединила во времени две важные вехи его пути: вольное расставание с философией и насильное разлучение с родиной. В 1922 году он был включен в обширный список философов, ученых и общественных деятелей, изгонявшихся за границу, и в последние дни года выслан из Крыма в Константинополь. Оттуда он вскоре переехал в Прагу. Все годы изгнания о. Сергий оставался одною из ведущих фигур в церковной и академической жизни эмиграции, снова, как и на родине, участвуя во множестве начинаний. Главнейшим из них была организация и деятельность Православного Богословского института, который открылся в Париже в 1925 году. Перебравшись из Праги, о. Сергий со дня основания института становится его деканом и главой кафедры догматического богословия. Под его руководством Сергиевское Подворье – как назван был комплекс институтских строений с храмом преп. Сергия Радонежского – сделалось выдающимся центром русской религиозной мысли и православного просвещения на Западе.

Творчество о. Сергия в эмигрантский период также необычайно интенсивно. Как уже сказано, целиком посвященное богословию, оно охватывает самые разные его разделы и темы. Но в центре всего стоят капитальные догматические труды – так называемая большая трилогия, в которой Булгаков развертывает самостоятельную богословскую систему: «Агнец Божий» (1933) – «Утешитель» (1936) – «Невеста Агнца» (1945). Эта система – окончательная формулировка его учения о Софии и Богочеловечестве. Разработка системы ведется и в других трудах, создаваемых о. Сергием в последние годы жизни. Уже после его кончины в Париже 12 июля 1944 года увидели свет, помимо «Невесты Агнца», немало значительных работ, из которых назовем «Софиологию смерти», «Апокалипсис Иоанна», «Расизм и христианство». В этих работах находят свое завершение его многолетние темы. В самом главном у него счастливая творческая судьба: ему было дано сполна выразить себя.

2

Как и жизнь Булгакова, его творчество в своем внутреннем смысле стоит все под знаком превращения, перемены: в элементе пути — ключевой мифологемы для судеб российской интеллигенции. Напомним сжатую формулу эволюции его воззрений: от марксизма к идеализму и от него – к православной религиозности и раскроем подробней ее философское содержание. Что говорит эта формула о типе булгаковского философствования? С самого начала, с марксистского периода творчества, мысль Булгакова прочно оказывается в орбите немецкой философии, под ее подавляющим влиянием. Теоретический марксизм, по существу, был тогда ответвлением немецкой философской и экономической мысли, и немало времени и усилий Булгаков потратил на изучение этой мысли у ее истоков, в Германии. То была первая основательная школа для его ума. В этом аспекте переход к этапу «идеализма» не выводил из прежней орбиты, а являлся лишь перемещением в ее пределах. Отвергнуты были онтологические постулаты, идейные положения марксизма, однако основой философского строя и языка продолжала оставаться классическая немецкая философия. Но в то же время позиции и интересы философа все более и более входят в сферу православного миросозерцания и русской религиозно-философской традиции. Он переходит к проблемам христианского учения о Боге и мире и обретает для своей мысли новые питающие источники и ориентиры, находя их в творчестве Достоевского, Соловьева, Федорова, в писаниях отцов Церкви и непосредственно в области церковного культа. И потому в его философии возникло и нарастало раздвоение, расхождение между идейной основой, церковной и православной, и языком, категориями, методом, которые принадлежали «идеализму», т. е. в данном контексте классическому немецкому идеализму (на первом месте по масштабу влияния стоял Шеллинг, дальше шел Кант, но Гегель и Фихте были тоже тщательно изучены им и оставили свой след). Это расхождение – характернейшая черта работ периода «идеализма» начиная с главных – «Философии хозяйства» и «Света Невечернего». Оно нисколько не было скрытым от самого философа и вскоре сделалось для него предметом всестороннего продумывания.

В «Трагедии философии», написанной в Крыму в 1920–1921 годах, о. Сергий развивает собственную интерпретацию систем классического идеализма Нового времени, соединяя ее с оценкой этих систем в свете христианского догмата. Неутешительный характер оценки ясен уже из названия. «Трагедия философии» – книга суда. Прилагая «догмат христианский как меру истинности философских построений», автор прочитывает историю философии как историю ересей. Конечно, за века отношений философии и религии подобный прокурорский подход – не редкость; однако отличие нового суда в том, что он вершится более изнутри, чем извне философии (отчего и заключает о «трагедии» ее, а не о «преступлениях»). В основе суда – не только догмат христианский, но и новые философские идеи о. Сергия. Они развиваются и в «Трагедии философии», и во второй крымской книге «Философия имени», которые тесно связаны между собой. Онтологические позиции этой «крымской философии» покоятся на двух главных постулатах. Первый из них, говорящий о Боге, есть догмат троичности – краеугольный камень и постоянная тема поздней мысли Булгакова; второй, говорящий о связи Бога и мира, утверждает присутствие троичности (запечатленность св. Троицы) в здешнем бытии и в первую очередь в природе человека и сфере человеческого духа. Сущностное строение здешнего бытия определяется сущим в нем образом св. Троицы. Понятно, что такой постулат – всецело в рамках христианского платонизма. Умозрение, направляемое «троическою аналогией», Analogia Trinitatis, – древнее русло христианской мысли, идущее от Августина и широко развитое в схоластике. Тут велика опасность отнесения к самой Троице тех или иных свойств ее тварных образов, и позднее, уже в парижских «Главах о троичности» (1928–1930) Булгаков отделяет себя от этого русла, находя в нем «психологизм и антропоморфизм в учении о св. Троице». Но это не отменяет полностью его родства с ним.

Далее следует важный и любопытный поворот мысли. Главным из всех образов троичности о. Сергий объявляет образ, обретаемый в языке: предложение. Предложение или же суждение – не просто форма выражения мысли, но универсальный выразительный акт. Само существование человека может рассматриваться как суждение – развернутое высказывание человека о том, что он есть: «жизнь человеческого духа есть непрестанно… осуществляющееся суждение: я есмь нечто»[3]. Иными словами, «человек есть живое суждение или предложение»[4], и потому «проблема суждения вырастает в антропологическую проблему»[5]. Имеет место и большее: теснейшая связь проблемы суждения с онтологией. По Булгакову, «предложение… сводится всегда к типу: я есмь нечто»[6]. Это – «первосуждение», универсальная форма (модель, архетип…), посредством которой выразим смысл любого суждения. Обладая тройственным строением, как единством трех членов (подлежащее, сказуемое и связка), первосуждение несет в себе образ троичности. Это – «онтологическое суждение», «схема сущего», универсальная онтологическая структура, и о. Сергий решительно ставит ее в центр философствования. В итоге онтология переформулируется в категориях грамматики. К анализу первосуждения сводятся и проблема бытия, и проблема мышления, ибо «в предложении заключена сущность и образ бытия», а «в форме суждения – тайна и природа мысли».

Обращение философии к языку, утверждение его первостепенной важности для философии, тема скрытого пребывания философии в языке и обусловленности первой вторым как своею «прозрачной, но вместе с тем и преломляющей средой» («Философия имени»; согласимся – отличная формулировка!), – все это составляет немаловажное философское достижение Булгакова. Признание и исследование языка в качестве обиталища философии – одно из главнейших русл философского процесса нашего столетия, куда внесли вклад Гуссерль и Хайдеггер, Витгенштейн и Карнап, Гадамер и Ортега… Лингвофилософские труды Булгакова, равно как Флоренского и Лосева, оставшись неизвестными, не сыграли роли в этом движении, но, тем не менее, являются для него пионерскими – частая судьба пионерских работ! Все эти труды связаны прочным единством, происходя из размышлений своих православных авторов над движением имяславцев в русском монашестве и стоя на позициях твердого онтологизма и реализма, утверждения бытийности, а не условности языка: «Не мы говорим слова, но слова, внутренно звуча в нас, сами себя говорят»[7].

Обращаясь же к истории мысли, о. Сергий находит, что в грамматике, в суждении – не только «схема сущего», но и «схема истории философии». Истинная реальность, скрытая в форме Первосуждения, есть единство, равновесие и равноправие трех грамматических начал, понятых как начала онтологические: подлежащее (Я: субъект, лицо), сказуемое (нечто: предикат, логос, идея), связка (есмь: безличное бытие, природа). Но всякой философской системе, самой философии как таковой присущ, по Булгакову, монизм, утверждение единственного верховного начала: «изначальное единство, отрицающее тройственную природу предложения, таков корень всякой философской системы»[8]. Поэтому философия в принципе неспособна выразить цельность триединой реальности и обречена сводить Троицу к единице, избирая часть вместо целого, что по самому определению и есть «ересь». И как то и обещает преамбула к «Трагедии философии», история философии предстает как ересеология: определяющим признаком философских учений, принципом их классификации оказывается способ искажения триединства. Главные способы опять-таки предопределены структурою предложения: система может избирать своим верховным началом любой из трех его членов, и, соответственно, в истории выделяются «философии субъекта» (коих чистый образец – система Фихте), «философии сказуемого, или панлогические» (образец – система Гегеля) и «философии связки» (образец – система Спинозы). Критический анализ всех этих типов – главное содержание «Трагедии философии».

В категорических выводах книги продолжается и заостряется старая русская тема о несовместимости новой западной философии с началами православной церковности. Тема эта восходит еще к Хомякову, возникает у многих авторов церковной и славянофильской ориентации и уже после о. Сергия вновь закрепляется в «Путях русского богословия» о. Георгия Флоровского: «Немецкий идеализм был, в большой мере, только рецидивом дохристианского эллинизма»[9]. Однако при всей категоричности критика о. Сергия стремится сохранять тщательность и непредвзятость анализа. В ней немало проницательного и справедливого, и многие ее аргументы перекликаются с тем, что высказывалось в разных направлениях современной философии, таких как феноменология или экзистенциализм. В историко-философских оценках Гуссерля, Хайдеггера, из русских авторов Франка найдется немало созвучного «Трагедии философии». Однако трудно не согласиться, что ни философия в целом, ни мысль немецких классиков не сводимы всецело к тем сугубо односторонним типам философии, которые рисует Булгаков. Критикуемые им установки жесткого монизма, выведения всей философии из одного отвлеченного принципа могли преодолеваться и преодолевались, внутри самой философии, в частности, в феноменологическом подходе, и его анализ отнюдь не дает оснований для глобального приговора над всеми возможностями и всеми судьбами философской мысли.

Но, так или иначе, в крымский период о. Сергий делает решительный вывод о неспособности философии служить адекватным средством и языком для выражения православного миросозерцания. Период «идеализма» завершается ничуть не менее глубокими переменами, нежели период марксизма. Булгаков оставляет философское творчество, и дальнейшее развитие его мысли осуществляется в формах догматического богословия. «Догматическое богословие только и может быть единственно возможной религиозной философией»[10], – так резюмирует он поздней свою новую и окончательную позицию. Важно подчеркнуть, однако, что этот перелом сочетается с сохранением идейного единства. И на философском, и на богословском этапе в основе булгаковского учения – те же ведущие мотивы, и даже те же центральные понятия. Это – София и Богочеловечество.

3

Основной мотив философской мысли Булгакова есть оправдание мира – убежденное, нередко эмоциональное, утверждение ценности и осмысленности здешнего бытия и материального космоса. Этот пафос утверждения не относится у него лишь к каким-либо высшим, избранным началам или сторонам здешней реальности. Полемизируя с традицией германского спекулятивного идеализма, Булгаков решительно отказывается рассматривать мышление и разум человека в качестве высшего начала, приписывать им исключительную прерогативу причастия Абсолютному. Напротив, предмет его утверждения есть здешний мир, взятый во всей наполненности материально-телесного бытия, включая и сферы пола, хозяйства, социального устроения. Таким образом, оправдание мира у Булгакова имеет одною из главных своих сторон оправдание материи; и тип своего философского мировоззрения он сам иногда определяет взятым у Вл. Соловьева сочетанием «религиозный материализм». Однако при этом задача «оправдания» с самого начала мыслится им в рамках ортодоксально-христианского миропонимания, предполагающего, что залог и источник оправданности, осмысленности и ценности всего сущего обретается лишь в Боге, каким Он открывает Себя человеку в христианском откровении Ветхого и Нового Завета. Поэтому реализация философской задачи «оправдания мира» не сводится попросту к построению учения о мире, а складывается, в свою очередь, из двух задач или же двух больших разделов, из коих первый и главный должен раскрыть связи мира и Бога, и лишь второй на основании этих связей и в свете их сможет трактовать собственно о мире – о материи, о телесности и других предикатах существования природы и человека. Таков логический порядок учения Булгакова; но исторический был обратным ему: философия о. Сергия развивалась «снизу», от экономической проблематики и философского учения о хозяйстве («Философия хозяйства») к общему учению о материи и о мире, уже въявь опирающемуся на определенные постулаты о связи мира и Бога, но еще не делающему сами эти постулаты предметом особого анализа («Свет Невечерний»), и, наконец, к развернутой богословской системе, дающей окончательное решение исходной задачи оправдания мира: прочно укореняющей мир в Боге и вместе с тем прямо следующей христианскому откровению и догматике.

Начнем с философского средоточия системы Булгакова – с его учения о мире. Ядром этого учения служит оригинальная концепция материи, соединяющая Афины и Иерусалим: концепции древнегреческой философии привлекаются тут для истолкования библейской доктрины творения.

«Миру не принадлежит его бытие – оно ему дано»[11], – гласит исходный тезис Булгакова. В этом тезисе уже заключен неявно целый костяк онтологической структуры: премирное Начало, от Которого мир получает бытие (Бог); начальный акт – творение мира Богом; сам мир – отличный от Бога онтологический горизонт, характеризуемый своим первым и главным предикатом, тварностью (сотворенностью, созданностью). Следующий шаг – кардинальный вопрос, помогающий увидеть суть тварности: из чего создан мир? Ответ Булгакова ортодоксально следует библейской традиции: творение мира – творение из ничто, чистого небытия и несуществования. Этой позиции, как он находит, возможна альтернатива: принять, что сам мир божествен, либо прямо тождествен Абсолютному, либо, если и сотворен Им, то из собственного Его существа. Такому решению следуют, по Булгакову, не только открыто пантеистические системы (Бруно, Спиноза), но и вообще все монистические системы спекулятивной мистики и философии (Плотин, Беме, Шеллинг, Гегель и др.). Но характерно, что, споря с этою линией, о. Сергий по сравнению с нею не только низводит, но и возвышает тварное бытие. Напоминая известное догматическое положение: акт творения принципиально отличен от неоплатонической эманации, он видит в нем указание на определенную автономию мира, его собственные внутренние возможности, коль скоро мир не есть лишь пассивное «истечение» Единого. Отрицая божественность мира, он в то же время утверждает его (относительную) самостоятельность и творческую активность, признает за ним «собственное задание и смысл».

Онтологический горизонт, обладающий такими чертами, не есть ни чистое бытие, ни чистое ничто, но их специфическое соединение: ничто, наделенное бытийными, рождающими потенциями или же бытие, подверженное уничтожению. Подобное соединение Булгаков описывает в категориях античной мысли. Именно, тварное бытие как ничто, чреватое бытием, соответствует платоновскому и неоплатоническому понятию меона или относительного небытия (meon); чистое же ничто, всецелая противоположность бытию, передается понятием укона, радикального отрицания бытия (oukon). Таким образом, возникает (уже выдвигавшаяся у позднего Шеллинга в «Изложении философского эмпиризма») философема о творении мира как превращении или подъятии укона в меон творческим актом Бога.

Отсюда, опираясь на космологию платоновского «Тимея», Булгаков приходит и к понятию материи. Как бытие, погруженное в водоворот возникновения и уничтожения, являющее собой непрерывную цепь переходов и превращений, тварное бытие есть «бывание» (to gignomenon). Но за множественностью и многоликостью бывания приходится с необходимостью предполагать некую единую подоснову, в лоне которой и из которой только и могут совершаться все возникновения и превращения тварных феноменов. Эта универсальная подоснова (hypodoche, «субстрат») бывания, из которой непосредственно возникает все возникающее, все вещи мира, и есть материя. Булгаков принимает положения античной традиции, касающиеся материи. Материя – «третий род», необходимо присутствующий в картине бытия наряду с вещами чувственного мира и их идеальными первообразами, идеями. Она есть неоформленная, неопределенная, неуловимая «первоматерия», materia prima – потенциально сущее, способность выявления в чувственном.

Наконец, в своем онтологическом существе она, как и тварное бытие вообще, есть, очевидно, меон, «бытие – небытие». Однако многие из важнейших для Булгакова свойств и сторон материи далеко не охватываются этими общими представлениями. Они связаны в первую очередь с рождающею, производящей ролью материи. В этом своем аспекте она выступает как «Великая Матерь-Земля» – мифологема, присущая древним языческим культам Греции и Востока (Деметра, Иштар, Кибела), а, по Булгакову, также и библейскому креационизму («земля» первых стихов Книги Бытия). «Земля» и «мать» – ключевые определения материи у Булгакова, выражающие ее зачинающую и родящую силу, ее плодотворность и плодоносность. Земля «насыщена безграничными возможностями»; она есть «все-материя, ибо в ней потенциально заключено все»[12]. Конечно, лишь после Бога и лишь вследствие неточного Божия «да будет», но все же материя в своих пределах сама есть некое творческое начало: вслед за Григорием Нисским Булгаков утверждает, что после изначального творческого акта Бога дальнейшее развертывание всего многообразия тварного бытия совершается при непременном и творческом участии уже самой материи, самой «земли». Как мы увидим ниже, эти творческие потенции материи находят у Булгакова особое обоснование в учении о Софии, а их специфический характер раскрывается глубже в его метафизике пола, через отождествление материи с женственной, женской стихией, оплодотворяемой мужским началом – Логосом – и зачинающей от Него.

Признание либо непризнание самостоятельных творческих потенций в материи проводит глубокий водораздел между различными учениями и в древней, и в новой философии. Понятно, что учения материалистические и идеалистические лежат по разные стороны этого водораздела; позиция же Булгакова весьма характерным образом оказывается ближе к материализму. В этом важном пункте Булгаков отходит от платоновского учения о материи, отвергая присущее ему представление о пустой, бескачественной «материи вообще», и одновременно сближается с позицией орфиков и стоиков[13]. Он полагает, что греческий идеализм, как и идеализм позднейший, знает лишь обедненное, чисто негативное понятие материи как ущербности и «убыли» бытия, «бытийного минуса», а отсюда приходит и к ложному принижению материи, как бы гнушаясь ею, что характерно в особенности для неоплатонизма и что Булгаков в свете российских дискуссий эпохи «Вех» расценивает как «интеллигентски-декадентское» отношение к материи и жизни. В противоположность этому «материализм… живым чувством земли («материи») выгодно отличается от идеализма»[14].

Теперь нам вполне понятно, что же стоит за характеристикой мировоззрения Булгакова как «религиозного материализма». Ему присущ подлинный пафос материи, благоговейное возвеличение ее как живоносного, глубоко положительного начала. И, однако же, акцент на первом из членов этой характеристики, несомненно, еще более важен. Ибо свой подлинный смысл возвеличение материи у Булгакова получает лишь в религиозном контексте, а наиболее глубокий, сокровенный смысл – в контексте мистическом. Земля-мать не просто рождает из себя, изводит из своих недр все сущее, все живое. На вершине своего рождающего и творческого усилия, в его предельном напряжении и предельной чистоте, она потенциально является «Богоземлей» и Богоматерью. Из недр ее происходит Мария – и земля становится готовою приять Логоса и родить Богочеловека. Земля становится Богородицей – и только в этом истинный апофеоз материи, взлет и увенчание ее творческого усилия. «Богородица – великая мать сыра земля есть, и великая в том заключается для человека радость». В этом прорицании, которое передает тайновидица – Хромоножка у Достоевского, скрыт мистический ключ не только к учению о материи, но и ко всему «религиозному материализму» Булгакова (как и к христианскому почвенничеству самого Достоевского).

4

Учение о матери-Земле составляет один из важнейших узловых пунктов философии Булгакова, от которого протягиваются нити ко всем ее остальным главным темам. И мы уже подошли вплотную к самой существенной из них – к пресловутой «софиологии» о. Сергия. Ибо, как выше уже подчеркивалось, учение о мире как таковом не мыслится у Булгакова замкнутым и самодовлеющим; его необходимым продолжением должно явиться учение о связи мира с Богом. Притом эта связь не должна быть просто генетической или субординационной связью, которая уже заключена в факте творения мира Богом и зависимости мира от Бога. Она должна обеспечивать ценность и смысл мира, а это возможно только одним путем – путем утверждения реальной причастности мира Богу как источнику всякого смысла и всякой ценности. Именно это утверждение и осуществляет софиология Булгакова: ее можно определить как метафизическое учение о причастности мира Богу, соединяемое с богословским учением о догматических предпосылках такой причастности.

Причастность мира Богу apriori может носить весьма различный характер. И выдвижение в центр религиозно-философского учения символа или мифологемы Софии (объединяющее между собою все опыты христианской софиологии) есть с философской точки зрения онтологический постулат, которым утверждается весьма определенный род и способ этой причастности. Согласно данному постулату, у мира имеется некий «идеальный первообраз» в Боге – близкий аналог платоновского мира идей. «Мир… в своем первообразе, в своей идее… предвечно есть в Боге»[15], связь, соответствие между тварным миром и его идеальным первообразом и составляет причастность мира Богу. Сам же этот первообраз или «Божественный мир, сущий в Боге “прежде” творения», «предвечное человечество в Боге», «мир умопостигаемых идей» и есть «София», «Премудрость Божия» (греч. Sophia – мудрость) – понятие-символ со сложной историей в древней и средневековой мысли, как в эллинской, так и в иудейской духовной традиции выражавшее интуитивные представления о смысловой наполненности и гармонической сообразности мироздания.

София не только единый первообраз мира, тварного бытия в целом, но в то же время собрание аналогичных первообразов, или идей, или «божественных замыслов», отвечающих каждой из вещей и явлений в мире. В ней неотъемлемо присутствует аспект множественности и единства множества: она есть «всеорганизм идей», «единое и все», т. е., иначе говоря, всеединство – основная онтологическая парадигма эллинской античности и всей духовной традиции платонизма. Таким образом, всякая христианская софиология с самого начала строится в русле христианского платонизма и по своей философской сути представляет собой попытку совмещения, объединения безличной платонической онтологии всеединства и остро личностной христианской онтологии Трехипостасного Бога. При этом данная попытка является весьма радикальной: речь идет не об использовании отдельных мотивов или понятий платонизма (что вполне обычно в истории христианской мысли), но о том, чтобы прямо ввести платоновский мир идей в недра и жизнь, в «таинственную икономию» христианской Троицы. Неудивительным образом на этом пути возникает целый ряд трудностей и препятствий как философского, так и догматического порядка. За много веков теологической и философской работы в Православии сформировался вполне четкий корпус фундаментальных догматических представлений, согласно которым в сфере Божественного признаются лишь следующие внутренние различения: Сущность (Усия), Ипостаси (Лица) Отца, Сына и Духа и Энергии, принадлежащие Сущности. Поэтому «онтологический постулат» софиологии немедленно встречает прямой вопрос: какое же место София может занимать в Боге? В каком отношении она находится к указанным внутренним различениям в Нем? Убедительного ответа на этот вопрос не найдено ни в одном из доныне известных опытов софиологии; и софиология Булгакова, будучи наиболее развитым и систематичным из всех этих опытов, вызвала в то же время и наиболее сильные возражения.

Еще в 1927 году Архиерейский Синод в Сремских Карловцах (Сербия), представляющий ту ветвь зарубежной церкви, что утверждает неотделимость русского православия от монархии и Дома Романовых, составил послание с обвинениями богословских взглядов о. Сергия в «модернизме». Выход в свет «Агнца Божия» вызвал новые обвинения, более четкие и категоричные. Софиология Булгакова впервые явилась тут не частью философского построения, но полным богословским учением, и это сделало неизбежной ее оценку с позиций христианской догматики. Главной проблемой оказывалось соотношение между Софией и Ипостасью. Дело в том, что София – не просто всеединство или мир идей, но всегда мыслится как персонификация, олицетворение подобных реальностей. И Булгаков, как и прочие софиологи, предельно сближает ее с лицом, наделяет атрибутами личного бытия: «София обладает личностью и ликом, есть субъект, лицо… ипостась»[16]. Отсюда же, казалось бы, возможно только следующее: либо эта ипостась является новой, четвертою ипостасью Бога (что вопиющая ересь), либо она совпадает с одной из Трех Ипостасей (и тогда нет почвы для какой-то особой софиологии).

Булгаков ищет выход из этой дилеммы. В «Свете Невечернем» он приписывает Софии некий особый род бытия, пограничный между Богом и миром, и за счет этого она, хотя и признается «четвертою ипостасью», однако «не участвует в жизни внутри божественной, не есть Бог… и не превращает троицы в четверицу»[17]. Но это особое бытие есть явное измышление ad hoc, отвечающее притом не столько христианской, сколько неоплатонической иерархической онтологии. На богословском этапе вопрос пересматривается заново и весьма капитально. Булгаков предпринимает штудии тринитарной и софийной проблем – их категории, их истории[18]; и лишь затем выдвигает в «Агнце Божием» новую концепцию. Теперь София в своем статусе не промежуточна, но Божественна, пребывает в Боге, однако сближается она не с категорией ипостаси, а с категорией усии; она больше не ипостась, но общая природа всех ипостасей. При этом чтобы сохранить незыблемое ядро всякой софиологии, еще ветхозаветное понимание Софии как «мира в Боге», приходится полагать Софию не Усией как таковой, Сверх-сущностной и Неизреченной Сущностью Бога, но «Усией в самооткровении», раскрытии. В итоге «Божественная София есть… природа Божия, усия, понимаемая… как раскрывающееся содержание, как Всеединство»[19].

Однако и этот столь выношенный вариант вызывает не меньшие сомнения. Проблема соотношения Софии и Ипостаси совсем не исчезла: Сущность Бога раскрывается в Его Лицах; чтобы Софию, тем не менее, не признать Лицом, Булгаков вновь вынуждается к измышлениям ad hoc. Помимо раскрытия Усии в Лицах, он вводит еще некое «неипостасное, но ипостасированное». Ее раскрытие – отдельное «Божество в Боге», «неипостасную Любовь» и т. п., и тем вносит в область Божественного искусственные конструкции, которые, как прежде, – лишняя ипостась, отнюдь не укладываются в строгую догматическую картину Сущности, Лиц и Энергий. Более того, в этой новой зрелой трактовке еще отчетливей выступают родовые черты софиологии, уклоняющие ее к языческой (нео) платонической картине бытия. Если «мир в Боге» – сама природа Бога, Усия (ср.: «Бог есть Усия или София или Божественный мир»[20]), то, стало быть, Бог и мир соединены между собою по сущности, тогда как православный догмат утверждает их соединение исключительно по энергии. Различие кардинальное и сказывается на всем и в первую очередь на сути и характере мирового процесса. Будучи в самой своей природе Божествен, мир предстает как тварный образ заданного предвечного Первообраза; и стихия его существования есть простое самоосуществление или развертывание его Божественной природы, которое должно привести к «ософиению» мира – совершенному совпадению образа с Первообразом. Это – природный и детерминированный процесс со статичным и монистическим онтологическим содержанием. Напротив, энергийная связь Бога и мира диктует для мирового процесса решающую роль начал личности и свободы, нравственно-волевой стихии, в корнях которой – отношения человеческой воли и Божией благодати. Поэтому крупный богослов В. Н. Лосский в своем разборе софиологии Булгакова замечает, что ее прочная черта – «поглощение личности софийно-природным процессом, уничтожающим свободу, замена Промысла, предполагающего нравственно-волевое отношение личностей, природно-софийным детерминизмом»[21]. Эта подмена личной стихии «софийным детерминизмом» прослеживается им во всех главных темах булгаковского учения, приводя к выводу: «Смешение природы и личности есть коренное заблуждение всей софианской системы о. С. Булгакова»[22].

«Спор о Софии» В. Лосского – лишь один из документов полемики, сопровождавшей выход в свет «Агнца Божия». Открылась же полемика сразу «административными выводами» – осуждениями учения Булгакова в указах Московской Патриархии (7.9.1935) и Архиерейского Собора в Карловцах (30.10.1935). На эти осуждения, как и на более раннее Карловацкое послание 1927 года, о. Сергий представлял свои ответы-возражения[23]; Западно-Европейский Экзархат, возглавляемый митрополитом Евлогием, которому о. Сергий канонически подчинялся, принял их и не поддержал осуждений. Тогда же появился и большой труд архиепископа Серафима (Соболева) «Новое учение о Софии Премудрости Божией» (София, 1935) с критикой взглядов Булгакова (главным образом), а также Флоренского и имяславцев. Особое русло составили критические исследования истории софийной темы в Византии и на Руси[24]. Однако из всех материалов «Спор о Софии» остается самым глубоким и важным. Даже сегодня к его оценкам можно было бы добавить не много. Учитывая традиционное преобладание на Западе монистической и имперсоналистской онтологии, мы не удивимся тому, что софиология оказалась близка ряду современных западных богословских учений. Особенно ей созвучна теория Тейяра де Шардена, также рисующая природно-космический и детерминированный Богочеловеческий процесс. Отмечалась и общность с протестантской теологией Барта и Тиллиха. Говоря обо всех этих учениях, современный православный богослов замечает: «Параллель с русской софиологией, а также общее основание обеих школ в немецком идеализме совершенно очевидны. Если бы Флоренский и Булгаков были на поколение моложе или труды их были более известны, они бы, конечно, разделяли влияние и успех Тиллиха и Тейяра де Шардена»[25].

В целом же сегодня уже можно считать сложившимся определенный consensus, согласно которому для Софии как самостоятельного начала нет места ни в тринитарном, ни в христологическом учении Церкви, но нет и таких проблем, которые для своего разрешения с необходимостью нуждались бы в этом начале. По суждению одного из авторитетных современных авторов, «София… не нужна, и не нужна прежде всего самому богословию о. Сергия. Она воспринимается… как какой-то чуждый и надуманный элемент в его писаниях… ибо все то, о чем он пишет, что составляет тему и вдохновение его творчества… все это не нуждается в Софии»[26].

5

Напротив, в сфере учения о мире, не обставленной догматическими преградами, софиологические теории обретают уверенность и свободу. Как правило, они развертываются в широкую панораму тварного бытия, рассматриваемого в свете своей причастности Софии. Свойство причастности отдельного явления или всего тварного мира Софии как своему идеальному первообразу традиционно именуют софийностью или же софийными корнями, истоками, потенциями явления либо мира в целом. И главный труд при создании софиологической картины мира заключается в том, чтобы последовательно вскрыть эти софийные потенции в каждой из областей тварного бытия, отделяя «софийную основу бытия» от «внесофийной оболочки бывания». Для этого, однако, нужно сначала отыскать какие-то общие критерии софийности, и в решении этой проблемы различные софиологические учения далеко расходятся между собой. Комплекс прочно признанных представлений о Софии и софийности, диктуемых общими позициями христианского платонизма и метафизики всеединства, совсем не богат и заведомо недостаточен для того, чтобы на его основе произвести полный суд и рассечение, с бесповоротностью отделить в живой ткани тварного бытия «софийные» элементы от «несофийных». (Добавим: если такое рассечение вообще возможно!) По существу, в этот комплекс входят лишь главные имена или дефиниции Софии: Благо, Истина, Красота и общие интуиции, согласно которым софийность есть некий гармонический лад вещей, принцип закономерности и сообразности, «универсальная связь мира», противостоящая «несофийным» тенденциям вражды, хаоса, распада. На этой канве еще могут возникать весьма разные картины. В итоге каждое из русских софиологических учений имеет свою трактовку софийности, и в каждом эта трактовка довольно субъективна, в большой мере определяется личностью автора, особенностями его духовного склада и опыта. Спиритуалистическая и визионерская софиология Вл. Соловьева учит об «обманчивости мира» и софийности, резко отделенной от материи, «грубой коры вещества» как некой «личины». Софиология Флоренского, являющаяся сознательной транспозицией античного мироощущения и платоновской онтологии на почву христианского вероучения, учит о прямо противоположном: о «правде и красоте самого вещества», софийности, непосредственно заключенной в любом явлении и превращающей его в наполненный смыслом символ. Эклектическая софиология Е. Трубецкого составляет обширные реестры вещей софийных и несофийных, черпая критерии для их разделения из множества разношерстных интуиций. Собственный подход к проблеме софийности присущ и учению Булгакова. В своей отличительной особенности подход этот может быть назван «литургическим», ибо, по существу, не чуждым софийности у Булгакова признается все то, «за что можно молиться», что благословляет и освящает Церковь в своем богослужении. А сюда принадлежат отнюдь не только благие и прекрасные, «возвышенные» стороны и устремления тварного бытия. Церковная молитва – не об идеальном, а именно о грешном и падшем мире, и она обнимает собой все неотъемлемые измерения его жизни: узловые вехи земного существования – рождение, продолжение рода, смерть; нужды поддержания этого существования – труд, хозяйство; узы, связующие людей на путях этого существования, – семью, отечество, законные власти. Все эти измерения Булгаков делает темами своей софиологии, и все они у него приобщаются софийности. Само же тварное бытие, тварный мир, взятый в аспектах своей софийности, наделяется у него именем «тварная София». Это понятие, нередко смущавшее ортодоксальных критиков, в действительности вполне органично в контексте софийной мысли: коль скоро София есть «Божественный мир», то, стало быть, и наоборот – мир, тварный образ своего божественного первообраза, может рассматриваться как «София в творении» – «тварная София». Такое понятие имеет свои аналоги в большинстве софиологических учений и восходит к платоновскому различению Афродиты Небесной и Простонародной. Но Булгаков идет и дальше: различая в соответствии с библейской мифологемой грехопадения тварное и падшее тварное бытие, Булгаков также и за последним утверждает повсюду проникающую софийность (слитую теперь, однако, с ничто в согласии с онтологией Булгакова) и присваивает ему имя «София падшая».

Характерное для падшего мира «меональное» переплетение софийности и ничтожности, быть может, нагляднее всего выступает в сфере хозяйства, пребывающей в центре внимания Булгакова с первых шагов творчества. Хозяйство, куда Булгаков относит и экономическую, и научно-техническую деятельность человека, – самая показательная стихия падшего бытия; здесь наиболее полно выразился специфический образ существования, присущий тварному миру после его падения. В своем истоке оно совсем не порождено лишь падшим состоянием мира (как порождены этим состоянием зло и смерть). Согласно Булгакову, существует и «райское хозяйство» как бескорыстный любовный труд человека над природой для ее познавания и усовершенствования, раскрытия ее софийности»[27]. Отсюда следует, что «хозяйство софийно в своем метафизическом основании»[28], и это его софийное основание – в том, что независимо от падения раскрытие и реализация софийности природы, космоса есть миссия человека, лежащий на нем «труд познавания и действия». Однако в падшем состоянии мира смысл и мотивы хозяйства радикально меняются. Оно приобретает теснейшую связь с отличиями падшего бытия – нуждой, ущербностью, ограниченностью. Оно требует теперь усилия, является тяжким бременем; и оно служит теперь не раскрытию софийности мира, но «природной необходимости», нужде человека в простом поддержании своего существования. Поэтому «хозяйство подвержено власти ничто»[29]; однако и в этом положении оно еще сохраняет некие «низшие формы» софийности. В своей хозяйственной функции человек утверждает свое центральное, главенствующее положение в мироздании и это соответствует его софийному первообразу. Еще более существенно, что «хозяйство есть творчество… как всякое человеческое делание»[30]; начало же творчества, по Булгакову, есть печать образа Божия в человеке и один из главных элементов его софийности.

«Любовный труд» свободного развертывания человеком софийных потенций тварного космоса (каким предстает, по Булгакову, хозяйство в непадшем модусе мира) является в равной мере не только хозяйством, но и искусством, ибо одно из главных имен Софии – Красота, и осуществление тварью своей софийности есть ее «рождение в красоте», выявление красоты тварного мира – что ex definitione и есть искусство. «Райское хозяйство» и «райское искусство» тождественны друг другу и представляют единую, синтетическую активность, которая включает в себя узрение, распознание софийного первообраза твари и действенное раскрытие его, достижение тождества с ним. Следуя мистико-теософской традиции в христианстве и непосредственно Вл. Соловьеву, Булгаков называет эту активность софийного преображения мира теургией (греч. theouergon, богодействие). Однако в падшем модусе мира это изначальное единство хозяйства, искусства и теургии разрушается, раскалывается, и они делаются в корне различными между собой. Хозяйство и искусство оказываются теперь только ущербными подобиями теургии, утрачивая важную часть ее свойств. При этом ими утрачиваются, в определенном смысле, противоположные стороны теургии, так что они становятся как бы дополнительными друг к другу. Хозяйство, сохраняя способность действенного изменения, преобразования мира, утрачивает ориентир софийности, способность созерцания Софии. Искусство же сохраняет способность видеть софийность, но утрачивает возможность ее осуществить, достичь преображения твари. Его отношение к Софии (как Красоте) теперь выражается понятием Эроса, т. е. влечения, устремления, которое, однако, не достигает полного соединения со своим предметом. Невозможность достичь Софии составляет трагедию искусства, заложенную в самой его сущности.

Надо заметить далее, что ни начало Эроса, ни начало трагедии не являются специфичными для искусства; они лежат в природе всякого человеческого творчества. Свою тщету, неспособность достичь Софии искусство разделяет со всеми без исключения сферами тварного бытия и человеческой активности. Но есть одно, что выделяет его и ставит на высшее место между ними: это его способность увидеть и показать софийность (как красоту). Если хозяйство, по Булгакову, есть средоточие, центральный узел всего устройства или «домостроительства» падшего тварного бытия, то искусство – вершина этого домостроительства, наибольшее приобщение к теургии, доступное

силам человека. Булгаков решительно утверждает за искусством «исключительное значение» и несравнимую «иерархическую высоту». Этот усиленный эстетический акцент, разделяемый и другими опытами русской софиологии, отражает глубокую и традиционную черту русской духовной культуры, ее исконное «красотолюбие». Она видна уже в известной легенде о выборе Владимиром Святым христианства для Руси под воздействием красоты богослужения и затем проходит сквозь всю историю русской духовности, вплоть до Вл. Соловьева и Достоевского с его девизом «Красота спасет мир» (принимаемым и в софиологии Булгакова). Теоретическое же основание этого «православного эстетизма» лежит, согласно Булгакову, в том, что из всех имен и ликов Софии именно Красота всего непосредственней и бесспорней проявляется в нашем мире. Но что есть Красота? По Булгакову, она выражает присущий Софии аспект идеальной, сублимированной чувственности и телесности: необходимо «понимать идеи как наделенные всей полнотою реальности, т. е. и чувственностью или телесностью… платоновские идеи имеют тело… идеи не только знают себя, но и чувствуют. И эта духовная чувственность, ощутимость идеи есть красота»[31]. Если в целом софиология искусства Булгакова строится в общем русле эстетики платонизма, то в данном мотиве «чувственности идей» он воспринимает интерпретацию платонизма, развитую Флоренским.

Софиологический анализ хозяйства и искусства дополняется у Булгакова целым рядом других частных софиологий, относящихся к различным сферам тварной реальности. Назовем первой софиологию пола. Начиная с древности метафизика пола оставалась одною из классических тем мистико-теософской спекуляции, зачастую решавшейся в духе принижения и осуждения сферы пола; и сам феномен пола нередко относили к числу проявлений мирового зла, к стигматам грехопадения. Булгаков же, по стойкому обычаю, выступает и здесь с апологией земной реальности, утверждая ее софийные корни. Аспект пола или двуполости присущ тварному бытию вне зависимости от грехопадения, и «пол… есть положительная и благая сила»[32] (хотя в падшем состоянии мира он деформируется и «затемняется» привнесением сексуальности, похоти). «Мужское» и «женское» выступают в философии Булгакова как два универсальных софийных принципа, отражения которых прослеживаются им во множестве разнообразных явлений. В частности, на базе этих принципов им развиваются софиология творчества и софиология власти. Творчество, по Булгакову, возникает из соединения дара гениальности и дара талантливости, из которых первый – способность зачатия, открытия новых идей – составляет «мужскую сторону творчества», тогда как второй – способность вынашивать, развивать уже данные идеи – есть «женская» сторона. Что же до феномена власти, то в нем Булгаков усматривает тесное единство заложенных в человеческой природе двух противоречивых стремлений – к господству и к подчинению. Первое из этих стремлений, как нетрудно уже догадаться, он расценивает как проявление «мужского», а второе – как проявление «женского» начала. Софийность же этих начал сообщает софийную укорененность и феномену власти. Более того, снова явственно обнаруживая литургическую подоснову своей софиологии, Булгаков утверждает «религиозную и мистическую» природу власти, ее харизматический характер, и высказывается против секуляризации власти, в частности, и против современной демократической государственности – в пользу идеала теократии (привлекавшего также Достоевского и Вл. Соловьева). В этой сакрализации власти отражается свойственная софиологии Булгакова (а отчасти и русской софиологии вообще) тенденция к признанию благой софийной основы почти во всех явлениях земной жизни. Существуют у него и более крайние проявления этой тенденции, например софийные корни усматриваются им и в войне. Бесспорно, что это не противоречит его литургическому критерию софийности; в такой позиции – прямая связь с церковными молитвами за христолюбивое воинство и о покорении под ноги сущих властей всякого врага и супостата. Однако настолько ли уж бесспорен сам этот литургический критерий, когда хотят вынести суждение о причастности здешнего явления горизонту Божественного бытия – суждение, в своем существе догматическое! Для Булгакова (по крайней мере в период «Света Невечернего») литургика имеет несомненное первенство перед догматикой; она «может осветить вопрос глубже и жизненнее, нежели рассудочные определения догматики»[33]. И все же: не выражает ли молитва парадоксальную, на грани реального живущую надежду, истовое упование, скорей чем жесткое утверждение? И вряд ли возможны два разных мнения о том, где сильней неизбежные наслоения исторического и относительного – в составе ли православного молитвословия и молитвенной практики или же в корпусе православной догматики. Те же церковные моления о еже покорити под нози… – за успех каких только деяний не возносились они за долгие века истории «христианского мира» и его «христолюбивых воинств»! И не отмечает ли сам о. Сергий в своих поздних трудах примеры догматических ошибок в литургических текстах?[34]

Наряду с материей коренная принадлежность здешнего бытия – время. Предикат временности налагает резкий, решающий отпечаток на существование человека, но вовсе не столь же резкий – на существование природы. Соответственно, время играет весьма незаметную роль в космосе Флоренского, где на первом месте природа, и самую существенную в антропоцентрическом космосе Булгакова. Острое чувство времени и истории – яркая черта о. Сергия, сближающая его с Бердяевым и ограничивающая влияние Флоренского. С нею связан ряд важных разделов его софиологии, рассматривающих проявления временности (конечность, смерть), равно как и противостояние человека времени, историю.

В 1939 году, перенеся рак горла, о. Сергий продолжительное время находился на краю кончины; и вскоре же после этого он пишет «Софиологию смерти», сочетание богословия и уникального прямого свидетельства, доставленного, как говорит он, «вестником оттуда». Человек перед лицом смерти – классическая тема экзистенциализма, и некоторая с ним близость явственна здесь. Среди общих моментов – важное положение: опыт смерти, осознание своей смертности – единственный путь к открытию человеком собственной сущности. Однако различие глубже сходства. Как «вестник», о. Сергий свидетельствует, что вопреки экзистенциалистам, в умирании одиночество и отьединенность от людей не абсолютны, любовь побеждает их: «Я любил братьев своих, и всех любил… гармония любви прорывалась чрез диссонансы моего смертного дня»[35]. Онтология же смерти Булгакова и вовсе ничем не напоминает аналитику Sein zum Tode. Прежде всего он различает умирание и смерть, даже противопоставляет их. Первое – лишь дурная, безысходная длительность, застывший миг смертного страдания и мрака; но вторая – истинное завершение человеческого существования, несущее в себе «законченность, исход и освобождение от умирания»[36]; о. Сергий говорит даже о «свете смерти», «радости смерти». Ибо в ней человек остается связан с Богом: своею смертью каждый участвует, включается в крестную смерть Христа – «всесмерть», тождественную «множеству всех личных человеческих смертей», и благодаря этому включается и в Его воскресение. Итак, победа над смертью, чаемая по вере христиан, предстает у Булгакова не изгнанием смерти, но как жизнь-чрез-смерть, что расходится с учением Федорова и совпадает с метафизикой смерти Карсавина. И видим также, что, кроме названия сочинения, софиология едва ли вообще присутствует у Булгакова в теме смерти, все освещение которой является у него глубоко личным, мистическим и христоцентрическим.

В известной мере это же верно о темах истории и эсхатологии. Софиологические понятия используются тут активно, но, следуя духу христианского историзма, Булгаков наделяет их новыми чертами, явно не свойственными платонической философии.

Исходный тезис христианского историзма – признание онтологической ценности истории. Булгаков принимает, что существование тварного мира – по самой сути, процесс, не статичная неизменность, но динамика, превращение; и существо этого процесса – «соединение Софии тварной с Софией Божественной». Сие значит, что София тварная (софийность) не есть неподвижный атрибут тварного бытия: она раскрывается, развертывается, приобретает в тварном бытии все большее место и значение и, наконец, всецело преобразив его природу, делается его главным оформляющим принципом. Этот существенно новый динамический аспект софийности вводится у Булгакова через известное святоотеческое истолкование библейской формулы об отношении человеческой природы к Богу: «по образу и подобию». В этой двучленной формуле «образ» интерпретируется как статический принцип – сходство по некоторым неизменным признакам, скажем, по форме или строению (так, к элементам образа Божия в человеческой природе богословы часто относят усматриваемые в ней черты троичности, тройственного строения). Подобие же понимается как динамический принцип – развертывание образа до отождествления с Первообразом. В итоге образ и подобие соотносятся между собою как данность и задание, потенциальность и актуальность. Софийность же как целокупная причастность человека Богу есть вместе и образ, и подобие, и поэтому она совмещает в себе оба аспекта, обладая и неизменностью образа, и динамизмом подобия. Ее присутствие сказывается как «непрестанный зов», и она выступает в качестве динамического принципа тварного бытия, силою которого существование мира превращается в его «ософиение» – онтологический процесс его соединения со своим Божественным Первообразом или же «Богочеловеческий процесс», по популярному в русской философии выражению. Учение об истории как Богочеловеческом процессе, онтологической динамике восхождения мира к Богу развивал Вл. Соловьев, за ним – Е. Трубецкой, Бердяев, Карсавин. В этом русле, как видим, лежит и софиология истории Булгакова.

В Богочеловеческом процессе, по Булгакову, критически важно сочетание божественного действия и человеческого усилия. Уже в «Свете Невечернем» он подчеркивал, что в падшем мире собственная активность человека бессильна достичь Софии и действенное раскрытие софийности твари доступно лишь Богу, проявляющемуся в мире своею благодатью, божественными энергиями. Отстаивая это положение, Булгаков входит в полемику с учениями Вл. Соловьева и Н. Ф. Федорова, где упускается из вида решающая роль благодати в софийном преображении мира. В данном аспекте эти учения как бы взаимно дополнительны: Соловьев отождествляет теургию с искусством, когда оно стремится воздействовать на жизнь, преображать жизнь; напротив, по убеждению Федорова, преодоление падшего состояния мира – миссия хозяйства. Булгаков же, отвергая обе эти позиции, утверждал, что задача теургии «неразрешима усилиями одного искусства», а назначение хозяйства ограничивается экономическою и социальною сферой. В поздней «Невесте Агнца» положения о благодатном, а не «рукотворном» характере Богочеловесческого процесса принимают окончательную форму, связываясь с церковным учением о «синергии» – соучастии, сотрудничестве человека с благодатью. «Ософиение твари есть принятие благодати»[37] и есть, таким образом, по преимуществу действие Бога, божественных энергий. Однако роль человека не сводится к пассивности: надобно, чтобы он и хотел, и мог воспринять благодать, сделаться бы «открытым сосудом» для нее, и достижение этого – тонкий и кропотливый духовный труд, знаменитое «духовное художество» православной аскетики.

С признанием благодатной природы Богочеловеческого процесса в центре последнего оказывается Церковь, поскольку подание благодати тесно связано с таинствами и со всею сферою церковного культа. Благодаря этому «Церковь действует в истории как творящая сила»[38]; она «закваска», истинный движитель Богочеловеческого процесса и потому – центральное понятие всей историософии Булгакова. Как движущая сила ософиения, она в ближайшем отношении к Софии: по Булгакову, это один из обликов Софии, и именно тот, в котором София предстает в своей главной роли соединительного звена между Богом и миром. «Церковь… есть София в обоих аспектах, Божественная и тварная, в их взаимоотношении и в их единении, причем это единение есть богочеловечество in actu»[39]. Но ведь в Богочеловеческом процессе участвует не какая-то избранная часть тварного бытия, это глобальный процесс, «субъект» которого – весь мир. Поэтому движитель этого процесса, Церковь, также с необходимостью должен иметь вселенский и космический масштаб, космическую природу. И этот космический аспект Церкви активно утверждается у Булгакова: «Границ Церкви не существует… Церкви принадлежит все мироздание, которое есть ее периферия, ее космический лик»[40]. В данном аспекте, очевидно, содержание Богочеловеческого процесса заключается в том, что весь космос вбирается, вовлекается в Церковь и сам становится Церковью.

Наконец, глобальность и всеохватность Богочеловеческого процесса обнаруживается не только в пространственно-космическом измерении, но и в отношении ко времени. Богочеловеческий процесс не только обнимает собою весь космос; он переходит рамки времени и истории, простираясь за их пределы и включая в себя трансцендентный истории «мета-исторический» этап или «эон», решающий для его смыслового содержания. Но это еще не специфическое отличие системы Булгакова, а непременная особенность всех христианских концепций мировой истории, прямо коренящаяся в радикальном эсхатологизме Нового Завета. История мыслится там как замкнутое целое, проникнутое смыслом, который отождествляется с итогом, финальным «исполнением» истории, так что история получает свой смысл от своего финала; но финал этот, дабы он мог напоить смыслом всю историю, в каждом ее моменте, уже не может сам быть только одним из таких моментов– он должен разыгрываться «не на земле, а на небе», в некоем мета-историческом горизонте. Данная эсхатологическая структура или модель представлена в Новом Завете посредством мифологем Всеобщего Воскресения и Второго Пришествия (парусии). Что же до эсхатологии Булгакова, то, развиваясь скорей в богословском, нежели в философском русле, она весьма близко следует этой канонической новозаветной модели (значительно ближе, чем большинство других эсхатологических учений в новой русской философии, к примеру Соловьева или Карсавина, не говоря уж о Федорове). И наша задача здесь – уловить, что же в этой модели особенно акцентирует, выделяет о. Сергий как нечто близкое и важное для себя? Или, напротив, в чем его мысль все-таки отклоняется от нее? Прослеживая такие индивидуальные отличия эсхатологии Булгакова, мы увидим, пожалуй, два наиболее существенных: резкое отрицание доктрины исторического прогресса и апокатастасис, учение о конечном спасении всех.

Для первой из этих тем корни личного и обостренного внимания к ней прозрачны: спор с либерально-позитивистской, прогрессистской идеологией – одна из главных идейных линий «Вех» и всего дореволюционного творчества Булгакова. По существу же, эта тема имеет под собой прочную почву в Писании и в церковном учении: достаточно ясно, что позитивистская доктрина бесконечного прогресса и совершенствования человека и общества идет вразрез с новозаветным эсхатологическим мироощущением. И нельзя не отметить, что Булгаков в сильнейшей степени был проникнут этим новозаветным эсхатологизмом. Сквозь все его творчество проходит апокалиптическая напряженность, истовое чаяние Конца, Второго Пришествия, не раз заставлявшее его заканчивать свои труды апокалиптическим призыванием: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» Вне этого мистического Конца для него немыслимо истинное исполнение бытия и истории. Поэтому закономерно, что в противовес обычному «эволюционному прогрессу» он выдвигает понятие «трагического» или «эсхатологического» прогресса – внутреннего созревания мира к своему концу – и утверждает полярную непримиримость обоих понятий. Возможно, он даже слишком категоричен тут, утверждая полную неизбежность неудачи, крушения истории в эмпирическом плане и настаивая на предрешенности именно катастрофического, а не «благополучного» конца истории. Но диво ли это? О. Сергий всегда был необычайно чуток к своему времени, и эсхатологическая тема возникала у него поистине в эсхатологические времена; «Свет Невечерний» писался во время Первой мировой войны, а «Невеста Агнца» – на пороге Второй…

Напротив, тема апокатастасиса у Булгакова уже не восходит к прочному ядру евангельской и церковной эсхатологии, а принадлежит к числу многих «теологуменов», частных богословских мнений, присутствующих в его творчестве. Учение об апокатастасисе (греч. apokatastasis, восстановление), т. е. конечном спасении всей твари, включая и осужденных на вечные муки, и падших ангелов во главе с Сатаною, впервые выдвинутое Оригеном и принимавшееся также св. Климентом Александрийским и Григорием Нисским, было анафематствовано константинопольскими Соборами 543 и 553 годов и с тех пор защищалось лишь в ряде сект и некоторыми отдельными богословами (в частности, Шлейермахером).

Булгаков же был издавна убежден в истинности этого учения, и долгое время оно оставалось у него одной из «заветных» тем, упоминаемых вскользь и слегка загадочно; пока наконец в «Невесте Агнца» он не выступил с его открытой защитой. Говоря очень вкратце, в истолковании Булгакова вечность адских мучений должна пониматься лишь в смысле некоторого одного «мирового эона», тогда как обетование искупления и спасения имеет, напротив, всеобщий и абсолютный смысл; так что в итоге утверждается перспектива «постепенного “апокатастасиса”… всеобщего спасения без всяких ограничений и исключений, а только с многообразием и многостепенностью»[41]. И слова ап. Павла «будет Бог всяческая во всем» Булгаков толкует как «пророчество о всеобщем обожении и апокатастасисе».

Однако нам более интересна сейчас не богословская проблематика апокатастасиса, а те движущие пружины, которые стоят за его настойчивым утверждением у Булгакова. Нетрудно увидеть, что тут явственно проступает одна из глубоких и типических черт русской мысли и русского религиозного сознания: присущий им нравственный и религиозный максимализм. Позднее он был оболган и оплеван всяческими демьянами ильфпетровыми, еще позднее – прочно забыт; однако он был духовной реальностью – и это именно для него оказывалась органически инородна и нравственно неприемлема идея вечного наказания, вечных мучений. И эта неприемлемость выражалась открыто и у Достоевского, и у Владимира Соловьева (назвавшего учение о вечных муках «гнусным догматом»!), и почти во всех построениях русской религиозной философии, пускай мы и не найдем в них разбора доктрины апокатастасиса. В ту ушедшую пору для нравственного и религиозного чувства русского философа, русского интеллигента, русского человека было ясно и так, без богословских дискуссий, что единственный идеал, который оно без колебаний готово принять, – это именно «всеобщее спасение без всяких ограничений и исключений». И, кстати, какое сходство звучания в этой богословской фразе Булгакова с языком русской революции (в корне отвергаемой им)! Спасение – всеобщее, равное и тайное! Без аннексий и контрибуций! Тут невозможно обмануться: перед нами собственною персоной русский максимализм… Итак, неприятие вечных мук – один из исконных мотивов русского Ренессанса, глубоко близкий и сродственный всей духовной атмосфере его, всему его этосу. И защита апокатастасиса, предпринятая о. Сергием в своем заключительном, уже посмертно вышедшем сочинении, – последнее свидетельство его пожизненной верности этому этосу.

6

В нашем беглом обзоре софиологии Булгакова мы высказали попутно немало оценок и замечаний, относящихся, собственно, к более широкому контексту всей русской софиологии в целом. Это естественно и неизбежно, ибо в этом контексте и развивалось учение о. Сергия: черпая из общих истоков, преодолевая, как выражались тогда, Владимира Соловьева, но признавая авторитет Флоренского и многое у него заимствуя на первых этапах… Поэтому общая оценка учения Булгакова неотделима от оценки всего «софийного» русла в российской философии, и сейчас, подводя итоги, мы с необходимостью должны задаться вопросом о такой глобальной оценке. Итак, что же такое софиология? Можем ли мы сформулировать некоторый цельный взгляд и единую оценку ее? Ответ на эти вопросы мы бы начали с утверждения о том, что софиологический подход имеет под собой реальные основания, обладает «софийными корнями», если воспользоваться его собственным словарем. Но эти основания лежат не в сфере спекулятивной мысли; в своих истоках софиология менее всего есть головное учение, родившееся из обстоятельств развития теоретической философии. «Софиологическое умонастроение не может быть выведено ни из каких теоретических предпосылок»[42]. Истоки его не принадлежат какому-то определенному философскому руслу, даже и руслу платонизма (хотя можно сказать, что они родственны истокам платонизма, и это объясняет тягу софиологии к последнему). Настоящий исток софиологии – знакомое многим натурам особое «софийное чувство», которое словами бедными и приблизительными можно было бы передать как дар непосредственного переживания непреходящей красоты и рассудком недоказуемой ценности, таинственно заключенной в вещах мира, вопреки их видимой скудности, эфемерности, дисгармонии. На почве этого чувства вырастает цельное «софийное мироощущение», «восприятие мира в элементе софийности». Оно близко родственно художественному, поэтическому, мистическому видению мира, и наиболее адекватные его выражения нужно искать в поэзии или в мистической традиции. Так, подлинною и точною декларацией софийного чувства является тютчевское:

Чему бы жизнь нас ни учила.

Но сердце верит в чудеса:

Есть нескудеющая сила,

Есть и нетленная краса…

Не все, что здесь цвело, увянет,

Не все, что было здесь, пройдет!

И далеко не случайно, что тонкая чуткость к искусству, художественная одаренность – едва ли не единственная черта, соединяющая между собою всех русских софиологов, которые почти во всем остальном были натурами поразительно, диаметрально различными. Русская софиология – родная дочь русского красотолюбия… С этою художественною стороной софийного чувства неразрывно переплетается религиозный мотив радования и умиления перед раскрывающейся софийному взгляду духовной красотой мира, религиозное побуждение воздать этой красоте преклонение и хвалу. Но это преклонение не бездумный восторг, готовый предать прекраснодушному забвению всю тяжкую косность и безобразие окружающего. Отнюдь нет, подлинная софиология – это «преклонение вопреки всему», позиция, требующая и мужества, и глубины. И снова поэзия дает нам совершенную формулу этого нелегкого и непростого взгляда на мир. Это девиз Рильке: «Dennoch Preisen!» – «И все же – восславим!»

Однако философское претворение софийного мировосприятия на путях христианской мысли оказывается трудной задачей, к тому же связанной, как мы видели, с изощренной теологической проблематикой. И мы вынуждены признать, что русская софиология не нашла убедительного решения этой задачи – а если таковое и будет создано, едва ли оно поставит в центр особую фигуру Софии, то есть явится софиологией. Пытаясь превратить «софийное чувство» с его тонкими художественными и религиозными гранями в жесткий метафизический принцип, софиология насилует и обедняет его или, напротив, привносит в него чуждые, искажающие мотивы. Таким искажением является в софиологии Вл. Соловьева ее спиритуализм, резко противопоставляющий софийное начало земной реальности. Наоборот, в софиологии Флоренского «софийное чувство», по существу, отождествляется с тягой к сакрализации, освящению всего земного миропорядка – одною из древнейших родимых черт языческого сознания, в корне чуждой изначальному, до-константинову христианству. Наклонность к сакрализации земного не чужда, мы видели, и софиологии Булгакова. (Да это и неизбежно, ибо отчасти она заложена уже в священническом служении как таковом, в самой позиции священника, а о. Сергий, как и друг его, о. Павел Флоренский, оба были в жизни прежде всего священниками.) Но тем не менее в целом именно литургическому мироощущению Булгакова наиболее удается сохранить подлинность и чистоту софийного чувства, живою реальностью которого веет на нас со многих страниц его книг. За эту мистическую чуткость учение Булгакова платит, однако, тем, что оно оказывается наименее искушенным в философском отношении, по существу, оставаясь еще за порогом методической философии, а принадлежа скорей к жанру «свободной теософии», классическим образцом которого служат работы позднего Шеллинга. Впрочем, некоторая философская недоработанность – почти что родовое свойство русской мысли…

* * *

Итоговая оценка творчества Булгакова должна отметить, что его главное значение заключено, скорее всего, не столько в глобальности его размаха или в конкретных решениях тех или иных тем, сколько в некоем уникальном положении, которое оно занимает в духовной панораме своей эпохи. Хотя по своим масштабам, по широте охвата богословской и философской проблематики и даже по единству идей, учение Булгакова имеет, казалось бы, все признаки «больших систем» христианской философии, каковы были в древности и средневековье, скажем, учения Оригена или Эригены, а в новое время – Шеллинга и Владимира Соловьева, тем не менее было бы известным преувеличением относить его к такому разряду. Чтобы стать в ряд с этими классическими системами, ему все же многого недостает. Со стороны профессионально-философской учение Булгакова едва ли возможно отнести к наиболее сильным и оригинальным достижениям русской мысли его периода. Оно не имеет законченной философской формы: определенная – и существенная – часть его идей разработана лишь в сугубо богословском горизонте. Его философский стиль вопиюще эклектичен: помимо главных слагаемых, в лице православной догматики и платонической онтологии, мы обнаружим здесь фрагменты кантианского метода и понятийного аппарата, теософские идеи позднего Шеллинга, влияние «Столпа и утверждения Истины» Флоренского и еще многое другое. Это учение ощутимо уступает, скажем, философии Карсавина в логике и смелости рассуждений, философии Флоренского – в новизне и самостоятельности, философии Франка – в выдержанности метода и безошибочности философского чутья. Но в то же время – и отчасти даже благодаря своим слабостям – оно сумело выразить дух и проблемы своей эпохи гораздо полнее и ярче, чем любое из перечисленных учений. На разных его этапах мы находим в нем все главные темы, волновавшие в то время русскую общественность и философскую мысль: о путях экономического развития России, о сущности и задачах интеллигенции, о поисках общественного и религиозного идеала, об освобождении русской философии от западного диктата и отыскании для нее собственного пути, укорененного в отечественной духовной традиции. Творчество Булгакова – чистопробнейший образец мысли русского Ренессанса. В нем предстает как в зеркале облик этого неповторимого времени – с его духовными поисками и метаморфозами, его смятениями и обращениями, его ученичеством и эклектизмом в делах строгой философии и его культом Достоевского и Владимира Соловьева как предтеч и учителей. Связь со временем дополняется связью со страной: творчество Булгакова лежит на скрещении множества традиционных тем русской мысли, и все главные темы его, все питающие истоки глубоко почвенны и национальны. В российской философии Булгаков – один из самых русских философов, и, как снова напомним мы, возвращаясь к началу, все глубинные интуиции его творчества были ему навеяны еще в детстве – жизнью с русской природой, церковными службами в бедном кладбищенском храме родного городка… И еще обязательно, говоря о Булгакове, сказать, что роль его и значение много шире, нежели роль и значение одного его творчества. Наряду с творчеством еще была его деятельность, которую он всегда направлял на самые насущные проблемы духовной жизни России: организуя сборники, по которым потомки, как по вехам, измеряют сейчас идейный путь русской интеллигенции; участвуя в Церковном Соборе, глубоко изменившем уклад русского православия; и, наконец, стоя во главе Парижского Богословского института, ставшего крупнейшим центром русского религиозно-философского творчества. Пройденный им путь делает его одною из ключевых фигур в духовной жизни России нашего века. Его творчество и его судьба и сам его человеческий облик, отмеченный редкой нравственной высотой, глубокой искренностью и благородством, остались незабываемым воплощением лучших и светлых черт эпохи русского Ренессанса.

Трансцендентальный идеал Канта и софиология Булгакова[43]

Н. А. Ваганова

О сложных отношениях русской религиозно-философской мысли к критической философии Канта написано достаточно значимых в исследовательском плане текстов[44], известных слишком хорошо, чтобы утомлять читателя подробным изложением содержащихся в них констатаций и анализов. Слова Франка о том, что борьба с кантианством была постоянной темой русской философии[45], подтверждаются множеством более или менее суровых приговоров кенигсбергскому соотечественнику (между прочим, почетному члену Санкт-Петербургской Академии наук), вынесенных от ее имени славянофилами, Владимиром Соловьевым, Николаем Федоровым, о. Павлом Флоренским, о. Сергием Булгаковым.

В силу известности этих инвектив я буду их цитировать только исходя из внутренней логики проблемы, обозначенной в названии статьи. Разумеется, представление о кантовской критике как главным образом разгромной для метафизики и служащей утверждению атеизма было бы слишком неквалифицированным даже для начального этапа восприятия его идей в России[46], хотя и эти мотивы не раз звучали в духовно-академической школьной философии, ориентированной на догматическую метафизику направления Лейбница – Вольфа (этакую, как казалось, наиболее лояльную к православному вероучению[47] «служанку»).

Светская мысль, пусть и такая, которую мы уже по традиции называем «религиозной», подходила к Канту с более сложно организованной внутренней диалектикой. В случае С. Н. Булгакова, как это можно судить по некоторым его текстам, это была борьба не столько с Кантом, сколько с «Кантом в себе». И мне представляется, что такое оригинальное явление русской мысли, как софиология, в части теоретического обоснования собственной возможности и необходимости было не в последнюю очередь инспирировано это внутренней борьбой, по крайне мере в настойчивых попытках представить Софию в ипостасном понимании, как лица, субъекта, что и до сих пор вызывает неприятие или сомнение в ее нужности и обоснованности именно в указанном онтологическом статусе.

Собственно говоря, главное слабое место софиологии неизменно обнажается в том случае, когда Софию – неважно, сторонники или противники софиологии – пытаются представить как особую метафизическую сущность.

Между тем, когда во второй критике Кант говорит о потребности рассудка переходить к гипостазированию трансцендентальной идеи этического блага, вряд ли речь идет лишь о вскрытой и разоблаченной механике продуцирования метафизических фантомов.

Постулируя эту необходимость, Кант исходит из ряда положений «Критики чистого разума». Приведу некоторые из них. Прежде всего «понятие абсолютно необходимого существа есть чистое понятие разума, т. е. чистая идея, объективная реальность которой вовсе еще не доказана тем, что разум нуждается в ней; она содержит в себе лишь указание на известную, хотя и недостижимую полноту и скорее служит для того, чтобы ограничивать рассудок, чем расширять его кругозор новыми предметами. Здесь представляется странным и нелепым то, что умозаключение от данного существования вообще к абсолютно необходимому существованию кажется неизбежным и правильным, и тем не менее все условия рассудка решительно препятствуют нам составить себе понятие о такой необходимости» [48].

А также: «…если мы посредством слова “безусловный” отвергаем все условия, в которых нуждается рассудок, чтобы рассматривать что-либо как необходимое, то для меня вовсе непонятно, мыслю ли я вслед за этим посредством понятия безусловно необходимого что-либо или, быть может, вовсе ничего не мыслю»[49].

Но! При этом строго и всегда: «.безусловная необходимость суждений не есть абсолютная необходимость вещей»[50].

Подобные кантовские положения, согласные с его методом, просто-таки возмущали русскую мысль, породив множество яростных антикантовских инвектив, о которых я упоминала вначале. Приведу одно рассуждение о. Павла Флоренского: «Для меня отношение высвечивающего и просвечиваемого, вещи и кожи, никогда не было внешним. Никогда я не собирался созерцать это духовное единство вне и независимо от его явления. Кантовская разобщенность ноуменов и феноменов, даже и тогда, когда я еще не подозревал, что существует хотя бы один из перечисленных тут… терминов… она отвергалась всегда всем моим существом»[51]. И далее: «В силу чего явление может быть бесконечно значительнее себя самого, открывая перспективы на ряды явлений, само делаясь их типом и вместе возводя ум от явлений к первоявлению? В силу чего чувственное может становиться схемою сверх-чувственного? Проблема этого схематизма была моей проблемой, даже когда я не слыхал имени Канта»[52]. Свидетельство тем более важное, что оно носит характер автобиографического высказывания и даже завещания («Детям моим», приводится, кстати, в разделе «Символ»), что говорит о неприемлемости кантовского трансцендентального схематизма с точки зрения и от имени некоторых сверхценностей, пережитых как свое, «родное и вселенское» одновременно, укореняющее в бытии достояние культуры и традиции, т. е. того самого, с чего Флоренский начинает «Столп и утверждение истины» – «живого религиозного опыта как единственного законного способа познания догматов»[53].

Отсюда постоянное стремление русской мысли достроить Канта Платоном одновременно при стойком нежелании признать, что сам Кант предоставил для этого некоторые весьма продуктивные возможности.

Объявить ли все это ошибкой, незрелостью, недостаточной квалификацией либо конфессиональной ангажированностью русских мыслителей, как это не раз делалось и делается сейчас? Сам тон подобных оценок звучит с несомненными оттенками если не раздражения, то снисходительности, свидетельствуя о непонимании совсем иного рода… А между тем невозможно говорить о школьном уровне «недопонимания» Канта и уж тем более «злонамеренности» Флоренского и других. Как проницательно замечает А. Л. Доброхотов, речь должна идти о некой «принципиальной невосприимчивости к смыслу кантовских построений». Ее истинная подоплека – «крайне характерная для многих философов посткантовской эпохи тяга к объяснению философии внефилософскими (“высшими” или “низшими”) феноменами.»[54].

Если в этом смысле говорить собственно о софиологии, то среди возможных рационально-философских мотивов ее борьбы с Кантом можно, вероятно, назвать следующие.

Бытие Бога, как выясняет Кант в «Критике чистого разума», не может являться предметом гносеологии, однако последняя вплотную подходит к ней, указуя рассудку границу его притязаний, – «дабы освободить место вере». Это проблема этики (соответственно, ее позитивное решение предлагается в «Критике практического разума», в то время как в первой критике оно носит критическо-негативный или «апофатический»[55] характер), но ни в коем не эстетики – ни в смысле трансцендентальной эстетики как области чувственного познания «Критики чистого разума», ни эстетики как способности суждения художественного вкуса третьей критики, которая подобным же образом подводит к порогу области божественного как к телеологии эстетического, но отказывается отвечать – что там, за закрытой дверью сверхчувственного….

Вспомним, однако, что уже на заре возникновения философии Парменид, указывая путь к знанию сути вещей, призвал познающего пройти «туда, через ворота», за грань достигаемого мыслью. Там преступившему «каменный порог» благосклонная богиня, «десницей взявши десницу», открывает «убедительной Истины непогрешимое сердце»[56].

Рациональная же кантовская «апофатика» никак не устраивала софиологию, учение катафатическое по своей сути. В принципе трансцендентального схематизма она опасалась «разсуществления» мира, – «пути к берклианству», по выражению С.Н. Булгакова.

Кантовские принципы не находили соответствий в первую очередь религиозному (мистическому в случае Соловьева) опыту платонизирующих мыслителей-софиологов. В качестве основного содержания их софиологических переживаний, воспринятых как сокрушительные, непреодолимые свидетельства реальности иного – божественного бытия, – были именно эстетические, чувственно воспринимаемые касания.

Теми же интенциями вдохновлялись и европейские философы, и поэты эпохи романтизма. Символические покровы, оболочки, завесы, ткани и т. д., отсылающие к покрывалу Саисской богини, скрывали истинную суть вещей. Этому имеющему древнюю историю образу[57] Шиллер посвятил стихотворение «Das verschleierte Bild zu Sais» (буквально «завуалированный образ»), его использовал и Шеллинг в «Философии природы», говоря о последней как о «замаскированной богине»[58], а в «Философии искусства» он продолжил свою мысль следующим образом: художник, дабы выявить сокровенную истину, «должен искать ее гораздо глубже, чем ее намерила сама природа и чем она обнаруживается всего лишь на поверхности образов. Художник должен снять покров с недр природы…»[59].

Владимиру Соловьеву наконец-таки удалось осязать «нетленную порфиру под грубою корою вещества»…

Все эти настойчивые призывы к «сниманию покровов» инспирированы были, конечно же, Иммануилом Кантом. Именно его, а не «богов»[60], интеллектуальной волей суть вещей оказалась наглухо закрыта «грубой корой» феноменов.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что С. Н. Булгаков считал Канта самым асофийным философом в мировой истории. В его представлении он логически неизбежно завершал путь к отрицанию природы как сущего, по которому двигался новоевропейский рационализм («рассудочная философия») начиная от Декарта: ведь с приходом этой философии «как будто мертвящий ветр пронесся над тварью и поникли ее лики»[61]. Недаром в своей знаменитой статье о творчестве Пабло Пикассо Булгаков говорит о связи Пикассо с Кантом – разлагающий мир аналитический художественный метод кубофутуризма актуализирует кантовскую аналитику в художественном творчестве, но его итогом является деформация и разрушение человека, «труп красоты»[62].

Не занимаясь здесь софийной реабилитацией докантовской рациональной метафизики, рискну утверждать, что все же, что вряд ли стоит считать ее «софиологической пустыней»[63] (то же самое, впрочем, относится и к сенсуалистски ориентированной европейской мысли). Такое суждение было бы несправедливо прежде всего по причине ее оптимистического, оправдывающего жизнь пафоса. Несомненно, ее идеологической подоплекой была программа созидания человека и творения, а вовсе не разрушения того и другого. Это относится и к методу строительства мира через организованную мысль у Декарта, и к просвещено-естественному упорядочиванию видимых природных форм как неких проекций разумной человеческой способности (Локк, Беркли, Юм), и к оправданию «лучшего из миров» в «Теодицее» Лейбница, которую он заканчивает следующим: «Но превосходнейшая часть вещей – град Божий – есть зрелище, блеск которого мы будем некогда допущены созерцать вблизи, просвещенные светом божественной славы. Ибо теперь мы можем приблизиться к нему лишь очами веры, т. е. твердою уверенностью в божественном совершенстве; и чем более мы постигаем, что в творении проявляется не только мудрость и могущество, но и благость высшего разума, тем более мы воспламеняемся любовью к Богу и тем более возгораемся стремлением подражать каким-либо образом Божией благости и справедливости»[64].

Блеск чувственно осязаемого сияющего Града достигнутого совершенства отсылает нас и к вдохновенному платоновскому описанию блистающего нездешними красками мира кристаллически-твердой занебесной красоты в диалоге «Федр», и ко многим другим, намного более далеким коннотациям, например к известному рассказу о выборе веры из Повести временных лет: «…и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах. Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать».

Привожу эту цитату единственно для того, чтобы подчеркнуть некую основополагающую интуицию, объединяющую столь далекие интеллектуальные миры: их общие акценции на чувственно-воспринимаемой красоте в описании божественного мира.

Булгаков неизменно говорит о философии Канта как о антисофийном акосмизме[65]. Кант, конечно, далек от софийной поэзии, но вот насколько он асофиен? Этот вопрос можно поставить двояко:

– имеются ли все же в софиологическом синтезе прямые интенции, выводящие к Канту?

– что софиология пыталась противопоставить кантовскому трансцендентализму, осознаваемому, видимо, в качестве наиболее сильного соперника?

Если говорить о первом аспекте, то по крайней мере один вполне «софийный» текст у Канта имеется. Это сочинение «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784), где он излагает учение о мудрости природы в целенаправленной реализации ею «тайного плана» по отношению к человеку. «Историю человеческого рода в целом можно рассматривать как выполнение тайного плана природы – осуществить внутренне и для этой цели также внешне совершенное государственное устройство как единственное состояние, в котором она может полностью развить все задатки, вложенные ею в человечество»[66].

Усмотрение этого плана Кант называет законным, собственным (нефантастическим) хилиазмом философии. «Вопрос состоит лишь в том, открывает ли опыт что-нибудь о таком исполнении цели природы. Я отвечаю: немногое…»[67], – говорит Кант, и, тем не менее, считает, что «признавать устройство природы целесообразным в частях и бесцельным в целом»[68] было бы неразумно. Между тем пока «путеводная нить природы» целесообразно организует жизнь «пчел и бобров», образу действия людей на мировой арене больше соответствует характер глупости, злобы и легкомысленной страсти к разрушению. Поэтому «поскольку нельзя предполагать у людей и в совокупности их поступков какую-нибудь разумную собственную цель, нужно попытаться открыть в этом бессмысленном ходе человеческих дел цель природы, на основании которой у существ, действующих без собственного плана, все же была бы возможна история…»[69].

Надеждой на возможное появление в будущем такой философии истории, которая и стала бы своего рода историософским «оправданием природы», Кант заканчивает это небольшое сочинение, ибо «что толку прославлять великолепие и мудрость творения в лишенном разума царстве природы и рекомендовать их рассмотрению, когда часть великой арены, на которой проявляется высшая мудрость и которая составляет цель всего творения, – история человеческого рода – должна оставаться постоянным возражением против этого. Зрелище ее заставляет нас с негодованием отворачиваться от нее и, поскольку мы отчаиваемся когда-нибудь найти здесь совершенно разумную цель, приводит нас к мысли, что на нее можно надеяться только в ином мире»[70].

Представленная здесь проблематика на русской почве (несомненно, при посредстве Гердера и особенно Шеллинга) нашла явное сочувствие и была воспринята и в теургическом проекте Владимира Соловьева, включающим в общее супранатурали-стическое восхождение к высшему благу природный и исторический процессы, с уже близко осуществимым идеалом вселенской теократии, и в концепции просветляющего ософиения исторической эмпирии мира в творчестве: в хозяйстве, знании, культуре у Булгакова.

Что касается второй стороны вопроса, то именно в софиологии Булгакова возникает парадоксальная ситуация. Булгаков, с одной стороны упорно настаивая на асофийности Канта, начиная от первого своего софиологического текста, «Философии хозяйства», как минимум постоянно пользуется кантовской терминологией, причем не случайно, а применительно к определениям главного своего объекта, самой Софии. В диспозициях текста он постоянно привязывает ее к платоническим ориентировкам, но определяет при этом в кантовской терминологии! Она – «трансцендентальный субъект хозяйства», который тот же самый, что и «трансцендентальный субъект познания», и он же трансцендентальный субъект культуры, но только не как кантовский методологический конструкт, а in concrete, как универсальную персону-деятеля, сущее Всечеловечество Владимира Соловьева.

То же продолжается и в «Свете Невечернем»: рассматривая миф как особую достоверность и самоочевидность откровения, Булгаков определяет его как «синтетическое религиозное суждение apriori»[71]. В мифе, говорит он, «откровение трансцендентного, высшего мира совершается непосредственно», в нем «констатируется встреча мира имманентного, – человеческого сознания, и мира трансцендентного, божественного»[72].

«Свет Невечерний» и вообще открывается кантианским вопросом «Как возможна религия?». Отметив, что наибольшую близость эта проблема имеет к содержанию третьей критики Канта, именно к анализу эстетического суждения, Булгаков далее неожиданно заявляет, что эстетическая теория Канта здесь вообще-то ни при чем. Речь идет лишь о правомерности постановки вопроса как возможна религия в трансцендентальном смысле, а такое право имеется, коль скоро оно действует в отношении науки, этики и эстетики.

Единственное условие требуемой здесь безусловности в постановке вопроса и ответа на него следующее: нужно не иметь никакой предубежденности – метафизической, спекулятивной, догматической или эмпирической… Вопрос, стало быть, возникает в непредубежденном сознании, в феноменологическом поле беспредпосылочного и оттого непреодолимого «опыта».

Религия, утверждает далее Булгаков, именно в этом смысле представляет собой настолько универсальный факт человеческой жизни, что его прежде всего невозможно отрицать. Что именно? Что невозможно отрицать? Именно опыт, тот самый живой религиозный опыт – мы помним, что декларацией его тотального значения для религиозного познания начинает «Столп и утверждение Истины» о. Павел Флоренский. По Булгакову, отсюда, кантовская «четвертая» критика, попытка которой была все-таки предъявлена в работе «Религия в пределах только разума», оказалась неадекватна своему предмету.

Казалось бы, дальше Булгаков и должен был в соответствии с заявленной претензией построить бы такую критику, пользуясь все тем же трансцендентальным методом? Вместо этого вслед за утверждением религии как универсального опыта он обращается к его феноменологии, причем в предельно личном рисунке…

Зовы и встречи «Света Невечернего» (с авторским пояснением в сноске: «Из истории одного обращения») этот беспредпосылочный, неожидаемый (и вдруг) – и оттого воспринятый как непреодолимый – опыт вхождения в конкретно-личное совершенно иного – и оттого воспринимаемый как опыт религиозный. Он описывается в проекции трех планов встреч.

1. Первая встреча послана Природой: сознание привыкло видеть в ней «лишь мертвую пустыню под покрывалом красоты (курсив мой. – Н. В.)» – душа же не мирится с «природой без Бога»[73] (и здесь антиномия!). «Вечерело, ехали южной степью… вдали синели уже ближние кавказские горы… внимал я откровению природы… И вдруг в этот час заволновалась, зарадовалась, задрожала душа: а если есть… не пустыня, не ложь, не маска, не смерть…»[74].

2. Вслед за этим переживанием («…брачный пир, первая встреча с Софией…»[75] приходит «новая волна упоения миром»[76], и здесь лишь намеком, эдакое целомудренно-неразвернутое, но понятное – «розановское». Личное счастье: «…но о том, о чем говорили мне в торжественном сиянии горы, вскоре снова узнал я в робком и тихом девичьем взоре, у иных берегов, под иными горами…»[77]

3. И наконец, главное – встреча с Сикстиной в Дрездене… «Ключи живой воды – в искусстве…»[78]. И здесь тихое касание («Сама Ты коснулась моего сердца…»[79], беспредпосылочное вхождение иного («Моя осведомленность в искусстве была совершенно ничтожна, и вряд ли я знал, что ждет меня в галерее»[80] – к тому же марксиста!) – и тем более непреодолимый характер его воздействия («Я не помнил себя, голова у меня кружилась, из глаз текли радостные и вместе горькие слезы, а с ними на сердце таял лед, и разрешался какой-то жизненный узел… то была встреча, новое знание, чудо…»)[81].

Важно, что религиозный опыт опознается как таковой где угодно, но только не в собственных институциях религиозной жизни («…разве не знаю я еще с семинарии, что Бога нет…»[82]). Все это очень характерно для времени и места, и можно вспомнить, например, и то, что Евгений Трубецкой религиозное обращение пережил в Большом зале Московской консерватории при исполнении Девятой симфонии Бетховена[83]. Существенно здесь другое: с приобретенным опытом приход к религиозной жизни как таковой, вхождение-возвращение в Церковь – лишь логически завершающее внесение смутных интенций Присутствия Иного, касаний – в законную форму культа… Опыт, который Булгакова, по собственному позднейшему определению, «социал-идиотического щенка»[84], глубоко поразил феноменально, как выступление божественного – «ниоткуда» сюда, как Присутствие, – императивно потребовал ответного вступления в область беспредпосылочного божественного.

Итак, в религиозном переживании дано – и в этом есть самое его существо – непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано чувство Бога, причем не вообще» а in concrete, именно для этого человека. Подводя теоретический итог этой части текста, Булгаков пишет: «Итак, в основе религии лежит пережитая в личном опыте встреча с Божеством, и в это заключается единственный источник ее автономии»[85]. И далее: «Основное переживание религии, встреча с Богом обладает… такой победной силой, такой пламенной убедительностью, которая далеко позади оставляет всякую иную очевидность»[86]. Определяющий эстетический характер этих тезисов очевиден: Бога надо узреть, прежде чем знать чувство Бога, переживание Бога («под каким бы обликом оно не совершалось…»), чувствование Бога дает «другой вкус, новое ощущение бытия»[87].

В таком качестве оно, это чувство, прежде всего софийно, а за ним должна быть и София.

Но как же быть с действительной беспредпосылочностью опыта Сикстины? Для образованного русского юноши, воспитанного провинциальной интеллигентной средой, получившего образование в русских гимназии и университете последней четверти XIX века, «внезапность» встречи с Сикстиной более чем сомнительно («не знал, что ждет меня в галерее» – да как можно было ничего не знать, после того, что сказали о ней Карамзин[88], Жуковский[89], Пушкин, Достоевский…).

Указанная «беспредпосылочность» корнями своими уходит в толщу платонической традицией с ее «знанием как припоминанием» и чувственными здешними вещами как несамоценными и несамодостаточными существованиями (в итоге такого опыта человеку открывается «антитеза… противоположность Бога и мира… появляется сознание неабсолютности и внебожественности… относительности и греховности своего бытия…. зарождается стремление освободиться от “мира”, преодолеть его в Боге»[90]). Они – только поводы для умственного поворота к сущему Бытию – Благу, Истине, Красоте самим по себе. Парадигма такого припоминания в карикатурном виде прописана у Толстого в рассказе про ученого крестьянского сына – и грабли: «учился наукам, а все мужицкие слова забыл; что такое грабли? Только он пошел по двору, наступил на грабли; они его ударили в лоб. Тогда он вспомнил, что такое грабли»…

Является ли декларируемая беспредпосылочность сознательной либо бессознательной мистификацией? В обоих случаях, надо признать, был бы факт печальный. Осознавая это русская софиология в какой-то из важнейших своих интенций, конечно, не может не быть апологией. Это прежде всего апология пережитого, апология достоверности религиозного опыта, которая в конечном итоге в мысли Соловьева, Флоренского, Булгакова делает софиологию антроподицеей.

Легче всего объявить, а именно это делали, например, Флоровский и Мейендорф (т. е. представители так называемого неопатристического синтеза), что-де интуиции и опыт у «наших софиологов» были истинные, но они их неверно – и в богословском смысле даже скандально неверно интерпретировали, изобретя ненужную «вечную женственность», «четвертую ипостась» и т. д.

Апогеем такого отношения можно считать слова о. Александра Шмемана о Булгакове: «Все-таки это “капризное” богословие, очень личное и в каком-то смысле “эмоциональное”. И потому – вряд ли “останется”. И это можно, мне кажется, распространить на всю “русскую религиозную мысль”. Вот возьму и навяжу православию “Софию”, покажу всем, во что они на самом деле верят. И вот никому не навязали. потому что это – не нужно». София не нужна, как не нужна и бердяевская «свобода», не нужно романтическое, субъективное «парчовое» богословие Флоренского, не говоря уж о Розанове.[91]

Это в лучшем случае – а в худшем: «соблазн демонизма» (Флоровский), которым Соловьев отравил русскую интеллигенцию.

Прискорбно, в любом случае, упорное нежелание увидеть за «неприятным» историко-философским феноменом так называемой «русской религиозной философии» действительную философскую проблему, пусть и представленную для богословия, наверное, в невыносимо недисциплинированной форме… Вероятно, многие вздохнули бы с облегчением, если бы софиологию удалось, наконец, закрыть.

Но закрыть не получается, и вопросы по-прежнему остаются. Вопрос, обращенный к богословию, может быть поставлен, в частности, так. Если Булгаков (и уж тем более Владимир Соловьев) богословски неверно (даже недопустимо) интерпретировали действительно имевшиеся у них мистические переживания, то возможна ли их верная богословская интерпретация? Подчеркиваю, – не осуждение, а именно интерпретация, которая, учитывая значимость этого опыта, не редуцировала бы его к рецепциям различных вариантов гностицизма, или к языческой «тоске по женскому божеству» – либо еще к чему бы то ни было… Полагаю, что «неопатристика» на этот вопрос позитивно-содержательного ответа предъявить не смогла.

Вопросы к философии тоже имеются. И здесь, в частности, можно было бы подумать о том, что, возможно, софиологическая мысль не «неверно», а как раз недостаточно решительно и последовательно интерпретировала лежащий в ее основе опыт. Отсюда происходит неразрешенность некоторых проблем в традиции самой софиологии. Один из этих вопросов нужно вновь поставить так, как ставил его сам Булгаков: София – что это или кто это?[92]

Я имею в виду именно те неопределенные в логических очертаниях, но совершенно неотменимые, властные интуиции или, говоря прямолинейнее, «контакты», «касания» софийности, которые, кстати сказать, в историко-культурно-философском смысле вполне локальны и определены. Опыт этих «касаний» имели (или, по крайней мере, продекларировали его) некоторые русские мыслители эпохи Серебряного века. Они, конечно, пытались, с одной стороны, опознать этот опыт в приближении к учениям и интенциям философии прошлого, главным образом в мистических ее изводах, а с другой – надеялись в той или иной степени удержать его, так сказать, в конфессиональных границах, в интерпретациях на языке православия (Булгаков здесь – самый яркий пример).

Эти опыты-касания опознаны ими как «свидания» (Соловьев), «зовы и встречи» (Булгаков), «предчувствия и предвестия» (Вяч. Иванов), причем, заметим, интенсивность этих контактов в конкретном выражении как будто все более размывается: Соловьев имел непосредственные мистические видения и через сиянии очей «подруги вечной» прозрел «нетленную порфиру под грубою корою вещества»… Булгаков мощно откликался софиефаниям в природе, хозяйстве, знании, искусстве, но мистиком, несомненно, он не был. У Вячеслава Иванова мы имеем своего рода «криптософиологию», усмотрение ее предвестия в «родимом хаосе», в универсуме дионисийства. Флоренский, с моей точки зрения, оперировал Софией как концептом, сугубо инструментально, и тут им была, надо признать, достигнута высокая эффективность интерпретаций, поскольку София у него и впрямь позволяла смыкать и размыкать «скорлуповатые» структуры барочной («парчовой», как сказал Шмеман) богословской риторики, выступая то в одеяниях традиции (пусть, возможно, больше вымышленной, чем реальной), то остро актуальной модерности, а также как определенная онтология и персона-индивид одновременно.

И вот такое историческое, казалось бы, ослабление или затухание конкретных феноменологических очертаний (можно было бы сказать, гештальтов) объекта софийного опыта идет параллельно с его все большей онтологизацией в попытках описания и объяснения. Отсюда убежденность Булгакова, что метафизика Соловьева есть лишь комментарий к его софийной поэзии, а поэзия сама суть положительный аспект его мистики. Недаром ведь Соловьев-поэт дает своего рода обет молчания: «подруга вечная, тебя не назову я». Но Булгакова как сугубого катафатика (что не раз отмечалось) такое умолчание не устраивает, он требует, по собственному его выражению «халкидонского “да”» творению, культуре и человеку, ну и, как известно в качестве такого «да» он и предпринял грандиозное строительство своей поздней софиологии, в Малой и главным образом в Большой трилогиях (определив свою работу как «засыпание онтологических пропастей» и наведение софийных мостов).

Вопрос: София – кто или что это? – вставал перед Булгаковым постоянно, и всю свою жизнь он пытался его разрешить, но окончательно ясного воззрения, похоже, не достиг. Отсюда, кстати, стандартные упреки критиков в несостоятельности софиологии как учения и системы… Мне кажется, что сам о. Сергий Булгаков колебался во внутреннем определении Софии, и колебания эти, видимо, связаны с некой «виной» самой софиологии, ее недостаточной последовательностью и решительностью, о чем упомянуто выше.

Речь идет о том, что можно было бы назвать кантовской проблемой в софиологии, правда которой состоит в следующем: софиология действительно возникла как поиск решения проблемы метафизики после Канта. Но является ли софиология метафизикой, пусть и «посткантианской» – это большой вопрос.

Является ли София метафизической сущностью? Думаю, здесь скрывается мнимая проблематика, и возникает она всякий раз тогда, когда Софию, осознанно или неосознанно, действительно пытаются представить как метафизическую сущность и в этом же смысле сразу же начинают ее критиковать как измышление ad hoc. Однако в схеме любой классической метафизики любая метафизическая сущность является своего рода примысливанием ad hoc – как случай, необходимый для всех прочих случаев. Таков Бог как необходимый Перводвигатель, без которого невозможно никакое случайное движение (Аристотель), или Бог как несотворенная субстанция, без которой невозможно единство двух сотворенных субстанций (Декарт) и так далее.

В этом смысле София действительно не нужна, потому что мировая машина худо-бедно работает и без нее (как, впрочем, она прекрасно работает и без Бога в качестве Перводвигателя, Необходимой Субстанции, Монады Монад, Формы Форм и т. д.). София не является особой метафизической сущностью не потому, что она «лишняя» (четвертая ипостась), а единственно потому что если метафизические сущности есть, то и София для чего-нибудь да может пригодиться, а если нет никаких метафизических сущностей (в смысле докантовской метафизики), то нет места и для Софии, потому что вообще нет никакого такого «метафизического неба», где эти старые божества обитали.

На переломе свой творческой и личной судьбы, переходя к концепту Софии как ипостасности взамен ее понимания как ипостаси (четвертой ли, или второй и третьей, в данном случае неважно), Булгаков пытался уйти от понимания Софии как особой метафизической сущности. Здесь и коренилась главная проблема. Обладает ли София таким статусом или она суть что-то иное? Как мы поняли, метафизической сущностью София быть не может – не только «после Канта», но равно и «до Канта». В их недостатке европейская философская традиция не испытывает, и прописать туда постфактум, в том числе путем всевозможных отождествлений, еще одну в общем не получилось…

Не может она также быть таковой и в традиции патристики. В ее мирах эта так называемая вечная женственность, женственная ипостась, действительно, раз и навсегда и во всех смыслах оказывается лишней и никогда не сможет войти туда на равных.

Единственная традиция, где для такой сущности имелось место, – это и философски и богословски во всех смыслах «подозрительная» неортодоксальная мистика.

И вот неожиданно она оказалась востребована – но вовсе не как мистика! Ведь даже Владимир Соловьев собственный мистический опыт фиксирует лишь в поэзии, но не в философии… Она оказалась созвучна каким-то глубочайшим запросам в то время еще достаточно молодой (даже юной) философской культурой, которую мы по традиции называем «русской религиозной философией»… И которая – от своего зарождения до исхода – всегда стремилась (или по крайне мере декларировала намерение) быть философией православной….

Этот парадокс все же закономерен именно как результат амбиций самого проекта: создать единственно истинную, согласную со святоотеческим наследием и преодолевшую недостатки «западного рационализма», сделавшую бы своим все подлинное от внешних и одарившую мир сокрытыми сокровищами собственного духа…

На очередном витке этого пути, пытаясь уйти от платонической софийной метафизики, но чувствуя при этом невозможность отказа от персонального, не-безличного понимания Софии, Булгаков и определил ее как «не ипостась, но ипостасность» – как не-собственное, но усвоенное (или дарованное) до осуществления в реальности, обтершее жизнь и плоть кантовское als ob – то, что Кант в «Критике способности суждения» назвал символической гипотипозой.

В разделе «О красоте как символе нравственности» третьей критики Кант пишет: «…все созерцания, которые подводятся под априорные понятия, суть или схемы, или символы; первые

содержат прямые, а вторые – косвенные изображения понятия; схемы делают это путем демонстрации, а символы – посредством аналогии (для которой пользуются и эмпирическими созерцаниями), в которой способность суждения выполняет два дела: во-первых, применяет понятие к предмету чувственного созерцания, во-вторых, применяет правило рефлексии об этом созерцании к совершенно другому предмету, для которого первый есть только символ»[93].

Эстетическое открытие Канта замечательно комментирует А. Л. Доброхотов: в «Критике способности суждения» Кант не открывает «новый тип бытия, как в предыдущих критиках, но появляется новый тип априори, принцип целесообразности. Этот принцип не позволяет субъекту сконструировать объективный мир, но тот субъективный мир, который возникает в результате применения принципа целесообразности, имеет важное значение для “настоящих” миров природы и свободы. Последние не имеют между собой ничего общего и нигде не пересекаются, если не считать человека. Но иллюзорный мир, построенный третьим априори, указывает им на возможность контакта. Кант рассматривает этот мир на примере двух его “измерений”… Это – жизнь как система организмов и искусство вместе со стоящей за ним символической реальностью», стоящая за ним реальность, реальность символическая. В ней-то и раскрываются окончательно все импликации кантовской трактовки существования»[94]. И далее: «Искусство – лишь “как бы’’ реальность, оно само не вносит ничего объективно нового, оно только меняет точку зрения на предмет. Предмет становится двузначным, он показывает и себя и нечто другое… Высшим проявлением символической способности оказывается главная категория кантовской эстетики – прекрасное. Прекрасное есть символ доброго. Символична и вторая центральная категория “Критики” – возвышенное. Она символизирует то, что выступает в рамках искусства как трансцендентальный идеал»[95].

Из кантовских положений следует, таким образом, парадоксальное на первый взгляд, но логически вытекающее из его учения следствие: не реализуемый ни в каком понятии (не поддающийся ограничению в понятийной абстракции) абсолют (идеал) именно потому и является таковым, что он в полноте обладает всеми своими предикатами, т. е. необходимо существует в сознании как регулятивный принцип. И если переход от понятия к бытию невозможен вследствие неполноты первого, то путь от полноты бытия к все более удаляющимся от него понятиям представляет собой закон, ибо только эмпирическая форма вещей мыслится априори. Тем самым благодаря Канту обосновывается всего-навсего реальность природы, истории, культуры и человечества (и, естественно, человека) in concreto и in individuo в полноте их совокупного бытия.

Это фундаментальное следствие кантовского трансцендентализма, в частности, позволило Булгакову – при утверждениях об асофийности Канта – в «Философии хозяйства» пользоваться его терминологией в определении реальной индивидуальности Софии как «человечества» и «трансцендентального субъекта хозяйства», а также ее реальности как «не ипостаси, но ипостасности» в «Ипостаси и ипостасности». Отсюда же и все эти «балансирующие» определения Софии в «Свете Невечернем»: она и есть и не есть, она сотворена, но не тварь, она, строго говоря, граница или «касание».

Поэтому она вообще и есть символизация всеединого в конкретном: она всему свое и всему иное, и как таковая она:

а) мифологема – конечно, в шеллинговом смысле мифа, мифа как миротворчества, творения новых сущностей, не метафизических, но телеологических или трансцендентальных, сущностей als ob: как символов того, чего никогда не было, но что всегда есть, – не сущего, но должного быть. В этом смысле она условие культуротворчества в самых широких аспектах, или софиургия;

б) философема – как эффективный способ интерпретации и неинтерперетируемого, или описание неописуемого через другое, и в этом смысле она суть условие знания как принципиальная возможность выговаривания через иное того, что нельзя сказать напрямую – и в этом сохраняется ее апофатический аспект, – и что невозможно оставить в сфере умолчания, и потому она имеет катафатический чувственный характер акценций-касаний;

в) теологема – как, во-первых, тема богословия культуры в одном из возможных его инвариаций, а во-вторых, и как некая феноменология, еще только требующая богословского осмысления и интерпретации, и как определенная онтология – как полнота или парусия, как размыкание границ иного бытия. А это – неоспоримо актуальная, особенно для русской культуры, но и самая непроработанная тема, отчасти и потому, что богословский взгляд слишком долго отказывался видеть здесь не то что проблему и предмет, пусть и для критики, а только повод для отвержения.

«Я». К метафизике субъекта С. Н. Булгакова в работах 1920-х годов[96]

А. И. Резниченко

Сетуя на свою горькую публикаторскую судьбу, С. С. Хоружий, чьими усилиями труд Булгакова «Трагедия философии» дошел до русского читателя, писал в примечаниях: «.предоставленный текст – ксерокопия машинописного текста, находившегося в свое время в издательстве “Пламя” и несущего обширную рукописную правку автора. Данная правка и есть та внешняя корректура, о которой говорится в предисловии “От автора”[97]. Как видно из содержания, после завершения книги в Крыму автор возвращался к тексту и не только для этой “корректуры»: в гл. 3 Очерка 2 есть ссылка на статью о. Сергия “Ипостась и ипостасность”, написанную в 1924 или 1925 г.[98]; поздней основного текста написан и Post-scriptum в Очерке 3… Наконец, красными чернилами на рукописи (разумеется, после 1927 года) проставлены страницы немецкого изд.[99] К сожалению, текст явно не прошел редакторской подготовки к печати, имеются непреднамеренные повторы… цепи сносок, заполненных длинными выдержками из общеизвестных мест, создают неудобочитаемость». И вот, наконец, самое главное: «Выбор между четырьмя возможными вариантами написания “Я” (Я, Я, я, я), одного из центральных понятий книги, весьма изменчив и лишь в части случаев подчиняется какой-либо уловимой логике»[100]. Сетуя на свою горькую исследовательскую судьбу, скажу: невозможность аутентичного сравнения более ранней (1920–1921), «средней» (1925) и наиболее поздней (после 1927 года) версий «Философии трагедии» создает огромные трудности, поскольку именно в эти годы, в этих хронологических рамках, точнее, в эти хронологические срезы (1920-1922-1924-1925 – после 1927 года), происходит формирование центральной в философской системе Булгакова 1920-х годов тринитарной онтологической модели как основания философии вообще; и мне остается только осторожно и бережно, слой за слоем снимая позднейшие записи и наслоения, постараться уловить неуловимую логику написания центрального термина философской системы: Я.

Потому что утвердить, что «судьба о. Сергия соединила во времени две важные вехи его пути: вольное расставание с философией и насильное разлучение с родиной», или, проще, что год эмиграции является точкой водораздела между «философией» и «богословием» С. Н. Булгакова (тезис, с легкой руки Л. А. Зандера вошедший в научный оборот и на разные лады повторяемый в подавляющем большинстве текстов) – значит не сказать ничего. Пути, способы и формы переосмысления самих границ философии и перехода от философии к богословию, зафиксированного в работах крымского периода, далее – в маленькой, но очень важной «Ипостаси и ипостасности», далее – в «Главах о Троичности» и отчасти в «Агнце Божием», во многом еще остались скрыты. Цель моя – проследить, как в Париже развязываются узлы сюжетов, завязанных в Москве, Крыму, Константинополе и Праге[101]; как внутри этих сюжетов устанавливаются самим Булгаковым линии демаркаций и нити связей между субъектом относительным и Субъектом Абсолютным, между тварью и Творцом.

I. «Я» и субъект: к определению понятий

Завязка этих сюжетов происходит гораздо раньше начала 1920-х годов. Так, в ключевых понятиях книги «Философия хозяйства» – понятиях жизни и смерти как первичной антиномии существования – можно уловить, не соблазняясь на слишком уж лежащую на поверхности трактовку работы как романтического инварианта философии жизни, зародыши и звенья будущих трансформаций. «Хозяйство» есть лишь форма преодоления небытия в бытии, стремление превратить мертвую материю в живое тело, и мировой процесс (в том числе и процесс хозяйственный) есть космогоническая битва между Меоном и Бытием, в которую вовлечены и «объектность» мира, и «субъектность» человека[102]. Соотношения между «я» и «не-я» рассматриваются в этот период Булгаковым как соотношения сферы знания и хозяйственной сферы: осуществляя себя в хозяйстве, субъект актуализирует бессознательно-меонально-объектное и обнаруживает в этом процессе конечное тождество субъекта и объекта. Поэтому не удивительно, что основной онтологической моделью, лежащей в основании «Философии хозяйства», является шеллингианская онтологическая модель: собственно, работу «Философия хозяйства» и можно рассматривать как попытку конструирования экономической теории на базе шеллингианства примерно таким же образом, как Марксова экономическая теория была сконструирована на базе гегелевской философии.

В «Свете Невечернем» эта конструкция претерпевает некоторые изменения и базируется уже не на шеллингианской, а на вполне собственной булгаковской онтологической модели развертывания трансцендентального софийного предпроекта в имманентном тварном бытии. Не останавливаясь на достаточно уже описанной в литературе уконально-меональной софийной модели (София как тварно-нетварная посредница между тварью и творцом), которая декларируется зачастую как некий метафизический итог раннего Булгакова, отмечу лишь те моменты, которые можно, по-видимому, рассматривать не как результат, но как опыт новой постановки вопроса. Прежде всего с первых же страниц «Света Невечернего» мы сталкиваемся с констатацией связки «есть» – ЕСИ как непосредственной данности связи между Богом и тоже «данным», «этим», «здесь-и-сейчас-существующим» человеком. Возможно, именно в этой акцентации слова «данность», в повторении самого термина «дано» и «данный» на небольшом текстуальном отрезке – «в религиозном переживании дано – и в этом есть самое его существо – непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано чувство Бога, причем не вообще, in abstracto, но именно для данного человека» – содержится скрытое противопоставление Булгаковым «данности» как онтологического термина по преимуществу гносеологически-ориентированной «заданности» неокантианцев, когда объект исследования «задан», но не «дан» познающему субъекту[103]. Трактовка же триипостасности, Троицы в «Свете Невечернем» в духе триединства истины, блага и красоты; ума, тела и души и пр. достаточно традиционна, как и указание на то, что «триипостасность присутствует в человеческом духе не только как его основа, но и внутренняя форма бытия, смутное искание и жажда. Разъединенные между собой, отвлеченные начала истины, добра и красоты <…> обречены на трагическую неутоленность»[104]. И лишь намеком на будущую онтологическую модель служит тезис «образ Божий в человеке связан не только с тройственностью его духовного состава, но и с ипостасностью духа. Человек есть ипостась, лицо, личность. Она имеет свою глубину и поверхность: под сознанием лежит неопределенное количество слоев бессознательной, вернее, предсознательной или сверхсознательной жизни. Личность, ипостась не исчерпывается личным сознанием, которое есть лишь феномен или модус личности, однако всякое содержание сознания облечено формой ипостасности, переживается, как состояние личности. Но что же такое личность? что такое я? На этот вопрос не может быть дано ответа иначе как внутренним указательным жестом. Личность неопределима, ибо всем и всегда определяется, оставаясь, однако, над всеми своими состояниями и определениями. Личность есть каждому присущая и неведомая тайна, неисследимая бездна, неизмеримая глубина». В этих фразах, собственно, уже и есть – пока в латентной, неявленной форме – то, что станет в 1920-е годы так явно и зримо: ипостасный (пока без дефиниции, что это такое) характер тварного «я», и именно ипостасность (а скажем, не «сознание») является той энтелехией, которая «оформляет» в аристотелевском смысле, конституирует и «держит» поди сверхсознание; понимание ограниченности сознательного, когнитивного (от cogito) элемента в «я», и отсюда некорректность редукции целостности и полноты «я» только к его сознательной – разумной (или, если угодно, «духовной» в гегелевском смысле) компоненте; невозможность артикулировать «я» через совокупность признаков, другими словами, недостаточность слов для его описания: необходим жест; и, наконец, осознание «я» как парадокса, который «неисследим» и одновременно дан.

II. «Я» и Первопредложение

«Трагедия философии» уже явно и открыто декларирует онтологическую модель, зачатки которой мы попытались проследить в работах «Философия хозяйства» и «Свет Невечерний». Определяя границы метафизики как науки о сущностях вещей, Булгаков пишет: «.в основе самосознания, так же как всякого акта мысли, его запечатлевающего, лежит тройственность моментов, триединство, которое имеет выражение в простом суждении: “я есмь А”, и всякое суждение типа “А есть В” сводится к нему». Однако следует вспомнить, что высказывание «Я есть нечто» восходит к знаменитому аристотелевскому определению суждения как высказывающей речи: суждение есть «такое смысловое звукосочетание, части которого в отдельности что-то обозначают как сказывание, но не как утверждение или отрицание» (Об истолковании, 16b, 30) и которое состоит из «имени» (субъекта суждения), «глагола» (сказуемого) и интенционально направленного соединения-связки, и которое может быть либо истинным, либо ложным. Именно такая интерпретация – «подлежащее» и «сказуемое» как точки фиксации некоей линии, за пределы которых линия уже не выходит, оказалась господствующей не только в позднеантичной, средневековой и нововременной философии и логике, но по существу не была переосмыслена и в рамках неокантианства и феноменологии. Помимо этого, в системе Аристотеля элементами суждения являются термины, имеющие общий характер, т. е. относящиеся к совокупности предметов, а не единичные термины или имена – их Стагирит как бы умышленно игнорирует.

Трактовка суждения, предлагаемая Булгаковым в «Трагедии философии» и «Философии имени», коренным образом отличается от аристотелевской не по форме (форма остается той же: подлежащее есть сказуемое), но по содержанию и смыслу входящих в суждение элементов. Если задачей и открытием Аристотеля было дистанцирование гносеологической сферы, сферы субъекта, от сферы сущего и сферы природы, и в этом и заключался основной смысл и пафос «Органона»[105], то задача Булгакова была, скорее, обратной: онтологизировать субъектную сферу, показать ее связь и с космосом, и с сущим. И если образом аристотелевской модели субъекта может, как уже говорилось выше, служить отрезок на некоей гипотетической линии (А и В в суждении «А есть В» являются началом и концом отрезка, а суть высказывания коренится в функции приписывания ему истины или лжи), то модель Булгакова совершенно иная; трансформируясь, она в любом случае не плоскостная, она имеет объем, а «истинность» и «ложность» высказывания и вовсе не имеет значения. Онтологический статус высказывания Булгакова («Первопредложения») таков, что оно истинно a priori.

Переоценка заданной Аристотелем и усвоенной всей европейской философской традицией парадигмы связана с определением сферы, отличной как от тварного бытия, так и от Творца, будучи, однако, связующим конструктивным элементом между Творцом и тварью (миром). Первоначально – в «Трагедии философии» – эта сфера определяется как сфера субстанции, однако впоследствии – в «Ипостаси и ипостасности» и «Главах о Троичности» это определение будет пересмотрено. Для Булгакова является аксиомой, что трансцендентное, во-первых, есть и, во-вторых, будучи иноприродным тварному разуму, все же вступает с ним во взаимодействие, обозначая ту самую сферу «до-логического констатирования», о котором сейчас и пойдет речь. «В основе мысли лежит жизненный акт, свидетельствующий живым образом мысли, т. е. предложением, и этот акт имеет три момента, взаимно связанных, но один к другому не сводимых. Моменты эти: чистая ипостасность я, субъект, подлежащее; природа я, раскрывающая себя в нем и перед ним, – сказуемое; и самопознание, самоотнесение себя к своей собственной природе, бытие или связка, жизненное самопознание или самоутверждение я. Ипостась, мыслительный образ, бытие (природа) – таково триединство субстанции, ее статика и динамика». Сфера субстанции, выделенная и определенная таким образом, имеет четкую топическую структуру и обладает рядом важных характеристик, которые и необходимо зафиксировать.

Прежде всего «субстанция есть как бы равносторонний треугольник А – В—С, углы которого могут быть пройдены в любом порядке, но каждый из трех необходимо предполагает и оба другие». Во-вторых, «прохождение углов» этого треугольника не есть диалектическое саморазвитие понятия, «напротив, они выражают собой онтологические соотношения, которые даны для логики и ею не могут быть преодолены». В-третьих, порядок расположения элементов фиксирован и достаточно жестко фиксирован следующим образом: «подлежащее, ипостась, есть первое; сказуемое, eidos, второе; связка, бытие, fusis, третье». Примерно такое же соотношение между элементами субстанциальной триады дается Булгаковым в «Философии имени»: имя существительное определяется Булгаковым как неразвернутое предложение; онтологический акт именования есть облечение, воплощение идеи в слово-плоть. Имя как феномен есть откровение «вещи в себе», «ноумена», сущности-усии, в котором проявляется ее действенность-энергия. В этом заключается антиномичность (но вместе с тем и разрешение антиномии) имени существительного: «то, что именуется, неименуемо, трансцендентно слову-идее, выражающей модус космического бытия. То, что находится под именем, – под-лежащее, или sub-jedum… есть трансцендентный ноумен. Кантовская “вещь в себе”. То, чем именуется она, есть сказуемое, феномен по отношению к этому ноумену, его ergon, всецело принадлежащее миру бытия и форм, имманентное… Мостом над бездной, клеем, соединяющим ноумен с феноменом, в слове является подразумеваемая связка есть, эта онтологическая агглютинация… трансцендентно-актуальное (первая ипостась бытия) смотрится в бытии имманентном, раздельном и расчлененном идеями словом (вторая ипостась бытия) и опознается действенно, утверждает себя именованием, в связке опознает свое единство трансцендентного и имманентного (третья ипостась)».

Эти фрагменты содержат в себе ряд онтологических парадоксов. Самый существенный из них – полное равноправие и равная связь между элементами триады, что заставляет вспомнить не только гегелевскую триаду (бытие – сущность – понятие), но прежде всего соловьевскую онтологическую модель, зафиксированную в «Философских началах цельного знания» («в-себе-бытие» = Отец, «для-себя-бытие» = Логос или Христос, «у-себя-бытие» = Св. Дух), и определенную там же роль «первой материи» как сущности Троицы, которая может быть истолкована (в «Чтениях о Богочеловечестве») как «второе произведенное единство», или София, и которая по своему бытийному статусу близка к католическому Deitas, некоторому доипостасному единству, с помощью которого и объясняется исхождение Св. Духа не только от Отца, но и от Сына. Католические симпатии Соловьева (особенно в теократический период его творчества) ни у кого не вызывают сомнения, не вызывают также сомнений и филокатолические настроения самого Булгакова в начале 1920-х годов[106]. Однако «католический соблазн» православного священника – тема для отдельного исследования. В данном случае для нас важно зафиксировать те моменты в трансформации онтологической модели, которые связаны с категорией «я».

Итак, восприятие высказывания «я есть нечто», к которому, по мысли Булгакова, может быть приведено любое имя (имя существительное), входящее в суждение типа «А есть Б», только как элемента гносеологической конструкции ущербно, поскольку не объясняет необходимости и неизбежности перехода от «я» к «не-я», от подлежащего к сказуемому, данного и явного в каждом повествовательном предложении обыденного языка. Кроме того, в отличие от Аристотеля, оперировавшего только общими понятиями, ключевой категорией булгаковской модели служит личное местоимение «я». С него, с определения этого элемента, и начинается ее конструирование – вернее, с невозможности подобрать адекватное определение. В разделе «О природе мысли» «Трагедии философии» Булгаков пишет о «я» так: «.местоимение первого лица, словесный мистический жест, имеет совершенно единственную в своем роде природу и является основой всякой вещи как имени существительного… Я, самозамкнутое, находящееся на неприступном острове, которому не досягает никакое мышление или бытие». И вот, наконец, определение найдено, и это не определение как развернутая дефиниция, но слово, причем слово, имеющее свою собственную непростую историю возникновения и долгую и запутанную развития: ипостась. Я ипостасно, и это, пожалуй, его единственная истинная онтологическая квалификация, причем данная не в форме высказывания: «я есть ипостась», а в форме прямого перечисления: «я, ипостась». Остальные предикаты, качества или свойства есть лишь «сказуемые к я» (об областях сказуемости скажу ниже). «Ипостасное я неопределимо по самому своему существу. Будучи я, ипостасью, каждый знает, о чем идет речь, хотя это и неизреченно (а только изрекаемо). Именно самая сущность ипостаси состоит в том, что она неопределима, неописуема, стоит за пределами слова и понятия, а потому и не может быть выражена в них. Пред лицом Ипостаси приличествует молчание, возможен только немой мистический жест, который уже вторичным, рефлективным актом – не именуется, но “вместо имени” обозначается “местоимением”, я. Неопределимость эта не есть, однако, пустота, логический нуль, напротив, ипостась есть предпосылка логического, субъект мысли». Итак, приведенная выше онтологическая квалификация дополняется третьим элементом: я, ипостась, субъект.

Но она же имеет и другую модификацию: я, ипостась, ноумен. «Ибо я, ипостась, есть поистине вещь в себе, ноумен, и она, т. е. сам дух, навеки останется трансцендентна мысли по своей природе, положению и отношению к нему». И именно в попытке описания я как трансцендентного в имманентном, Булгаков конституирует систему связи между Я трансцендентным и я имманентным как между Ипостасью и ипостасью, т. е. Творцом и тварью, не определяя, однако, эти понятия, что попросту невозможно, но только фиксируя реальный онтологический статус первого и второго. «Ипостасное я есть живой дух (что есть, впрочем, синоним), и его сила жизни неисчерпаема ни в каком определении. Он являет себя во времени, но сам не только превыше времени, но и самой временности. Для ипостаси не существует возникновения и гибели, начала и конца. Вневременная, она вместе и сверхвременна, ей принадлежит вечность, она вечна так же и в том же смысле, как вечен Бог, который Сам вдунул, из себя, Дух Свой в человека при его создании». И вот, наконец: «Ипостасное Я есть Субъект, Подлежащее всяких сказуемых, его жизнь есть это сказуемое, бесконечное в ширину и в глубину»[107]. Другими словами, ипостасное Я находится вне и над временем, т. е. вне тварной сферы. Уже здесь четко прослеживается различие между написанием Я и я – если первое, очевидно, обозначает то, что в «Ипостаси и ипостасности» и «Главах о Троичности» получит название Абсолютного субъекта, трансформируясь в триединство Троицы, то второе – я тварное, или «я-феномен» – имеет непосредственное отношение к традиционной сфере субъекта европейской философии, однако, не исчерпываясь им.

III. Сказуемые к «я» и к «Я»

Однако в «Трагедии философии» и «Философии имени» жесткой дистинкции между я и Я еще не происходит. Говоря о «я[108]» как об элементе первопредложения в сфере субстанции – «до-логического констатирования», сфере духа, в которой Троица явлена нам, Булгаков определяет его одновременно как «ипостась» (энергийное выражение «сущего») – и как «сущее», не проясняя пока очевидную разницу между этими двумя концептами[109]. На данном этапе для него важно зафиксировать ту онтологическую роль, которую играет второй элемент триады «субъект – предикат – есть», т. е. сказуемое; другими словами, отличить «субъект», онтологический по своей природе, от «субъективности».

На первый взгляд набор предикатов, которым определяется «я», достаточно традиционен: это «мое», имеющее отношение ко «мне». Мое тело (космическое я, космический субъект[110]), моя воля (волевой субъект[111]), мое сознание (когнитивный, или познающий, трансцендентальный субъект), наконец, моя психическая жизнь (психологический субъект) – весь это набор сказуемых не вызывал бы отторжения (разве что определение сознания как предиката к я, а не его содержания, идет вразрез с европейской традицией), поскольку вполне соответствует тем определениям бессознательного (не-я), которые были заданы еще Фихте и Шеллингом (сфера бессознательного как противоположная трансцендентальной субъективности) и с успехом использовались Булгаковым в ранних его работах. Однако сам образный строй определения «моего» как «не-я» как сказуемого настолько необычен, что следует обратить на него особое внимание. Примечательно, что этот строй, заданный в работах начала 1920-х годов (и восходящий к «Свету Невечернему»), не меняется в «Ипостаси и ипостасности» и «Главах о Троичности» – в отличие от изменения онтологического статуса «я», точнее – от появления вышеупомянутой дистинкции между «я» и «Я», а, скорее, предопределяет ее. Фрагменты эти представляются мне столь важными, что я позволю себе привести некоторые обширные цитаты с небольшими сокращениями.

«Трагедия философии»:

«Я… есть сущее… подобно тому как центр окружности вовсе не есть точка на ее поверхности (курсив мой. – А. Р.), как обычно и условно представляют геометры. Точка не занимает пространства, и притом в соединении с другой точкой она дает определенное направление, прямую линию. Центр, как точка, не имеет для себя такой второй точки, хотя ею может быть любая из точек кривой: это значит, что центр существует лишь как направление, связь, сила, и кривая в этом смысле есть функция или феномен центра (курсив мой. – А. Р.)… С одной стороны, для того чтобы быть сказуемым, принадлежать к я, само сказуемое должно быть в известном смысле я, обладать яйностью; но вместе с тем должно и отличаться от него, быть другим в отношении к я, т. е. быть не-я… Эта область сказуемости, которая одновременно есть я и не-я, должна быть понята и истолкована как не-я в я, т. е. нечто такое, что будучи я, т. е. осознанным, как бы сумерками я, или без– (до-, под-) сознательным я. бессознательность здесь не означает противусознательности, т. е. невозможности или отсутствия сознания. но означает просто его отсутствие или состояние потенциальности» (курсив мой. – А. Р. Курсивное написание «я» в булгаковском тексте выражено подчеркиванием).

«Ипостась и ипостасность»:

«…Всякое духовное существо сознает себя как я, есть я (из этой первичной непосредственности явствует и неопределимость я). Это я, таинственным и неизреченным образом соединяясь со своей основой, является образом бытия, раскрытием этой природы или того, что само не будучи ипостасью, в я ипостазируется, становится в душу живу. Я имеет свою глубину, в которую бросает свой свет (курсив мой. – А. Р.), и в этом взаимоотношении я и природы я и осуществляется жизнь духа, как самоосновное, в себе самом основывающееся самосознание».

«Главы о Троичности»:

«Итак, в существе духа различается ипостась и ее природа или сущность, субъект и ее содержание, я, и мое. Я имеет мое, как свое достояние. Но это мое не принадлежит ему inactu, но лишь становится им. Поэтому для я его собственная природа, мое, предстает как некая, ему самому неведомая, нераскрывшаяся данность, как некое оно, в которое я погружено, будучи с ним нераздельно связано. В я постоянно присутствует и реализуется нечто “подсознательное”, досознательное и сверхсознательное, светоч я освещает лишь ограниченное пространство вокруг себя, оставляя всю площадь в полутьме (курсив мой. – А. Р. Булгаковское курсивное написание «я» и «мое» выражено подчеркиванием). Природа я есть те on, потенциальность, осуществляющаяся во времени. В этом смысле можно сказать, что я не владею моим, своей природой и достоянием. В качестве данности и предстает для я его собственная природа, не только как акт я, но и как факт я, во всей противоречивости этого соединения. Как самополагание, я может осуществляться лишь своим собственным актом, т. е. абсолютным образом, a se et per se: но как данность, я предстает для себя в качестве продукта или факта, мое выходит из-под власти я, в нем его собственная природа присутствует как подсознательное, лишь как возможность, но не обладание. Жизнь я в этом смысле есть временная качественно, в силу дискурсивности своей, и она лишь пронизывается отдельными лучами жизни вечной, в которой я вполне собой и своей жизнью обладает так, как оно обладает своим собственными самосознанием».

Конструктивный ряд достаточно прозрачен. «Я», трактуемое теперь как сфера репрезентации сущего, как его «явленность» и «данность», обладая «ясно и отчетливо» своим собственным самосознанием, обладает еще и «бессознательным», «моим», которое, являясь природой «я», находится внутри «я» и им не осознается, а как элемент онтологической конструкции противостоит актуальной данности «я» как меональная потенциальность, «нераскрывшаяся данность». «Я» как живое конституируется именно в противоборствующем двуединстве «я» и «моего». При этом область «я» (освещенного пространства; пространства, пронизанного лучом света, точки-центра окружности, к которой сходятся все лучи) очевидно значительно меньше, нежели область хаотически-меонального «моего», содержание и состав которого, несмотря на всю его важность, Булгаков практически не объясняет.

Однако следует вспомнить, что сходная топическая структура человеческой индивидуальности была зафиксирована и описана в интеллектуальной традиции, весьма далекой от русской религиозной метафизики, и даже рассматриваемой как прямо противоположная ей – в психоанализе. Действительно, в популярных лекциях по введению в психоанализ, читанных Фрейдом в 1916–1917 годы, топическое соотношение между сознательным и бессознательным описывается Фрейдом следующим образом:

«Мы сравниваем систему бессознательного с большой передней, в которой копошатся, подобно отдельным существам, душевные движения. К этой передней примыкает другая комната, более узкая, вроде гостиной, в которой также пребывает и сознание. Но на пороге между обеими комнатами стоит на посту страж, который рассматривает каждое душевное движение в отдельности, подвергает цензуре и не пускает в гостиную, если оно ему не нравится. Душевные движения в передней бессознательного недоступны взору сознания, находящегося в другой комнате; они сначала должны оставаться бессознательными. Если они добрались до порога и страж их отверг, то они не способны проникнуть в сознание; мы называем их вытесненными. Но и те душевные движения, которые страж пропустил через порог, вследствие этого не обязательно становятся сознательными; они могут стать таковыми только в том случае, если им удастся привлечь к себе взоры сознания. Поэтому с полным правом мы называем эту вторую комнату системой предсознательного (VorbewX§te), [понятие] осознания сохраняет тогда свой чисто дескриптивный смысл»[112].

И, наконец, знаменитая работа Фрейда «Я и Оно», которая увидела свет в 1923 году (на немецком языке), и потому предположение, что она могла быть известна Булгакову непосредственно в период написания «Ипостаси и ипостасности», вполне допустимо:

«Мы создали себе представление о связной организации душевных процессов в одной личности и обозначаем его как Я этой личности. Это Я связано с сознанием (курсив мой. – А. Р.), оно господствует над побуждениями к движению, т. е. к разрядке возбуждений во внешний мир. Это та душевная инстанция, которая контролирует все частные процессы, которая ночью отходит ко сну и все же руководит цензурой сновидений. Из этого Я исходит также вытеснение, благодаря которому известные душевные побуждения подлежат исключению не только из сознания, но также из других областей влияний и действий. Мы нашли в самом Я нечто такое, что тоже бессознательно и проявляется подобно вытесненному, т. е. оказывает сильное действие, не переходя в сознание, и для осознания чего требуется особая работа. Мы приходим к выводу, что Ubw[113] не совпадает с вытесненным; остается верным, что все вытесненное бессознательно, но не все бессознательное есть вытесненное. Даже часть Я (один Бог ведает, насколько важная его часть) может быть бессознательной и без всякого сомнения и является таковой. И это бессознательное в Я не есть латентное в смысле предсознательного, иначе его нельзя было бы сделать активным без осознания и само осознание не представляло бы столько трудностей (курсив мой. – А. Р. Курсивное написание Фрейдом «Я» выражено подчеркиванием). Когда мы, таким образом, стоим перед необходимостью признания третьего, не вытесненного Ubw, то нам приходится признать, что свойство бессознательности теряет для нас своего значение. Тем не менее мы должны остерегаться пренебрегать им, так как в конце концов свойство бессознательности или сознательности является единственным лучом света во тьме (курсив мой. – А. Р.) глубинной психологии»[114].

Возможно, эти текстологические совпадения показались бы случайными и не заслуживающими внимания, если бы не та полемика, которой сопровождался выход в свет «Ипостаси и ипостасности», помещенной Булгаковым в 1925 году в сборнике в честь 35-летия творческой деятельности П. Б. Струве. В данном случае большое значение имеют фрагменты переписки между евразийцем П. Савицким, бывшим в то время одним из технических редакторов сборника, и Булгаковым – переписки, посвященной, помимо прочего, именно фрейдизму: «.подлинной горестью, подвигнувшей меня на писание, стало чтение Вашей главки 12-й… – писал Булгакову Савицкий. – Указания (конкретного) на святоотеческое толкование, о котором говорится в тексте, в этой сноске я не обнаружил и потому, при всем желании, не смог воспользоваться ими, а воспринял Ваши суждения непосредственно, если позволите так выразиться – “по простецки”, как, впрочем, воспримет их и огромное большинство читателей; а в данном контексте я только об этой стороне дела я и говорю. Логос – Бог Слово – Иисус Христос. Так ли я это понимаю? (Ио. 1, 1 – 14). Если так, то Ваши утверждения сводятся к тому, что в определенных качествах Богоматерь есть Невеста и Жена Христа. И напрасно Вы говорите, что в человеческом мире “после грехопадения… материнство несовместимо с состоянием невесты-жены”. Фактически оно с ним совместимо, как о том свидетельствуют многочисленные примеры кровосмешения; а хорошо известная Вам, как это я знаю из бесед наших, теория Фрейда утверждает даже вожделение к матери и факт кровосмешения в качестве одного из основных элементов человеческого существования». И далее – еще более резко: «Вы скажете, быть может, что применяемые к “миру духовному” слова значат совсем иное, чем в применении к миру человеческому. Верно, что это было бы так, если бы нас в данном случае слушали ангелы. Но ведь мы, Ваши читатели – человеки. И для нас определенные слова нельзя лишать их первоначального смысла, не рискуя ввергнуть нас просто в бессмыслицу… даже благочестивый, но со здравым смыслом читатель, я боюсь, решит, что по Вашему суждению “все это” “в мире духовном” обстоит так, как в человеческом мире кровосмешения… Я не знаю, что подразумевали Вы Вашей ссылкой на Песнь Песней и 44-й псалом, в связи с концепцией “матери-жены”[115]. В статье подробнее Вы не говорите об этом. Но что бы Вы ни подразумевали в этой ссылке, мне кажется несомненным, что в момент, когда делалась эта ссылка, не было достаточно учтено одно эмпирическое обстоятельство, входящее в установленный Богом порядок мира, а именно упрощенность человеческого восприятия. Если же учесть эту упрощенность, то придется убедиться в невозможности предупредить то, что рядовой читатель воспримет указанное построение главки 12-й как богословское оформление фрейдианства»[116]. Ответ Булгакова был скорым и в достаточной степени исчерпывающим: «По существу же мне до боли горько видеть в Вас отношение к ряду важнейших и тончайших вопросов учения о Церкви под углом зрения какого-то (анти)фрейдианства, ищущего пол там, где ему нет и не может быть места. Вся пассивность образов в<етхого> и н<ового> завета, относящаяся к Церкви, хотя извне и выражена языком пола, которая скрывается в поле или, вернее, за полом и открывается в духовном опыте». И далее в сноске: «Вы скажете: зачем искушать и употреблять слова, к<ото>рые для обыкновенного читателя имеют только половой смысл? Но я здесь не ответственен, п. ч. говорю выражениями Слова Божия о великой тайне. Я так понимаю это, что, когда говорится о тайне во Христа и Церковь, то говорится не о плотской любви, а об особом характере любви, в которой во едино сочетаются дающая, благодетельствующая, и приемлющая, благодатствующая сторона. Это соединение при совершенном взаимопроникновении и есть основа обожения, Theosis, к<ото>рое сопредельная цель мироздания, да будет Бог всяческая во всех. И могут соединяться в духовном опыте разные, т. ск., тоны любви…». «Я и представить себе не мог, – заключает Булгаков, – чтобы эти выражения могли быть приняты в смысле физиологического брака между… И то, что Вы по этому поводу вспомнили еще никакого абсолютно сюда отношения не имеющую беседу об учении Фрейда, я совершенно отвергаю, чтобы не сказать большего»[117].

* * *

Желание православного священника Булгакова отмежеваться от Фрейдовой теории так же очевидно, как близость топики соотношений между сознанием и бессознательным у Булгакова и Фрейда, которую достаточно наглядно демонстрирует приведенное выше сличение текстов. И для первого, и для второго существует несомненная разница между тем, что традиционно относилось к сфере душевной жизни: тем, что Фрейд называет «предсознательным» и «вытесненным» и что обозначает объединяющим термином «Оно», тем, что относится к сфере сознания, или Я, и тем бессознательным, которое находится внутри Я (для Булгакова это различие между «психическим», «сознательным» и «моим»). И тот и другой – и Булгаков, и Фрейд – рассматривают «я» как пространственно весьма небольшую сферу и по отношению к меональному «моему» (или бессознательному); и бессознательное, и «мое» – жизненно; это в обоих случаях витальное начало. Позднее конца 1910-х – начала 1920-х годов Фрейдово разделение на Эрос и Танатос как бессознательно-эротическую жизнь и рационалистическую смерть давно уже стали едва ли не штампом даже не психоанализа как научной дисциплины, а психоанализа как элемента массовой культуры, но в булгаковских текстах начала 1920-х годов мы также можем найти достаточно легко прочитываемое противопоставление меонально-жизненного «моего» и «я», которое «смертно» без «не-я», без «моего»[118] (позже, в «Софиологии смерти», эта трактовка будет существенно переработана и дополнена). Граница перехода между сознанием и предсознательным (или меонально-«моим») фиксируется словом – точнее, слова возникают именно на этой границе: на этом построена вся техника практического психоанализа (проговаривание невротических комплексов, вытесненных в бессознательное и последующая работа психоаналитика, дешифрующего полученные символы), но почти об этом же самом говорит и Булгаков в «Философии имени»[119].

Наконец, не может не обратить на себя внимание удивительно устойчивый образный ряд (описывая соотношение «я» и «моего», Булгаков постоянно использует образ света, пронизывающего, рассеивающего тьму; да и Фрейд тоже говорит о свете, отделяющем сознание от бессознательного; мы почти видим этот луч света, льющегося из ярко освещенной гостиной в полутемную «переднюю» предсознания.

И вместе с тем различие между философскими системами Булгакова и Фрейда огромно – почти как между таинством исповеди и уже упоминавшимся выше психоаналитическим сеансом (что, безусловно, не отменяет терапевтической значимости последнего). Разница коренится прежде всего в различной интерпретации понятия «я». В случае с Фрейдом очевидна редукция «я» к сознанию, для Булгакова же «я» – это прежде всего онтологическая категория. Ключом же к пониманию этой разницы является интерпретация понятия «свет» – того, что, собственно, и освещает тьму.

Само слово «свет» – и его святоотеческие коннотации – имеет для Булгакова огромное значение, не случайно одна из наиболее важных его ранних работ называется «Свет Невечерний». Однако это слово, рассматриваемое и как концепт, и как термин, практически осталось непроясненным не только в русской философской традиции, но и в традиции, к которой Булгаков так настойчиво пытается вернуться с периода написания «Трагедии философии» – к тому корпусу святоотеческого наследия, которое принято считать православным. Из средневековых церковных писателей, чьим языком был греческий, мы можем с уверенностью назвать лишь двух, касавшихся этой темы тем или иным способом, или, скажем более точно, тех, в чьем творчестве эта тема была превалирующей: Псевдо-Дионисий Ареопагит и св. Григорий Палама. Известно, что интерес Булгакова к творчеству Паламы возник еще в середине 1910-х годов, стал устойчивым в период написания «Философии имени», основной текст которой создавался в 1918–1919 годах, а в период написания «Ипостаси и ипостасности» (1924) стал основанием для формирования новой модели соотношения между Богом и миром, где звеном, связующим Бога и мир, становится, как и у Паламы, среда световых эпифаний (трактуемая Булгаковым как сфера Софии)[120]. Примечательно, что достаточно устойчивая иерархия светов может быть реконструирована из текстов обыденного православного молитвенного обихода: «Господи Вседержителю, Боже сил и всякия плоти, в вышних живый и на смиренныя призираяй, сердца же и утробы испытуяй и сокровенная человековя вепредведый, Безначальный и Присносущный Свете, у Негоже несть пременение, или преложения осенение: Сам, Безсмертный Царю, прими моления наша» (молитва пятая св. Василия Великого из утреннего молитвенного правила); «Ты убо, Господи Боже покланяемый, Царю Святый, Иисусе Христе, спящамя сохрани немерцающим светом, Духом Твоим Святым, Имже освятил еси Твоя ученики. Даждь, Господи, и мне, недостойному рабу Твоему, спасение Твое на ложи моем: просвети ум мой светом разума святаго Евангелия Твоего, душу любовию Креста Твоего, сердце чистотою словесе Твоего, тело мое Твоею страстию бесстрастною (молитва вторая св. Антиоха ко Господу нашему Иисусу Христу вечернего молитвенного правила); «Благоволи, Господу, избавитимя от сети лукаваго, и спаси страстную мою душу, и осени мя светом лица Твоего, егда приидеши во славе, и неосужденна ныне сном уснути сотвори, и всю сатанину детель отжени от мене, и просвети ми разумныя очи сердечныя, да не усну в смерть» (молитва четвертая св. Макария Великого вечернего молитвенного правила); «Истинно слово всяко владыки и Бога моего: божественных бопричащаяйся и боготворяших благодатей, не убо есть един, но с Тобою, Христе мой, Светом трисолнечным, просвещающим мир» (молитва шестая св. Симеона Нового Богослова из правила ко Святому Причащению)[121]. Как видим, изначальный бытийный свет связан и с Отчей, и с Сыновней ипостасями, и с Духом Святым; далее, он есть сфера эпифании («свет Лица») – и сфера разума (знания), но сфера разума есть такая же – не менее, но и не более – область того, что просвещается светом; такая же, как душа, сердце и тело. Однако этот свет есть еще и огонь, и цель его – выжечь зло из мира («попали огнем невещественным грехи моя»). Эта трактовка света также важна для Булгакова (см., например, приводимые выше фрагменты из «Трагедии философии», а также «Протоколы Семинария проф. прот. С. Н. Булгакова “Новозаветное Учение о Царствии Божием”» и «Софиологию смерти») и изучение ее, несомненно, может стать темой для отдельного исследования.

Что же касается Псевдо-Дионисия Ареопагита, то следует вспомнить, что именно ареопагитики легли в основание достаточно хорошо разработанной западноевропейской средневековой метафизики света[122]. Пристальное внимание Булгакова к раннесредневековому и схоластическому богословию, в частности, к бл. Августину, необходимое для переоценки собственных филокатолических пристрастий, и достаточно глубокое его изучение не вызывает никакого сомнения. Что же касается интерпретации категории света в философии Нового времени, то уместно вспомнить, что уже Декартом вся полнота метафизики света Средневековья сводится к тому универсальному свету Божественного разума, который, просвещая сферу мыслящего субъекта, дает возможность воспринимать вещи «ясно и отчетливо».

* * *

Однако различие между позициями Булгакова и Фрейда, несмотря на все их формальное сходство, на этом не кончается. Дело в том, что, как ни парадоксально это звучит, бессознательное Фрейда а-сексуально, и именно поэтому пресловутый эдипов комплекс с такой легкостью заменятся не менее пресловутым комплексом электры. Наполненное безусловно сексуально окрашенным содержимым, само по себе, как форма этого содержания, оно не несет никаких половых характеристик. Напротив, ипостасное «мое» Абсолютного Субъекта в «Ипостаси и ипостасности» предельно ясно определено как «вечная женственность» и «ипостасность» как способность к самоотданию, как рецептивное, восприемлющее и одновременно рождающее, способное дать жизнь женское начало: сфера Софии. «София не есть ипостась. Но она есть у Бога, как его самооткровение, как содержание божественной жизни, как предмет божественной Любви, как Слава Божия, предвечное облако сгустившегося сияния присносущного Света» (курсив мой. – А. Р. Булгаковское выделение выражено подчеркиванием.) Показательно, что София – не «свет Лица», но «облако сияния», соединяющее абсолютный свет Абсолютного Субъекта с туманной своей призрачностью. Но, несмотря даже и на это, София явственным образом выступает как искомый tertium quid между «телесной и духовной субстанциями в размерах макро– и микрокосма» (А. Шишков).

Сличение двух версий – машинописной и опубликованной в сборнике в честь П. Б. Струве – «Ипостаси и ипостасности» позволяет отчасти проследить пути постепенного изживания истолкования Софии одновременно как «облака сияния» (т. е. как сферы эпифаний, соответствующей паламитской сфере энергий[123]) и как зачинающего и рождающего субстанциального лона[124]: так, полностью выброшена главка 12, подвергшаяся наибольшим нападкам со стороны Савицкого; практически всюду сняты квалификации человечества как четвертой ипостаси (слово «четвертая» заменяется на «человеческая» или «тварная» ипостась). Однако реальная связь Ипостаси и ипостаси, Я абсолютного и я тварного и в окончательном варианте работы не мыслится Булгаковым вне сферы Софии-ипостасности как меонального «моего» по отношению к Абсолютному Субъекту.

Опубликованная версия «Глав о Троичности»[125] снимает и это противоречие. Как показывает простой статистический под счет, если в небольшой по объему «Ипостаси и ипостасности» слово «София» употребляется тридцать три раза только в именительном падеже, то в «Главах о Троичности» оно не встречается ни разу. Троичность – абсолютно светоносная сфера, сфера Субъекта, в которой совпадают Я и «не-Я» как актуальность и потенция, и лишь «в тварном бытии между личностью и субстанцией существует реальное несовпадение: субстанция есть бытийное лоно, а вместе и неосвещенная тьма («не-я»), которая себя непрестанно являет в я, входит в самосознание, и это и есть тварная жизнь»[126]. Луч света просвещает тварь, минуя среду софийных эпифаний; образ богоявления – уже не равносторонний треугольник АВС, а «Пречестный и Животворящий Кресте Господень»[127]. Единственным связующим звеном между «Я» и «я» выступает глагол-связка экзистенциального суждения «есть»: Ипостась есть ипостась. Сфера субстанции освобождается от предикаций посредства.

IV. «Я» и «есть»

Однако само слово «субстанция» (substantia) этимологически является латинской калькой греческого слова hupostasis – «подставка», «основание», получившее в период выработки троичной терминологии в богословии Каппадокийской школы традиционное истолкование как «второй сущности» (по Аристотелю) по отношению к «первой сущности», т. е. природе (fusis) Божества; в рамках латинской же патристики и особенно высокой схоластики денотат понятия «substantia» непреднамеренно сближается с понятием «essentia» – сущность, именно вследствие этого сближения в западной схоластике так много терминов, обозначающих разные степени актуализации Абсолютного Сущего в тварном бытии: substantia, substitutia, subsistentia – вплоть до quidditas (чтойность), accidentia/accedentia (акциденция) и haeccitas (этость). Однако все это – категории онтологические. Сфера субъекта-ипостаси в аристотелевском смысле слова как «чистого» субъекта, связанного в рамках средневекового типа рациональности и с «субстанцией», т. е. сущим, и с природой, но несводимого к ней[128], описывается с помощью определения, данного Боэцием, – «лицо есть неделимая (individua) субстанция разумной природы»[129]; проблема же онтологической структуры личности, изоморфной Троице, примерно в это же время – IV век н. э. разрабатывалась Августином (знаменитый трактат «De Trinitate»)[130], которого Булгаков неоднократно цитирует и критикует в первой части «Глав о Троичности». Последующее развитие понятия «субъект» в западноевропейской философской традиции, как показывает даже беглый взгляд на историю западной философии, связано с дальнейшими трансформациями именно этой модели, заданной Аристотелем, Августином и Боэцием: субъект есть прежде всего «разумный» индивидуум, сознание которого интенционально направлено на то, что вне-положено ему и что удерживается в поле сознания как «объект» или бессознательное (или, в гуссерлианской традиции, как «феномен сознания»). Даже фрейдианская концепция сознания и бессознательного, речь о которой шла выше [как, впрочем, и ряд философских моделей, генетически связанных с психоанализом, как то классический структурализм (Леви-Стросс) и структурный психоанализ (Лакан)] по сути дела ничего не меняет в такой трактовке понятия Я как сознательного, «когнитивного» субъекта, лишь ограничивая его сферу сферами Сверх-Я и Оно.

Дескрипция булгаковского «я», соединенного с «Я Абсолютным», осуществляется не через логические родо-видовые отношения первой и второй сущности Аристотеля[131], с небольшими изменениями и инвариантами использованными в греческой патристике и латинской схоластике[132], а через сугубо онтологическую категорию «дано» – «есть» – «быть» – esse: Я (абсолютное) есть я (тварное). Однако обратное соотношение невозможно из-за разного онтологического статуса Я абсолютного и я тварного; соотношение между ними примерно то же, что и между Именем и Богом: Имя Божие есть сам Бог, но Бог не есть только Имя; онтологический статус собственно субъекта (по-видимому, именно этот момент фиксируется в булгаковских текстах я курсивным: я) именно таков же, каков статус имени в философии имени Булгакова. Именно поэтому поиск его топоса неизбежно связывает нас с именами св. Григория Паламы и Вл. Соловьева. Как я постаралась показать, булгаковская онтология субъекта начала 1920-х годов, т. е. «крымского» периода, ближе соловьевской онтологической модели, тогда как онтология «Ипостаси и ипостасности» явно тяготеет к паламитской конструкции). Метафизика субъекта Булгакова середины – конца 1920-х годов (т. е. «Глав о Троичности») может быть описана как такая метафизика, где Бог, тварь и «есть» как констатация бытия даны в качестве элементов триалога, бесконечного и непрекращающегося, между Богом и тварью. Осознаваемое в статусе собственной тварности, наше тварное я есть лишь провод – и проводник – Я Абсолютного: Троицы, и именно это его свойство и является аргументом в пользу, доказательством и залогом связи между тварью и Творцом. «Я» – это то место во «мне», где, преобразуя «мою» тварную бытность в актуальное бытие, бывает Бог, и это бытие – залог спасения всякой твари. Конструктивной особенностью такой модели является то (это, собственно, и вызывает некоторую путаницу), что сугубо философские проблемы соотношения между бытием и сущим, трансцендентным и имманентным, наконец, беспредпосылочным началом и финитным наличным бытием Булгаков пытается решить – и успешно решает – в терминах богословского дискурса[133], предельно сближая его, однако, с дискурсом философским. Не случайно в системе терминов, выработанной Булгаковым в 20-е г., Троица есть Абсолютный Субъект, тварное «я» (тварь) – субъект относительный, а «есть» – онтологическая данность, соединяющая имманентное не только с трансцендентальным (ипостасность в «Ипостаси и ипостасности»), но и с трансцендентным, тварь с Творцом. Построенная таким образом, философия субъекта – из-за онтологического статуса традиционно гносеологической категории «субъекта-я» – является образчиком метафизической, т. е. обращенной к и ориентированной на сущности вещей, философии. Подобного рода конструкции – философии как метафизики[134] – начиная с Вл. Соловьева традиционны для России; у них есть сильные и слабые стороны, которые, вне всякого сомнения, служат и долго еще будут служить объектами рассмотрения, но несомненно одно: труды Булгакова крымского и пражского периода и «Главы о Троичности» фиксируют и описывают именно такую версию метафизики. И именно поэтому демаркация раннего (т. е. до 1917, в крайнем случае до 1922 года) «философского» и позднего (после 1917 года) «богословского» периодов творчества Булгакова представляется необоснованно жесткой.

Однако само существование философских систем такого рода заставляет нас вернуться к, казалось бы, давно уже устаревшим вопросам о том, что есть философия и каковы границы метафизического дискурса вообще. Другими словами, является ли метафизика субъекта в работах Булгакова 1920-х годов философией в узком смысле слова, или же это – лишь пример использования различного рода философских техник и терминов для решения внефилософских (в данном случае богословских) проблем? Или, шире, сохраняет ли статус философской системы система, основания которой лежат за пределами традиционного истолкования рациональности? – Ответ на эти вопросы в случае с работами Булгакова, о которых шла речь в этой статье, однозначен: речь в них идет о сугубо философских проблемах (одна из которой – проблема субъекта – является сквозной для всей европейской философии начиная с Аристотеля, как показано выше), решаемых философским же способом, путем дискурсивного рассуждения.

Однако булгаковская метафизика субъекта начала 1920-х годов, при всей своей теснейшей связи с богословием, вовсе не обозначает простой редукции, скажем, к средневековому реализму или концептуализму, и не случайно богословие Фомы подвергается Булгаковым в главах 10–13 «Глав о Троичности» столь оглушительной критике. Философия Булгакова – за пределами не только Нового времени, с его ориентацией на когнитивное, познающее начало («умную» составляющую света), но и Средневековья, с его пафосом неразрывного присутствия и достаточно жесткой детерминации Богом и человека (субъекта) и мира (объекта). Для Булгакова же мир и человек – совокупность предикатов к Абсолютному субъекту-Я, данных через связку экзистенциального суждения «есть». Бог, мир и человек являются элементами триалога, который может быть и ассонансным, согласным, и диссонансным: человек[135] может «не слышать», не «чувствовать» присутствие Абсолютного Субъекта в самом себе, не ощущать наличие того экзистенциального стержня, который дан ему как его «я», точно так же, как волен «не отвечать», не соответствовать этой данности[136]. Беспредпосылочное начало – присутствие Абсолютного Субъекта или Троицы, вводимое в систему Булгакова посредством связки «есть», действительно находится вне привычного философского дискурса XIX века, но вполне естественно для философского дискурса XX века и вполне сопоставимо, скажем, с таким понятием, как «Ereignis» (событие), у позднего Хайдеггера[137]. Пример с Хайдеггером представляется в данном случае уместным и корректным: оба автора – Булгаков и Хайдеггер – как, впрочем и многие другие, каждый на своем языке и в свое время пытались дать свои версии ответа на единственный, пожалуй, не-мнимый «основной вопрос философии» – что же в конце-концов есть сущее в своем бытии.

Ипостась против индивидуальности. Личность у С. Н. Булгакова[138]

А. П. Козырев

Булгаков – один из самых «персоналистических» философов русской философской традиции. Обращение к личности как принципу, фундирующему человеческое достоинство, как к сфере реализации человеческой свободы, прав и обязанностей человека характерно преимущественно для раннего периода творчества Булгакова времени перехода «от марксизма к социализму», когда обоснование прав и свобод было фундировано мыслью И. Канта о том, что «человек как свободно-разумная личность есть та цель, ради которой Бог создал мир», и философов-неокантианцев (Г. Зиммеля, Г. Риккерта), оппозицией античного коммунизма Платона, отрицающего свободу личности, и индивидуалистического анархизма М. Штирнера («анархизм хочет знать за личностью только права, только “Der Einzige und sein Eigentum” Макса Штирнера с его “Ich habe meine Sach’ auf Nichts gestellt” и отрицанием обязанностей относительно себе подобных»[139]), а также идеологов немецкой социал-демократии (Г. Бебель, Штаммлер, К. Каутский, Е. Риттер): «Идеал Рихтера[140] и Бебеля один и тот же – свобода личности; но один во имя этого идеала выставляет требования социализма, а другой, опасаясь возможности деспотического поглощения личности государством в социалистическом обществе, выставляет противоположную программу манчестерства»[141]. Затем на философию личности оказывает существенное влияние немецкая мистическая традиция (Я. Беме, И. Таулер, Г. Сузо), трансформировавшаяся в теодицею Ф. Шеллинга (здесь ключевое значение имеет понятие самости). И, наконец, в послереволюционный и эмигрантский период существенно влияние на Булгакова христианского тринитарного богословия с его пониманием личности как ипостаси, сопряженной с природой – божественной или человеческой.

Ранний Булгаков всецело признает социальную природу человека, поэтому для него возможно противопоставление личной судьбы и социальных судеб всего человечества[142]. Идет даже «глухая борьба личности с обществом». Прилагательное «личный» сочетается в сборнике «От марксизма к идеализму» с субстантивами «деяния», «интересы», в веховской статье «Героизм и подвижничество» – «личная жизнь», «личное и социальное поведение», в «Свете Невечернем» – «личный и групповой эгоизм». Однако «индивидуальные усилия и личные деяния получают, общественное, транссубъективное значение»[143]. «Идеальные интересы человеческой личности сталкиваются с материальными интересами данного субъекта, поставленного в известные внешние условия жизни»[144]. В ряде контекстов «личные интересы» противопоставлены «классовым» или «групповым интересам», что характерно для периода «легального марксизма» и «христианского социализма», так, например: «Сходство экономического положения и одинаковое благодаря ему направление личных интересов создает классовые или групповые интересы, играющие роль рычагов в социальной жизни»[145].

Личность становится одним из центральных терминов «русского религиозного ренессанса», топологически воспроизводя антропоцентричесую и гуманистическую составляющие Возрождения: «Понятие личности, ее прав, потребностей и имущественного благосостояния, словом, наш русский ренессанс, таков остается лозунг нашего времени, наша историческая задача, наша гражданская обязанность»[146].

Личность – существенное в человеке, она связана прежде всего с правовой и волевой сферой: «За каждой личностью признается неотъемлемое suum, сфера его исключительного права и господства»[147]; «бытие, т. е. в конце концов и жизнь, и личность (sum) нуждаются в рациональном обосновании и могут его действительно получить от философии»[148].

В естественном праве, тождественном нормам христианской религии, коренятся гарантии личной свободы: «Люди равны между собою как нравственные личности; человеческое достоинство, святейшее из званий человека, равняет всех между собою. Человек для человека должен представлять абсолютную ценность; человеческая личность есть нечто непроницаемое и самодовлеющее, микрокосм»[149].

Утверждение личности и человеческого достоинства происходит, по Булгакову, в ходе исторического процесса, в котором явление Христа и христианства было ключевым и переломным событием. Личное усовершенствование идет параллельно с общественным. «Христианство открывает, перспективу бесконечного, не только личного, но и общественного усовершенствования»[150], «идеалы политические и социальные, воодушевляющие теперешнее человечество, суть несомненно христианские идеалы, поскольку они представляют собой развитие принесенного в мир христианством учения о равенстве людей и абсолютной ценности человеческой личности»[151]. На формирование «новой личности европейского человека»[152] существенное влияние оказала Реформация, провозгласившая политическую свободу, свободу совести, права человека и гражданина.

Личность выступает в истории и как экономический субъект, как «самостоятельный “фактор” хозяйства»[153], и это является отнюдь не последним предметом булгаковских исследований, рассматривавшего экономику в качестве титульной темы научных занятий, по крайней мере до 1912 года (год защиты докторской диссертации по философии хозяйства). Булгаков противопоставляет «живую психологическую (человеческую) личность»[154], обладающую «творческой инициативой», «механизму природы и общественных форм»[155], с которым личность вступает в борьбу с целью приспособить его к потребностям человеческого духа, а также хозяйству как в общем и целом механическому процессу, особенно при капитализме. Стихия капитализма является сверхиндивидуальной средой, которая «гнет по-своему жизнь личностей». Личность освобождается от личного экономического гнета путем замещения или ограничения личной диктатуры[156]. Личному богатству (и бедности) как личному достоянию соответствует личное стремление к обогащению и соревнование на этой почве отдельных индивидов, групп, классов и народов, именно это и исследуется политической экономией. Экономический материализм подменяет личность, живое бездушным механизмом хозяйства, где действуют отчужденные от человеческой личности законы: «совершенно игнорирует личность, приравнивая ее к нулевой величине, quantith nhgiigeabie. Личности для него даже не кондильяковские статуи, но заводные куклы, дергающиеся за ниточку экономических интересов. Очевидно, при этой концепции нет места ни свободе, ни творчеству, ни какому бы то ни было человеческому прагматизму, над всем царит механизм»[157]. Правда, Булгаков как шеллингианец-соловьевец оговаривается, что хозяйство не может быть только механизмом, точно так же, как «личность не есть только счетная линейка интересов, а живое творческое начало»[158].

Экономизм от «Философии хозяйства» к «Свету Невечернему» начинает мыслиться как мировоззрение слишком посюстороннее, лишенное катастрофизма и эсхатологизма, увековечивающее жизнь этого века и ведущее «к отрицанию конца жизни как отдельной человеческой личности, так и всего мира»[159].

Хозяйство как единый процесс обосновывается через философский идеал всеединства, заключенного в человеческой личности: «Каждая человеческая личность потенциально носит в себе всю вселенную, будучи причастна natura naturans, творящей душе природного мира, и natura naturata, теперешней природе»[160]. Трансцендентализм кантовской философии Булгаков распространяет на политическую экономию – личность входит в трансцендентальный субъект хозяйства, коим в эмпирическом выражении оказывается историческое человечество, а в метафизическом – божественная София: «трансцендентальный субъект хозяйства, а в нем и каждая личность, онтологически причастны Софии, и над дольним миром реет горняя София, просвечивая в нем как разум, как красота, как… хозяйство и культура»[161].

Наряду с социологическим обоснованием личности очень важно для Булгакова, как «соловьевца», обоснование философское. С точки зрения «прописки» в истории философии булгаковская личность тождественна декартовскому sum, она противоположна локковской «чистой доске»: «мы не вступаем в мир как tabula rasa ни в метафизическом, ни в эмпирическом смысле, нет, мы вступаем в него качественно определенными личностями»[162]. Личность есть «абсолютно новое в мире, новый элемент в природе»[163].

Логика философии всеединства является важным эвристическим компонентом для мысли Булгакова, особенно в «Философии хозяйства» и «Свете Невечернем». Соловьевский принцип органической логики – видеть в наиболее универсальном наиболее индивидуальное и наоборот и воспринимать эмпирическую данность, символически дублируя и трансцендируя ее к Абсолютному, работает у Булгакова периода его ранних статей практически без изменения – в этом прослеживается линия не только соловьевского «Национального вопроса в России», но и его ранних метафизических работ: «Своеобразная парадоксия религиозного восприятия: будучи из всех жизненных актов наиболее индивидуальным, лично выстраданным, лично обусловленным, оно в то же время оказывается и наиболее универсальным – явный знак того, что между индивидуальным и универсальным нет противоположности; истинно индивидуальное и есть истинно универсальное, или же наоборот, истинно универсальное существует и познается лишь как индивидуальное»[164]. Цитирование лирики Соловьева мы находим в следующем фрагменте: «Утверждая равенство людей, вопреки их эмпирическому неравенству, и абсолютное достоинство личности, вопреки существующему униженному ее положению, мы отрицаем эмпирическую действительность и за “корою естества” прозреваем подлинную, божественную сущность человеческой души»[165]. Мистический органицизм философии всеединства требует, чтобы личность имела метафизическое основание вне самой себя: «Каждая человеческая личность, имея для-себя-бытие, является своим абсолютным центром; но она же и не имеет самостоятельного бытия, свой центр находя вне себя, в целом»[166]. Этот тезис одновременно является источником для обоснования и равенства и достоинства человеческих личностей, несущих в себе образ Божий, и иерархического строения мистического организма. Таковым центром оказывается мировая душа, или София, тварная София (в «Свете Невечернем»): «…в единстве мировой души, универсального субъект-объекта, самораскрывающегося в процессе жизни, находит свое объяснение реальная связь субъекта и объекта, устанавливаемая в каждом акте сознания и воли. К этому единству причастны отдельные личности»[167]. Сама личность превышает сознание самой себя: «Хотя дневное я, рассудочно-дискурсивное, есть наиболее острое выражение или симптом жизни, но оно вырастает из глубины и имеет корни, погруженные в темноту ночного дремлющего я, вообще личность неизмеримо глубже и шире своего сознания в каждый данный момент»[168]. Булгаков использует идею ночной и дневной жизни человеческой души, присутствующую в книгах немецкого богослова и натурфилософа Г. Г. фон Шуберта (1780–1860) «Ansichten von der Nachtseite der Naturwissenschaft» и «Psyche» естествоиспытателя и шеллингианца К. Г. Каруса (1789–1869). Она была использована Вл. Соловьевым в произнесенном тексте 12-го «Чтения о Богочеловечестве», отличном от опубликованного[169]. Личность как то, что коренится в своей ночной природе, безусловно связана с творчеством, хотя и, по Булгакову, творчество не есть создание чего-то метафизически нового, но есть выявление изначально данного. Каждый человек есть «художник своей собственной жизни»[170], а «гениальность есть личность в умопостигаемом ее существе, обнажение ее софийной сущности»[171].

Бытие личности связано для Булгакова с ценностями и наличием идеалов. Тема личности, укорененной во Христе, имеющей в нем образ для подражания и для «проверки совести» (В. Соловьев) начинается, по крайней мере, с «Вех». Упрекая интеллигенцию в отсутствии религиозной культуры личности, отсутствии абсолютных норм и идеалов, которые даются только в религии, Булгаков констатирует «решающее значение того или иного высшего критерия, идеала для личности: дается ли этот критерий самопроверки образом совершенной Божественной личности, воплотившейся во Христе, или же самообожествившимся человеком в той или иной его земной ограниченной оболочке (человечество, народ, пролетариат, сверхчеловек), т. е. в конце концов своим же собственным “я”, но ставшим пред самим собой в героическую позу»[172].

Индивидуальность и личность. Булгаков употребляет оба понятия для характеристики обособленности, партикулярности человеческого индивида, разрозненности людей в греховном, падшем состоянии, в состоянии возобладавшей самости. Личность мыслится Булгаковым как начало яркое, выделяющееся, непохожее на других. Быть личностью – наивысшее наслаждение, которое граничит с самопожертвованием, отказом от самости. Булгаков вспоминает в связи с этим слова Гете: «С напряженностью этого личного начала связана острота жизни: Hschstes GlYck der Erdenkinder Sei nur die Perssnlichkeit![173]». Аскетизм предполагает самоограничение, самоотрицание, отказ от своей личности, который в то же время является ее наивысшим религиозным утверждением: «Религиозно утверждая свою личность, мы должны согласиться ею пожертвовать, потерять свою душу, чтобы спасти ее от самости и непроницаемости, открыть ее радости любви-смирения. То больное, люциферическое я, которое сознает себя в противопоставлении к всякому другому я как к не-я, должно приобрести с ним совместимость и тем получить положительное, а не отрицательное только определение. Если формула первого: я есть не нея, и я больше всякого не-я, то формула второго: я есмь ты, он, мы, вы, они. Надо отречься от себя, не восхотеть своего я, идти крестным путем аскетики смирения, которая потому и получила такое значение и такую разработку в христианстве»[174]. Религиозное спасение означает для Булгакова освобождение от индивидуальности: «Условием спасения христианского является погубление души своей ради Христа, т. е. освобождение от плана индивидуальности»[175].

Самость является как бы ложной оболочкой личности, она не укоренена в существенном и наделяет личность чертами иллюзорного бытия: «Того, в чем проявлялась лишь его самость, онтологически вовсе не существует, хотя эта иллюзия какими-то нитями и была связана с его личностью, которая, целиком уйдя в эту иллюзию, вне ее остается нагой и нищей»[176]. Уже не в философском, но в дневниковом тексте, вспоминая о месяцах, проведенных в ялтинской тюрьме в 1922 году, он описывает сокамерников, среди которых были и красноармейцы: «плечо к плечу – спал бывший комиссар той же самой чеки, по отделу борьбы с контрабандой. Это была самая интересная и значительная личность в тюрьме»[177].

В ранний период ценность личности обосновывается через ценность индивидуального и индивидуализации: «Индивидуальные силы и способности различны, но каждая личность, как бы она ни казалась мала и ничтожна, равно необходима уже потому, что она индивидуальна, т. е. имеет абсолютную оригинальность и неповторяемость, следовательно, незаменима»[178]. Для Булгакова периода «Философии хозяйства» налицо определенного рода гармония между индивидуальным и сверхиндивидуальным. Индивидуальность – это то, что выражает в себе всеобщее, подобно тому как в каждой луже отражается целиком все солнце. «Индивидуальность, как сила обособляющая, как особый луч в сиянии “умного света” Софии, не противоречит ведь идее целого, дающего место свободному развитию своих частей. Каждая индивидуальность, с тем неповторяемым, своеобразным я или своей особой идеей, которую мы научились так высоко ценить в наш индивидуалистический век, по-своему преломляет и воспринимает тот же мир и ту же человеческую природу как свою основу. Она не ограничивается, но восполняется другими индивидуальностями. В гармонии индивидуальностей, в их свободной любви и деятельном единстве заключается особый источник блаженства для индивидуальности. Утопать в сверхиндивидуальном, находить себя в других индивидуальностях, любить и быть взаимно любимым, отражать себя друг в друге, превратить индивидуальности в центры любви, а не обособления, видеть во всяком вновь рождающемся человеке возможность новой любви – это значит осуществлять идеал, который предвечно дан человечеству и получил выражение в словах Христа: “да будут все едино: как Ты, Отец, во Мне, и Я в Тебе” (Ин. XVII, 21)»[179]. В «Свете Невечернем» Булгакова встречается подобная формулировка: «индивидуальная неповторяемость человеческой личности»[180]. В богословский период творчества угол зрения меняется: индивидуальность мыслится как ограниченность, как следствие грехопадения, ложное качествование личности в отличие от ипостаси. Слово «индивидуальность» приобретает практически негативную оценочную коннотацию. «Индивидуальность, как определенность, есть и ограниченность (omnis definitio est negatio[181]), и теперь понятие индивида есть именно противоположность всеобщему, всечеловеку. В этом смысле Адам не был индивидом, хотя и был ипостасью, ибо безгрешный человек есть, вместе с тем, и человек вообще, есть всечеловек, свободный от дурного, ограничивающего влияния индивидуальности. Индивидуальность в нашем теперешнем смысле есть плод грехопадения, нечто недолжное, однако в то же время она неизбежна для земной жизни и является. Она отлична от ипостаси, которая есть центр любви, умный луч Софии»[182]. Само грехопадение описывается Булгаковым как возникновение множества индивидов на месте множества ипостасей. «Человечество, вместо единого, но многоипостасного существа, единой природы при множестве ипостасей, рассыпалось на множество индивидов, отдельных представителей человечества, которые могут даже спрашивать себя, существует ли человечество как единое»[183].

«Индивидуальность есть отсвет Денницы на человеке, которого он захотел извратить по образу своего метафизического эгоизма – моноипостасности без любви. Она есть в этом смысле последствие первородного греха: падший человек знает ипостась лишь в образе индивидуальности, и все человечество разлагается на индивидуальности, которые логика считает возможным объединить только в абстракции, мысленно выводя за скобки общие признаки. И условием спасения христианского является погубление души своей ради Христа, т. е. освобождение от плена индивидуальности. Однако в падшем мире индивидуальность есть единственная форма для жизни души, так же как греховное тело для жизни плоти, и только жизнь во Христе освобождает ипостась от индивидуальности, вводя ее в должное для нее многоединство любви, в Церковь»[184]. «В греховном состоянии человека личное начало есть непроницаемость, в силу которой оно совершенно заполняет собой духовное пространство, и из занятой им точки выталкивается всякая другая личность. Человечество благодаря этому рассыпано на личности, находится в дезинтеграции и способно образовать только коллектив или множественность, хотя и внешне связанную и урегулированную»[185].

Еще в философский период булгаковского творчества определение личности приобретает ряд теологических коннотаций: «Творец почтил венец Своего творения, насколько оно в человеке возвысилось до духовности, т. е. до личности»[186], «без наличности в мире этой формы божества, человеческой личности, невозможно было бы и самое боговоплощение»[187]. В богословский период сверхличность обретается уже не в общественности, а в Троице. «Личный характер Божества, его ипостасность, соединяется и с абсолютно-сверхличным характером Его троичности – “Троицы в Единице и Единицы в Троице”»[188]. Термин «ипостасность» («во-ипостасность»), заимствованный у богослова VI века Леонтия Византийского[189], позволяет Булгакову отойти от представления о Софии как об особого рода «четвертой ипостаси» («как любовь Любви и любовь к Любви, София обладает личностью и ликом, есть субъект, лицо или, скажем богословским термином, ипостась»[190]), и мыслить ее как принцип воипостазирования божественных и человеческих ипостасей, однако как принцип не отвлеченный, но конкретный, живой, динамический: «Понятие ипостасность одинаково отличается и от ипостаси и от безыпостасности, свойственной всему несуществующему в себе, т. е. мертвому или отвлеченному. Это способность ипостазироваться, принадлежать ипостаси, быть ее раскрытием, отдаваться ей»[191]. Глагол «отдаваться» вызвал бурю редакторского негодования евразийца П. Н. Савицкого, увидевшего в нем слишком откровенный намек на мистическую эротику софиологии[192]. Введение термина «ипостасность» провоцирует Булгакова на постулирование наряду с «личной любовью» «любви неличной», которой Бог любит свою Софию и София (Божество) любит Бога ответной любовью. «В своем интегральном существе мир есть человечность, и человек есть живое сосредоточие мира, владыка мира, “бог” его (в предназначении). София, как ипостасность, есть предвечное человечество»[193].

Сам принцип существования Бога как Троицы описывается Булгаковым так: «Единство жизни при раздельноличности ипостасей»[194]. Термин «раздельно-личный» встречается также и в написании через дефис и принципиален для Булгакова, поскольку раскрывает смысл догмата о Троице, представляющей собою три самостоятельных ипостаси, обладающие единой природой. Прилагательное «личный» и наречие «лично» встречается нередко и по отношению к каждой из Божественных ипостасей, прежде всего – второй и третьей: «“Сошествие с небес” Сына, которое сопровождается Его личным кенозисом»[195]. «Христос есть Личность всех личностей, Ипостась всех ипостасей»[196]. «В Пятидесятницу в мир сходит сама Третья ипостась лично, а не только в Своих дарах»[197]. (О Логосе: «Его личным самосознанием было Богосыновство»[198].)

Личность – сфера религиозного опыта, поэтому часто прилагательное «личный» входит в словосочетание «личный религиозный опыт»: «в основе религии лежит пережитая в личном опыте встреча с Божеством»[199]; «содержание веры всегда превышает личный религиозный опыт, вера есть дерзание и надежда»[200]. Наряду с «личным опытом», религия есть и предмет «личного дела», понимаемого, однако, отлично от «частного дела», Privatsache, немецкой социал-демократии, фундирующего свободу совести и входящего, например, в Готскую программу. «Вера есть функция не какой-либо отдельной стороны духа, но всей человеческой личности в ее цельности, в нераздельной целокупности всех сил духа. В этом смысле религия есть в высшей степени личное дело, а потому она есть непрестанное творчество»[201]. Однако перекличка с программной формулой немецкой социал-демократии здесь налицо. Да и слово «частный» в русском изводе этой формулы нередко заменялось на «личный». Так, современник и коллега Булгакова по Сергиевскому Богословскому институту А. В. Карташев пишет о монофизитской ереси: «Формула этой ереси начинается с толерантного лозунга отделения церкви от государства, с допущения религии как личного, частного дела каждого (Privatsache)»[202].

Следует отметить ряд других, может быть, менее значимых и устойчивых, но все же важных для общего контекста творчества Булгакова контекстов употребления слова «личность», нередко встречающихся, например, в дневниках. Так, прилагательное «личный» нередко употребляется в значении «присущий моей субъективности, произвольный, небезусловный»: «Всякой религии свойственно некоторое старообрядчество, привязанность к старине; произвольно, по личной прихоти или вкусу, без дерзновения пророческого не должна быть изменена “йота от закона”»[203]; «необходимо личные интуиции выверять по церковному преданию, раз только Церковь уже опознана как “столп и утверждение истины”, а не наоборот – поверять церковное предание по личной интуиции»[204]; «у престола Божия все мелкое, личное сгорает. Благодарение Господу!»[205]; и наконец, после острого увлечения католичеством и почти принятого решения перейти в католицизм: «Есть ли это моя собственная, личная бесхарактерность, которой я не умею и главное не хочу помочь настоящим подвигом и потому мечусь в католичество, или же на самом деле во мне говорит подлинный голос церковной истории». Несколько иной оттенок личного как приватного, но относящегося к глубинному внутреннему миру, в котором человек единится с общим, встречается также на страницах дневников: «Когда я кадил храм и молящихся, то, помимо общей радости, я видел и чувствовал личную радость каждого, личную к себе любовь, ласку и ответный привет: воистину, среди милых и дорогих лиц выделял милое и любимое лицо, и личное сливалось и переходило в общее и шло к небу, замирая, как песнь»[206].

Личность выступает у Булгакова как интегрирование всех духовных способностей и сил человека.

Эстетика отца Сергия Булгакова

К. Г. Исупов

София Хозяйствующая

Наиболее проницательные читатели Булгакова давно заметили, что в его прозе не только традиционная богословская проблематика переводится в статус философской и тем самым позволяет описывать себя на «ином» языке, но и оба языка описания, предоставляемые богословием и философией, подвергаются транскрипции усилиями третьего, а именно эстетики. С одной стороны, Булгаков «занят не столько “переводом” Предания на язык современности, сколько его привлечением к делу самопонимания этой современности, в качестве зеркала или холста для самовыражения»[207], а с другой – «прыжок от ответственной мыслительной логики (от развертывания христианской антропологической доктрины <…>) к логике сугубо мифопоэтической совершается Булгаковым непринужденно и с чувством полного методологического комфорта»[208].

Но вот мы читаем у самого автора «Философии хозяйства», который находит возможным свою «потребность в системе, архитектонике» разрешить в реализации той точки зрения, что поименована им как «эстетический релятивизм в философии, принципиально допускающий множественность философских путей и превращающий философию в философии, как и науку в науки»[209]. Уточняется при этом внушающий почтение список великих предшественников, оглядка на которых с достаточной авторитетностью позволяет Булгакову утвердить «монизм жизни, панзоизм, в противоположность монизму смерти или пантанатизму материалистов», а именно Платон, Плотин, Беме, Баадер, Шеллинг, Вл. Соловьев[210]. Эту свою позицию наш философ называет «метафизической гипотезой, единственно способной вывести из затруднения»[211]; на этом пути достигается «экономия мышления», и тем исполняется «требование логической эстетики»[212].

Стоит присмотреться к тому факту, что Булгакову было легче найти цитату из Шеллинга, чтобы показать неоригинальность суждений Дарвина о преформации, или привлечь целую школу немецкой социальной статистики[213], чтобы упрекнуть ее в неспособности объяснить метафизику свободного поступка, чем напрямую обратиться к уже формирующимся тенденциям организмической социологии.

Вряд ли Булгаков не слышал о Гансе Дрише, который в год выхода «Философии хозяйства» был внештатным профессором в Гейдельберге, а в 1905 году выпустил книгу «История и теория витализма». (Витализм, его история и система / пер. А. Г Гурвича. М., 1915); еще ранее вышел сборник статей И. Рейнке «Сущность жизни» (под ред. В. А. Фаусека. СПб., 1903), Вскоре и русские авторы вспомнили о «неовитализме» (термин введен в 1856 году Р Вирховым); появились работы Н. О. Лосского (1922) и И. И. Канаева, т. е. М. Бахтина. (1926)[214]. Виталистские интуиции эксплицитно присутствуют в сочинении Булгакова, но, так сказать, в бергсоновской аранжировке. Вот взятые наугад два тезиса: «Жизнь есть начало свободы и организма, т. е. свободной целесообразности, в противоположность механизму с его железной необходимостью»[215], или: «вселенная представляла бы собой универсальный организм», если бы в ней вовсе не оказалось «места мертвому механизму с угрозой смерти»[216].

Не лишним будет напомнить, что к тому времени, когда два католических антрополога-бергсонианца Эдуард Леруа (1870–1954) и Тейяр де Шарден (1881–1955) общались в Париже с В. И. Вернадским (1922–1923), первый из них был уже известен в России как автор труда «Новый позитивизм» (1901) и книжки о Бергсоне «Новая философия» (1912); последняя выпущена в русском переводе со вступительной статьей Н. Бердяева – «Догмат и критика» (М., 1915). С Э. Леруа Булгаков спорит в «Свете Невечернем», а что до предчувствий русского тейяризма, то здесь выстраивается весьма внушительная по объему проблемная панорама[217].

Имя Вернадского в сочинениях Булгакова, кажется, не встречается; но он мог знать его от о. Павла Флоренского, в письме которого (1929) термин «пневматосфера» конкурентно дополняет «биосферу» и «ноосферу» русского ученого.

Надо ли говорить, сколь важное место в промежутке между лекциями молодого Вл. Соловьева в Соляном городке «Чтения о Богочеловечестве» (1878–1881) и трилогией Булгакова «О Богочеловечестве» (1933–1945) заняло предварительное осмысление таких концептов, как «Альфа» и «Омега» Тейяра, «пневмосфера» и «пневмобиосфера» Д. Левина, а потом и «Гея» Дж. Лавлока?

Теологема «Богочеловечество» с Булгаковым и адептами традиции Всеединства приобрела отчетливо организмический оттенок[218], что не могло не отразиться на соответствующих построениях социологии и персонологии. Со времен Г. Спенсера, К. Бернара (несправедливо обруганного Достоевским) и Э. Дюркгейма теория общества накапливает аналоговую аргументацию («общество = организм»[219]), что, в свою очередь, дало нам общую теорию систем в трудах А. А. Любищева и Л. фон Берталанфи[220]. Если припомнить концепцию подражания Г. Тарда, яркую организменную социологию А. Н. Уайтхеда, а также имена М. Вебера, К. Гольдштейна и А. Маслоу, то экстраверсии булгаковской теологии хозяйства по основным своим осям совпадут с генеральными стратегиями гуманитарной мысли ХХ столетия. Вспомним, что в том же русле свои новации предъявила на Западе организмическая теория личности[221], которая в России и теперь обобщает свои результаты в рамках концепта «целостная личность»[222].

Наследие Уайтхеда, не раз говорившего о связи логики и эстетики, давно пора сопоставить с булгаковскими моделями обществознания, хотя бы по признаку наличии у обоих мыслителей активно работающей эстетической аргументации. На фоне такого тезиса Булгакова, как: «Хозяйство есть творческая деятельность человека над природой; обладая силами природы, он творит из них, что хочет. Он создает как бы свой новый мир, новые блага, новые знания, новые чувства, новую красоту, – он творит культуру»[223]; особенно – рядом с ограничивающей оговоркой: «Содержанием хозяйственной деятельности человека является не творчество жизни, ноее защита»[224], – неплохо смотрятся сентенции из «Process and Reality» (1929), вроде следующих: Творец «“не создает мир, но спасает его” посредством “всепобеждающей рациональности своей концептуальной гармонизации”. Точнее говоря, “Он – поэт мира, с нежной заботливостью направляющий мир в сторону истины, красоты и добра”»[225].

В трактате 1912 года эстетическая аргументация берет на себя роль языка описания онтологии хозяйственно упорядоченной мировой Красоты и своего рода эстетической эсхатологии: «Демиург в хозяйственном процессе организует природу, превращая ее механизм снова в организм <…> восстановляет в сознании утерянное и позабытое единство natura naturans и natura naturata и тем превращает мир в художественное произведение, в котором из каждого продукта светит его идея, и весь мир в совокупности становится космосом, как побежденный, усмиренный и изнутри просветленный хаос. Поэтому победа хозяйства выражается в космической победе красоты»[226]. Чувство «научно-эстетического такта»[227], которому Булгаков охотно учился у Шеллинга, не оставляет нашего автора ни на одной странице труда. Трансцендентная миру горняя София стала превращенной формой имманентного качествования мировой Красоты дольнего человечества, коль скоро оно «есть и вневременно остается единящим центром мира, в его предвечной гармонии, красоте богозданного космоса»[228].

Современные наследники идей «Философии хозяйства» отнеслись к ним по-разному: кому-то книга Булгакова дала повод для интерполяции ее в картину «веберовского ренессанса»[229], для других осталась в горизонте «лишь исторического интереса»[230], а для постмодерна оказалась поводом для секулярных интерпретаций[231].

В Свете Невечернем

Для обоснования духовно-телесного синтеза в составе человеческого существа Булгаков прибегает к испытанным режимам неоплатонического (а порой и просто платонического) дискурса. Умное видение идей и созерцательно, и чувственно объективирует (отелеснивает) эйдосы, ответственные за явленность красоты в мире. Открываясь человеку на разных уровнях телесности (астрал, моментал, эфир)[232] и утверждаясь в возрастающей актуальности присутствия, красота не теряет внутренних контуров имманентно вмененной, т. е. эйдологически наследной спиритуальности, что подтверждается непосредственностью преображения «эйдосов» (т. е. образов в их доступности физическому зрению) в образá (т. е. в иконы как смысловые свершения идеального в «реалиора»[233], говоря, вслед за Булгаковым, ивановским словечком).

Метафизическим условием схождения эйдосов в иконическую реальность (как событий Нового Завета – в сакральные сценариумы литургии) является причастность этих эстетических процедур софийной насыщенности того пространства, где становится возможным ответное восхождение человека к первородным субстанциям Истины, Блага и Красоты. Не слишком важно, что мы имеем в итоге: шедевр, вышедший из мастерской, экстатику творческой молитвы, благорастворение души в созерцательном предстоянии гармонии Божьего мира. Важно в этих опытах эстетической активности, сплошь чувственной и отягощенной напряжениями тела, присутствие в ней тонких духовных структур, сплошь софийных.

Если Красота есть «откровение Третьей Ипостаси, Духа Святого», «духовная чувственность»[234] и имеет свойство являться человеку в конкретных формах телесной определенности, то возможна особого рода «святая чувственность», – смысл этого оксюморона Булгаков раскрывает на рассказе Н. А. Мотовилова о встрече с Серафимом Саровским[235]. Творчество святых есть творчество святости, руководимое стремлением к стяжанию Святого Духа. Не потому красота самоценна, что явлена Божьим произволением в естестве или сработана кистью и резцом, а потому, что «красота в природе и красота в искусстве как явление Божественной Софии, Души Мира, имеет одну сущность»[236].

Вслед за Шеллингом Булгаков декларирует: природа – «великий и дивный художник»; «весь мир есть постоянно осуществляемое произведение искусства»[237], однако высший свой градус красота достигает в «художестве художеств» – в «опыте святых»[238].

Если Булгаков поднимает планку единственно адекватного восприятия красоты в ее «реальной» подлинности до «опыта святых», то он закрывает ее не только от не-святых, но и от себя. Булгакову важно утвердить мысль о святой причастности (см. о причастности в «Философии хозяйства») или о причастности к святости как наиподлинной красоте, которая по формулам более проницательного Достоевского – «страшная вещь». Для Булгакова красота, если она софийна, не оскудевает. Но такой может быть только вне– и дочеловеческая красота, ее область – Природа.

Соловьевская эстетика тоже вне(без)человечна[239]; если воспользоваться устаревшим номенклатурным жаргоном давно отгремевших битв «природников» и «общественников», они оба, скорее, «природники». В «Философии имени» читаем: «Так есть и независимая от явления миру объективная красота, которая объемлет все свои лучи и лики, и, может быть, не явлена в этих лучах и ликах, но творчество есть обретение, явление миру этих сверхвременно сущих лучей и ликов»[240].

Явление рукотворной красоты через это «но» отягощено для Булгакова тварностью и прочими атрибутами тленного мира и потому наследуемая им софийность вторична, как вторична и ущербна и красота этого мира, способного удержать дарованную ему софийность лишь на стадиях перманентного убывания. Это умирающая красота. Это красота, осознанная свидетелем «сумерек Европы», о которых так много и так охотно говорил Серебряный век. Сумеречное и ночное зрение[241] людей рубежа веков – вот та новая оптика мировоззренческого все-зрения Универсума, которую так и называют – «паноптикум» – во всей естественной двусмыслице этого словечка.

Таким образом, софийная эстетика Булгакова впадает если не в самоотрицание, то в потенциальную способность к самоперевертышу, похожему на палиндром или на некую стихийно обнаруживающуюся «апофатику». Вспять обращенная София (= Душа Мира) переживает трагедию расщепления своих аспектов и особенно энергично – этического и эстетического и превращается из онтологического самообоснования эстетики в релятивный, а потому весьма двусмысленный комплимент эстетизму[242]. Это о Душе Мира в ее софийном оскудении сказано А. Блоком: «Но страшно мне: изменишь облик Ты!» («Предчувствую Тебя. Года проходят мимо.», 1901).

В книге 1917 года ясно сказано, что здесь развиваются многие темы, «которые преднамечены были для второй части “Философии хозяйства”. Именно этика и эсхатология хозяйства»[243]. Чтобы не утомлять читателя цитатами, предлагаем ему сводную таблицу контрастных признаков «искусства» и «хозяйства» по обоим трактатам («Философия имени» и «Свет Невечерний»).

В отличие от тайновидцев и визионеров своей эпохи, Булгаков был рыцарем практического действия. Его трудно представить персонажем мистических тройственных союзов или участником эстетского шабаша вокруг Л. Д. Менделеевой. Однако, педантично следуя Соловьеву (но не обладая при этом соловьевскими интуициями личного мистического опыта), он увлекается «софийными» откровениям полусумасшедшей Анны Шмидт; ищет (и находит) свои топосы «встреч» – по образцу «Трех свиданий» Соловьева. Булгакову в его религиозных исканиях нехватало того, чего в Соловьеве и его наследниках-символистах (кроме, пожалуй, Вяч. Иванова) было в избытке: иронии. Зато есть своя онтологическая ирония в том, как «наяву» встреченная София мстит Булгакову своей насмешливой амбивалентностью: она является ему то в гротескном облике «нижегородской Сивиллы»[244], то в угрожающей морской стихии (письмо о. Павлу Флоренскому 29.12.1914 из Москвы; ср. впечатления от Атлантики и Ниагарского водопада в 1934 году[245]), то в Рафаэлевой «Мадонне», две встречи с которой можно считать трагическими для всей религиозной эстетики Серебряного века.

Эти две душераздирающие сцены, что с таким темпераментом поданы в «Истории одного обращения» (вошло потом в «Свет Невечерний») и в эссе «Две встречи (1898–1924). Из записной книжки» (1924). Мы видим здесь два типа экфразиса, родившихся как результат двух кардинально различных типов восприятия одной и той же вещи: «Сикстинской Мадонны» Рафаэля (ок. 1513–1516).

Первый опыт описан в тонах молитвенно-литургических и мистериальных. Автору понадобились слова, маркирующие универсалии религиозного мироотношения: «сила чистоты», «прозорливая женственность», «Голгофа», «радостные и вместе горькие слезы», «путь», «новое знание», «чудо», «блаженство». Это было событием зова и встречи, «настоящее духовное потрясение», и «это не было чисто художественное впечатление»[246], потому что 24-летний Булгаков пришел в Дрезденскую галерею на свидание с художественным полотном, а оказался в храме перед иконой. «Мадонна» описана как Мадонна по преимуществу в момент молитвенного ей предстояния и душевного потрясения.

Второй опыт последовательно перечеркивает сакральные контексты первого экфразиса. Язык описания мотивирован чувством разочарования и отвращения. Чудо оказалось чарами, а блаженство – самообманом. Со всей мощью негативной стилистики Булгаков разоблачает пустое самозванство светской религиозной живописи, напоминая нам о том азарте, с каким мыслители Серебряного века громят человекобожеский энтузиазм Ренессанса[247]. Слова, найденные для описания «новой встречи с творением, которое так меня тогда поразило и потрясло», насыщаются темной эмоцией обманутого и ограбленного созерцателя. Подчеркнем: созерцателя полотна, а не инока перед иконой. «Теперь это ощущалось мною как откровенное нечестие, неверие и какая-то кощунственная фамильярность: ну, можно ли после видения Матери Божией брать такой тон, как будто глумиться над собственной святыней? Можно ли быть нестрогим в. иконе?»[248]. Булгаков как будто и сам не замечает, что перед ним действительно не икона, но шедевр секулярной иконографии, хотя и заказана была «Сикстинская Мадонна» в 1512 году как алтарный образ для капеллы монастыря Святого Сикста в Пьяченце. Уже поэтому отчаянные вопросы Булгакова «Молится перед этим изображением? – да это хула и невозможность!»; «это не есть образ Богоматери, пречистой Приснодевы, не есть ее икона»[249] повисают в безответной пустоте.

Дело не в том, что «Мадонна» изменилась или «изменила», дело в смене молитвенной позы на позу экстатического созерцателя: «впился глазами <…> не хотел оторваться от созерцания <…> сидел бы еще <…> всматриваясь, впиваясь в этот образ, с его загадочным очарованием, с его магической притягательностью»[250]. Так и хочется сказать, что здесь сработал принцип биомеханики В. Э. Мейерхольда (с ее «побежал и испугался»): поза созерцания спровоцировала открытие в ренессансном искусстве тех его отвратительных качеств, которые А. Лосев назвал «обратной стороной титанизма». Поэтому яснее становятся дальнейшие рассуждения Булгакова о магии красоты у Достоевского и сближения на этой почве скрябиновского замысла последней катастрофической Мистерии исторического человечества и федоровского проекта Общего дела[251].

Положа руку на сердце, скажем, что ни экзальтированные инвективы Булгакова, ни остроумные негации о. Павла Флоренского и идущего по его следам А. Лосева по поводу Леонардо не отвратят наших добрых чувств от «Джоконды» и «Мадонны». Но школа апофатического искушения демоническими коннотациями ренессансной культуры не может пройти мимо нас. Другое дело – как мы отнесемся к компромиссным и напряженно противоречивым дефинициям Булгакова, вроде следующей: «Если софийное творчество стремится к некоему узрению, к художественному достижению, а потому выражается в творении, то молитвенное творчество, “духовное художество”, “умное делание” осуществляется сполна в самом акте – молитве и богообщении. Тем не менее творческие усилия человека в теургии таинств являются лишь обусловливающими, но не производящими, ибо и недостойно совершаемое таинство сохраняет страшную свою силу, и, с другой стороны, никакими своими усилиями человеку нельзя его совершить»[252]. Чья позиция означилась в концептуальном разломе между этими двумя фразами – софиолога-богослова или дрезденского туриста?

Эстетическая эпистемология имени

Эстетика имени у Булгакова осложнена, как у о. Павла Флоренского и А. Лосева, неоплатоническими интуициями христианского символизма, с одной стороны, а с другой – гумбольдтианско-потебнианской лингвосемантической гипотезой «внутренней формы» (см. ссылки на восьмитомник трудов харьковской школы)[253]. Кроме того, за плечами у него – времена имяславских споров и опыт теоретических реконструкций паламизма и исихазма[254]. Книга, публикации которой автор так и не увидел, стала эйдологическим завещанием Булгакова и посмертным манифестом философии именной ноосферы. Идя по следам великих предшественников, философ сумел придать проблеме имени статус не просто предельно масштабной, но и фундирующей целый список вопросов философской антропологии, лингвопсихологии и эстетики. Не выходя слишком далеко за рамки богословской терминологии, Булгаков создает универсалистскую теорию номинативной деятельности как бы в параллель идеям эпистемологической психологии в духе Ж. Пиаже[255] и своего рода проективной философии человека, в которой имени придана роль многомерного объекта; функционально он описан как субъект смыслопорождения.

Мы отметим несколько акцентов булгаковской эстетики словесного имени. Она опирается на символистские транскрипции «слова» как «ознаменовательного» знака. Булгаков, стремясь к «эстетическому узрению его существа»[256], говорит: слово «есть произведение искусства»; «слова суть символы»[257]. Язык не только дан человеку онтологически, но задан эстетически: в нем есть «творчески, художественно определяемая заданность», «мы имеем его как некоторую изначальную одаренность», мы «из него творим», и слова «суть живые словесные мифы»[258]. Эти креативные дефиниции языка, речи, слова и мифа настолько знакомым образом отсылают нас к эйдологии А. Белого и мифопоэтике Вяч. Иванова, что появление их имен в книге становится почти ритуальным[259].

Имя (здесь: имя собственное) как запечатленный миф – центральная интуиция отечественной ономатопоэтики. Булгаков ссылается при этом на рукопись о. Павла Флоренского[260]; видимо, имеется в виду одна из частей его обширного ономатологического цикла: либо «Священное переименование» (1907), либо «Имена» (1926–1927)[261].

Синкретизм слова и вещи в единстве имени делает его минимально компактной формой мифа; имя (бога, стихии, местности, народа) и есть мини-миф, импликативная «Божественная Точка» Николая Кузанского. В состав иудео-христианской теологемы «Страх Божий» входит эмоция ужаса перед репрессией за произнесение тетраграммона Яхве (IHWH) в неканонической ситуации. Имя же собственное есть форма индивидуальной судьбы: личное житие преднайдено и руководительно определено именной семантикой. Так, наречение именами святых (ангелов-хранителей) судьбоносно «именно вследствие одноименности: общее имя связывает и общую судьбу, как бы ни были различны отдельные уделы»[262]. Имя как источник жизнестроительной энтелехии и «семенной эйдос» (бл. Августин) жизни «я» «не изобретается заново, но избирается из существующих по тем или иным мотивам, хотя бы по “красоте”. Имя дает себя взять, но оно отнюдь не повинуется глупости его избравших, но живет своею жизнью, делая свое собственное дело, раз оно достигло нового воплощения, засеменило новую жизнь»[263].

Можно сказать и так, что именные цепочки терминов родства и династические списки систематизуют семейно-клановую и национально-государственную память, так что смысл поминальной молитвы в обряде почитания предков или перечисления титулов усопших владык и героев держится на мнемонической функции; рудиментарно она сохраняется и в нынешних ритуалах презентации – представления и знакомства: лицо, озвучивающее свое имя в простейшей ситуации знакомства с кем-либо, свершает в этот момент и обряд молитвенного поминовения отцов (см. длинные цепочки испанских и арабских имен с перечнем предков; наше «ФИО»).

Н. Федоров своим проектом Общего дела хотел всю внутреннюю речь ноосферы превратить в сплошную поминальную молитву и «жертву уст».

Категорией, фундирующей христианский символизм Булгакова, как равно и концепции символистов, была, конечно «форма», трактуемая в контекстах седьмой книги Аристотелевой «Метафизики» (1028а 10—1041в 5—33) и на фоне пережившей столько гносеологических приключений дихотомии «“natura naturans” / “natura naturata”». В пестрой арабеске из имен от Платона, Аристотеля и Плотина до Фомы Аквинского и Э. Гуссерля (при отсутствии несправедливо упущенного Спинозы) Вяч. Иванов суммирует опыт осмысления «формы зиждительной», т. е. формы, эпифанически прообразующей косное бытие в бытийствующий смысл. Так, в статье «Мысли о поэзии» (1938) читаем: «Форма на языке схоластов есть Аристотелева действующая, творческая форма, имманентная вещам как внутренний акт, идея, впервые возводящая в реальное бытие пассивный и ирреальный в своей бесформенности субстрат материи, каким является в искусстве камень, звуки, бессвязные элементы языка»[264].

«Форма», понятая как смыслопорождающая модель, у Булгакова получает усиление в качестве генератора эстетического. Он возвращает «форме» тот старинный универсалистский смысл и семиотически акцентированную функциональность, какие числились за ней в традиции средневекового реализма. «Форма» есть прежде всего презентация выразительного, вещного и вещающего о себе Бытия, это онтологическое самовысказывание Красоты: «Главное свойство всякой формы <…> в том, что она неравнодушна к красоте, что она имеет свой эстетический критерий. <…> Всякая человеческая речь имеет форму, есть форма и поэтому принципиально допускает к себе применение эстетической оценки»[265].

Если красота имманентна форме и обязана ей фактом своего рождения, а оформленность как таковая вменяет оформляемому аксиологический статус, то и научный дискурс должно понять эстетически: «Освободиться от эстетического критерия формы не может никакая научная терминология»[266]. Окончательная формула обретает вид предельного обобщения: «Всякое мышление есть словесное художество»[267].

Булгакова не страшит ожидающая здесь опасность уравнять термин с метафорой. Созданные им окказиональные термины встают в один словарный ряд с традиционными метаязыками науки. Бодрийяровский «симулякр» по смыслу и функции ничем не отличен от словечек, в которых Булгаков характеризует сквернословия или новейшие аббревиатуры совдепа: это «слова-вампиры», «слова-ларвы», «слова-манекены», а в целом «словесная сыпь» и «чесотка языка», т. е. болтовня и пустословие[268]. Выражения типа «космический коммунизм бытия», человек – «сердце мира»; имя – «ствол бытия»[269] работают как термины с твердой семантикой.

В именах мир опознает себя и анамнетически предстоит своей экзистенции[270], вся утварь мира получает именную стратификацию, субординируется и распределяется по своим местам. Получив имя, вещь впадает в Бытие и уже не теряется в нем. Русская философия имени знает, что в Шестодневе сотворение Мира осознано как эстетическое структурирование безвидного и хаотического в поименованное и организованное по чину Божественного Миропорядка.

Добавим по аналогии, что в космогоническом мифе Древней Индии творение мира описано как номинативное усилие Демиурга (Праджапати), который вызывает Бытие из Небытия путем произнесения имен: «Он сказал “Бхух” – и возникла эта земля. Он сказал “Бхувах” – и возникло это воздушное пространство. Он сказал “Свах” – возникло то небо» (Шатапатха-брахмана. XI. X. 6, 3; ср.: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» <Быт 1, 3>). Мир создан Словом и удержан в Нем: Евр 1,3; Кол 1, 17. Онтологическое речетворчество героя древнеиндийского пантеона выглядит как «филологическая» процедура: акт именования есть выкликание предметной плоти из небытия, призыв к существованию, что в магическом смысле идентично достижению обратного по результату действия – укрощению рвущейся в мировой Хаос стихии путем именного заклятия ее.

Булгаков создает нечто вроде генетической грамматики имен, когда он утверждает, что именования «возникли из суждения <…> они суть сказуемые, ставшие подлежащими, обвившиеся вокруг мистического ствола, получившие в нем коэффициент конкретности»[271]. Когда мы читаем у Булгакова: «Имена как корни многообразия, как гнезда бытия присущи человечеству»[272], – становится ясным, что грамматика сочетания имен здесь онтологизуется и определяет принципы вещной комбинаторики, преформации и метаморфозы всего вещного инвентаря Бытия, так же как «внутренняя форма» слова субстантивируется и знаменует не просто этимон («значение»), но смысл, т. е. смысловое тело предмета (явления), его натурализованный «эйдос», для которого именуемое и именующее неслиянны и нераздельны. На этом основана именная магия и эффекты заклятия и проклятия: вербальная операция с условно-релятивными именами есть «на самом деле» манипуляция, часто небезопасная, с безусловно каузальными реальностями.

Булгаков, неплохо чувствовавший метафизику языков колорита и причастный школе «умозрения в красках» (см. его эссе о В. Васнецове, А. Голубкиной, П. Пикассо), готов и эстетику имени перевести в контексты живописного восприятия. Если число корней в языке сравнимо с числом «красок на палитре, чтобы извлечь из нее все нужное»[273], а суждения дефинируют идеи, т. е. «мировые краски»[274], стало быть: «Язык всегда рисует. Он есть всегда поэтическое творчество, творимая в слове картина мира»[275]. Подобным образом работают и музыкальные метафоры: древо категорий мало считается с «прокрустовым ложем кантовской таблицы», но «содержит разные комбинации категорий в их вольной и прихотливой рапсодии»[276].

Следуя заветам классического романтизма в шеллингианской его огласовке, Булгаков пытается вернуть самим словам «музыка» и «поэзия» их исконно-заглавное смысловое единство, в котором они пребывали нераздельно в слове «искусство» (Мандельштамово «Она еще не родилась.»). Более того: не только музыка и слово празднуют у нашего философа праздник «вечного возврата» к изначальному мусикийному содружеству («может ли поэзия стать рапсодией мира?»[277]), но и «тэхнэ», извлеченное Булгаковым из материнских глубин платоновской Традиции, опять заявляет у него о своих правах на терминологический синтез: «…возможна ли наука как поэзия или поэтическая наука?»[278]. Если стих – это «форма форм»[279], то «поэзия», понятая как иное имя для энтелехийно-энергийного смыслопорождения, есть и праоснова «науки», ибо «математика есть стихотворение для истого математика. Красота самодовлеющей мысли и есть <…> ее критерий»[280].

Имя собственное получает удвоенную характеристику: ноуменальную (метафизика смыслового облечения в имя) и феноменальную («физика» соматического овнешнения). Поскольку (в первом смысле) «имя есть сила, семя, энергия» и «формирует, изнутри определяет своего носителя <…> оно его носит как внутренняя первопричина, энтелехия»[281], постольку (во втором смысле) «имена суть <…> жилы, кости, хрящи, вообще – части ономатического скелета человека»[282].

Здесь уже осталось полшага до преобразования эстетики имени в качестве одного из метаязыков антропологии («Много-именный умопостигаемый человек есть основа исторического человечества»[283]) и софийно окрашенной космотеоантропоургии [ «Философия имени (учение об имени как о гармонии имен в их организме)] приводит к учению о гармонии сфер всего сущего, которого основой является божественная София и софийный универсальный человек Адам – Кадмон, всему дающий имя как находящий в себе всякое имя»[284].

Синергийная онимософия Булгакова сопрягает персоналистские контексты с космогоническими. Личное имя есть «внутренняя форма», в которой «я» обнаруживает себя в контурах собственной субъективности, в эстетической собранности и в конкретно-формальной определенности: «.раз данное имя становится как бы идеальной плотью, образом воплощения раз данного духа, который обречен устраиваться в этом имени, жить в нем, развивать его тему. Он сознает себя уже поименованным, имя есть его самосознание, с которым он застает самого себя в мире»[285]. Чрез именное самоопределение человек обóжен и спасен[286]. В крещении имя благодатно иконизирует «я», прообразуя человека в живую икону[287] или, как выразился Булгаков в другом месте, в «естественную икону»[288]. в Ономастиконе Бытия обнаруживает себя и предстоит своему будущему названное, исчисленное и структурированное Богочеловечество, наследуя спасение и искупление, дарованное ему Именем Божиим.

Булгаков напрасно не связал свою метафизику имени с феноменологией числа. Иерархии мер, порядков и количеств фиксируются в числовых именах. Давно сказано было о Боге: «Ты – число и имя для числа». Теперешнее бытовое увлечение «числами имен» является давним отголоском того представления, что имя и число в плане гносеологии и истории науки, как равно и для истории эстетики и культуры в целом, функционально равноправны. В русском языке вопрос «как вы считаете?» подразумевает не специфику числовых операций, но контекст: «как вы думаете (по поводу такой-то проблемы)?».

Для Н. Гумилева история чисел служит делу построения своего рода культурной археологии:

А для низкой жизни были числа,

Как домашний подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

В первых двух строчках этой строфы стихотворения «Слово» (1921) дан образ рабочих чисел Египта и Индии, – это число мелиоративной инженерии и строительно-технического усилия. Зато вторые две строки манифестируют «умные числа» Плотина и бл. Августина.

«Тихие думы»: эстетическая персонология

«Филология» и «литературоведение» в «Тихих думах» (1918), как и «языкознание» и «этимология» в «Философии имени» или социология общей жизни в «Философии хозяйства» строятся в режиме парадоксального сведйния пропедевтических интонаций энциклопедистов XVIII века (за минусом деизма и цинизма последних) и приемов православной педагогии.

Соответственно, жанрам возвращены их исконные свойства в перечне основных экзистенциалов («трагедия», «мистерия»); герои литературы знаменуют философско-антропологическую проблемность и эстетическую характерологию.

Внешним поводом для появления трактата «Русская трагедия» (1914) послужила, возможно, широкомасштабная полемика вокруг театральных постановок «Бесов», вызванная провокаторскими статьями Горького. В этой работе Булгакова особый интерес представляет трактовка романа как мистерии[289], а также эстетико-богословская антропология триады «лик/ лицо/личина».

В год публикации булгаковской статьи «Путь» издает полный текст «Столпа.» о. Павла Флоренского, где показано, что человек, впавший в прелесть самообольщения и гордыни, выдумывает себе личины, забывая, что ему как богоподобному существу дано лицо, в котором, по замыслу Творца, задан лик. В том же году «Русская мысль» печатает статью Вяч. Иванова «Основной миф в романе “Бесы”», где речь идет о фаустианской маске Николая Ставрогина и мефистофельской Петра Верховенского. Булгаков как бы итожит эти теологумены в формулах типа: «Актерство, перенесенное в жизнь, неизбежно становится провокацией, таков Ставрогин, этот актер в жизни, личина личин, провокатор»[290].

Характерны в статье Булгакова резкие выпады против театральности и сценичности; эстетическая критика обретает вдруг черты пуританского обскурантизма. Булгаков противопоставляет сцену и литургию, пытаясь в терминах средневековой номенклатуры «реализма» и «номинализма» опорочить первую в пользу второй: «Сцена есть область дурного идеализма зеркальности и призрачности, в противоположность реальности литургического обряда»[291]. Это – парафраз мнения о. Павла Флоренского: «Когда безусловность теоцентризма заподозривается, и наряду с музыкой сфер звучит музыка земли (разумею “землю” в смысле самоутверждения человеческого “я”), тогда начинается попытка подставить наместо помутневших и затуманившихся реальностей – подобия и призраки, на место теургии иллюзионистическое искусство, на место божественного действа – театр»[292].

Булгаков почти нарочито путает условность сцены с номинализмом в философии и теологии, а реализм литургии – с мистикой вечного события. Путает он и актерство на сцене и артистизм жизненного поведения.

Тот род критики, что сам поименовал себя философской, менее всего занят вопросами поэтики. Его интересуют эстетические репрезентации вечных ситуаций и художнические трофеи экзистенциального опыта. В блестящем эссе о маленькой трагедии Пушкина (1915) Булгаков исследует не просто архетип зависти как «болезни дружбы», он изучает «Моцарта» как явление моцартианства, а «Сальери» – как феномен сальеризма. И тогда «зависть» как простое состояние самоуниженной твари умельчается на фоне панорамы «мирового предательства» и прочих дериватов Мирового Зла. Эпоха Булгакова была насквозь сальеристична, причем вдвойне: в сфере культуры – «мистика Прекрасной Дамы, к<оторая> привела прямохонько к большевизму»[293], а в сфере идеологии мы имеем как раз зависть, порожденную теорию классовой мести, – «и начинается марксистская гражданская война»[294]. Сальери понят как гениефаг, пожиратель моцартианского живоначалия; сальеризм – это некроз культуры, насмерть пораженной эстетическим самообманом. Инверсия «гения» и «злодейства» наяву свершается в новелле Брюсова «Моцáрт», законченной в 1915 году: здесь герой-скрипач, прозванный окружающими «Моцартом», проявил черты вполне подлого предательства по отношению к своей возлюбленной (перенос ударения на «пошлое место» маркирует смену ценностного знака).

Положительным коррелятом демонизованному эстетизму леонтьевского типа или эстетству в форму религии искусства («Труп красоты. По поводу картин Пикассо», 1914) Булгаков полагает этику Другого в предвосхищение того рода философии, которую позже назовут диалогической.

Булгаков тонко прочувствовал, что тема дружбы для эпохи Дельвига, Батюшкова и Пушкина обладала ценностью высшего порядка, утраченной Серебряным веком (см. у Блока: «Поэты», 1908). Напрямую цитируя письмо «Дружба» из «Столпа.», автор «Тихих дум» Булгаков с прилежностью ученика опять суммирует рассуждения своего духовного сотрапезника: «Что же есть дружба не в психологии ее, но в онтологии? Не есть ли она выход из себя в другого (друга) и обретение себя в нем, некоторая актуализация двуипостасности и, следовательно, преодоление ограниченности самоотречением?»[295]

Эстетическая теодицея

Смысл истории – основная тема жизни и философско-религиозного творчества Булгакова. На пути от «марксизма к идеализму», а от него – к богословским концепциям мирового процесса историософская проблематика остается в центре внимания. Булгаков отказался от теорий прогресса, когда уяснил для себя их псевдорелигиозную природу; отказался и от философии, когда понял, что она обслуживает проблемы описания лишь эмпирических процессов; исчерпал для себя дескриптивные возможности имяславия, философии языка и имени и, наконец, оставил себе в творческий удел тот тип богословствования, который именуется софиологией. В ее рамках Булгаков нашел свою весьма специфическую нишу и весьма маргинальную позицию, вызвавшую множество нареканий со стороны традиционной православной догматики. В «Философии хозяйства» Булгаков совершает героические усилия, чтобы разыскать в структурах социальной жизни ту ее область, что имеет автохтонные корни (национальная почва, кровно-родственное ощущение языка и этноса) – с одной стороны, и включена в «домостроительный» План Божьего мира через разумное целеполагание труда как человеческой работы в истории. Эта область и была названа «Хозяйством», а проще говоря – это Дом, обустроенный к жилью мир, но еще не «цивилизация» в ее противопоставленности «культуре». Это не только социально-экономическая сфера, которой Булгаков, профессор политэкономии (с 1901), не мог не придавать кардинального значения, но еще и феномен духовный и психологический. В этом смысле Булгаков рассуждает о «духе хозяйства» по аналогии с упоминаемым здесь же «духом капитализма» В. Зомбарта и М. Вебера. Но коль скоро «София правит историей как Провидение, как объективная ее закономерность, как закон прогресса»[296], а Хозяйство есть творчество, синтез свободы и необходимости и, хотя «свобода распространяется лишь на «ход исторического процесса, но не на его исход»[297], личности дана прерогатива, никакой социологией не предусмотренная: «Каждый человек есть <…> художник собственной жизни»[298]. Булгаков точно подметил изъян социологии: «Социальный детерминизм не есть вывод социальной науки, но ее методическая предпосылка»[299], поэтому «для социологии нет истории, для истории же нет социологии»[300].

Взамен механической причинности через необходимость Булгаков предлагает «живую причинность, или причинность через свободу»[301]. «Философия хозяйства» стала для автора памятником последней встречи богословской проблематики в целом чуждого ей языка философского описания. Булгаков пытается преодолеть это противоречие испытанным в русской мысли способом: путем онтологизации и объекта, и категорий, его осмысляющих: «Корни науки заложены в софийности твари, т. е. в том, что объективная, или транссубъективная, связь вещей есть связь логическая и познается под формой закона причинности»[302]. Призывая обогатить научную социологию принципом «мистического реализма»[303] и дать софиологии функцию метафизики истории, Булгаков пытается преодолеть то, что в рамках принятого метаязыка не преодолимо: превратить историософию (метод) и историю (объект) в онтологически гомеоморфные феномены, в онтологию софийного присутствия Премудрости и в форме знания, и в коррелятивной ей реальности жизненного мира. Для предприятия такого рода Булгакову пришлось расстаться с политэкономическими доктринами, прописать этику и эсхатологию хозяйства в «Свете Невечернем» (1917) – книги, объявленной как вторая часть «Философии хозяйства».

В «Свете Невечернем» Булгаков предлагает различить действия Бога в мире через человека (теургия; нисхождение) и действие человеческое, «совершаемого силой божественной софийности, ему присущей» (антропоургия, софиургия; восхождение)[304]. Теургия (т. е. богодейство), «как задача для человеческого усилия, невозможна и есть <…> богоборство»; «теургия есть божественная основа всякой софиургии»[305]. Полемическим фоном этих тезисов следует счесть соловьевскую идею «свободной теургии» как деятельности по «организации действительности» (которая есть и «организация знания») и исторической возможности перехода от жизни во внешнем и чуждом мире к жизни в истине и в Боге («Критика отвлеченных начал» <1, 743>). Но гораздо более существенный адресат полемики Булгакова – это Н. Федоров со своим проектом Общего дела. Утилитарную программу «воскрешения отцов» и «регуляции природы» Булгаков назвал «хозяйственно-магическим» прожектом[306], что позволило ему сделать резонное замечание («неясно, есть ли в представлениях Н. Ф. Федорова какое-либо место метаистории жизни «будущего века», отделенной онтологической катастрофой от нынешнего эона»[307]) и квалифицировать энтузиастический замысел мыслителя как последнее слово «новоевропейского гуманизма»[308]. Федоровской утопии, в которой Божье дело Воскресения и Преображения отдано людям-воскресителям, Булгаков противоставит развитие соловьевской мысли об искусстве как прибежище подлинной теургии. Булгаковская редакция этой креативно-теософской гипотезы состояла в следующем. Искусство не в состоянии осуществить софийное преображение мира; в лучшем случае оно способно ознаменовательно показать красоту, жаждать ее, исполняться ее прообразами, чтобы исчезнуть, как все тварные и рукотворные формы, с исторического горизонта и уступить место самой Красоте: «Эпоха искусства естественно приближается к концу, когда в мир грядет сама Красота. Однако ранее этого прихода сгущается космическая мгла, и <…> возгорается тоска по красоте, назревает мировая молитва о Преображении»[309]. «Конец искусства» у Булгакова лишен бердяевских оттенков «апокалипсиса культуры» в конце времен. Софийная Богоматерия и ософиенное богочеловечество Булгакова в соратном труде Творца и твари по исполнению заветов Премудрости объединены общемировой эстетической презумпцией, перерастающей у русского мыслителя из онтологической гипотезы в фундаментальный принцип и софиологии как науки об исполнении смысла истории, и философии исторического зодчества как деятельности эстетической по преимуществу. Подчеркнем: Булгаков не распространяет принципы искусства на реальность (это удел эстетизма, о чем он пишет достаточно внятно и подробно); далек он и от технологии изготовления «реалиорной» реальности средствами символического продуцирования (Вяч. Иванов). Булгаков настаивает на мысли о «синэргии» – богочеловеческом мироустроении Хозяйства по канону Софии, которая есть Истина, Благо и Красота. Софийные умения даны человеку как творческая способность и артистическое мироощущение: «Артистическое мироощущение не есть порождение эстетической похотливости или притязательной манерности, потому что оно может сочетаться и с вполне отчетливым и скромным художественным самосознанием, но оно имеет глубочайшую основу в человеческой природе»[310]. Булгаков строит свою общую историософию в терминах философии творчества: «Человек есть свободный исполнитель своей темы»; «Жизнь есть творчество, а поэтому история есть творчество»[311]; «Если софийное творчество стремится к некоему узрению, к художественному достижению, а потому выражается в творении, то молитвенное творчество, “духовное художество”, “умное делание”, осуществляется сполна в самом акте, – молитве и богообщении»[312].

Булгаков мыслит Богоматерию и человеческие планы бывания пластично – телесно и ипостасийно. Рассуждая в статье 1908 года о наследном значении первохристианского мирочувствия, Булгаков работает в категориях эстетической пневматологии и антропологии: «В историческом потоке великого переселения народов не спаслась античная цивилизация <…> не уцелела старая плоть истории, сохранилась лишь новая душа истории – первохристианская церковь. И эта духовная сила, зарождающаяся в недрах религиозной личности <…> преобразовывает и новую плоть истории, историческое лицо мира»[313]. Для Булгакова «Церковь есть душа души мира и души истории. Онтология истории и есть церковная история <…> внутреннее свершение ее судеб»[314]. Софиология Булгакова позволяет эти немыслимые для иных режимов мысли переходы экклезиологии в пневматологию и онтологические сращенья софийных конституций Бытия с беспокойной плотью исторической жизни. Он учился этим онтологическим инверсиям и метаморфозам у о. Павла Флоренского, а пониманию того, что «ныне человеческая история есть существенно трагедия» и что «философия истории по существу своему может и должна быть философией трагедии»[315], – у Бердяева. «Внечеловечная» картина мира Соловьева и безблагодатный активизм Федорова выгодно оттеняют булгаковскую метафизику небесполезности исторического дела, от которой так далеки и Соловьев, и Федоров, да, кстати, и Бердяев.

Булгаков обосновывает эстетическое оправдание мира; это и есть его историософия. Чтобы остаться на почве онтологизма, он придумал тварно-нетварную Софию, освободив ее от чисто трансцендентных моментов, что в картине мира Соловьева столь далеки от исторической эмпирии, и обогатив православно-символическим опытом переживания. Такой Софии можно доверять и не бояться, как боялся ее меняющихся обликов Блок. В ней нет апокалипсиса (как в хозяйстве нет апокалиптики), но есть путеводная эсхатология надежды.

По позднейшим разъяснениям Булгакова, София – не ипостась, но сама идея ипостасности, чин мировой красоты, эстетический модус мира, внутренняя икона Бога, Истории и Космоса; этой иконией снят дуализм Бога и мира («только отблеск, только тени»), символа и смысла. Небо стало ближе через присутствие Софии на всех уровнях мировой жизни и мирового смысла. Это – главная заслуга Булгакова: одомашнение небес, в них обнаружилась Хозяйка и свидетельница мирового Очага – София. Через идею Софии человек и Бог получают общую ось причастности к смысловому телу исторического мира; человек – в форме благодати, а мир – в форме дара бытия. Призванность мира и человека к бытию есть акция по смыслоустроению Бытия, где Софии принадлежит конструктивная функция в плане космогоническом и учительно-направляющая – в плане историческом. В Софии – точка смыслового схождения Космоса и истории, место Встречи Промысла и исторического труда, домостроительства Св. Духа и одержания навыков верного зодчества истории. Чтобы прийти к таким представлениям, Булгакову надо было уяснить полноту человеческого как полноту религиозного – не бывает нерелигиозных людей, потому и создаются мыслителем эссе о Герцене (1902), Чехове (1904), Фейербахе (1905) и Марксе (1906) как «религиозных типах» и даже об Иване Карамазове как «философском типе» (1902), – а компетентность философского суждения об истории – как богословски насыщенную компетентность. Как в софийном мире нет лишнего и ущербного (он тотально благостен, и разумной мерой Плеромы – Полноты Божьей как раз и является апокатастасис – обетование всеобщего спасения, включая падших духов и Сатану), так и для софиологии мировые перспективы прозрачны, доступны уразумению и как бы самоочевидны в надежной простоте премудрых и предвечных абрисов. Есть в этих построениях и другая сторона. Мифологемой Софии Булгаков некоторым образом «упразднил» проблему теодицеи, которая «сама собой» вернулась к нему в последней книге («Апокалипсис Иоанна»): реальная история оказалась столь же далека от благодатных посулов софийности, как и раньше. Софиологии Булгакова оказались недоступны последние вопросы ни бытия личного (в «Софиологии смерти» почти нет никакой Софии), ни бытия исторического (если история есть апокалипсис, то София и тут ни при чем).

Зададим учению нашего мыслителя вопрос: убедился ли Булгаков в том, что если историю можно свести к онтологии, то онтологию к истории – никак нельзя? Между прочим, это вопрос не теоретический, а фундаментально-жизненный. Булгаков желает, чтобы универсальное всенахождение Софии шло в условиях отсутствия у нее врагов, например, Мирового Зла (какое же зло в софийном мире?). Но именно зло-то и не дает онтологии стать историей, потому что с внедрением Софии в самое сердце Мира снят момент драматических различений, агентов борьбы, снята и интрига мировой драматургии. Сама по себе София несобытийна, она есть успокоение и гармонизация всякой беспокойной событийности.

Сейчас бы сказали, что София у Булгакова – это аттрактор, определяющий телеологию мирового равновесия. В ее природе есть забота об истории, но своей имманентной историчности она не имеет, она «больше» и «прежде» ее. Поэтому она равнодушна ко времени истории, срокам и датам. София – не память, а мудрость памяти, не проект сбывания истории, а инстанция ее правды. Как тварно-нетварная, София не участна, а причастна, не исторична, а метаисторична, в ней дана людям идея итога, а не процесса, знания, а не сознавания. Да, она является смысловой «основой» исторически-событийной «ткани», но Софии некоторым образом «все равно», когда же наконец внешний рисунок этого «ковра» совпадет с промыслительными линиями мировой «основы», ею прочерченными. Есть «музыка» истории и есть «ноты» Промысла – почему же человечество так безбожно фальшивит? Смысл исторического дня, полагает автор книги «Два Града», читается современниками с точностью до наоборот, и русской интеллигенции суждено было довести драму богоборчества до конца («Героизм и подвижничество»).

Лейбниц, от которого пошло словечко «теодицея», придумал поразительную по наивности теорию оправдания Мирового Зла, которую справедливо высмеял язвительный Вольтер, придумавший, в свою очередь, словосочетание «философия истории». Теодицею Лейбница очень быстро назвали эстетической, коль скоро, по его благодушным разъяснениям и не без влияния св. Августина, Зло «состоит в лишенности бытия», но оно онтологически необходимо в промыслительном («перформативном») замысле Творца, в соответствии с которым «будущий порядок и всякое будущее искусство» предопределены к жизни в этом наилучшем из миров[316].

Современники Булгакова высказали резкие суждения по поводу эстетической теодицеи. «Эстетическая необходимость (“тень”, “диссонанс”) никогда не может оправдывать реального зла, ибо этические ценности не могут быть принесены в жертву эстетическим; первые – иерархически выше. Существо, которое создало бы и предопределило реального (а не театрального) Иуду и его предательство, для красоты целого, было бы для нас существом этически неприемлемым»[317].

За десять лет до этих горьких слов Вышеславцева мы читаем у Е. Трубецкого: «.этот эстетизм содержит в себе кощунственную мысль о зле как о необходимом украшении созданного Богом мира»[318].

Имя Иуды мелькнуло здесь знаменательным образом: в 1931 году Булгаков напечатал в «Пути» почти целую книгу «Иуда Искариот – Апостол-предатель», где пытался оправдать Иуду как концептуального героя Нового Завета на языке эстетической теодицеи; справедливости ради скажем, что автор внес в свои построения глубоко трагические интонации, которых начисто лишен равнодушный к Злу Лейбниц[319].

Соловьевский проект Богочеловечества как идеальную ме-таисторическую задачу Булгаков превращает в проблему актуального исторического дела и исторической жизни сегодняшнего дня. Его эсхатология насыщена социальным историзмом в понимании ближайших задач, она прагматична, как учебник, и продиктована Софией Земной – подлинной историософской музой Булгакова. Булгаков пытается примирить внеисторическую экклезиологию и символологию Флоренского, его философию культа с соловьевской апокалиптикой свершения русской судьбы в философии спокойного творческого труда по восстановлению христианских ценностей самого труда, религиозной картины мира и общей жизни в Церкви. Церковность как ведущая доминанта мышления и мировосприятия Булгакова не помешала его глубоко социализованной интуиции и своего рода софийной «хтонике»; благодаря этим качествам Булгакову во многом удалось перестроить русскую историософию «из утопии в науку». Однако уяснение эпистемологического статуса учения Булгакова – не наша задача.

Нам остается сказать, что эстетическая теодицея стала у Булгакова завершением всей его эстетики, включая сюда эстетизованные конструкты философии имени, антропологии и пневматологии. Грамматические категории у Булгакова вспомнили, что их семантика глубоко онтологична, а категории социологии имеют своей прародиной мифологические глубины хтонического мироощущения. Историософия, в свою очередь, стала у нашего автора подлинной эсхатологией надежды и эстетикой истории.

«Предестинация» и «судьба» в работе прот. Сергия Булгакова «Иуда Искариот – апостол-предатель» (К реконструкции булгаковской метафизики истории)

А. И. Резниченко

I

У работы Булгакова «Иуда Искариот – апостол предатель» странная судьба. Она не столь известна, как тексты, вошедшие в так называемую малую и тем более «большую» богословские трилогии – и практически не рассматривалась как философское сочинение[320]. И вместе с тем работа эта очень важна. Прежде всего потому, что она является текстом, в котором наиболее ясно и отчетливо запечатлен переход Булгакова от философского способа построения мысли, дискурсивного сцепления понятий, характерного для философских текстов вообще, к способу рассуждения богословскому, с постоянной апелляцией к Писанию и Преданию, точнее, к конструированию Булгаковым особой, философски-богословской языковой реальности, вне уяснения характерных особенностей которой вряд ли понятны тексты «большой» трилогии.

Версия работы Булгакова об Иуде, опубликованная при жизни, включала в себя два раздела: «Иуда Искариот – апостол-предатель. Часть первая (историческая)» и «Иуда Искариот – апостол-предатель. Часть вторая (догматическая)»[321]. Архив Булгакова в Православном Богословском институте св. преп. Сергия Радонежского в Париже до поры хранил еще два отрывка на ту же тему: «Экскурс 1. Сын Погибельный (ό υiος της àπωλεiας)» и «Послесловие. Иоанн и Иуда, “возлюбленный” и “Сын погибели”. Два избранника». Судьба их значительно сложнее. Однако смысловое единство, продуманность и логическое развитие основных сюжетных линий как богословского, так и философского плана (судьба Иуды и учение о предопределении; судьба Иуды и судьба России) позволяют рассматривать опубликованную в начале 1930-х годов часть «Иуды Искариота», «Экскурс» и «Послесловие» как целостное произведение.

Сложно сказать, является ли «Иуда Искариот» произведением богословским или философским по стилю и жанру (особенно в первой, исторической своей части). Однако следует задать себе вопрос: не является ли тема предопределения – одна их центральных тем богословских сочинений, в частности богословских сочинений латинской языковой традиции (об этом речь пойдет чуть ниже), – вместе с тем и философской темой, темой судьбы – личной и исторической, восходящей к античной парадигме «фатума-мойры». Конструкции Булгакова, его понимание и чувство судьбы и фиксация этого понимания в «Иуде Искариоте» – есть результат переосмысления уже готовых парадигм, уже готовых конструкций. Наша задача – восстановить результаты той интеллектуальной работы, которую проделывает Булгаков. Забегая вперед, скажу, что эта тема оказывается теснейшим образом связанной с темами греха, зла, предательства[322] и покаяния, которые также оказываются темами не только богословского дискурса.

II

Внимательно вчитываясь в текст, мы с достаточной легкостью обнаруживаем по меньшей мере две причины, по которым Булгаков интеллектуально мог и был должен обратиться к этой теме. Прежде всего это тема «судьбы России», тема переосмысления марксистского прошлого. Известно, что Булгаков начинал как марксист. Менее известно, что именно Булгаков был назван Плехановым «надеждой русского марксизма», правда, надеждой (в смысле марксизма), не оправдавшей себя. Трагическое осознание результата собственных марксистских действий в прошлом происходило для Булгакова через лицезрение осуществившегося практического результата теоретических построений. Иуда для Булгакова – это «пролетарий», «экономический материалист» и один, если так можно выразиться, из «внутренних смыслов» его предательства – это отнюдь не корыстолюбие (и в этом Булгаков идет вразрез не только с доксографической, но и отчасти и Евангельской традицией), но именно ложно понятая идея всеобщего спасения путями национального мессианизма и социально-распределительного, социалистического благоустройства общества. Из «Заключения» к «Иуде Искариоту»:

Экономический материализм есть ведь не что иное, как миросозерцательная транскрипция первого искушения хлебами. В нем есть своя суровая и честная правда жизни, плененная стихиями мира вследствие первородного греха, и она должна быть изжита и изведена человеком, хотя, если он на ней остановится, он приходит к потере человеческого образа, п<отому> ч<то> искренний и последовательный экономический материалист есть уже просто животное, а в действительности ниже его, поскольку раньше он был человеком[323]. Но став экономическим материалистом, впавши в искушение, человек открывает в себе подполье, в котором, среди всяких смертных грехов, живет змея Иудина сребролюбия. Она подымает голову и кольцами своими сжимает сердце, и жертва ее становится «вором», а жизнь его являет торжество низких чувств и страстей. Экономический материализм становится уже страшной практикой жизни, бытом, – в нем разнуздывается самая низменная звериная стихия, гаснет природный идеализм человеческой жизни. Это мы и видим теперь в России[324] [С. 259].

Эта трактовка историко-культурных экспликаций Иудина греха, а то, что путь социалистического строительства к 1931 году является для Булгакова именно такой экспликацией («носитель и хранитель “святой Руси”, страж светлого града Божиего, умопостигаемого Китежа, это он ныне занял место Иуды, апостола-предателя» [С. 254]), допускает и две возможности поведения для исторического субъекта, в этом грехе пребывающего. Первая и самая очевидная возможность – это сохранение существующего положения вещей, т. е. «Иуда, который на сребреники приобрел себе дом и завел собственное хозяйство с свиноводством и цветоводством» [С. 264][325]. Однако евангельский Иуда «раскаявся шед удавися». Внезапное осознание собственного греха и трагическая невозможность жить более в таковом состоянии – есть единственный выход для Иуды.

Надо сказать, что булгаковское «гуманное» отношение к Иуде Искариоту имеет вполне самобытные и русские корни: Иуда, как и «благочестивый разбойник», как и «христиане одиннадцатого часа», как и богоборец Иаков, – частый сюжет русской культуры рубежа XIX–XX веков; и культурная традиция вполне позволяет перечислять их в одном ряду, через запятую. Так, живопись второй половины XIX века устойчиво связывет «доброго» разбойника Евангелия от Луки с разбойником Матфея, распятым «одесную»; по словам самого художника: «И вот я нашел способ выразить Христа и двух разбойников вместе без крестов на Голгофе, только приведенных. Все три страдальца, всех громко и страшно поражает молитва самого Христа. Одного разбойника бьет лихорадка, другой убит горем, что жизнь своя погана, и вот до чего довела»[326]. Визуальное решение этой темы – картины Н. Н. Ге «Голгофа» (1983) и «Распятие» (1894), а также подготовительные к ним «Христос и разбойник» (1893) и «Голова распятого Христа» (1892–1893)[327].

Психологическая интерпретация Иуды, кающегося и исповедующего (т. е. открыто признающего даже ценой жизни) Христа-Бога, впервые в русской культуре Нового времени была дана С. Я. Надсоном («Иуда», 1879):

Прочь, непорочное виденье,

Уйди, не мучь больную грудь!..

Дай хоть на час, хоть на мгновенье

Не жить, не помнить, отдохнуть.

Смотри: предатель твой рыдает

У ног твоих. О, пощади!

Твой взор мне душу разрывает.

Уйди, исчезни. не гляди!..

Ты видишь: я готов слезами

Мой поцелуй коварный смыть.

О, дай минувшее забыть,

Дай душу облегчить мольбами.

Ты Бог. Ты можешь все простить

Дальнейшее развитие этого сюжета – повесть Л. Андреева «Иуда Искариот и другие» (1907), отрецензированная близким другом Булгакова на протяжении многих лет А. С. Глинкой:

…кажется, вот-вот почувствует Андреев около чего стоит, к чему бессознательно близится, движимый сильным и темным ему самому инстинктом художественного чутья, религиозного чутья. Здесь чуткость неверующего отчаяния заставляет Андреева вдруг коснуться тончайших душевных струн веры, той веры, которая в правде религиозного опыта раскрывается только в глубине глубин христианской психологии. Это вера в правду жизни за смертью <…> Андреевский Иуда <…> обнимает Христа в тайне смерти, в таинстве смерти, в этом таинстве всех таинств христианства. Через Христа, в своем сильнейшем ощущении Его, доступном в повести только одному Иуде, – это Андреевский Иуда трагически проникновенно соприкасается таинственному иному миру, и, в конце концов, Иуда у Андреева исповедует Господа «яко разбойник», тот разбойник, который с креста своего молил Распятого: «Помяни, мя Господи, егда приидеши во царствие Твое»[328].

«Касание мирам иным», тот опыт, который недоступен для простого смертного, становится возможным для Иуды благодаря близости тайны предательства – таинству смерти. Такая постановка вопроса осталась актуальной и для Булгакова, отчасти еще и поэтому он обращается к этой теме, но сам сюжет внезапно меняет курс, становясь из локального – универсальным, из живописно-поэтического – философским: сюжет обретает глубину.

* * *

Известно, сколь трагически воспринял Булгаков всю ту смуту, которая захватила Россию после революции и предшествовала его экспатриации. Этот трагизм присутствует в дневниковых записях тех лет:

…для меня революция именно и была катастрофой любви, унесшей из мира ее предмет и опустошивший душу, ограбивший ее Я никого почти не знал, с кем бы мог разделить это чувство мистической любви. Но у меня было на душе так, как бывает, когда умирает самое близкое, дорогое существо, после безнадежной продолжительной болезни[329].

Россия, как ты погибла? Как сделалась жертвой дьяволов, твоих же собственных детей? Что с тобой? Никогда не было загадки загадочнее, непонятнее. Загадку эту загадал Бог, а разгадывает дьявол, обрадовавшийся временной и кажущейся власти[330]<…> В Россию надо верить и надеяться, но то, что я вижу, знаю и понимаю, не дает ни веры, ни надежды. Я не могу даже любить ее <…> Вернее сказать, то, что лежит между Северным и Черным морем и занимает шестую часть света, не есть Россия, по крайней мере для меня, я даже не чувствую русскую землю, даже от нее без боли отрываюсь, а не по большевистской только бумажке экспатриируюсь. Но где же Россия и есть ли она, если в себе ее не чувствуешь? Есть ли и я сам? <…> Боли нет, как не болит отрезанная нога, отекшее тело, утратившее чувствительность[331].

Если в 1922 году судьба, грех и спасение России воспринимаются эмоционально, а мыслятся только лишь как чудо[332], то в концу 1920-х – началу 1930-х годов у Булгакова уже достаточно концептуальных и вербальных средств для анализа и интерпретации этой ситуации, для разрешения «загаданной Богом загадки», правда, для этого Булгакову потребовался иной, несводимый к дореволюционному язык описания предмета и, в частности, переосмысление таких понятий, как «временность», «видимость (“кажимость”)», «грех» и «судьба».

Однако следует вспомнить еще кое-что: ту ситуацию, которую удобнее всего было бы обозначить как «католический соблазн православного священника». Зависимость философских построений Булгакова крымского периода от католической теологии и догматики сейчас уже ни у кого не вызывает сомнений. Сошлюсь только на работы крымского периода «Трагедия философии», «Мужское и Женское в Божестве» и «Мужское и Женское», где Булгаков прямо пишет о том, что Дух св. исходит не только от Отца чрез Сына, но и от Сына[333], и на знаменитое письмо о. Павлу Флоренскому «Jaltica» от 01.09.1922, так и оставшееся без ответа.: «И по существу я пришел к заключению, что filioque – истина, и во всяком случае третья Ипостась в исхождении связана не только с Первой (что и утверждает однобоко Фотий), но и со Второй»[334]; наконец, известен цикл диалогов «У стен Херсониса», где последовательно проводится трактовка верховной первосвященнической власти папы. Отмечу, что именно прокатолические симпатии Булгакова значительно осложнили его отношения с эмиграцией, особенно с молодым поколением эмигрантов, в среде которых Булгаков как мыслитель рассчитывал найти наиболее доброжелательно настроенную к себе аудиторию, а как священник – свою паству[335].

Рассматривая в начале своих странствий по Европе унию с Римом как акт прежде всего патриотический, необходимый для спасения России, Булгаков прекрасно отдавал себе отчет в том, что его идеи вряд ли будут адекватно восприняты, однако «натиск воинствующего католицизма, уверенного, умного, сильного, победа которого так же неотразима, как дреднотов над ручными триремами», представлялся ему неизбежным и спасительным: «остров Православия смывается, и всякая попытка его оградить только свидетельствует никчемность», и тяга к кафоличности как к универсальности есть только попытка преодоления всего «ущербного, провинциального в историческом Православии». Причина любви к католичеству православного священника С. Булгакова достаточно прозрачна – это поиск той гармонии и цельности, которая заложена в идее Рима как католической, т. е. всеобщей церкви, вместо утраченной гармонии и утраченного единства церкви кафолической – Православной; причина, во многом заимствованная у своего онтологического предшественника – Вл. Соловьева, однако с учетом тех поправок, которые были внесены историей начала ХХ века. Поэтому логично рассматривать активную роль Булгакова в эйкуменическом движении в последующие годы как своего рода отзвуки прокатолических идей – это тот же поиск единства, попытка разрушить конфессиональные «перегородки, которые не доходят до неба».

Однако столкновение Булгакова с реальным, а не чаемым католицизмом в значительной степени умерило связываемые с ним надежды. «Ко мне ходит о. Глеб В.[336], католик, я ему не верю, инстинктивно сжимаюсь перед ним, как перед змеей, чувствуется какая-то лживость, задняя мысль, лукавство, “иезуитизм” во всей его повадке, а в то же время в церковном сознании я с ним. Я к нему ближе, чем ко всем нашим»[337]. Запись от 4 (14).03.1923: «Познакомился с иезуитом гр. Тышкевичем. Это было одно из моих поражений, невидимых миру. <Он> мне определенно не понравился: нечто карикатурное, “иезуитское”, приторное, фальшивое в нем было”». И далее: «У меня был гр. Тышкевич (иезуит) и произвел совершенно отрицательное впечатление <…>. И снова мучительно встает вопрос: почему же папство исторически равно иезуитству <…> почему? А это, при всей грандиозности своего духовного замысла и силе, это <…> не христианство, это – умовая и волевая энергия, направленная к высокой цели, но ставшая механизмом, словом, это уже государственность духовная, в которой нет личного Христа, но выработался волевой, напряженный идеализм».

Эти столкновения, понятно, нисколько не отрицают ценности и духовного смысла католицизма. Они лишь ставят под сомнение всю утопичность осуществления теократического идеала по соловьевскому типу (католичество – «вселенская церковь» – Церковь) в сфере реального исторического бытия. Резкая оценка католической тринитарной теологии, данная во второй части «Глав о Троичности» (опубл. в 1930 г.), в определенной степени связана с этим ранним разочарованием и есть, по сути, результат анализа его оснований: неудовлетворительность для Булгакова католической онтологии и послужила толчком к конструированию собственной онтологической модели. И если «Главы о Троичности» есть попытка прояснить сущность католической тринитарной онтологии, то догматическая часть «Иуды Искариота» является попыткой пересмотреть историософские основания католицизма и прежде всего католическое учение о предопределении, столь важное для них.

III

Тема предопределения – это еще античная тема. В античной культуре понятие судьбы имеет тотальный характер; личное противостояние судьбе невозможно. Такая трактовка феномена судьбы фундируется в характерном для античности истолковании мирового процесса, когда, начавшись от некоего единого источника, мировой процесс должен вернуться к нему. Примечательно, что многие богословские конструкции, генетически связанные с античными онтологическими моделями (в частности, учение Августина о предопределении и в целом августинианская линия в христианском учении о спасении; в определенном смысле и софиологическая модель, разработанная Вл. Соловьевым), зачастую используют именно такую концепцию мирового процесса. Именно эти модели и подвергаются анализу и критике в «Иуде Искариоте», и выбор таких имен, как Августин, Пелагий, Янсений, Кальвин, Луис де Молина, для Булгакова вовсе не случаен, так как именно в их сочинениях дана историософская модель, с которой он пытается спорить. Различие в их богословских мнениях задает некоторое «проблемное поле», в рамках которого уместно будет выделить несколько оппозиций (крайних мнений), важных для последующего анализа.

1. Августин – Пелагий. Начнем с Августина, точнее, с его учения о предопределении (предестинации), поскольку в нем наиболее четко зафиксированы понятия и определения, с одной стороны, важные для католического и отчасти протестантского учения о предопределении, которые пытается переосмыслить Булгаков. Учение о предестинации (предопределении) у бл. Августина появляется уже в достаточно ранних работах (например, «О различных вопросах к Симплициану»), однако наибольший вес и значение приобретает в поздний период, в период так называемых пелагианских споров («О природе и благодати», «О благодати Христа и первородном грехе», «О деяниях Пелагия», «О предопределении святых» и многие другие). Сущность этого учения такова: Бог пред-знает то, что он совершит по отношению к твари (собственно «предестинация», или, точнее, «предестинация» (praedestinatio)), и имеет некий «план» или «пред-решение»[338], являющееся основанием для избрания святых и для отвержения грешников (propositum). Оба эти понятия фундируются в божественном разуме и обусловлены всеведением, «пред-наукой» (praescientia) Бога. С учением о предопределении теснейшим образом связано учение о свободе воли: так как Бог еще до начала тварного времени предопределяет и то, что будет им обязательно совершено, и то, что им совершено никогда не будет, все люди оказываются заранее классифицированными либо как праведники («призванные» или «избранные»), либо как грешники («отверженные»).

В процессе реализации божественного замысла (в тварном времени) свободная воля человека, являясь со-работницей Бога в деле благодатного воплощения, может уклониться от Божьей воли (что есть грех), но не сможет противоборствовать божественному замыслу, или плану. Согласно учению Пелагия, понятие первородного греха не имеет ни метафизической, ни реальной силы, поэтому грех есть проявление единичной воли. Вследствие этого спасение мыслится как возможное без благодатного вмешательства; благодать трактуется только как позитивный проект и пример действования Божия в мире. Деятельность и учение Пелагия осуждены Карфагенским Собором, а указом императора Гонория от 418 года признаны ересью. Промежуточную позицию в пелагианских спорах заняли так называемые мессилианцы (по названию места распространения еретического учения – монастыри в районе г. Массилии (современный Марсель).

2. Кальвин/Янсений и Лувенская школа – Луис де Молина. Этот спор, до поры почти забытый, оказался чрезвычайно важным в период Реформации (и, соответственно, контрреформации), когда большую роль стала играть идея личного спасения и свободы воли. Крайними точками в этой бинарной оппозиции являются суждения по этому вопросу, с одной стороны, Кальвина и Янсения, а с другой стороны, испанского иезуита Луиса де Молина (молинизм). Так, для Кальвина предопределение носит тотальный характер, и ни подвигом (молитвенным или послушническим), ни даже верою, как для Лютера, человек не в состоянии изменить Божий промысел. Отсюда характерные для протестантизма в целом и особенно для кальвинизма ориентация на мирской аскетизм и фактически сакрализация трудовой деятельности; а также крайняя резкость и нетерпимость по отношению к идеологическим противникам. В связи с этим любопытно вспомнить теоретические и политические установки раннего Булгакова – не случайно эпиграфом к «Двум Градам» (двухтомный сборник статей с характерным названием – августинианские реминисценции очевидны – и с не менее характерным подзаголовком «о природе общественных идеалов») стала латинская фраза «laborare est orare» – труд есть молитва. Границы влияния протестантской трудовой этики на теорию «общественных идеалов» – тема отдельного исследования; во всяком случае, даже сейчас можно утверждать, что знакомство с трудами М. Вебера и Э. Трельча лишь инициировало, но не исчерпало полностью булгаковский интерес к протестантизму. От интеллектуального обаяния протестантизма Булгаков отходит полностью, судя по всему, лишь к середине 1920-х годов, хотя в качестве точки размежевания следует упомянуть и конец 1910-х (статья «Современное арианство» в «Тихих думах»).

Позиция Янсения, как и общая позиция богословской школы города Лувен во Фландрии (в частности, Михаила Байлоса и Иоанна Хессельса), в рамках которой был создано основное его сочинение – трактат «Августин», чрезвычайно близка кальвиновской[339]: спасение человека возможно только по божественной милости, всецело дарованной и непосредственно действенной только в отношении предызбранных, и никаким человеческим усилием самим по себе нельзя ни достичь благодати, ни сопротивляться ей. Позиция богословов лувенской школы формировалась в полемике с молинистами, для которых характерно преуменьшение значения первородного греха (характерно название работы Луиса де Молина: «Согласие свободной воли с дарами благодати»): человек способен сделать действенной благодать, получаемую от Бога, чрез само ее принятие.

Как видим, во всем этом разнообразии, во всем континууме различных идей и взглядов, столь полярных различных конфессионально (скажем, позиции Кальвина и Молины), можно вычленить нечто общее, и это общее – как раз проблема предестинации. Действительно, всюду здесь мы встречаем понятие о некоем домирном предрешении, в определенном смысле фатальном для судеб мира, и степень личной свободы человека – это лишь степень следования или не-следования некоему пред-существующему пути. Даже в точке зрения Молины, понятно, гораздо более близкой Булгакову конца 1920-х – начала 1930-х годов, чем, скажем, позиция Кальвина, можно проследить именно этот оттенок – оттенок некоей линейной направленности мирового процесса от начальной точки к финальной. Эта позиция отчасти связана с августинианской концепцией времени, изложенной в 11-й главе знаменитой «Исповеди», где время описывается как единый и целостный процесс, начальная точка которого – творение мира, конечная – Страшный суд, а настоящее – лишь математическая точка на этой линии, постоянно уходящая, сдвигающаяся в прошлое. Подлинными наследниками этой традиции являются, по всей видимости, Гегель со своей «хитростью разума» [(List der Vernunft) – термин, обозначающий особое свойство мирового разума, который, являясь и началом, и одновременно целью собственного диалектического движения, использует в своих интересах индивидуальные устремления людей, зачастую не совпадающие с ним], соловьевское учение о Софии периода «России и вселенской Церкви», когда София есть трансцендентная альфа и омега наличного и исторического бытия, и отчасти трактовка Софии как трансцендентального субъекта хозяйства в «Философии хозяйства» и парадигмы, предпроекта, разворачивающегося в истории, в «Свете Невечернем».

Все эти точки зрения, несмотря на всю их полноту и убедительность, не в состоянии ответить на один вопрос: как быть с Иудой? С одной стороны, его роль не может быть случайной, поскольку без этого предательства не было бы распятия, а значит, и воскресения, то есть Иуда безусловно играет чрезвычайно важную роль в реализации Божьего промысла, с другой же стороны, это безусловно есть грех, да еще такой, совершив который человек жить более не может, «шедудавися». В рамках трактовки предопределения, изложенной выше, этот парадокс практически неразрешим.

Но Булгаков предлагает совершенно иную модель. Вся проблема заключается в том, что вместо того чтобы вести речь о промысле, то есть совокупности судеб, гораздо более запутанных и сложных, нежели простое следование линейному времени, и включает в себя всю совокупность возможностей, в том числе и неосуществившихся или недоосуществившихся, западное (и не только западное) богословие ведет речь о спасении, о реальности мира только как совокупности реализованных событий. Это такой опыт онтологии, согласно которому Бог остается трансцендентным миру и действует на него как на объект, «во славу Божию». Об этом как раз и пишет Булгаков в «Иуде Искариоте»:

…мир есть вещь в руках божественного мастера, так же как и человеческая душа. Вся активность и вся свобода остается на стороне Бога, а вся пассивность и пластичность на стороне мира, который не имеет свободы в себе, вообще своей собственной активности, как и способности сопротивления. Но эта трансцендентность Бога миру последовательно отнюдь не выдерживается, потому что Бог поставляется в одну логическую плоскость с миром во времени, в качестве предшествующей первопричины, откуда и само понятие предопределения. Нужды нет, что сопоставляются несоизмеримые между собою величины: Бог и мир. Тем не менее соотношения между ними определяется так, что Бог своею волей в качестве первой причины определяет пути мира, заводит его механизм. Тем самым Бог входит во временное бытие, в мировой процесс, как определяющий его агент. Получается противоречие между сверхмирной трансцендентностью Бога и этим Его космизмом. С другой стороны, – и в этом новое противоречие, – здесь устанавливается совершенная внебожественность мира и внемирность Бога, так что действие Бога в мире понимается как сверхприродное или «благодатное» вхождение в него божественных сил и божественной жизни. Это еще соответствует благодати, которая есть, действительно, божественное, сверхприродное начало в природе, сверхтварное в твари» [237–238].

Позиция самого Булгакова совершенно противоположна:

Как предмет промысла Божия, мир не есть только вещь или объект в руках Божиих, – он имеет свое собственное бытие, данное ему Богом при сотворении, свою собственную природу, свою собственную жизнь. И в то же время эта тварная природа не остается вне Бога, потому что онтологически внебожественного бытия вообще не существует. Мир пребывает в Боге, хотя и не есть Бог, и отношение Бога к миру в промысле Божием определяется не как одностороннее действие Бога навне Его лежащий и Ему чуждый мир, но как взаимодействие Творца с творением. Для этого взаимодействующие стороны должны обладать, прежде всего, собственной реальностью и самобытностью <…>.

Для того чтобы стать самобытным, мир должен быть божественным в своей положительной основе. Он и является им, поскольку мир есть тварная София, полнота божественных идей-сил, которые, будучи погружены в небытие в божественном акте творения, приобрели для себя инобытие в мире. Единая София и единый божественный мир существуют и в Боге, и в творении, хотя и по-разному: предвечно и во времени, абсолютно и относительно (тварно). <…> Бог дал миру при сотворении подлинную реальность[340], которая положена Им на века и для самого Творца. Силою этой божественной реальности, как и силою этого непреодолимого различия, мир существует и для себя, и для Бога, и отношение между ними может быть только в порядке взаимодействия, как бы оно ни было глубоко, интимно и всесторонне, вплоть до соединения двух природ, Божественной и тварной, и обожения человечества во Христе и Церкви» [С. 239–240].

Однако и это еще не все:

Для того чтобы взаимодействие это было полным, необходимо, помимо реальности обеих сторон, еще их подобие или соответствие. Бог сотворил в человеке Свой собственный образ во всей реальности его, дал ему жизнь, сделав его для себя другим[341] (другом). Но в то же время этот тварный мир не способен к самостоятельной внебожественной жизни, он содержится в руке Божией[342], и при всей самобытности свой он не может отпасть от Бога, сохранив полноту своего бытия [C. 240].

Другими словами, если в традиции предестинации свобода – это лишь линейная величина, степень ослабления результатов первородного греха с помощью благодати, когда человек по отношению к Творцу выступает как объект, который может принять или не принять благодать, но сущность его жизни (а зачастую его спасения) фактически не меняется от этого принятия, то для Булгакова свобода – это модус данности, а не заданность. Бог для Булгакова – это Вседержитель, он как бы «держит» мир в своей руке, и точка этого касания, «точка держания» есть София. Мы видим, что София здесь – уже не «вечная женственность», не рецептивное, пассивное женское начало, как было еще в середине 1920-х годов в «Ипостаси и ипостасности», пассивность мира относится теперь к числу упреков католической догматике. Это скорее сретение, «место встречи» Бога и мира. Онтологически – через Софию – связанный с Богом мир именно по этой связи обретает свободу. Согласно тринитарной онтологии Булгакова конца 1920-х годов, человек есть отнюдь не объект (объект творения), а со-равнодействующий субъект, и именно поэтому религия есть всегда личное дело: дело двух личностей, Абсолютного субъекта-Троицы и человека, Личности и личности. И если по этой модели мир есть совокупность предикатов по отношению к Абсолютному Субъекту, совокупность сказуемых-сказываемых мира, то именно в человеческом «я», репрезентирующем Я Абсолютное, Бог может услышать ответное слово. Идеальный диалог человека с Богом – это диалог-согласие. Когда этот диалог прерывается или искажается, наступает диссонанс.

IV

В этом смысле ситуация Иуды – это ситуация абсолютного диссонанса. В модели Булгакова зло и грех появляются не только тогда, когда человек уклоняется от божьего промысла, – это частный случай чего-то более общего. Дело в другом. Дело в вопросе о природе зла – вопросе, традиционно трудном для большинства теологически ориентированных систем. Для Булгакова начала 1930-х годов, как раньше и для католика Аквината, зло не имеет сущности, но лишь существование. Именно поэтому оно так многолико. Зло не есть само по себе, не есть реальность. Но «реальность» Булгакова – это вовсе не ens realissimum Фомы. Мир равнореален Богу, и человек, как равнореальный субъект, вполне способен эту реальность уничтожить, хотя бы в возможности: не всю полноту Божия творения, но, по крайней мере, тот мир, государственность, культуру, которую творит он сам, – история первой половины ХХ столетия показала это со всей очевидностью. Подобная возможность в истории может осуществиться как бунт, «бессмысленный и беспощадный», или принять какие-либо иные формы. В конце концов, человек, будучи творцом, является творцом и своей собственной судьбы; если Бог видит мир в полноте всех возможностей и реализаций этих возможностей, человеку дано реализовать лишь одну – вся совокупность «несбывшихся событий» так и остается лишь в потенции.

Зло же, исходя из конструкции, описанной в «Иуде Искариоте», не может относиться ни к категории твари[343], ни к категории события, ни к категории поступка (выбора). Зло реализуется, т. е. становится реальностью только о-существляясь в том, что не есть зло по природе своей. Невероятно трудно найти адекватный термин для описания этого состояния, но все же Булгаков его находит. Этот термин – приражение; т. е. то, что, как говорит нам словарь Даля, разит, сильно ударяет, бьет; ударяет, разит стремясь, поражает стремленьем своим и только потом уже искушает или обольщает (приражение вражеское)[344]. Уже само словарное определение дает нам ключ к разгадке: нечто, чья потенция, стремление сильнее чего (или того), к чему оно стремится. Состояние это подобно обмороку, затмению; это то, что сбивает с ног, охватывает внезапно, ударяет, как убийца из-за угла. Ты даже не можешь этому противиться; более того, такое состояние злодею (т. е. делающему зло) кажется единственно возможным и верным. Нет ничего проще, чем рациональное оправдание злодейства, наоборот, рационально опровергнуть зло практически невозможно. Разум, каким бы чистым он ни был, в лучшем случае предложит наспех сколоченную версию, которая, описывая существующее, не задевает сути. Единственный, пожалуй, действенный способ деструкции зла – это лишение его статуса реальности. Характерно, что этот момент учитывается в ежедневном молитвенном покаянии и исповедании грехов[345]: «отыми от мене весь помысел лукавый видимого сего жития». Видимого, т. е. иллюзорного, обладающего лишь статусом мнимой, «экзистенциальной» (от слова «экзистенция=существование»), а не подлинной, «эссенциальной», сущностной реальности.

Именно это и происходит с Иудой. Иудино явившееся результатом покаяния самоубийство, уничтожая экзистенцию= existentia, дает шанс спасти esse и sunt-суть.

Достоинство человека перед лицом меона: разные взгляды Н. А. Бердяева и С. Н. Булгакова[346]

Р. М. Цвален

Запись в дневнике Зинаиды Гиппиус от 1904 года наиболее ярко демонстрирует отношения между двумя главными героями этой статьи – Сергеем Булгаковым и Николаем Бердяевым: «Булгаков и Бердяев – это уже не вода и масло, а вода и огонь. Только совершенным невниманием к литературной личности обоих писателей можно объяснить то, что наша критика соединила их в неразлучную пару каких-то сиамских близнецов идеализма… Булгаков остановился на Вл. Соловьеве и не хочет или не может идти дальше. Бердяев как будто вечно куда-то идет, а на самом деле только ходит, движется однообразным круговым движением на собственной оси… Нет человека более ненужного, более вредного для Булгакова, чем Бердяев, и для Бердяева, чем Булгаков. Кажется, что лучшее, что они могли бы сделать сейчас, – это вступить в открытый умственный поединок на жизнь и смерть: может быть, слишком благополучный монизм Булгакова раскололся бы, столкнувшись со слишком неблагополучным дуализмом Бердяева, и от удара этих двух скрещенных шпаг зажглась бы искра того подлинного, религиозного огня, который так нужен обоим. А есть с одного блюда, спать на одном ложе, подобно сиамским близнецам, внутренно будучи на ножах, – надо удивляться, как это им обоим, наконец, не опротивело»[347].

Замечание Гиппиус демонстрирует, почему сравнение идей Бердяева и Булгакова могло бы вызывать особенный интерес[348]: важно найти неразрывную связь между ними, чтобы понять, что противопоставляет их, как огонь и воду, а также обнаружить истоки их «интеллектуальной дуэли», которая должна была состояться в последующие годы. Тезис, который я хочу выдвинуть в данной статье, заключается в следующем: главной идеей философских исканий Бердяева и Булгакова является разработка концепции личности как основы человеческого достоинства и творчества в рамках христианского мировоззрения. Как прежде они симпатизировали марксизму с его подчеркнутым вниманием к человеческому достоинству и социальной справедливости, так немного погодя мы обнаруживаем в работах Бердяева и Булгакова критику марксистского материализма и атеизма, так как он, по их мнению, не включает понятие личности вообще: «Для [Маркса] проблема индивидуальности, абсолютно неразложимого ядра человеческой личности, интегрального ее естества, не существует»[349]. Тем не менее стремление к новой концепции человека приведет обоих мыслителей разными путями к разным результатам. Именно поэтому сравнение этих двух путей может пролить некоторый свет на интеллектуальные и культурные предпосылки различных систем аргументаций в современной дискуссии между православной и «западными» церквями о проблеме морального оправдания человеческого достоинства, о личных и коллективных правах[350]. Ценители русской религиозной мысли испытали настоящее удивление и разочарование, что Русская православная церковь, разрабатывая новую социальную концепцию в конце 1990-х годов, не обратила внимание на труды Соловьева, Булгакова, Бердяева и других отечественных религиозных мыслителей, для которых разработка и реализация православной социальной концепции являлась мечтой. Я хотела бы продемонстрировать, как различаются между собой идеи этих мыслителей, часто упоминаемых в одном ряду, и что они должны быть действительно тщательно изучены, прежде чем смогут послужить в качестве аргументативной базы официальных документов Церкви[351]. Я убеждена, что, хотя Бердяев прославился как философ человеческой личности и основоположник творческой этики, Булгаков разработал все-таки более убедительную христианскую аргументацию тех же идей[352]. Знаменитая, спорная и пугающая софиология[353] Булгакова не погружает полностью человеческую личность в безразличный космос, а как раз наоборот: он основал и обосновал свою антропоцентрическую систему на идее сотворения человека по образу и подобию Божьему. Булгаков был обвинён в антропоцентризме некоторыми его коллегами и местоблюстителем Московского патриаршего престола митрополитом Сергием в 1935 году. Булгаков комментировал это так: «Далее м. С. упрекает меня в антропоцентрической точке зрения, поскольку исходной аксиомой является сообразность человека Божеству. Но это есть просто истина, поведанная откровением: “и сотворил Бог человека по образу Своему, да владычествует он над всем творением” (Быт. 1, 26—8); неужели же эту истину можно колебать «для православного сознания»?»[354].

Общие положения христианских концепций Бердяева и Булгакова о человеческом достоинстве, социальной справедливости и свободе творчества создают впечатление, что они настолько близки в своих идеях, что могут быть уподоблены сиамским близнецам. Используя эти категории, они анализировали и критиковали современные им духовные, политические и социальные движения, учения Русской православной церкви, а также известных духовных лидеров эпохи Толстого и Достоевского[355]. Сравнивая философские учения о личности Бердяева и Булгакова, легко заметить, что они часто пользуются одними и теми же терминами и понятиями, например образ Божий, Богочеловечество, индивидуальность и Троица, но при этом применяют совершенно разную семантику и вкладывают различные философские смыслы.

Дальнейшее мое сравнение этих двух воззрений будет построено вокруг ключевых понятий в рамках концепции личности – потенциальности, Троицы и автономии. По моему мнению, потенциальность, понятие «меона» лежит в самой сердцевине учений Бердяева и Булгакова, но в то же время является именно тем, что формирует основные различия между ними, что различает их как воду и огонь, так как приводит к различному пониманию ноуменального источника творения. Рассматривая Божий образ и подобие, мы должны будем сказать несколько слов о том, как Бердяев и Булгаков понимают отношение личности к Божественной Троице. И, наконец, какую автономию такой «образ Божий» получает. Но прежде чем приступить к этому, я бы хотела добавить несколько замечаний по поводу некоторых трудностей интерпретаций в контексте данной темы.

Контекст интерпретации

Прежде всего я бы хотела представить концепции человека Бердяева и Булгакова как две попытки примирить взгляды эпохи Просвещения с христианским учением: «Церковная интеллигенция, которая подлинное христианство соединяла бы с просвещенным и ясным пониманием культурных и исторических задач (чего так часто недостает современным церковным деятелям), если бы таковая народилась, ответила бы насущной исторической и национальной необходимости… Но пока интеллигенция всю силу своей образованности употребляет на разложение народной веры, ее защита с печальной неизбежностью все больше принимает характер борьбы не только против интеллигенции, но и против просвещения, раз оно в действительности распространяется только через интеллигенцию, – обскурантизм становится средством защиты религии»[356].

Бердяев и Булгаков утверждают, что это не материализм или социалистический взгляд на человека, который, в выражениях Канта, содействует «выходу человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине» («Ответ на вопрос: Что такое просвещение?» 1784), а только христианское учение о человеке, созданном по образу и подобию Божьему. Только созданный по образу и подобию Божьему может действовать свободно, но не продукт природы или общества, ограниченный теми функциями, которые были даны ему при его производстве. Поэтому не религия, но материализм – «опиум народа» (Маркс), поскольку лишает человечество его духовного измерения. Признавая в марксизме социальную заботу о человечестве, они критиковали его за отсутствие уважения к отдельной человеческой личности. Поддерживая позицию Канта о человеке как самоцели, они все же подвергали ее критике за отсутствие метафизических оснований[357]. По их мнению, подобный фундамент лежит в христианской концепции, согласно которой каждый человек создан по образу и подобию Божьему. В то же самое время они критикуют Православную Российскую Церковь, поддерживающую авторитарное государство. Они были убеждены, что человек призван к восстанию против любой власти, которая подавляет его достоинство и свободу. Таким образом, Бердяев и Булгаков выступили яростными критиками марксизма, Канта и традиционного христианства, но, в свою очередь, взяли из этих идей наиболее для них привлекательное и создали свои новые концепции личности.

А это то, что формирует основные различия между Булгаковым и Бердяевым, и то, что разделяет их, как огонь и воду. Это может быть продемонстрировано на примере «Критики чистого разума» Канта, в частности идеи разделения явлений (феноменов) и ноуменов. Оба философа отреагировали на это разделение, стремясь придумать другое отношение человека к феноменам, «вещам, как они предстают перед нами». По их мнению, кантовская концепция отношения человека и вещей основана на сомнении по поводу совпадения человеческого восприятия вещей с вещами, как они есть на самом деле. Кант различает Ding an sich, ноумен, от Erscheinung, явления, и постулирует, что человеческое знание ограничено явлениями вещей: «Мы не можем знать вещи-в-себе, но только, как они представляются нами» (Кант И. Пролегомены. § 10). Русская религиозная философия была представлена как попытка устранить «эпистемологический экран Канта над ноуменами с целью восстановить утраченную общую интеллектуальную почву с божественным»[358]. Следующие за Фихте, Гегелем и Шеллингом русские философы, по замечанию Ахутина, по преимуществу видели свет истины там, где Кант был ослеплен ноуменальной тьмой Ding an sich[359]. При этом русские мыслители следуют идеям Канта (и Фейербаха), рассматривая вопрос не с теоцентрических, но с антропоцентрических позиций, постулируя ноуменальность личности.

Действительно, Бердяев и Булгаков защищают доступ человека к вещам-в-себе. Однако главное их отличие от Канта заключается в ином понимании явления. Если быть кратким, то, по Бердяеву, явления – препятствия[360]. Феноменальный мир является следствием первородного греха, он управляется необходимостью, принуждением и правом. Булгаков же понимает явления как вехи на пути к познанию вещей-в-себе[361]. По его мнению, феноменальный мир – это онтологический факт божественного творения, его пластичность производит творческую свободу и создает красоту. Это общее различие приводит к важному выводу в связи с возможностью человеческого акта творения как культуры. По Бердяеву, культура является средством для преодоления феноменального мира и познания вещи-в-себе; по Булгакову, культура является способом формирования феноменального мира в силу знания вещей-в-себе. Иными словами, по мнению Бердяева, «падший мир» должен быть удален, уничтожен; по мнению Булакова, он должен быть переформирован или преобразован.

Обращаясь к Канту, мы должны обратить внимание на некоторые концептуальные трудности – если даже не стереотипы – и различия между «восточным» и «западным» понятием личности. Самые большие проблемы с определением личности касаются понятия личной автономии. По этому вопросу крайне важно оценить влияние философии Просвещения и романтизма на европейское мышление. Новые исследования истории идей продемонстрировали, как важно проводить различие между кантовским понятием автономии субъекта и романтическим понятием самобытной индивидуальности, одинокого гения[362]. Автономия субъекта в значении эпохи Просвещения – это не противоположность сообществу, но его моральное основание: моральная автономия – это то общее, что есть у всех субъектов. В противоположность этому самобытная индивидуальность в значении романтизма всегда восстает против любых формальных правил, ограничивающих его свободу: ее личная самостоятельность – это то, что отличает его от других. В связи с этими замечаниями можно утверждать, что Бердяев разработал романтическую концепцию личной свободы, пытаясь увеличить индивидуальную автономию в целях ее преодоления, в то время как Булгаков разработал концепцию человека в рамках идей Просвещения, пытаясь оправдать моральную автономию субъекта, ссылаясь на христианское учении о человеке как образе и подобии Божьем. Конечно, как заметила Екатерина Евтухова, Булгаков также «впитал поглощенность отношением человека к окружающему его миру от немецкого романтизма», и его «акцент на внутренний дух проследовал в русскую традицию концепциями органицизма и целостности»[363], но оригинальность его мышления состоит именно в попытке удержать автономию в кантовском смысле, в пределах «романтического», целостного понимания человека, что подразумевает определенное чувство ответственности в межличностных отношениях[364].

Кроме огромного влияния Канта, Бердяев и Булгаков восприняли замечания Людвига Фейербаха о том, что Бог был создан по образу и подобию человека. Для Фейербаха Бог был проекцией человеческих способностей в несуществующее трансцендентное. Бердяев и Булгаков согласились с открытием Фейербаха божественной сущности человека, но оспорили его вывод о несуществовании Бога. Напротив, по их мнению, открытие Фейербаха должно напомнить современным философам и теологам о старом христианском антропологическом утверждении, что человек был создан по образу и подобию Бога, и, следуя идеям Соловьева, они связали это открытие с концепцией Богочеловечества, которая гласит: Бог и человек не только состоят в иерархической связи Творца и тварного бытия, но в первую очередь в личных отношениях на общей почве. Эту общую основу Бердяев назвал бы «меонической свободой», в то время как Булгаков назвал бы ее «Софией». Кроме того, они пришли к выводу, что концепция человеческой личности связана со Святой Троицей. И здесь они тоже вдохновлялись идеями Фейербаха, так как по его словам, идея триединого понятия Бога была выражением социальной жизни человечества[365].

Существует важное различие восточного и западного мышления в отношении связи между Святой Троицей и концепцией личности. В то время как Августин на Западе провел аналогию между Святой Троицей и умственными способностями отдельного человека (память, интеллект, воля), восточные духовные мыслители подчеркивали образ и подобие соотношений между божественными и человеческими личностями. Можно утверждать, что Бердяев не использовал ни одно из этих понятий для собственного понятия Троицы и личности, в то время как Булгаков просто объединяет их. Поэтому концепция личности Булгакова и взаимодействия личностей представляет интересную попытку преодолеть некоторые концептуальные различия между восточной и западной мыслью о соотношении между человеком и обществом[366]. Во имя сообщества восточное мышление, например, в «Основах учения о достоинстве, свободе и правах человека Русской Православной Церкви» 2008 года, имеет тенденцию выявлять непримиримую оппозицию между либерализмом и традицией, секуляризмом и религией, правами личности и коллективными правами[367]. Это то, чего Бердяев и Булгаков хотели избежать, развивая две столь различные модели столкновения с современной культурой.

Потенциальность

«Меонология»

Следующие строки из письма Булгакова Шестову 1938 года будут сюрпризом для многих читателей: «Само собой разумеется, что не существует большой противоположности – как – между философией – положительного ничто – “свободы-противобога” у Н. А. и моей софиологией, как философией бытия (оказывается тоже – “экзистенциальной” философией…)»[368]. Что Булгаков мог иметь в виду, становится яснее, когда мы рассматриваем древнее понятие «меон», ноуменальный источник и потенциальность творения. С одной стороны, это понятие иллюстрирует общий язык понятий Бердяева и Булгакова, с другой стороны, их соответствующие определения понятий показывают огромный разрыв между ними. Иначе говоря: в концепции Бердяева, меон – это источник (личного) существования, он является источником самого Бога. В концепции Булгакова, меон – это творение Божие, тварная София, это Богом данная потенциальность в качестве источника для человеческого творчества. Таким образом, основное различие между ними заключается в определении того, что является изначальным: согласно Бердяеву, это меон, по Булгакову, это Абсолют, порождающий меон и личное бытие.

Me on как отрицание on (быть) отличается от концепции ouk on, абсолютное ничто. Меон – это чистая потенциальность, это «еще-не-бытие», и в соответствии с персонализмом Бердяева и Булгакова только личное существование способно приносить потенцию в реальные сущности в акте творения. Эта концепция вдохновлена в основном понятиями Бёме (Boehme) Ungrund и София[369] и «учением о потенциях» (Potenzenlehre) Шеллинга, который, согласно Бердяеву, был духовным наследником Бёме[370]. Ungrund Бёме является абсолютным, это «темная сторона Бога», содержащая все антиномии, это потенциальная возможность без формы, но тоскующая по форме; она динамична по своей воле, чтобы приобрести форму, и по своей тоске по некоторому визави. Бог и его творение приходят к самосознанию в динамике; следовательно, божественные бытие и сознание появляются из самой потенциальности Бога в результате какой-нибудь мотивирующей саму себя творческой способности[371]. Эту динамику Ungrund’a Бердяев называет «меонической свободой»: «меоническая свобода» генерирует тот творческий акт, с помощью которого бытие создается из «еще-не-бытия» (me on). Этот творческий акт является задачей и Бога, и еще более создаваемой по образу и подобию Божьему человеческой личности: «И если человек не принесет Богу этого творческого дара, не будет активно участвовать в деле создания Царства Божьего, если окажется рабом, если зароет таланты в землю, то миротворение не удастся, то не осуществится замысленная Богом полнота богочеловеческой жизни»[372]. Другими словами, Бог становится зависимым от Своего творения.

Бердяев четко отличается от Бёме тем, что, согласно Бердяеву, Ungrund – больше не «темная сторона Бога», но автономный принцип, полностью независимый от божественного бытия: «Творчество предполагает ничто, цц ov (а не оик on). И этот меон есть тайна изначальной, первичной, домирной, до-бытийственной свободы в человеке. Тайна творчества и есть тайна свободы. Творчество только и возможно из бездонной свободы, ибо лишь из бездонной свободы возможно создание нового, небывшего»[373]. Как не парадоксально, «меоническая свобода» Бердяева определяет бытие, что Т. Индинопулос назвал «онтологией духа», что противоречит собственным намерениям Бердяева подчинить бытие свободе во избежание онтологического определения[374]. Хотя Бердяев отрицает упомянутый «экзистенциализм» Булгакова в своей последней книге «Русская идея» (1946), можно было бы обнаружить некоторые сомнения относительно собственного «экзистенциализма» Бердяева тоже. Его систему скорее следует назвать «меонологией».

Более того, Ungrund становится «решением» Бердяевым проблемы теодицеи, ответственности Бога за зло, потому что меон это не только источник Бога, но и зла. Таким образом, необходимо вечно бороться против зла путем творения, которое реализуется во взаимосвязи свободы, Бога и человеческой личности[375]. Таким образом, «Творчество, творческое отношение ко всей жизни есть не право человека, а долг и обязанность человека. Творческое напряжение есть нравственный императив, и притом во всех сферах жизни»[376]. «Твори, не то погибнешь…»[377], – так Евгения Герцык выразила центральную идею Бердяева о необходимости творения. Предположение о существовании принципа независимого от Бога, Ungrund как меон, выставляет Бердяева дуалистическим и гностическим мыслителем, учитывая, что христианское учение о creatio ex nihilo, специально созданное во II веке для того, чтобы отличить себя от гностической доктрины, считавшей, что есть пред-существующая (злая) материя. Выступая против этого учения, ранняя Церковь постулирует Бога как творца всех вещей ex nihilo без предпосылки и по его суверенной воле[378]. Именно поэтому многие современные исследователи утверждают, что Бердяеву не удалось создать прочную христианскую этику творения, потому что в постоянной борьбе со злом нет свободы и ничего помимо этой борьбы не может быть создано[379].

Несмотря на использование того же источника, понимание Булгаковым Бёме совершенно иное: в то время как Бердяев предпочел развивать принцип Ungrund как бездонность, как вечное движение вниз, Булгаков решил развивать принцип Софии как вечный подъем к божественным сферам, как «премудрое устроение свыше»[380]. Некоторые фрагменты работы Булгакова «Агнец Божий» (1933) можно трактовать, как непосредственную реакцию на теорию Бердяева об Ungrund: «Нельзя себе представлять, что до сотворения “было” ничто, как некая пустота – мешок, в который позднее всыпаны при сотворении все виды бытия… Ничто “до” творения просто никогда и никак не существовало, и всякая попытка начать творение с ничто, ему якобы предшествовавшего, разлагается в противоречие»[381].

Булгаков тоже использует понятие меон. Но в отличие от Бердяева у Булгакова меон не является абсолютным источником бытия, а существует только в корреляции с ним: «При этом руководящим и самоочевидным началом здесь является сознание, что абсолютного ничто ouk on вовсе не существует, это есть лишь отрицательный мыслительный жест или же отвлеченный от всякого конкретного применения минус как таковой. Есть лишь ничто относительное, me on, включенное в состояние тварно-относительного бытия, в его контекст, как некая в нем полутень или же тень. В этом смысле можно… сказать, что Бог сотворил и ничто. И анализ идеи творения необходимо включает в себя и эту мысль о “сотворении ничто”, как характерную черту творческого акта»[382]. Другими словами, только Бог, абсолютная божественность, является источником бытия, но он также является источником меона, ничто как потенции, и источником для творчества. Таким образом, только Бог способен на creatio ex nihilo, и меон – это данная потенция, которая, с точки зрения Булгакова, соответствует тварной Софии.

Смысл человеческого творчества

«Данное» основание творчества является тем, что раздражает Бердяева в отношении свободы. Он обвиняет Булгакова в простом следовании христианскому платонизму, в соответствии с которым человек не может сотворить ничего нового, что превращает всю мировую историю в ненужную комедию: «И всякий творческий акт по существу своему есть творчество из ничего, т. е. создание новой силы, а не изменение и перераспределение старой. Во всяком творческом акте есть абсолютная прибыль, прирост… Мир сотворен не только тварным, но и творческим… Человек призван обогатить саму божественную жизнь»[383].

Но можно и сомневаться в прочности бердяевской концепции творчества, ибо у него не идет речь о творчестве в «сем мире», а только в «ином мире»: «В творческом акте не устраивается “мир сей”, а созидается мир иной, подлинный космос… Ибо не любить “мира”, значит, быть свободным и раскрыть свое сыновство Богу, привязаться же к “миру”, значит, быть рабом необходимости… Всякое оправдание “мира” и “мирского” есть компромисс с грехом, ибо “мир” не есть подлинное бытие, “мир” есть падшее бытие, и его не должно смешивать с божественным космосом»[384].

Со временем Бердяев смягчает свою позицию, полагая необходимым своего рода связь между неопределенной свободой и «Богом данным человеку творческим даром» и даже некоторыми материалами, которые «черпаются из сотворенного Богом мира»[385]. Что касается «материала», то Бердяев продолжал пренебрегать ценностью созданных вещей, которые всегда разочаровывают, потому что они не соответствуют изначальной идее. Он даже приводит и адаптирует пример Мефистофеля из Гёте, и говорит: «Сера всякая жизнь, и вечно зелено древо теории»[386]. В отличие от «платонизма» Булгакова это означает, что человеческое творчество обогатит мир идей, но не «реально» данный мир.

Позже Бердяев даже ограничивает силу человеческого творчества, потому что «“иной” мир не может быть создан только человеческими силами, но не может быть создан и без творческой активности человека»[387]. Более того, в поздней книге «О рабстве и свободе человека» (1939) «иной» мир наконец становится частью «этого» мира, и человеческое творчество не предназначено для созидания «иного» мира, а должно изменить структуру «этого» мира: «Царство Божие означает не только искупление греха и возврат к первоначальной чистоте, а творение нового мира. В него войдет всякий подлинный акт человека, всякий подлинный акт освобождения. Это есть не только иной мир, это преображенный этот мир. Это освобождение природы из плена, освобождение и мира животного, за который человек отвечает. И оно начинается сейчас, в это мгновение. Достижение духовности, воля к правде и к освобождению есть уже начало иного мира. При этом нет отчужденности между творческим актом и творческим продуктом, творческий продукт находится как бы в самом творческом акте, он не экстериоризирован, самое творчество есть воплощение»[388].

Это очень похоже на видение Булгаковым творческой Софии, но Бердяев не очень последователен с его двойственным отношением к «этому» миру. В конце концов он не может принять оправдание Булгаковым этого мира, потому что в соответствии с его космологической концепцией мир всегда находится в опасности от негативных сил, ревущих в Ungrund, – этот злой потенциал никогда не может быть уничтожен ни Богом, ни человеческими личностями. Поэтому, как ни парадоксально, но предполагая абсолютную «меоническую свободу», человеческие личности по-прежнему зависят от некоторых богоданных предпосылок, и они отчаянно нуждаются в божественной силе, чтобы иметь возможность постоянно бороться против зла и создать что-то новое (с очень низкой вероятностью успеха)[389].

Булгаков же действительно пытается оправдать онтологическое качество, ноуменальный (софиологический) фундамент «этого» мира с помощью христианского учения о творении мира Богом. В его концепции, часто подозреваемой в пантеизме, ноуменальное ядро мира божественно. Но воздерживаясь от простых выводов, можно было бы говорить в случае с Булгаковым о «негативной теологии в отношении этого мира», направленной против крайностей научного позитивизма[390]. По Булгакову, учение Канта о непознаваемости Ding an sich стало продолжением богословской традиции via negativa, отрицательного богословия в современной философии[391]. Таким образом, ноуменальная основа мира дана и божественна, и человек не может создать ничего онтологически нового: «Творчество в собственном смысле, создание метафизически нового, человеку как тварному существу не дано и принадлежит только Творцу. Тварь же существует и действует в тварном мире, она не абсолютна и потому метафизически не оригинальна. Человек свободен – а постольку и оригинален – лишь в направлении своих сил»[392]. Но человек способен и призван формировать мир в его феноменальном аспекте: «Тварная свобода, как модальная, не творит мир в его данности, но его образует, осуществляя его задание так или иначе, теми или иными путями при наличии непреложных и не отменных основ бытия»[393]. Человек ограничен, но, тем не менее, и в отличие от Бердяева, предположение Булгакова о данном основании позволяет человеческим личностям быть свободными и автономными деятелями в формировании собственной культуры. Конечно, зло будет мешать его усилиям, но борьба против зла – не есть самый смысл творчества, хотя эта борьба стала важной задачей после грехопадения. Смысл творчества, по Булгакову, является осуществлением данного потенциала и выполнением задачи; речь идет не о том, что будет создано, но как это будет сделано: созданный мир – «бесконечный ряд возможных творческих вариаций, однако на определенную, абсолютную тему Софии Божественной»[394]. Но в отличие от платонизма мир не просто «имитация» божественных идей, а именно человеческое «воссоздание» (восстановление) из нового мира культуры, создаваемого в хозяйстве[395]. И именно в культуре понятия человеческой свободы и самоопределения получают высшее значение, там они, преодолевая препятствия, могут расти в силе и эффекте.

«Свобода как самоопределение – из себя, хотя и в данности – есть мощь. Но она же, как имеющая перед собой данность, ее ограничивающую и определяющую, есть немощь. Мощь есть проявление свободы как самоопределения, причем она способна к возрастанию. Растущая мощь означает очеловечение человека, овладение им своей собственной данностью или природой чрез свободу и необходимость, их согласие»[396].

По Булгакову, возможность самоопределения является ключевой категорией созданной жизни, потому что даже Бог, хотя он источник любой свободы, не может свободно ограничить человеческое самоопределение. «Человеческая личность с ее свободой сохраняет свою неуничтожимость и самоопределяемость в отношении к Божеству, которое может на нее воздействовать, лишь взаимодействуя с нею на основании тварной свободы»[397]. Это так, потому что Бог любит – и это выходит за рамки любого понятия свободы и необходимости[398]. Но «жизнь тварного духа действительно определяется как свободное самостоятельное полагание личного бытия и естественная данность, которая преодолевается в личном бытии»[399]. И, мы должны добавить, она определяется Булгаковым в свете учения всеобщего спасения, согласно которому следует «неизбежный вывод из его системы, что независимо от того, сколько зла на самом деле совершено в истории, все будут спасены в конце»[400], потому что, по Булгакову, в конце концов все будут убеждены Божьей любви. Но это еще не значит, что личностное самоопределение не влияет на жизнь человека и человеческую историю, так как история в «системе» Булгакова продолжается за границы «воскресения мертвых»[401]. Как раз наоборот.

Прежде всего личные существа могут свободно принять или отклонить возможности (отсутствует только одна возможность – разрушать Божий образ, самую личность в себе, потому что личность суть онтологическое основание самоопределения). Поэтому абстрактные понятия личной свободы и самоопределения существуют во множестве конкретных образов и шагов, созданных различными элементами, личными отношениями и реакциями. Используя понятие «модальной свободы», Булгаков дистанцируется от максималистского пафоса творения, тем самым закладывая основу для философии действия, в которой человеческое бытие формирует и изменяет мир. Булгаков убежден, что человеческое творчество способно получить доступ к ноуменальной основе мира, и особенно к ноуменальной основе материи или природы, к которым нужно отнестись серьезно и которые должны быть оправданы как часть Божьего творения[402]. «Модальная свобода» является «талантом», который Бог дал человеку для того, чтобы сформировать феноменальный мир.

Но почему человек не может создать что-нибудь новое? Насколько свободен человек даже в выборе различных способов, может ли быть что-нибудь «новое» для Бога, который так или иначе создал все? По этим вопросам мы должны обратиться к концепции антиномического бытия Бога, разработанной Булгаковым: с одной стороны, Бог есть вечный Абсолют, с другой стороны, Бог есть любящий Творец этого мира. «В этом антиномическом самоопределении находит свое выражение кенозис Абсолютного, которое становится Творцом и Богом. Отец в вечности вольно Себя ограничивает, полагая неабсолютное, т. е. жизнь твари, и снисходит, так сказать, до соучастия в ее временности и становлении»[403].

Таким образом, по Булгакову, самоопределение Абсолюта как Творца соответствует кенозису Абсолюта, который совершается в воплощении во Христе[404]. В соответствии с антиномическим самоопределением Абсолюта, с одной стороны, «все возможности тварного бытия, как имеющие в нем для себя корень, открыты ведению Творца, поскольку в этом смысле они принадлежат сотворенному Им миру, включены в его состав… В этом смысле тварь – одинаково как в духовном, так и человеческом мире – не может внести в него чего-либо онтологически нового и тем удивить и обогатить Самого Творца»[405].

Но Творец в его кенотическом существовании в отношении с его творением не знает заранее, какие возможности и пути человек выберет. Поэтому «самый выбор и творческое осуществление этих возможностей, одним словом, область модальной свободы остаются вверены творению и постольку являются его творческим вкладом. Если оно не может быть абсолютно неожиданным и новым для Бога в смысле онтологическом, то в фактическом бытии («контингентном», т. е. свободно-случайном) оно является вновь возникающим и для Самого Бога, который ждет от человека, отворит или не отворит он двери своего сердца, и лишь отсюда Сам узнает об этом»[406].

Другими словами, Бог кенотически слепит себя к определенному выбору человека. То же самое верно для человеческого творчества и истории: Бог узнает о том или другом событии только тогда, когда оно произойдет[407]. По Булгакову, «провидение» – не божественное управление человеческой историей, а скорее Бог ждет актов человеческого выбора, чтобы отвечать и реагировать на них путем убеждения. Следовательно, история – это пространство, где реальное богочеловеческое сотрудничество может происходить в «этом» мире в его феноменальной перспективе.

Троица

Взаимосвязь между человеческой личностью и Святой Троицей

Согласно концепции Бердяева, человечество является неотъемлемой частью Святой Троицы, по сути, Христос как вторая Ипостась и есть божественное человечество в Боге[408]. После грехопадения, человечество отделено от Бога, и оно буквально «выпадает» из Троицы и теряет свою божественность. Следует заключить, что только «благодаря грехопадению» каждая человеческая личность имеет свою собственную свободную жизнь. Бердяев действительно подтверждает, что грехопадение было не только унижением человечества, но более признанием достоинства каждой личности в ее свободе[409], что подтверждает то, что Бердяев является гностическим мыслителем. В то же время сотворение человечества является результатом внутренней трагедии Троицы: Бог, подобно любящему, жаждет любимого и поэтому создает свободного человека, коему полагается пожертвовать своей свободой, подобно тому как Бог пожертвовал своей свободой ради любви[410]. Бердяев не проясняет, почему Бог в его совершенной Троице действительно нуждается еще в другом вне себя. Не упоминает он и роли Святого Духа[411]. Что касается личностности, то бердяевская концепция о Троице не очень убедительна: если человек находит свой путь обратно к Божеству посредством единения со Христом, он будет должен отказаться от свободы и раствориться в Святой Троице. В концепции Бердяева личность является средством возвращения к божественности, а не «самоцелью», как он всегда постулировал. Что касается понятия «богочеловечество», то у Бердяева это означает, что в начале и в конце Бог и человек являются одинаковыми и что «антроподицея» Бердяева растворяется в теодицее[412].

В булгаковской концепции антиномического бытия Бога Бог как вечный Абсолют не нуждается в человечестве, но Бог, который является Творцом этого мира, создает человека, так как Он есть любовь, и это свойственно любви – чтобы любить за свои пределы. Другими словами, Бог создает человека, потому что Он свободен и способен сделать это. Поэтому создание человечества – не трагическое «выпадение из Троицы», а решение Божие полагать мир «как бы вне себя, [отпускать] его от себя на божественно-внебожественное, даже не божественное бытие»[413]. Таким образом, творение у Булгакова не трагедия, а кеносис божественного существа. Человечество – творение Бога и ему дана жизнь по структурной аналогии со Святой Троицей. Структурная аналогия между Богом и его творением относится к каждой личности, а также и к межличностным отношениям. В работах конца 1920-х годов, вдохновленный Мартином Бубером и другими[414], Булгаков развивает «личностную грамматику»: самореализация человека возможна только при столкновении с другими лицами. Лицом к лицу с другим человеком индивидуум испытывает, говоря в терминах лингвистики, свой статус как первого, второго и третьего лица: человек является «Я», отличая свою индивидуальность от других, «Ты» – это уже лицом к лицу, отношение к другому, и третье лицо, «он /она», когда осознается существование многих других, неизвестных лиц. Только во взаимоотношении с «Ты» и с «Он/она» находится возможность для «Я» узнать себя как «я». Таким образом, личность у Булгакова формируется динамической саморефлексией как треугольник «Я – Ты – Он/Она»[415], которая является аналогией с Божественной Троицей в единстве. Следовательно, по Булгакову, догмат Троицы оправдывает онтологическую потребность человека в личных взаимосвязях. Цель общения с Богом и людьми не в растворении в единстве, а в единстве в многообразии.

Таким образом, в концепции Бердяева, люди стремятся вернуться к божественному бытию и стать одним с Божьим «Я». В концепции Булгакова человеческие личности относятся к Богу как к «ты» и остаются онтологическими личностями вне Святой Троицы, но в близких личных отношениях к Ней.

Троица в качестве источника творения

Оба, и Бердяев, и Булгаков, обращаются к тройческой икономии, ведь именно через Святую Троицу осуществляется акт творения и спасения[416]. «Тайна творения» в концепции Бердяева соответствует внутренней жизни божественной Троицы, в которой человек должен принять участие[417]. Даже после грехопадения процесс творения по-прежнему происходит в жизни человечества, но его реализация всегда будет терпеть неудачу в границах «мира сего». Только во взаимосвязи с Христом человеческое творчество может реинтегрироваться в божественное творение[418]. На этом основании претензии Бердяева, что человек в состоянии творить «из ничего», не следует понимать как бунт против Бога, потому что это будет возможно только после воссоединения с Богом. Нет ничего такого, что созидательная сила падшего человека могла бы добавить к божественному творению. Ведь мы вновь должны предположить, что в концепции Бердяева мир является не творением Бога, но продуктом божественной трагедии и грехопадения человечества. Человеческое творение в «этом» мире направлено на преодоление его, чтобы реинтегрироваться в божественный процесс творения, который будет возможным только в будущем, названном «третьей эпохой Святого Духа»[419]. Опять же эта концепция отличается от христианского учения о человеке как образе и подобии Бога, потому что личность для Бердяева должна стать единой с Богом, а не предназначена только для личностного сходства с Ним[420].

В концепции Булгакова нет тождества между божественным и человеческим творчеством, он разрабатывает концепцию аналогии между ними. Творение, с точки зрения Булгакова, соответствует текущей взаимной связи между духом и природой[421]. Внутри Святой Троицы это отношение соответствует личным отношениям между тремя ипостасями на их общей основе, в их природе (ousia). Человеческое творчество происходит таким же образом, как и божественное творение, но оно ограничено во времени и пространстве. В то время как динамический синтез духа и природы в Святой Троице является очевидным фактом, в человеческом творении это – задача и цель свободного творчества. По аналогии со Святой Троицей все человеческие личности призваны жить в радости творчества, соприкасаясь друг с другом в общем для них тварном мире. Эта модель опирается на аналогичность структур Бога и человека: тварные личности живут в тварной природе, подобно тому как божественные личности живут в божественной природе. Вот почему весь тварный космос следует понимать как человеческое тело (и красоту). Эта концепция остается неизменной и после грехопадения, последнее вызывает «только» трудности, вместо радостного творчества.

В концепциях Бердяева и Булгакова творчество является одной из важнейших способностей человеческой личности как образа и подобия Творца. Но человек Бердяева должен стремиться к интеграции в рамках божественного процесса творения. У Булгакова человеку дано задание выбирать между многими возможностями и их реализациями. Каждый человек способен действовать и создавать, потому что онтологически он представляет Божий образ и подобие, знает и признает он это или нет. Но, конечно, человек будет укреплять свою силу, связав собственный труд с трудом других людей и особенно с Богом. Этот процесс межличностного творения лежит в самой сердцевине философии хозяйства Булгакова, а также его модели синергии Бога и человечества: Бог дал человеку сад – вместе они создадут град Новый Иерусалим.

Подводя итог, следует сказать, что упрощенная модель антропологии Булгакова должна начинаться с главного христианского вероучения: триединый Бог определяется как единство трех отдельных ипостасей в одной ousia, одной природе. По образу и подобию Бога человеческие личности представляют собой множество ипостасей, объединенных в одной природе, а именно в «сотворенном мире». В этом мире и по причине общей природы, человек способен и должен жить в тех же сложных и любовных отношениях, как и три божественные ипостаси, не теряя автономной индивидуальности.

Теперь я перехожу к различию понятия автономии в работах Бердяева и Булгакова.

Автономия

По мнению Бердяева, «человек свободен, когда ему не нужно уже выбирать»[422]. В его системе есть четыре формы свободы: рабство (отсутствие свободы), гетерономия, автономия и богочеловеческая свобода. Последняя, конечно, есть высшая форма свободы, что означает: Бог и человек являются одним, и нет никаких сомнений, иных вариантов или возможностей. Стать единым с Богом суть высшая форма самоопределения. Автономия необходима каждому человеку для достижения богочеловеческой свободы, которая должна быть понята как личное соотношение, а не в порядке подчиненности[423]. Понятие свободы у Бердяева сводится прежде всего к свободе от внешнего определения, это своего рода бесконечная борьба с внешними силами, которые в конце концов все происходят от Ungrund, первого принципа существования, от него даже Бог всегда должен защищать свою свободу.

У Булгакова концепция автономии совершенно иная. Как мы видели, по Булгакову, идея человека как Божьего образа и подобия является онтологической основой каждого человека как «самоцель». Это не должно быть понято в смысле окончательного и полного набора свойств, а скорее как «бесконечный ряд различных возможностей, между которыми делается выбор человеческой свободой»[424]. Идея образа и подобия Богу не говорит о конкретных условиях «образа» или «подобия», но она описывает акт реализации данного образа и становления подобием Бога в свободном автономном действии. Вот что пишет Булгаков в «Невесте Агнца»: «Образ Божий в человеке есть не просто “сходство” или “свойство”, но высшая действительность, духовная реальность, энергия богоподобия и богоуподобления. Соединение “образа и подобия” есть реализация образа в жизни, переход от статики к динамике, от потенции к энергии. Но в то же время характер образа ставит его в нерушимую связь с Первообразом, от которого он отображается. Образ в этом смысле является не самобытным, а производным. Вся его действительность обусловлена именно этой связью, он и есть сама эта связь in actu»[425].

В то время как человек Бердяева нуждается в автономии с целью воссоединения с Богом, Булгаков приходит к, казалось бы, парадоксальному выводу, что неразрывная связь с Богом обеспечивает реальную автономию личности: «Свобода в творении, прежде всего, связана с личным началом. Личность как самобытность, из себя определение, есть синоним свободы как актуальности или самополагания. Вне этого личности просто и не существует… Свобода личности остается нерушимой и непроницаемой и для Бога… [Свое всемогущество] не разрушает онтологических преград, как и Сам Христос свидетельствует о Себе: “се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит двери, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною” (Откр. 3, 20). Эта дверь есть тварная свобода, источник самобытности и реальности твари в ее соотношении с Творцом»[426].

Таким образом, стать Божьим подобием не означает стать идентичной копией Бога или раствориться в божественной субстанции[427], но – действовать, жить и творить богоподобным образом и стать партнером Бога в творении: «Свобода, принадлежащая всему созданному из ничего, есть онтологическая привилегия именно твари… Итак, самое общее предусловие свободы есть спонтанность движения, самопроизвольность жизни… Человек онтологически не может совлечься свободы, даже если бы этого захотел, ибо она есть образ самого бытия тварного духа… Если Бог сотворил человека в свободе, по Своему собственному образу, как сына Божия, бога по благодати, то в реальность этого творения включена его свобода как творческое самоопределение не только в отношении к миру, но и к Богу. Допустить иное, значило бы ввести противоречие в Боге, положившем лишь фиктивную, иллюзорную свободу»[428].

Поэтому, по словам Булгакова, субъективная, или личная, автономия является богоданным фактом и условием человеческого бытия[429]. Даже после «смерти» каждый человек, по Булгакову, все еще будет существовать как автономная индивидуальность: «Дух живет и за гробом силой своего бессмертия, и ему свойственна свобода, а постольку и творческое самоопределение»[430]. Таким образом, по Булгакову, автономия является богоданной человеческой способностью, а не только политической либеральной ценностью[431]. По Булгакову, автономия не является индивидуальном притязанием, но моральной способностью каждого человека, которая позволяет любому использующему ее создавать и быть частью межличностных отношений и культуры. Вот что я называю «просвещенным», а не романтическим понятием автономии.

Заключительные замечания

Понятие автономии является для Бердяева средством возвращения человеческого бытия к божественному существованию в Троице до грехопадения. Мысль Бердяева стремится к богочеловеческому единству и тождественности, и поэтому понятие «по образу и подобию Бога» в его концепции не имеет особого смысла.

Личность у Бердяева способна обладать богоподобной меонической свободой и властью, чтобы творить, но только после ее возвращения в божественный космос Троицы, из которого она трагически выпала из-за использования данной ей свободы, власти и автономии. Многие из других его идей, не затронутых в этой статье, таких как миф о человеческой андрогинии, его идея об «экзистенциальном общении», богочеловечество и теургическое творчество, могут служить иллюстрацией гностицизма Бердяева[432]. Разнообразие, индивидуальность и автономия не играют позитивную роль в его мировоззрении, они являются признаками падшего мира.

В отличие от этого, в идеях Булгакова автономия не является средством к спасению, но онтологическим условием творения. Возможность спасения – это дар Божий, а не человеческая задача, как считает Бердяев. Булгаков же хочет показать, почему Бог именно хотел создать этот мир во всем его многообразии и автономии. Булгаков разработал оправдание человеческой личности в качестве ответа на марксизм, и он нашел это обоснование в онтологии творения по образу и подобию Бога. По аналогии со Святой Троицей человеческая жизнь – это все межличностные отношения и диалоги между автономными индивидуальными партнерами, призванными принять участие в богочеловеческом сотрудничестве. Концепции Булгакова о тринитарной личности, мужской и женской личности, «многоипостасности» человечества и богочеловеческой синергии являются элементами этого мировоззрения. Другими словами, Булгаков связывает восточное тринитарное богословие взаимодействия личностей с западной концепцией нравственного понимания индивидуальной автономии. Бытие по образу и подобию Бога означает, во-первых, сложную личность, способную к самореализации, и, во-вторых, необходимость межличностных отношений для того, чтобы завершить задачу творения. Самореализация невозможна без межличностных отношений и наоборот. Именно поэтому такое понимание тринитарного богословия может быть полезно для преодоления разрыва между индивидуализмом и коммунизмом.

Мой главный упрек Бердяеву заключается в том, что он постулирует первичность «меонической свободы», потому что он не верит в способность абсолютного Бога создать автономный мир и свободную человеческую личность. Концепция свободы Бердяева – это защита человеческой свободы против божественного всемогущества. Это свобода, которая представляет, в первую очередь, достоинство человека, а не его богоподобие. Только восставая против хаотических сил, человек Бердяева действует по Божьему образу и подобию. Если человек не борется против этих дионисийских сил Ungrund, если он не творит, то он утонет в нем. По Бердяеву, личность должна быть достигнута и подтверждается только воссоединением с Богочеловеством Христа («твори, не то погибнешь»![433]). Но в концепции Бердяева даже Бог не абсолютно свободен, потому что он существует в вечном антагонизме с другим абсолютным принципом, Ungrund, потенцией зла. Творческая этика Бердяева заключается в праведном гневе против зла, а потому она остается отрицательной этикой безнадежной борьбы, безнадежной, потому что Ungrund как гарант свободы непобедим. Бердяев хотел освободить Бога от ответственности за зло. Таким образом, он лишил его возможности спасения. Бердяев хотел быть христианским философом, но его философское гностическое решение входит в непримиримое противоречие с христианской сотериологией. В то же время он подрывает собственную цель: оправдание человека, его антроподицея теряется и растворяется в этой неудовлетворительной теодицеи. Короче говоря, если Бог не способен бороться со злом, то не способен и человек.

Основной упрек Булгакову заключается в «удвоении» Софии, потому что он не верит в способность Бога создать автономный мир, который остается онтологически благим, даже когда он падает. Вот почему в концепции Булгакова Бог создает мир не из ничего (как ouk on). Как мы видели, такого ничто не существует: «[Божественное бытие] безгранично. Ничто вовсе не есть как бы океан, это бытие обтекающий, напротив, именно Само Божество есть океан, не имеющий берегов»[434]. Поэтому Бог создает мир из самого себя: Он «отпускает из недр ипостасного бытия в самобытие, делает его в подлинном смысле космосом, творит мир “из ничего”, т. е. из Самого Себя, из Своего собственного Божественного содержания»[435].

Единство божественной и тварной Софии – это у Булгакова защита всемогущества Бога против человеческой свободы и ее потенциала, способного уничтожить творение. Кроме того, Булгаков хочет обеспечить участие в божественности каждого человека, знает ли он это или нет. Понятие человеческого достоинства у Булгакова основано не только на наличии «данной автономии» в самоопределении, но и на наличии единосущия божественной и человеческой природы. Но если Бог может создать автономное ипостасное бытие, человеческую личность, по принципиальной аналогии с Собой, как образ Божий, то почему бы ему не быть в состоянии создать по аналогии автономную природу? Не достаточно ли было постулировать аналогию божественной и человеческой природы и показать, что человеческая природа и телесность также являются творениями Бога (а не злой материи)? Если бы Булгаков был более последовательным в определении понятия сообразности, творчества и соотношения, в их противоположности причинности (Фома Аквинский) и эманации, софиология избежала бы обвинений в монизме и пантеизме: «Вообще, идея Творца и творения в переводе на язык механической каузальности со всем не нуждается, ибо имеет для себя иную, свою собственную категорию сообразности, поскольку творение в себе содержит живой образ Творца и соотносится с Ним»[436].

Тем не менее Булгаков остается верен своей концепции личности как основного принципа бытия, которую он определяет в качестве постоянного взаимодействия между «духом» и «природой». По его словам, личность есть данная онтологическая реальность (в соответствии с учением о Троице), которую человек не должен достичь в будущем, но которая у него есть и позволяет ему формировать мир в силу его личной автономии, вступая во взаимосвязь с другими лицами и не в последнюю очередь благодаря сотрудничеству со своим Творцом.

Бердяев стремится к абсолютным решениям. Называя себя философом свободы, творчества и «персоналистического социализма», он, похоже, боится сложностей и различий в межличностных отношениях, даже если утверждает, что ценит их. Булгаков же знает, что без сложных межличностных отношений мы не знали бы свободы и творчества вообще. Творчество вырастает не из простых решений, а из сложных, межличностных и мудрых решений. Ключевое слово Булгакова, как известно, мудрость – София. Это очень важное понятие его тринитарной философии, и оно очень тесно связано с понятиями личности, межличностности (соборности) и творчества. Даже если софиология Булгакова «гарантирует счастливый конец», то она обосновывает разнообразие, а не однообразие.

Итак, наконец, мы можем понять глубокий смысл наблюдения З. Н. Гиппиус, приведенного в начале этой статьи. Действительно Бердяев и Булгаков, как вода и огонь. В то время как Бердяев отчаянно пытается победить зло, Булгаков фокусируется на всех возможных вариациях блага. Но это две стороны одной медали. Булгаков говорит в письме 1937 года Бердяеву: «Близость и дальность есть то антиномическое и которое как-то между нами существует. И соединяет и разделяет, различает и противопоставляет. Удивительно ли, что с выявлением индивидуальности, с годами, все глубже и резче обозначаются обе стороны антиномии? Со своей стороны, я люблю антиномию, [почему] чувствую в ней огонь жизни, который, думается, существует и в нашем и»[437].

Бердяев и Булгаков были оригинальными мыслителями, всегда объединяемыми неким и. Желание Гиппиус, чтобы они поскорее вступили в интеллектуальную дуэль, а не показывали свое единство, осуществилось, и таким образом действительно зажглись искры «того подлинного религиозного огня»[438], ощутимые до сегодняшнего дня.

Соборность и проблема переводимости: Сергей Булгаков и Густав Шпет[439]

Т. Г. Щедрина

В «Новой философской энциклопедии» «соборность» определяется как «понятие русской философии, означающее свободное духовное единение людей как в церковной жизни, так и в мирской общности, общение в братстве и любви». Далее говорится, что «термин не имеет аналогов в других языках»[440]. Автор этой статьи В. В. Лазарев также утверждает, что «Бердяев указывает на непереводимость понятия соборности на другие языки и для западного его усвоения вводит термин “коммюнотарность” (от фр. commune – община, коммуна)».

Такие констатации «непереводимости» понятия «соборность», отсутствия ее «аналогов» широко распространены в современном российском обществе, причем не только в среде специалистов по русской философии, но и в определенных социальных и политических кругах, расширяющих контекстуальную значимость этого понятия в рамках поисков современной «русской идеи». И эта констатация, как и множество других таких «определений» соборности, приводят к созданию ее образа, в котором на передний план выдвигается ее уникальность – «таинственность», «непереводимость», «недоступность для понимания». Этот образ охотно принимается не только определенными политическими кругами Запада, но и оказывает влияние на научные исследования России зарубежными филологами, философами и другими гуманитариями. Об этом свидетельствует, в частности, появление термина «соборность» в «Словаре непереводимостей», созданном во Франции: «Sobornost’ (соборность) – fr. conciliarity, collfigialitfi communauth, solidarity Sobornost’ (соборность) начиная с Хомякова означает соборную природу Церкви, ее способность преодолеть индивидуальное, уважая свободу каждой личности. Славянофильское понятие, par exellence, оно вскоре вышло за рамки теологии, а в наши дни указывает на фундаментальное качество русской жизни, русской мысли и даже русской культуры»[441]. Возникает вопрос: что значит в данном контексте «непереводимость»? «Фиаско человечества перед лицом трудностей перевода»?[442] Скорее, наоборот. «Непереводимость» в данном контексте свидетельствует, как полагает Н. С. Автономова, «о неустанно возобновляющихся усилиях в работе над тем, что для перевода наиболее сложно»[443].

Я думаю, что под этими словами подписался бы и Бердяев. Иначе зачем он всю свою жизнь пытался описать и объяснить это понятие западному миру? Именно этот смысл «непереводимости» он имел в виду, когда писал, что «самое слово соборность с трудом переводимо на иностранные языки, и идею соборности очень плохо понимают западные христиане, католики и протестанты»[444]. Для Бердяева важно здесь подчеркнуть трудность процесса перевода, требующего определенных интеллектуальных усилий и каждый раз уточнения контекста употребления этого термина, а отнюдь не подчеркивать самозамкнутость русского религиозного сознания и русской культуры в целом. Поэтому он ищет в европейских языках такие эквиваленты (коммюнотарность), которые могли бы передать основное значение этого термина[445].

Я думаю, что мы сегодня должны рассматривать исторический опыт Бердяева, стремящегося представить соборность западному миру, не только как попытки создания неповторимого образа России, но и как работу по выполнению культурной программы, заложенной еще А. С. Пушкиным. Нам нужен свой «метафизический язык»[446]. Такая работа сегодня требует коллективных усилий и сталкивается с немалым количеством трудностей, осмыслить которые нам помогает обращение к историческим традициям русской философии. Ведь проблема «переводимости» соборности, причем не только с языка на язык, но и из одного культурного контекста в другой, – это ключевая тема русской философии, выраженная в произведениях и архивных материалах русских философов начала ХХ века. Она очень ярко прозвучала в «разговоре» Шпета и Булгакова. Замечу, что в нашем контексте именно разговор оказывается наиболее адекватной формой представления этой темы, поскольку, как я уже отмечала выше, в нем появляется возможность реконструировать контексты, позволяющие прояснить историческую ситуацию, в которой тот или иной термин употребляется. Применительно к термину «соборность» это обстоятельство приобретает чрезвычайную важность.

Дело в том, что «непереводимость» термина «соборность» заключается не только в отсутствии внешних эквивалентов в других языках, но и в том, как я уже говорила выше, что этот термин имеет множество коннотаций и, как следствие, контекстуально обусловлен. Поэтому в «разговоре» Шпета и Булгакова приобретает особую важность факт их реального общения, говорящий нам о том, что их идейные платформы были известны друг другу и они могли их учитывать при написании своих произведений. Сергей Булгаков и Густав Шпет общались в одних и тех же культурно-философских и литературных объединениях и хорошо знали друг друга еще с киевских философских бесед «в гостеприимном доме Шварцманов»[447]. В архиве сохранилось еще одно важное письменное подтверждение их киевского общения. Булгаков пишет: «Многоуважаемый Густав Густавович. Не знаю, считаете ли Вы возможным примкнуть к общей программе газеты “Народ”[448], направление которой должно быть для Вас ясно на основании нашего разговора и характеризуется, в известном смысле, не только христианской этикой, но и догматом. В случае утвердительного ответа, позвольте включить Вас в список сотрудников. Простите, что обращаюсь письменно – некогда. С. Булгаков. Прошу немедленно ответить»[449]. Замечу, что в контексте нашего обсуждения соборности необходимо иметь в виду и время написания этого письма: «Общая тема, которая волновала в это время всех, – созыв Поместного собора (который не было возможности провести более двухсот лет), необходимость внести изменения в отношения церкви с государственной властью»[450].

Булгаков и Шпет встречались и в издательстве «Мусагет» (как об этом свидетельствует А. Белый[451]). О степени их близости свидетельствует и тот факт, что Булгаков подарил Шпету свою книгу «Свет невечерний»[452], а также шпетовская характеристика диссертации Булгакова в письме к своей невесте. «Ужасно, ужасно я жалею, – пишет он Н. К. Гучковой, – что ты не пошла на защиту диссертации Булгакова! Ведь это громадное событие! Правда, это – политическая экономия, но у него это совсем особенно: он рассматривает хозяйство с точки зрения философской, и при том с точки зрения религиозной философии. Я как-то вскользь говорил тебе, что он разрабатывает именно эти вопросы. Это страшно интересно»[453]. Но я не собираюсь здесь более детально описывать реальные события их возможных «разговоров». Для нас важнее, что Булгаков и Шпет обсуждают проблему соборности, причем каждый в своем контексте. И, несмотря на разность контекстов, оба приходят к весьма близким констатациям этой проблемы, не только позволяющим нам сегодня говорить об их интеллектуальном созвучии, но и демонстрирующим возможности «переводимости» понятия «соборность» из контекста в контекст.

Шпет обращается к идее соборности в традиционном для русской философии контексте исследования феномена коллективности, социальности[454]. Ему важен аспект гносеологический, т. е. он ставит вопрос об эпистемологической возможности соборного сознания, продолжая тем самым «положительную традицию» русской философии (В. С. Соловьев, С. Н. Трубецкой, Л. М. Лопатин и др.). Коллективное «единство сознания» – это не «общее я», отмечал он в статье «Сознание и его собственник» (1916), а именно «общное» (общинное, соборное, т. е. возникающее «через» общение с другими, или, как говорил С. Н. Трубецкой, «собор со всеми держать»). Носителем и субъективного, и коллективного «единства сознания» является для Шпета Я, т. е. нет «общего Я», как субъекта. Шпет писал: «Я обобщению не подлежит <…> я, имрек, не есть, по крайней мере, – только единство переживаний и сознания, а есть скорее то, что отличает единство сознания от другого единства. “Собирая” сознания, мы не обобщаем их, а скорее множим, переходим от як мы. <…> “Собрание” есть то, что уничтожает <…> пределы каждого имрека, <…> что приводит к абсолютной свободе: здесь я освобождается от предназначенности, оно может не быть самим собою»[455]. Звучания других голосов не должны заглушать в Я своего собственного голоса, заключает Шпет, поскольку даже в соборе вполне возможно, и довольно часто встречается, что люди общего круга не понимают друг друга, нет между ними единогласия. Шпет, конечно, пишет здесь, опираясь на тот опыт общения, который был доступен именно ему, а это значит, что он в значительной степени апеллирует к сфере разговора русских философов того времени. Я думаю, что именно в этой сфере Шпет увидел то, что давало ему возможность определять соборность как основной принцип конституирования сообщества русских философов начала ХХ века. Этот принцип основывается не на «единогласии множества», в котором нет единства, но на самой возможности многоголосия «общения идей» в сфере разговора.

Что же у Булгакова? Он так же, как и Шпет, заключает, что Я не подлежит обобщению. «Всякое я, – пишет Булгаков в “Философии хозяйства”, – как свободное по природе, индивидуально, конкретно, своеобразно. И если яйность как признак личности и свободы тожественны, то можно сказать, что субъект есть представитель начала конкретной яйности, но не отвлеченного и всеобщего я, – ибо я не поддается абстракции и не дает себя вывести за скобки»[456]. Булгаков выявляет специфические оттенки соборности через анализ конкретной яйности, как это делает и Шпет с «имяреком». Однако Шпета все-таки больше волнует судьба субъекта, который ищет «себя помимо собора». В то время как Булгаков продолжает искать и разрабатывать некоторые идеалы соборного единения через обращение к религиозному опыту. И более того, Булгакову удалось сформулировать положительный принцип соборного единения через онтологизацию истины: «Соборное провозглашение истин веры вытекает из единения в целокупной и целокупящей истине: здесь решает не большинство голосов (даже если внешне оно и применяется как средство обнаружения мнений), но некоторое жизненное единение в истине, вдохновение ею, приобщение ей»[457]. Для нас важно, что Булгаков подчеркивает здесь факт приобщения, т. е. придает феномену общения статус, конституирующий подлинное общежитие людей, человеческую общность изнутри, из самой ее сути. Именно поэтому Булгаков четко разграничивает понятия «кафолической соборности», «натуральной соборности» и «лжесоборности». Если кафолическая соборность может быть достигнута только в сознательной воцерковленности, то натуральная соборность – «реальный выход из себя, особый transcensus», – воплощается в народе, классе, человечестве, государстве. Фактически Булгаков говорит о формах социальных организаций, о формах человеческой жизни, как о формах соборных. Но в случае абсолютизации какой-либо одной формы социальной общности, превращения ее в наилучший из возможных способ существования человечества натуральная соборность становится «лже-соборностью» (или «общественностью», как он называет этот феномен в других своих работах[458]), «во имя низшего и стихийного, отрицая высшее и благодатное»[459]. Иначе говоря, Булгаков показывает, что в «лжесоборности» нарушается важнейший признак соборного единения – его конституирование изнутри самого себя.

Можно ли на основании приведенных цитат говорить об интеллектуальном созвучии Шпета и Булгакова, о сближении их философских установок? Если мы под сближением понимаем постановку проблемы – проблемы Я как субъекта, соборности как общности, то, разумеется, здесь мы и можем фиксировать наличие общной (соборной, в общении возникающей) традиции русской философии, т. е. традиции постановки философской проблемы. Но если мы рассмотрим контекст, если мы обратимся к онтологии, предлагаемой Шпетом и Булгаковым для рассуждения, для обсуждения этой проблемы, то эти точки сближения нам будет зафиксировать очень сложно, а иногда и совсем невозможно. Контекст, предлагаемый Шпетом и Булгаковым для философского осмысления идеи соборности, играет скорее не синтезирующую роль, но позволяет зафиксировать разность предлагаемых ими региональных онтологий. Булгаков предлагает религиозный контекст рассмотрения проблемы соборности. Он ищет конкретное единство в церкви, и его «соборность» возможна только через идею любви.

Шпет идет к пониманию соборности из научно-феноменологического контекста, поэтому он переводит понятие соборности на светский философский язык. Соборность возможна, по Шпету, там и тогда, где и когда есть понимание конкретного смысла понятия. Он пишет: «Мы разумны, мы разумеем, мы понимаем, мы сочувствуем, мы подражаем и прочее, и прочее, – одним словом, мы обладаем интеллектуальной интуицией, потому что мы рождаемся. Мы не только разумны, обладаем инстинктами, понимаем, и прочее, от рождения, но и благодаря рождению. Чем ближе родственные узы, связывающие нас, тем больше места разумному, тем больше места пониманию. Отсюда освещаются и многие вопросы, затрагиваемые нами при выяснении природы “социального”, – не в “одиночных тюремных камерах” заключены мы, и не путем условных соглашений достигается социальное единство, и не путем механического взаимодействия оторванных друг от друга одиночек движется история, а путем реального органического единства, из которого нас вырвать может только абстракция, но сама безжизненная, она не умерщвляет того, что создается жизнью»[460]. Для нас в этой интерпретации важно, что понимание возможно тогда и постольку, когда и поскольку абстракция не умерщвляет конкретный смысл «слова-понятия» (термин Шпета), но может сохранить его динамическую природу и индивидуализирующие функции. Ведь проблема понимания только и может быть тогда поставлена как проблема переводимости смысла понятия из контекста в контекст, причем понятия, данного в слове.

Именно здесь, в слове, парадоксальным образом обнаруживается еще одна точка пересечения, делающая контексты выражения идеи соборности Булгакова и Шпета сопоставимыми. Соборность, как «обращение на ты»[461], «выход за себя и в себя же, т. е. в ты»[462], и как переход от я к мы, возможна только тогда, когда субъект выразит это, когда он скажет то, что хочет сказать его внутреннее я. Иными словами, на передний план выходит проблема средств, способов, форм выражения себя, адекватных идее соборности. Вот как об этом говорит Шпет в статье «История как предмет логики»: «Слово выражает наши чувства, волнения, словом, нашу субъективную реакцию на всякое событие действительности; значение же слова есть нечто, относящееся к самой этой действительности или любой “части” ее содержания. Слово как социальная вещь есть средство взаимного сообщения»[463]. И в одном из писем к невесте: «…нужно тайну сообщить (курсив мой. – Т. Щ.) другому, чтобы она стала источником действия, без этого она мертвый клад, зарытый в землю.»[464].

А вот как Булгаков: быть соборным я – это значит «быть истинным субъектом, который не извращает своего сказуемого, но дает ему свободно раскрываться в нем»[465]. И еще: «Сказуемость (курсив мой. – Т. Щ.) есть единственная область познания и самопознания, где я познает свою собственную природу»[466].

Как возможно исследование выражения или сказуемости в качестве соборных феноменов? Шпет и Булгаков практически в один голос говорят: через слово[467]. Они видят в слове одну из ключевых проблем философии. И, заметим, это была проблема, захватившая самые глубинные слои всей русской философии того времени. Причем в центре внимания русских философов, при всей их устремленности к смыслам, значениям и знакам, находилась не проблема денотата, референции и не проблема безликой коммуникации, но проблема Слова как архетипа культуры и как первоосновы Бытия, имеющего свою неповторимую внутреннюю форму. Поэтому отнюдь не случайно Булгаков и Шпет обратились к исследованию именно внутренней формы слова, хотя и подразумевали под ней разные вещи. Поэтому в сфере разговора о слове они понимают друг друга, но занимают разные позиции. И вот какие.

И Булгаков, и Шпет предлагают изучать слово не генетически, не лингвистически, но философски, их интересует проблема слова как такового. И первое созвучие в позициях Шпета и Булгакова – в констатации знаковой природы слова[468]. Причем и тот и другой констатируют смысловую определенность первоосновы речи и определяют слово как знак, имеющий значение или смысл[469], как осмысленный языковой отрезок[470]. Но если для Булгакова термины «слово» и «понятие» различены в употреблении (несмотря на признание осмысленности слова)[471], то для Шпета они составляют в своей подразумевающей функции неразрывное единство, поэтому он даже вводит неологизм «слово-понятие»[472].

Но что означает это несходство? Разница концептуальных установок Булгакова и Шпета коренится в их разном понимании внутренней формы слова[473], т. е. той первоосновы, которая выражает смысл. Заметим, что и здесь мы снова сталкиваемся с проблемой выражения, а это значит, что нацеленность русских философов на исследование феномена общения получает здесь новые акцентуации. Их интересовал потенциал языка как средства общения, как выражения мысли, поэтому они видят во внутренней форме то, что является носителем смысла. И в этом, конечно, они сходятся, однако, как только речь заходит о том, чтобы назвать такого носителя, найти его в языковой ткани, тут-то и становятся видны их концептуальные различия.

В определении внутренней формы слова Булгаков, как, между прочим, и Флоренский[474], идет за Потебнёй[475] и видит ее воплощение в корневом слове, не изменяющемся в процессе словоупотребления[476]. Шпет критикует потебнианцев и настаивает на том, что носителями смысла являются такие динамические образования, как приставки, суффиксы, аффиксы, и т. д., которые, собственно, выполняют в языке роль «связки»[477] и направляют мысль по назначенным руслам. Он поэтому и своей дочери говорил, что при изучении иностранного языка нужно очень хорошо ориентироваться в служебных словах: предлогах, союзах и т. д., чтобы понимать смысл переводимого текста.

Однако при всех интеллектуальных отличиях и эмоциональных нюансировках рассуждений о слове Шпет и Булгаков поразительным образом сходятся в одном важном для нашего рассуждения о соборности пункте. Конкретный субъект философствования, переходящий через ты к мы, о котором так много говорили и Шпет, и Булгаков, фактически растворяется в слове, лишается своей активности. Не человек говорит, но сквозь него звучит мир[478] (Булгаков), или он выступает как «честный передатчик» того, что видит[479] (Шпет). И здесь фактически проявляется ограниченность позиций и Булгакова (с его попыткой удержания антиномизма Логоса), и Шпета (с его желанием сделать предметом философского исследования само отношение без акцентирования какого-либо из терминов). И эта ограниченность позиций наиболее ярко проявилась в одной теме их разговора, заслуживающей отдельного повествования.

Точка сближения Булгакова и Шпета совершенно неожиданно возникает при погружении идейного содержания их философских сочинений в архивный контекст. Как известно, у Булгакова есть статья «Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова» (1939), а в архиве Шпета сохранились черновые наброски рецензии на статьи Шестова[480]. Текстологический анализ этих источников неожиданно высветил еще одну сюжетную линию в соборной сфере разговора русских мыслителей. Речь идет об их понимании философии Л. И. Шестова. Причем сочинения Шестова действительно можно назвать персонифицированной темой, самостоятельной темой, поскольку он со своим «Апофеозом беспочвенности» стал «притчей во языцех»[481] в разговоре русских философов. Он потому и становится притчей во языцех, что он прямо, экзистенциально просто и внятно ставит вопросы всей русской философии. Он становится парадигмой, он такой, как есть – экзистенциально направленный. Ни Булгаков, ни Шпет[482] не смогли понять открытости (обнаженности) рассуждения самого Шестова по причине научной и религиозной замкнутости своих контекстов.

Да, Булгаков и Шпет задают разные контексты прочтения философии Шестова. Булгаков читает работы Шестова сквозь призму религиозного контекста, Шпет – сквозь призму научно-философского. Но, несмотря на контекстуальное различие интерпретаций Булгакова и Шпета, поразительно созвучна их характеристика Шестова как субъекта философствования.

Булгаков: «Шестов принадлежит к числу однодумов. Ему не свойственна динамика мысли, влекущая к новым ориентирам. Его мыслительные установки определялись уже в ранних его сочинениях и представляют собой одну основную тему – апофеоз философской “беспочвенности” <…> Отсюда и такое множество самоповторений»[483].

Шпет: «Шестов – преследующий постоянство, стойкость и логическую последовательность, удивительно устойчив в своих мнениях и идеях. Каждая его новая книга с новой стороны раскрывает перед нами разнообразие его аргументации, богатство подходов, тем, которые дают ему повод вернуться к его излюбленным мыслям, но эти последние у него в высшей степени постоянны и однородны. Новая книга – новые материалы – повод говорить о Шестове в целом: его мысли так типичны, что кажется, можно было бы узнать, назовись он под любым новым псевдонимом. От этого обсуждение книги превращается необходимо в обсуждение того, что есть сам Шестов?»[484].

Булгаков: Философские эссе Шестова «обычно пестрят цитатами из разных философов и сочинений по философии, и одни и те же цитаты повторяются многократно. От этого “предметность” изложения не увеличивается. Шестов пользуется ими для изложения своих собственных мыслей»[485].

Шпет: «Кстати, его <Шестова> никогда не интересует, что говорит другой, а интересует только, как он говорит, его, другими словами, интересует не предмет мысли, рассуждений, чувств другого, а самый субъект мыслящий и рассуждающий. Он – психолог в лучшем и точнейшем смысле. И как-то невольно читателя привлекает, и в собственных рассуждениях Шестова, он сам больше, чем то, о чем он говорит: тем более что то, о чем он говорит, не удовлетворительно часто, – худо ли это или хорошо, – по привитой нам привычке к точности выражения, как в своих мыслях, так и в особенности при передаче чужих; полноте выражения, уважения к контексту и прочим академическим “предрассудкам”»[486].

Такое единство оценок могло возникнуть не только при анализе текстов Шестова, причем временной интервал между этими оценками – 20 лет, но при одной реальности, при едином понимании приоритетных тем для критики и философского вопрошания. Можно сказать, что параметры критики и Шпета, и Булгакова являются внешними для философской позиции, которую отстаивает Шестов. Они выявляют тематическое ядро его работы, различают субъекта философствования и предметность рассуждения. Да и сам ход их критики – диалектический, т. е. ни Шпет, ни Булгаков не занимают по отношению к дилемме, поставленной Шестовым, крайнюю позицию. Они видят в его мировоззрении своеобразное сочетание типичных черт философского догматизма и скептицизма.

Вместе с тем мысль Булгакова и Шпета направлена не только на обсуждение Шестова-философа, их в не меньшей степени экзистенциально затрагивает и сам предмет его философских построений. Ведь на самом деле Шестов заостряет проблему Веры и Разума таким образом, что ни религиозно настроенный Булгаков, ни научно-феноменологически ориентированный Шпет не могут принять шестовской дилеммы «Афины или Иерусалим». Булгаков настойчиво утверждает, что в области веры знание играет важнейшую роль, и к вере можно прийти через знание (и Афины и Иерусалим). Шпет, исходя из понимания философии как строгой науки, так же как и Булгаков, не противополагает Разум Вере. Для него важно закрепить их автономию, несводимость друг к другу. Но вопрос, который они задают Шестову, один: как жить в этом «апофеозе беспочвенности»? Этот вопрос обращен не только к Шестову, но и к самим себе и может быть обозначен как попытка и Булгакова, и Шпета осмыслить собственную жизнь в философии.

Их философская жизнь была полна своих беспочвенностей, социальным апофеозом которых стали последствия октябрьского переворота 1917 года.

Шпет ощутил их уже в середине 1920-х годов, когда его отстранили от преподавания в университете, и позже, когда начали сгущаться тучи над ГАХН, и, наконец, уже в 1930-х, когда он был арестован, выслан из Москвы в Енисейск, а затем в Томск. Каждый новый виток усиления власти давал Шпету новые поводы усомниться в правоте своих философских позиций. Поэтому в записных книжках появляются такие записи, которые трудно читать без боли.

Булгаков тоже пережил свой «апофеоз беспочвенности». «Не рассказать этих бесчисленных и бесконечных дней и ночей, – писал он Флоренскому в 1922 году – когда боролась душа и изнывала под непосильным бременем гибели России, эта непрерывная тупая боль, которая прерывалась острыми пароксизмами. Я жил (и живу) в полном одиночестве, в котором вынашиваю и вымаливаю свои теперешние думы. <…> И странным образом – под наплывом этих дум и чувств – все сильнее во мне обострялась одна основная боль и тоска – о церковности. <…> Именно о церковности, о социально мистическом (здесь в первый раз не извиняясь и не смущаясь, говорю о “социальности”, ибо нащупал и ее откровение). Может быть, в глубине своего существа все сильнее я чувствовал роковую неудовлетворенность грекороссийством и новый духовный голод, чувствовал все сильнее какое-то роковое одиночество и церковное сиротство»[487].

Но смогло ли это переживание собственной беспочвенности изменить отношение Булгакова и Шпета к философии Шестова и к его личности? В поздних заметках Шпета мы не находим ответа на этот вопрос. И мы можем только предположить, что такое изменение могло произойти, поскольку сама тональность и стиль размышлений Шпета в последние годы ссылки меняются. Если в своих ранних критических заметках о Шестове он критически отнесся к его требованию о том, чтобы личность обращалась к личности не только в мудрости (как об этом писал Гуссерль[488]), но и в философии[489], то в поздних записях он уже по-иному относится к проблеме субъективности в философском знании: «Роковым последствием моего юношеского материалистического аскетизма было подавление не тех отношений, которые следовало подавлять. От подавления эстетического сравнительно рано освободился, но, считаю, что все же вышел не полным победителем, ущерб естественно хуже, много хуже от подавления того, что называется “добротою”. Идея была: все разумно делать и не обнаруживать сердечности. На деле разумно (слава Богу!) не было, а в порядке доброты – не обнаружение, а ее самое усушил. И долго еще носился с доктринерским утверждением, что добрые не бывают умными. Как детскость суждения может сохраняться у взрослого – или только худшие черты детскости? Вся жизнь моя была бы иной, если бы не подавление доброты! И даже моя общественная отъединенность теперь не существовала бы. Поведение должно определяться непосредственной добротой и мотивами сердца, а у меня сплошь и рядом эти мотивы – не разумность, как воображалось когда-то, – а упрямство, раздражение (“а, Вы – так, ну, так я же стою на своем!”)»[490].

Булгаков, казалось бы, тоже сделал шаг навстречу к пониманию Шестова и его идей в знаменитом юбилейном письме, где он говорит: «В Ваш 70-летний юбилей, позвольте послать Вам искренний и сердечный дружеский привет, благодарность за Вашу дружественность в течение всей нашей долгой жизни, начиная с Киева. С годами научаешься ценить и благодарить дружбу, а еще более ту бескорыстную благожелательность и способность радости о другом, которыми Бог наделил Вас. Б. м., это один из самых редких даров. И вот с благодарностью озирая наш жизненный путь, мне хочется обнять Вас в этот день, поблагодарить и пожелать еще многая лета»[491]. Но тогда непонятно, почему все-таки в посмертной статье о религиозном мировоззрении Шестова (1939) Булгаков повторяет почти все собственные критические пассажи (1905)[492] и пассажи, сделанные Шпетом в 1919 году?

В архиве Шестова сохранился подлинник юбилейного письма, опубликованного в книге Барановой-Шестовой. При знакомстве с ним я обнаружила, что письмо опубликовано не полностью. А за рамками публикации остались следующие строки: «В Ваш 70-летний юбилей, когда литературно-общественные круги чествуют Вас как писателя и мыслителя, – в этом чествовании, Вы понимаете, я не умею найти для себя места (курсив мой. – Т. Щ.), – позвольте послать Вам искренний и сердечный дружеский привет, благодарность за Вашу дружественность в течение всей нашей долгой жизни, начиная с Киева. С годами научаешься ценить и благодарить дружбу, а еще более ту бескорыстную благожелательность и способность радости о другом, которыми Бог наделил Вас. Б. м., это один из самых редких даров. И вот с благодарностью озирая наш жизненный путь, мне хочется обнять Вас в этот день, поблагодарить и пожелать еще многая лета»[493]. Мне кажется, что к моменту написания и юбилейного письма и статьи о Шестове Булгаков уже вышел из состояния «беспочвенности», укрепился в вере[494] и нашел свое принципиальное основание в богословии (не в ортодоксальном, но понимаемом как богообщение).

Однако нас интересует не только изменение отношения Шпета и Булгакова к Шестову и его философии. Нам важно понять, что сквозь их отношение к Шестову проступают парадоксальным образом довольно четкие очертания темы соборности разговора русских философов. Когда Шпет в 1930-е годы столкнулся в реальности с тем, что Булгаков назвал лжесоборностью, он обратился к вере и личности. Булгаков, несмотря на свои религиозные метания, тоже двинулся в этом направлении. Иначе говоря, соборность развернулась к проблеме личности, она сделала круг, и мы сегодня снова возвращаемся к ней, но уже с другими понятиями и проблемами. Потому что отношение к личности, статус личности в любом соборе – это и есть главная проблема соборности. Кто этот другой, которому мы хотим что-то сказать? Личность, Бог, Друг или Чужой, неспособный понять, а следовательно, и неспособный подхватить соборный круг? Для кого совершенствуется язык? Для кого нужен этот перевод? Вот проблема, которая волновала русских философов тогда и волнует нас сейчас.

И нам сегодня становится очевидно, что проблема переводимости, как проблема сказуемости и личности – это внутренние имманентные проблемы самой соборности. А значит, соборность как одна из ключевых тем русской философии затрагивает целый ряд современных проблем и может быть переводима на языки других культур. Ведь, как заметил Булгаков, «что значит учиться другому языку или переводить на другой язык? Это значит одно и то же внутреннее слово облекать в разные одежды, его реализовать. И вот эта-то реализация, язык как наречие, есть дело относительное, историческое»[495]. Но не менее важно при этом помнить, что это слово «собою связывает, обосновывает общество <…> человечество связывается тем внутренним словом, которое звучит в человеке, приобщаясь к жизни при каждом речении»[496].

Трагедия философии и философия трагедии (С. Н. Булгаков и Л. И. Шестов)[497]

В. Н. Порус

«По разным причинам мне трудно писать о мировоззрении Шестова», – признавался С. Н. Булгаков. В то время, когда были уже широко известны главные работы Шестова, Булгаков, хорошо знавший их автора и относившийся к нему с уважением и симпатией, не интересовался этими «писаниями». Впрочем, и богословские искания Булгакова, как и иных российских религиозных мыслителей того времени, по-видимому, столь же мало занимали Шестова[498]. Лишь после смерти последнего Булгаков, получив заказ парижского журнала «Современные записки» на статью в память ушедшего мыслителя, «погрузился» в его последние работы скорее для того, чтобы постигнуть «тайну его личности, сущность его веры, с которой он отходил в вечность», нежели из интереса к его идеям[499]. Это может показаться странным. Ведь обоих мыслителей соединяло многое, было время (в киевский период их знакомства), когда они вместе, как выразился Булгаков, «держали фронт» в полемике с позитивистами и атеистами, а их личные отношения не были омрачены какими-либо конфликтами, наоборот, были неизменно дружественными. Что же так затрудняло идейный контакт между ними?

Не берусь судить о всех причинах, упомянутых Булгаковым, но попытаюсь прояснить одну из них, связанную с различием основ их мировоззрений, причину, по которой они сторонились друг друга, когда их творческие силы были в расцвете, а тяга к сближению запоздала, когда жизнь подошла к концу.

Они оба были трагическими мыслителями. Печать трагизма – на лице С. Н. Булгакова, во всей его темной, скорбной и напряженной фигуре, изображенной М. В. Нестеровым рядом со светлой постатью П. А. Флоренского («Философы», 1917)[500]. Той же печатью отмечен и автор «Апофеоза беспочвенности»[501]. «Вглядываясь в лицо Шестова, проступающее из его книг, видишь, что оно искажено страшной судорогой, рожденной от ощущения трагизма индивидуального человеческого существования, отданного на произвол случая и смерти»[502]. Всю силу своего «беспросветного ума» (по выражению В. В. Розанова) он сосредоточил на «проклятых вопросах»: обреченность человека перед лицом неизбежной смерти, унижение достоинства мыслящей и страдающей личности, бессильной не только перед нелепым случаем, но и перед жестокой и равнодушной необходимостью, неподъемная тяжесть веры, к которой человек стремится, но страшится самого этого стремления. Его «конфидентами» были великие трагические мыслители: Лютер, Кьеркегор, Достоевский, Ницше.

Но за сходством лиц стоит их глубокое различие. Это разные обличья трагедии, разные до того, что каждое как бы видит в другом не свое подобие, а скорее маску, пародию на трагическое мировосприятие.

Трагедия Булгакова – это трагедия философии (так называется одна из его важнейших работ). Трагедия Шестова – философия трагедии (в подзаголовке его книги о Достоевском и Ницше это словосочетание обозначает мыслительную установку, сосредоточенную на трагизме человеческого существования). Трагедия – ключевое слово, в нем – пересечение мысли обоих философов[503].

Действительно, различие между мировоззрениями Булгакова и Шестова бросается в глаза. Булгаков – «софиолог», испытавший влияние В. С. Соловьева и П. А. Флоренского, сторонник философии «Всеединства». Центральное место в этой философии за тезисом о нравственном и свободном разуме, воплощенном в Абсолюте и выступающем как цель для человека и человечества. Это связывает богословское учение о святой Софии с философской гносеологией. В то же время, если прав С. А. Левицкий, что подлинный философ не может не исходить из гносеологии[504], то Л. И. Шестов – вообще не философ. Так и считал С. Н. Булгаков: «Если понимать под философией систематическое исследование в области философских проблем, их существа в истории, то Ш. отнюдь не является философом, что, однако, не мешает ему быть своеобразным мыслителем. Его мыслительные установки определялись уже в ранних его сочинениях и представляют собой ряд попыток выразить по-новому одну основную тему – апофеоз философской “беспочвенности” (что в последнем переводе значит: философия веры)»[505]. «Философия веры» Шестова, с точки зрения Булгакова, есть не подлинная философия, а только взгляд на философию «извне», ее критика со стороны «индивидуалистического восприятия мира и жизни», которое принципиально «посюсторонне» и не склонно доверять универсалистским обоснованиям или оправданиям «поступи истории»[506].

Не склонно, потому что не признает за историей права раздавливать тех, кто попадает под ее поступь, мог бы возразить Шестов. Неподлинна, с его точки зрения, именно та философия, которой нет дела до «индивидуалистического восприятия мира», которая, рассуждая о Боге, Мире, Истории и даже о Человеке, так и не доходит до человека или приходит к нему с равнодушными объяснениями его страдания, ужаса и унижения. Объясняет, отворачивается и уходит прочь, в даль чистой мысли, даже не оглядываясь на «несчастнейшего».

Итак, оба мыслителя не признали друг друга «подлинными» философами. Не достаточно ли, чтобы разойтись и утратить интерес друг к другу? Ведь выводы, к которым приходил Шестов, были не только отличны от мировоззрения Булгакова, они могли быть поняты и как прямо враждебные ему. Борьба с разумом, с таким напором ведомая Шестовым, затрагивала и основы веры, как их понимал и чувствовал Булгаков. Шестовские инвективы в адрес «спекулятивной философии» «могли бы оказаться угодны для обскурантов богословия, гонителей богословской мысли»[507]. Шестов, противополагая веру и знание, веру и логику, веру и мораль, разрушал саму возможность «верующей философии», отторгал философию от богословия. И Булгаков, чья мысль билась как раз над единством богословия и философии, не удерживается (даже в статье, посвященной памяти Шестова) от резкой отповеди: «Это есть больше игра в парадоксию, “заумная” мысль, лишенная смысла и смыслов. Философия Абсурда ищет преодолеть “спекулятивную” мысль, упразднить разум, перейдя в новое ее измерение, явить некую “заумную”, “экзистенциальную” философию. На самом же деле сама она представляет собой чистейший рационализм, только с отрицательным коэффициентом, с минусом. В ней нет преодоления мысли и слова, а только абстрактное их отрицание»[508].

Прислушаемся к этому замечанию Булгакова. В претензии Шестова говорить от имени «существования» он видит только «слова, слова, слова», взывающие к бунту против слова. Противоречия, в которых бьется экзистенциальная философия, остаются на уровне слов, они не достают до глубины бытия. И взывание к вере, единственно способной вывести человека за круг необходимости в пространство свободы, оказывается словесным заклинанием, это бунт против разума в сфере рассуждающей мысли («рационализм навыворот»), бессильный за ее пределами. Поэтому и кружит мысль Шестова вокруг одной и той же темы, не в силах оторваться от ее притяжения: ведь стоит ей коснуться «бытия самого по себе», как бунт тотчас же разрушится, и она смиренно припадет к бытию, либо забьется в бессильном пароксизме – какая уж там свобода, какая вера! Одна только философия свободы и философия веры!

Итак, с позиции Булгакова, трагедия бытия неразрешима в «философии трагедии». Ибо эта философия сама не трагична, она не живет в трагедии, а лишь размышляет о ней, удовлетворяясь ее «чисто рациональным» (хотя и «с минусом») обсуждением.

Это крайне важный момент. Ведь зачисление Шестова в разряд иррационалистов, скептиков и волюнтаристов – едва ли не общее место, в котором совпадают взгляды многих его критиков и сторонников[509]. Но Булгаков критикует Шестова иначе. Дело не в слабости и непоследовательности рационального «опровержения» рационализма, не в том, что Шестов доказывает несостоятельность рациональных доказательств или логически опровергает приемлемость и всеобщность логических выводов. Дело в другом: Шестов остается на уровне рассуждений о трагедии бытия, тогда как трагедия имманентна самому Разуму. «Иррационалист» Шестов слишком рационален, чтобы впустить трагедию в Разум, он остается «по сю сторону», на краю разверзающейся бездны, не решаясь ступить в нее в надежде на помощь свыше, но упрекая других за утрату этой надежды.

Эту черту философии Шестова подмечает В. В. Зеньковский: «От внешних проявлений рационализма он восходит к его извечным основным положениям; он критикует христианский рационализм, но еще более критикует он античный рационализм и новейший (Спинозу). Но странное дело: после торжественных “похорон” рационализма в одной книге, он снова возвращается в следующей книге к критике рационализма, как бы ожившего за это время. Но все это объясняется тем, что, разрушив в себе один “слой” рационалистических положений, Шестов натыкается в себе же на новый, более глубокий слой того же рационализма. Тема исследований углубляется и становится от этого значительнее и труднее»[510].

Эта тема – сущность Разума. Именно в ней – тайна «парадоксии» рационалистического иррационализма Шестова. Тайна скрыта за совпадениями слов, но обнаруживается, когда проясняются их значения: разум, от которого отворачивается Шестов, и разум, на который уповает философия «всеединства», это разные разумы, вернее, различные понимания Разума.

Разум в философии «всеединства» – это свободная и нравственная связь человека с Богом. И это страдающий Разум, вбирающий в себя трагедию мира, пытаясь разрешить ее в себе.

Разум, которому посылает свои инвективы Шестов, равнодушен к человеку, а потому и человеку нельзя доверять ему. Это Разум, отнимающий свободу, даже свободу отчаяния и протеста. Это холодная и страшная сила, разъединяющая человека с Богом, подменяющая Бога и подминающая веру. Это древний Логос, не проникнутый христианским мирочувствием, но наполняющий собой универсум и не отступающий даже при встрече с Богом, а, напротив, пытающийся навязать Ему свои законы и установления.

Вслед за критикой разума у Шестова идет и критика европейского богословия, которое, считал он, образовалось в результате того, что веру стали проверять разумом, что и привело к ее замене разумом и фактическому падению. Поэтому идея Булгакова о соединении богословия и философии должна была казаться ему нестерпимо ложной, ибо она, по его мнению, могла вести только к отступлению от веры, к ее растворению в философии, а не возвышению последней до познания Бога.

Из различия в понимании разума следует и различие смыслов трагедии. «Трагедия философии» у Булгакова – это прежде всего признание неразрешимости важнейших задач, которые философский разум ставит перед собой: выяснение причин мирового зла, возможности свободы, смысла истории, единства всего сущего в великом Целом. Форма, которую принимает эта трагедия, – антиномизм. Но не кантовский антиномизм чистого разума, проистекающий из стремлений выразить в категориях рассудка ноуменальный мир[511]. Антиномии, по Булгакову, не порождаются разумом, они пронизывают бытие, включающее разум, отпавший от своего абсолютного начала и греховно возомнивший о своей суверенности и автономности[512].

Еще раз остановимся на этих различиях. Трагедия бытия, как ее понимает Булгаков, – это следствие неустранимого «дуализма», распадения мировых начал – добра и зла. Между ними ведется борьба, которая не может разрешиться «сама по себе», без вмешательства Бога. «Христианство берет мировой трагизм в самой глубокой и резкой, самой серьезной форме. И в конце времени оно помещает не розовую идиллию, а самый острый момент исторической трагедии, острый не внешними ужасами, но своей нравственной остротой. Выход, точнее, преодоление трагедии оно ставит в зависимость от сверхъестественных сил, от нового творения, от всеобщего воскресения и создания новой земли и нового неба.»[513].

Итак, трагедия – характеристика мирового процесса, это само бытие, взятое в его неизбывной раздвоенности. И если так, то ощущающий и сознающий свое единство с миром и его трагедией человек не может относиться к миру с благодушным оптимизмом. Такой оптимизм, даже если он вдохновлен стремлением к счастью, унизителен для духовного существа. Дух разделяет трагизм бытия, сосредоточиваясь на нем, участвуя в трагедии и принимая эту участь с достоинством. Это самоограничение духа Булгаков называет христианской аскезой; именно в ней достигается высота и чистота трагического миропонимания. «Аскетизм есть принцип борьбы противоположных начал, притом борьбы напряженной, ведущейся с переменным успехом, постоянно угрожающий поражением и никогда не разрешающийся окончательной и прочной победой в пределах эмпирического существования. Таким образом, то, что, рассматриваемое объективно, как мировой факт, является трагедией, не имеющей своего разрешения, субъективно, как внутреннее переживание, неизбежно выражается аскезой. Аскетизм и трагизм, неразрывно связанные между собою, имеют одно общее основание, связываются в одном основном учении христианства – в признании реальной силы не только добра, но и зла, в основном дуализме мирового бытия, в неразрешимом диссонансе, в мировой музыке. Отсюда трагедия, отсюда аскетизм, отсюда относительный пессимизм»[514].

Этот «относительный пессимизм» был бы абсолютным, если бы религиозное самосознание ограничивалось признанием мировой безысходности. Вечное противостояние добра и зла как мировых начал (в духе древнего манихейства) сделало бы мировой процесс монотонной и бесконечной – скучной в своей бесконечности – игрой. Христианство видит в этом противостоянии не игру, а великую трагедию, которая может и должна разрешиться окончательной победой добра над злом. Однако эта победа – не заведомый happy end. Она приуготовляется всем ходом истории, смысл которого унижен и опошлен пресловутыми «прогрессистскими» теориями. В них «прогресс» изображается как закономерная смена низших уровней бытия высшими, как достижение всеобщей цели, состоящей в увеличении суммы благ для последующих поколений по сравнению с предыдущими. Ради этого трудятся, страдают и умирают те, кому суждено своими жизнями унавозить почву грядущего благоденствия. Пошлость и безнравственность такого понимания прогресса очевидна, «при этом и не затрагивается роковой и мучительный вопрос о сохранении ценностей, которые составляют неизбежное условие полного и действительного разрешения исторического трагизма. Ведь нужно же говорить правду, такое представление об историческом прогрессе, его задачах и целях, в связи с ценой этого прогресса, по справедливости можно назвать апофеозом нравственного безразличия или просто свинством.»[515].

Смысл исторического прогресса, как его понимает Булгаков, в ином. «Основные посылки теории прогресса таковы: нравственная свобода человеческой личности (свобода воли) как условие автономной нравственной жизни; абсолютная ценность личности и идеальная природа человеческой души, способная к бесконечному развитию и усовершенствованию; абсолютный разум, правящий миром и историей; нравственный миропорядок, или царство нравственных целей, добро не только как субъективное представление, но и объективное и мощное начало. Основные проблемы теории прогресса суть вместе с тем и проблемы философии христианского теизма и разрешимы лишь на почве этой философии, а учение о прогрессе в действительности есть специфически христианская доктрина»[516]. В христианской доктрине находят единство посылки теории прогресса и трагедийное понимание мировой истории. «Трагедии, трагического отношения к миру и жизни нельзя устранить из религии креста, которая только и знает разрешение мировой трагедии»[517]. Как возможно это единство?

«Если рассматривать развитие трагедии от первого до последнего акта, то в ней, несомненно, есть свой прогресс, не эвдемонистический, свойственный мещанской комедии. но прогресс в созревании трагического, в результате которого добрые или злые, но первозданные, превозмогающие силы сталкиваются в окончательной борьбе, во всей своей непримиримости. Прогресс трагедии предполагает усиление и укрепление добра, но и параллельное укрепление зла. Он двусторонен и антиномичен, но, во всяком случае, он предполагает рост сознательности и связанное с ним развитие действия»[518].

Здесь еще один важный момент, разделяющий Булгакова с Шестовым. Рост сознания трагедии должен вести к росту позитивного действия. Люди должны действовать, чтобы приблизилась победа добра. И это действие непременно должно быть совместным, а не индивидуальным, выпадающим из общего дела, противопоставленным ему. «Прогресс сознания выражается прежде всего внешним образом, в развитии общечеловеческого, универсального сознания, в образовании единой, солидарной, обладающей некоторым коллективным умом, волей, даже совестью человечества, возможной реализацией отвлеченного единства человечества…»[519]. Но ни в «единство», ни в «совместное действие» человечества не верит Шестов, для которого «последний закон на земле – одиночество»[520], которому «нужно, чтобы сомнение стало постоянной творческой силой, пропитало бы собой самое существо нашей жизни»[521].

Для Булгакова в трагедии отдельного человека отражена трагедия человечества, индивидуальное сознание, воля, ум включены малыми частицами в универсальное сознание, всеобщую волю, всеединый разум. Всеми силами философ-богослов противится разъединению человечества, распаду его на атомы, столкновение которых приводит к случайным и парадоксальным комбинациям, не обладающим общим смыслом и потому неминуемо распадающимся. Антиномизм бытия – не препятствие, а условие духовного вызревания человечества, сочетающего в себе интеллектуальную смелость с нравственной силой. Антиномии были бы разрушительными противоречиями, безвыходными тупиками, приводящими в абсолютный пессимизм и отчаяние, если бы Разум, осознающий их, был только отвлеченным началом, отъединенным от нравственности (кантовским «чистым разумом», разрушаемым собственной «диалектикой»). Но Разум бесстрашно встречает антиномии, если он освещен Добром, если этот свет указывает путь к Всеединству.

«Исход из противоречий не в эклектизме, который хочет все принять и соединить, обламывая острия мыслей и не решаясь или не имея характера для избрания “ереси”, и не в “диалектике”, которая, бряцая шпорами своих “противоречий”, в действительности стремится все понять и объяснить, чтобы окончательно изгнать из мысли и бытия всякую истинную противоречивость, т. е. антиномизм. Исход в том, чтобы увидать истинную структуру мысли и признать, что субстанция не адекватна мысли как монистическому заданию, а потому, поскольку она мыслится, в пределах мысли она ведет к закономерным, а потому и неустранимым, хотя бы для самой мысли и невыносимым противоречиям, к антиномиям. И, однако, это признание отнюдь не выражает отчаяния мысли, напротив, говорит скорее об ее зрелости; оно может появиться поэтому лишь в эпоху значительной исторической зрелости, когда пройден уже обширный и в себе до известной степени законченный путь философии, – таковою эпохой, бесспорно, является наше время. Ограниченность и самодовольство философской мысли, которой чуждо всякое сознание трагедии и, более того, присуща уверенность в разрешении и логической разрешимости всех вопросов привело, как мы знаем, философию к самосознанию, что философия выше религии, есть правда о религии и разъяснение ее. В действительности дело обстоит как раз наоборот: философия исходит и возвращается к религии, именно к религиозному мифу и догмату, и он, а не сама мысль, определяет ее проблему и исход. И религиозная тайна охраняется пламенным мечом херувимским, имя которому на философском языке есть антиномия»[522].

Философия, воплощающая в себе разум, отъединенный от нравственных проблем, может по-разному относиться к противоречиям. Формальная рассудочность видит в них временные затруднения, от которых в конечном счете надеется избавиться. Диалектическая философия, встречаясь с противоречиями особого рода (так называемыми диалектическими противоречиями, о которых Гегель говорил, что они «ведут вперед»), видит в них рациональное объяснение природных, социальных и познавательных процессов. Однако обе они, заявляет Булгаков, «ограничены и самодовольны», они пытаются представить мировой процесс как то, что может быть выражено в логических (формальных или диалектических) схемах. Но ни в какую логику не может быть втиснуто отношение добра и зла, логическими объяснениями нельзя утишить боль и страдание человека. Ни рассудок, ни «чистый разум» не могут доказать человеку, что его жизнь и смерть имеют смысл, выходящий за пределы индивидуального существования.

Трагизм бытия ломает ухищрения ограниченного и самодовольного разума. Отрекаясь от самодовольства, «впуская в себя трагедию», разум не может отделять себя от нравственных проблем. Но основания нравственности не могут быть найдены в самом разуме. Неудовлетворительна кантовская попытка поместить эти основания «внутрь субъективности», представить их «категорическим императивом». Потому что в кантовской этике «человек» как лицо появляется «контрабандой», «под прикрытием моральной ценности», да и человечество входит в нее «неожиданно»[523], ведь в ней нет обоснованной связи между «эмпирическим» и «трансцендентальным» субъектами. А это значит, что кантовская этика полагает трагедию бытия лишь несовпадением эмпирической действительности с ее умопостигаемыми «проектами», иначе говоря, сводит мировую трагедию на уровень мещанской драмы: не борьба мировых начал, но конкретный человек ответственен за конкретное зло, и, надо верить, «по ту сторону эмпирической действительности» нас ждет справедливое воздаяние по делам нашим. «Критическая философия» разводит познание и нравственность, отделяя их друг от друга непроходимым барьером, но позволяя сосуществовать в пределах человеческой субъективности.

Булгаков пытается сломать этот барьер. Разум и нравственность не сосуществуют, они составляют одно целое. Поэтому трагедия, обнаруживаемая прежде всего в нравственной сфере, захватывает разум, ставит его перед антиномиями и не позволяет отвернуться или утилизировать их для логической реконструкции Универсума.

Претензии философской системы, опирающейся на «самодовольный разум», быть непротиворечивым миропознанием, рассматривать свой «эскиз бытия»[524] как систему мира, неисполнимы. Но может ли философия отказаться от этих претензий? Или же она уподобляется трагическому герою, который «страждет здесь не индивидуальной виной, и даже будучи прав индивидуально и подчиняясь в своих требованиях велениям свыше, он в то же время закономерно гибнет»?[525] Ответ зависит от того, как понимается разум. «Состояние разума, как и состояние мыслящего человека, может быть различно, иметь разные ступени. Ведь если в философии различается здравый смысл или обычный практический ум, далее рассудок и, наконец, разум (с особенной ясностью это различение сделано у Гегеля), то оказывается, что в самом разуме есть степени, и есть более и менее разумный разум: рассудок есть неразумный разум, мудрость которого является ограниченностью перед лицом разума, а в то же время он есть все-таки сила мысли, ума, одна и та же разумная стихия осуществляет себя и в разуме и в рассудке. Почему же не допустить еще и дальнейшего восхождения в заумные области, хотя бы теперь для него еще не достижимые и, однако, принципиально возможные, и сверх того, по свидетельству христианских подвижников, им не недоступные?»[526]

Если бы такое восхождение было возможно, философия, отказавшись от притязаний на логически выверенную систему мира, добровольно подчинилась бы религиозному догмату. И это вело бы к тому, что в структуру философского мышления вошли бы элементы, «потусторонние мысли и для нее неприемлемые и, однако, оказывающиеся в самой ее основе»[527]. Не означает ли это конец философии как таковой? Не принуждает ли «высказывать неизреченное» и «мыслить немыслимое», т. е. блуждать в логических тупиках?

«Такие страхи суть порождения запуганного гносеологического воображения»[528]. Они преодолеваются, если признать, что трансцендентное, запредельное мысли, может и должно стать предметом мысли, но при этом сама мысль выходит за пределы логического и перемещается в область веры. «Вера в истину, которая глубже разума и ему запредельна, отнюдь не ослабляет и не парализует взлетов к этой истине. Нельзя видеть здесь и уничтожения философии, которая утверждает свое собственное, принадлежащее ей место, освобождаясь от ложных притязаний»[529].

Означает ли это, что философия, ставшая «естественным богословием» (таковой, по-видимому, должна быть, по мысли Булгакова, философия «всеединства»), вышла бы из сферы трагедии? Наоборот, только тогда она и вошла бы в эту сферу, и ее трагедия заключалась бы не в том, что она постоянно ощущала бы на себе тяжесть антиномий, безуспешно пытаясь рационализировать их, приспособить к логическим объяснениям, а в том, что через антиномии в нее вошла бы трагедия самого бытия. В этом смысле трагизм есть условие постижения мира и Бога верующим разумом. Трагедия мира, осознанная и постигнутая философией, становится «трагедией философии».

Итак, мы видим, что «трагедия философии» у Булгакова имеет двойной смысл: 1) это трагедия, настигающая философию, когда она пытается опереться на разум, для которого антиномии бытия (в первую очередь – антиномии нравственности) суть свидетельства его бессилия; в этом смысле трагедия обрушивается на философию, повергая ее в безысходность; 2) это трагедия бытия, ставшая подлинным предметом философии, опирающейся на разум, соединенный с нравственностью и верой, разум, который не боится антиномий, а напротив, определяется ими, выстраивает из них свою структуру.

В текстах Булгакова эти смыслы четко не разведены, и это затрудняет их понимание. Посмотрим, к каким последствиям приводит их разделение.

Ясно, что трагедия философии в первом из указанных смыслов, отражает в себе опасность, перед которой стоит культура. Культурные универсалии – истина, рациональность, вера, Бог, человечество, смысл истории – обладают смыслом и ценностью только совместно. Распад их единства, конфликт универсалий (когда истина противопоставлена вере, а индивидуальное существование – человеческой истории) обесценивает каждую из них, а то и превращает в нечто противоположное: истина попадает в зависимость от утилитарности и распадается на множество противоречивых «польз», человечество превращается в население, состоящее из чуждых и враждебных друг другу существ, совместность которых удерживается только прагматизмом или страхом взаимного уничтожения, от которого (до поры до времени) предохраняют законы и власть, история падает до хроники событий, в пространстве которых человек ощущает себя «заброшенным в пустыню». Бог уходит из этого мира в интимные психологические переживания, в невысказанное, а то и вовсе исчезает – умерший, убитый, отвергнутый. Оставшись без универсалий, культура становится муляжом, выкрашенным в тона разочарования и иронической насмешки. Она подменяется совокупностью формальных правил, регулирующих относительно стабильное сосуществование людей, наций, государств, цивилизацией, которая есть не что иное, как «приспособление к условиям природной жизни», тогда как «культура – творческое отношение человека к миру и к самому себе, когда человек на свой труд в мире налагает печать своего духа»[530].

«В христианстве противопоставление культуры и цивилизации принимает особенно отчетливые формы. Цивилизация в своем развитии могла бы овладеть человеком и разрушить его дух.», но у культуры есть защитник – православие, которое более последовательно, считает Булгаков, чем католичество или протестантизм, стоит на пути «творческой борьбы», цели которой определены свободой, «заложенной в человеке». И эта свобода не греховна, она имеет религиозную ценность («Бог почтил человека тем, что дал ему часть в собственном творческом деле»), но лишь при условии, что человек пользуется ею, проходя путь аскезы. Творчество должно быть связано с религиозной ценностью человека (аскетический момент должен быть имманентно заложен в творческом акте)[531]. Это и означает, что культура сохраняется только трагическим напряжением духа, которое не должно ослабеть или смениться «самодовольством», иначе не быть и культуре.

Но трагического напряжения духа не выносит «самодовольный разум», способный только на отвлеченное умствование, на отрешенное фиксирование трагедии. И это как раз тот разум, против которого восстает Л. Шестов! Разум – господин и фетиш «философии обыденности», по которой жизнь человека, как и история человечества, без остатка подчинена законам природы, общества и морали. По ироническому выражению Бердяева, история – это большая дорога, «на ней устраивается общественное человечество, идет по ней к грядущему счастью. На дороге этой все утоптано, несмотря на “противоречия”, на все видимые ужасы и страдания жизни. Пристроиться на “большой дороге”, прилепиться к чему-нибудь признанному на ней за ценность и значит найти себе место в жизни и поместить себя в пределах обыденного и универсального “добра” и “зла”. И тот человек, который нашел себе родину на большом историческом пути, временно застраховал себя от провала в трагедию»[532]. Усилия такого разума и направлены на то, чтобы вывести человека за пределы трагического, эвакуировать его из зоны страданий. Пусть это невозможно для всех людей – удачливым и счастливым нет дела до погибающих. «Самодовольный разум» отвернется от последних, да еще и дотошно объяснит, что их гибель не только неизбежна, но укладывается во всеобщий порядок вещей, подтверждает непреложность мировых законов.

Это разум, подсовывающий людям идеи-грезы о всеобщем счастье, понимаемом как «идеал курицы к воскресному обеду», прожекты-теории о переустройстве общества в соответствии с этим идеалом, разум, бесстыдно называющий этот обман наукой. «Наука наша до сих пор умела только отворачиваться от всего страшного в жизни, будто бы оно совсем не существовало, и противопоставлять ему идеалы, как будто идеалы и есть настоящая реальность. Теперь жизнь явилась к нам со своими требованиями. Наши расчеты не оправдались. Не у поселян будет к воскресному обеду курица, а у нас отнимутся все – и материальные, и духовные блага, которыми нас дарила наука. И лишь тогда, когда не останется ни действительных, ни воображаемых надежд найти спасение под гостеприимным кровом позитивистического учения, люди покинут свои вечные мечты и выйдут из той полутьмы ограниченных горизонтов, которая до сих пор называлась громким словом истины, хотя знаменовала собой лишь безотчетный страх консервативной человеческой натуры пред той таинственной неизвестностью, которая называется трагедией»[533].

Шестов сформулировал жесткую альтернативу: философии обыденности с ее опорой на «позитивистический» разум противопоставлена философия трагедии, отвергающая этот разум, философия, последним словом которой является призыв Заратустры «уважать великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу». Другими словами, философия трагедии – как философия, в центре которой стоит вопрос «об индивидуальной человеческой судьбе, чтобы интимная наша трагедия была основным, движущим интересом»[534].

Бердяев заметил, что в этой альтернативе происходит подмена абсолюта: на место абсолютной ценности «мировой жизни» Шестов ставит абсолютную ценность индивидуальной человеческой личности. «Утвердить мир и его ценности, осуществить полноту и совершенство универсального бытия можно только утверждая трансцендентную индивидуальность, выполняя свое индивидуальное предназначение в мире»[535]. Но означает ли это, что своей индивидуальной трансцендентности личность достигает, лишь окончательно разорвав связь с универсальными ценностями мира, в первую очередь с разумом, как того требует Шестов?

И Шестов, и Бердяев сходились на том, что проблема индивидуальности есть проблема нравственная, «это все тот же трагический вопрос об индивидуальной судьбе и индивидуальном предназначении человека»[536]. Этот вопрос не может быть решен универсальным, всечеловеческим образом, а обращен к каждому конкретному личному существованию. Но, по замечанию Бердяева, «провал в том месте, в котором сплетаются индивидуальное и универсальное, – вот сущность трагедии»[537]. Булгаков мог бы сочувственно прислушаться к этим словам. Но, в отличие от Шестова, он полагал, что провал потому и возникает, что подменен абсолют: ведь индивидуальное не сплетается (на равных) с универсальным, а входит в него частью. В этом – залог спасения, ибо универсальное не может «провалиться». И несмотря на то, что каждому отдельному человеку приходится сталкиваться со своей уникальной судьбой, в любом таком столкновении обнаруживает себя судьба всечеловеческая.

Но осознание этого единства, вовсе не сулящее утешение и избавление от трагедии, но возвышающее человека и спасающего его от отчаяния и бессильного упоения абсурдом, требует не «позитивистического», а единого с верой и нравственностью Разума. «Трагедия философии» во втором смысле – это и есть трагическое напряжение духа, которого требует культура для своего сохранения. Это трагедия как условие культуры, а не как следствие ее распадения.

Вот в эту-то высокую трагедийную сущность культуры не верит Л. Шестов. Он – между Сциллой и Харибдой, чудовищами, порожденными его же бунтующей мыслью: либо культура, которой нет дела до индивидуальности, оставленной на погибель и отчаяние, либо индивидуальность, которой нет дела до культуры, проклятой и покинутой ради сомнения и одиночества. Человеку только и остается силою Веры разорвать силки Необходимости, Законов, Истины и Морали и вырваться к Божественной Воле в надежде, что Она будет милостива. К этому выбору его склоняет «философия трагедии». Но сама-то она не верит в этот выбор, ибо ее вера – сомнение, ее надежда – отчаяние, она в плену абсурда, и вырваться из этого плена ей не удается. Нельзя воззвать к вере, не веря, не найдя ее в себе. Шестов искал веру мучительно, отдав поиску всю свою жизнь, но нашел ли?[538] Вот почему Булгакова, по его признанию, личный итог этого поиска интересовал больше, чем путь мысли бунтаря-философа, заведомо представлявшийся ему ложным.

Именно отсутствие веры, которое нельзя восполнить даже самой страстной жаждой ее, и заставляло Шестова прибегать к помощи обвиненного и отвергнутого им же самим разума, чтобы плести бесконечные кружева умозаключений, направленных против логики, опровергать очевидность, стаскивать с пьедесталов культурные универсалии. В иной Разум он не верил. Второй смысл «трагедии философии» был им отвергнут как вымысел, порожденный ненавистной ему идеей «всеединства», которую он сравнивал с тяжкой болезнью мышления[539].

Расхождения Булгакова и Шестова были действительно принципиальны. Но между ними было и много общего. Они не смогли понять друг друга, быть может потому, что не вполне понимали самих себя. Оба они отвергали претензии «самодовольного разума». Оба видели разверзающуюся пропасть, к краю которой он подводит человека. Но Булгаков хотел построить мост через эту пропасть, верил в возможность иного разума, в его воссоединение с Божественным Целым. Шестов же хотел перескочить пропасть прыжком веры, отбросив разум. Но обоих мыслителей подстерегла одна и та же неудача.

Шестов так и не смог совершить этот прыжок. Чем дольше он боролся с «позитивистическим» разумом, тем сильнее была хватка последнего. Даже критические аргументы в свой адрес этот разум «подсказывал» Шестову, отчего вся борьба превращалась в трагический фарс. И вера, на которую уповал мыслитель, стала невозможной и непосильной для тех «отвергнутых наукой и моралью» людей, в защиту которых он пытался выступить, а потому на деле сравнялась с неверием и отчаянием. Впрочем, в ХХ веке произошла метаморфоза «экзистенциального бунта»: культивирование «трагической свободы» индивида постепенно сменилось иронией по отношению к трагедии, а свобода сравнялась с «комфортным одиночеством» обывателя, более всего обеспокоенного тем, чтобы к нему никто не приставал с напоминаниями о каких-то там «мировых трагедиях». Отчаяние, некогда провозглашенное Кьеркегором единственным путем к подлинной вере (Шестов высоко ценил эту мысль датского философа), стало трактоваться как разновидность психического отклонения, как болезнь, за лечением которой нужно обращаться не к философии или религии, а к врачу и провизору[540].

Но и Булгаков не построил свой мост. Воссоединение индивидуального с абсолютным, а значит, и разрешение великой тео-космической трагедии мыслилось им как лишь завершение мирового процесса, как финальное исполнение истории, как свершение эсхатологических пророчеств Нового Завета. Человеку и человечеству не под силу без помощи Свыше прийти к этому воссоединению. Это не снимает с Человека ответственности за историю, но ответственность эта трагична. И так же, как В. С. Соловьев, С. Н. Булгаков в конце жизни акцентировал идею о грядущей всемирно-исторической катастрофе и мировом пожаре – последнем акте мировой трагедии. В своих последних богословских трудах он писал, что зло неистребимо, покуда сохраняется отдельность творения от Творца, покуда длится историческое время. «Основа зла в самом характере тварности, как соединения свободного самоопределения и природной данности»[541], а значит, природа и свобода человека неразрывны со злом[542].

Я сказал – «неудача». Но это, конечно, не личная неудача, постигшая мыслителей, которые что-то не домыслили, чего-то не поняли, не рассчитали сил. Это неудача культуры, силившейся понять причины настающего распада. В наше время находится немало умов, пытающихся обернуть эту неудачу освобождением от химер, открывающим новую перспективу. Для них трагические метания духа, ищущего выход из тупикового противостояния «существование versus сущность», – это достойное ироничной снисходительности наследие вековых заблуждений, наконец-то разоблаченных и отброшенных нашим отрезвевшим прагматичным умом. Именно тем умом, который с ужасом и отвращением отвергался Булгаковым и Шестовым.

Спор о разуме остается неразрешенным. Он «мерами вспыхивает и мерами угасает», но, в отличие от Логоса-Огня, у него нет в запасе вечности. Его вспышки всегда совпадали с культурными кризисами, а угасания – с периодами, когда эти кризисы казались преодоленными. Но убыстряющееся время может оборвать эту череду. Быть может, человечество уже вступило в эпоху, когда само его существование прямо зависит от того, будет ли этот спор решен, достанет ли сил, отбросив разногласия и взаимное недоверие, найти общий путь спасения. Путь, ведущий не к иллюзорному всеобщему благоденствию, а уводящий от края обрыва.

Мне видится здесь еще один смысл «трагедии философии». Это трагедия непонимания, разделившего мыслителей русского Ренессанса. Они сделали, что могли, оставив нам незабвенные уроки. Сумеем ли, успеем ли мы усвоить их?

Современные темы в философии науки С. Н. Булгакова[543]

Л. А. Микешина

Правомерно ли соединять имя С. Н. Булгакова и философию науки? Меня привлекло удивительное явление, характерное для многих русских философов на границе XIX–XX веков: будучи глубоко верующими мыслителями, создающими философско-религиозные труды, они вместе с тем рассуждали в своей манере, достаточно рациональной в этом случае, о логике и гносеологии познания в целом, проблемах научного познания, особенностях эпистемологии (методологии) конкретных, в том числе гуманитарных и социальных наук. А. П. Огурцов прав, когда он во введении к истории отечественной философии науки пишет, что «теология – и католическая, и православная – сама нуждается в развертывании логических аргументов, форм доказательства, способов обоснования. Поэтому и внутри сакрально-когнитивного комплекса, присущего христианству, признается ценность целого ряда научных дисциплин, особенно филологии, риторики, герменевтики. Без них невозможно ни существование христианской теологии, ни ее трансляция последующим поколениям»[544]. Правда, к этому перечню я еще бы добавила как минимум логику, эпистемологию (методологию) и, кроме того, признавая, что рациональное знание может высоко оцениваться и в рамках сакрального комплекса, однако не согласилась бы, что наука может существовать и развиваться без «секуляризации мысли». Даже если мистика, например в Средневековье, была рационально организована как особый тип рациональности (С. С. Неретина), она оставалась мистикой, присутствовавшей в истории науки именно в этом качестве или в «гипотезе Бога», недопустимой для науки сегодня.

Разумеется, если мы обращаемся к философии, – здесь возможны все виды рациональности, так как глубокая философская мысль часто может быть выражена и в религиозной, и в метафорически-поэтической формах или контекстах. Однако если посмотреть работы русских религиозных философов начала ХХ века, то у них очень часто два типа рациональности существуют как бы параллельно и не только в разных работах, но иногда и в одном тексте. Эту мысль я уже старалась проверить и обосновать в статьях о П. А. Флоренском, Г. Г. Шпете, С. Л. Франке. В данном случае я обращаюсь к С. Н. Булгакову и только к работе «Философия хозяйства» (1912), особенно к разделам о науке и научном познании, имеющим особую самостоятельную значимость (гл. 5–9), где исследуется обширная констелляция проблем философии науки. Начну с того, что здесь представлена система понятий, активно работающая и сегодня, по прошествии века, а поставленные Булгаковым проблемы философии науки актуальны и в нашем времени и контексте. Отмечу, что это не только я в современной манере употребляю термин «философия науки», но сам философ достаточно широко им пользуется[545], как и применяет распространенные сегодня понятия и стоящие за ними по-прежнему актуальные проблемы, такие как когнитивный и онтологический статус науки, ее природа и судьба; соотношение естественных и социальных наук – социологии, политэкономии, учения о политике, эпистемологические особенности последних и возможности их математизации; социальный детерминизм, праксеология vs гносеология, природа таких реальностей (онтология), как жизнь и наука, наука о науке, научное мировоззрение, научная картина мира и многие другие, представленные в этой работе Булгакова.

Важнейшая особенность исследования философии науки Булгаковым – глубинная связь с работами и идеями европейских, особенно немецких, мыслителей, фундаментальное владение ими. В рассматриваемом разделе «Философии хозяйства» присутствуют ссылки на критически осмысливаемые и развиваемые далее идеи Канта, Фихте, Шеллинга, Локка, Юма, Бэкона, Гегеля, И. Бентама, Дж. С. Милля, О. Конта, Г. Когена, П. Наторпа, В. Виндельбанда, Г. Риккерта, Э. Гуссерля, А. Бергсона, Н. Гартмана, Р Штаммлера, а также Гексли, Лапласа, А. Смита, Рикардо, Мальтуса, А. Кетле, Бокля, Маркса, Лассаля, М. Вебера и др. Очевидно, что Булгаков как «русский европеец» – это плоть от плоти европейский философ, который владел теми же истоками и предпосылками возникновения современной философии науки, на которые опирались и другие европейские философы разных направлений. Вместе с тем Булгаков рассматривает проблемы познания и науки как истинный последователь В. С. Соловьева, опираясь на идею софийности – важнейшего основания и предпосылки его особого видения философии науки. Обращается он и к исследованиям российских ученых, в частности им привлекаются материалы исследований по теории и методам статистики А. А. Чупрова, рассматривающего возможности их применения в социальных науках.

Обсуждение проблем философии науки сопровождается обстоятельными примечаниями, сносками и ссылками, дающими достаточно полное представление о богатейшем контексте идей и проблем этих разделов «Философии хозяйства» – реальных событиях, научных и философских дискуссиях, предыдущих работах автора, в той или иной степени примыкающих к данному исследованию[546]. Особо следует отметить, что для Булгакова не существует узко позитивистского понимания науки как естествознания, его в этом тексте в большей мере интересует социально-экономическая наука в ее эпистемологически-методологических особенностях.

* * *

Эпистемологические предпосылки философии науки в «Философии хозяйства». Исследование проблем философии науки Булгаков начинает с выявления природы Истины – главной категории теории познания в целом и «непосредственного предмета теоретического знания». Однако он сразу поясняет, что Истина (с большой буквы), как единая Истина, «чужда дискурсивному знанию, она для него трансцендентна», это только «идеал» знания. Она «запредельна истории», которая «вытягивается в бесконечный ряд дискурсии в области знания и действия», «практически единой истины нет», реально существуют истины реальных наук и частные исторические цели[547]. Таким образом, философ различает разные формы истины, соответственно сразу становится понятным, что определения «единая», «абсолютная» (что принято в современной гносеологии) – это понятия, относящиеся только к трансцендентной Истине и не могут быть применены к конкретным ее формам. Это существенно уточняет современные представления: то, что именуется «диалектикой абсолютной и относительной истины», не фиксирует двусмысленность термина «абсолютная истина» – как трансцендентной, религиозной или как полное совпадение с действительностью в отличие от понятия истины реального знания как конкретной, относительной и развивающейся.

Он убежден, что наука не может существовать без Истины и пользоваться только прагматическими критериями, это уведет ее в «дебри» релятивизма, что имеет место в современном ему прагматизме. Но философ вынужден признать, что прагматизм – это «важный симптом научного самосознания» современной ему эпохи как осознанная относительность научного знания, когда «одновременно с усовершенствованием научных методов, с углублением в логику науки» раскрывается и «инструментальный характер научных истин», а «научные теории получают лишь значения рабочих гипотез». Для него очевидно, что «наука действительно не имеет дела прямо с Истиной. Научное знание и не суммируется и не может быть суммировано ни в какой синтез, растущая специализация есть закон развития науки»[548]. Булгаков убежден, что «все научное знание только и может существовать в предположении Истины, но вместе с тем оно же само дробит эту единую истину на множество частных специальных истин.». И здесь он пользуется удивительно современной метафорой «сети»: «картина сети. и есть точное изображение взаимного соотношения разных наук. Последние, хотя и считаются лишь частями единой науки, однако ввиду необходимости разделения труда и специализации фактически ведут вполне самостоятельное и обособленное существование»[549]. Тем самым он предвидел полидисциплинарность и тенденцию ее роста, то, что он называл «множественностью научного знания» и уже тогда был озабочен быстро идущей специализацией знания, порождающей условность и относительность научных положений, – «вот проблема, которая требует философских разъяснений». Он считал наивной веру в «единое научное мировоззрение», на основании чего строились научные классификации Конта и Спенсера, тем более что в науке нет «естественной иерархичности», которая давала бы возможность подвести всю науку под единую схему.

Развивая эту мысль, Булгаков применяет активно используемое сегодня понятие научной картины мира, но при этом высказывает важную мысль: «Науки сами создают для себя объекты, установляют свои проблемы, определяют методы. Единой научной картины мира, или синтетического научного мировоззрения, поэтому быть не может. Каждая наука дает свою картину мира, установляет свою действительность. свой собственный космос, стремясь выработать законченную систему научных понятий»[550]. Одновременно он вводит и еще одно понятие – «стилизация», которая «свойственна не только искусству, но и науке как логическому искусству, творчеству из понятий». Она есть «сознательная предвзятость и преднамеренная односторонность в отношению к миру», именно поэтому каждая картина – это стилизованный образ действительности, создаваемый специфическим стилем отдельной науки, и поэтому он условен. Очевидно, что Булгаков применяет понятие стиля не в психологическом и не в художественном, но в методологическом смысле, имея в виду способ вычленения объекта и предмета науки[551].

Вместе с тем объединение наук не отрицается совсем, Булгаков видит другие основания и смыслы их единства. Прежде всего они методологические, когда науки объединяются «формальной своей стороной, своим методизмом, формально-логическими приемами образования понятий», соответственно, философия науки в своем становлении «идет по пути панметодизма, методического единства наук», и уже не выдвигается «идеал всеобщего синтеза» научного знания. Очевидно, что в «методизме» он в полной мере солидарен с неокантианством марбургской школы, тем более что непосредственно ссылается на цитату из «Логики чистого познания» Г. Когена: «вопрос о связи наук есть вопрос о связи их методов». Но он не удовлетворен только этим основанием объединения наук и выдвигает еще одно, не менее важное и для современной философии науки, – науки едины, потому что в основе каждой из них трансцендентальный субъект, или универсальный человек, и его субстрат – «единая всепроникающая и всесозидающая Жизнь, коею они порождены из недр своих, из таинственной и неизмеримой глубины. Это жизненное, не логическое, но сверхлогическое единство наук в самом наукотворце и в материнском лоне жизни преодолевает их взаимную непроницаемость и раздробленность»[552].

Таким образом, обсуждая проблему единства и объединения наук, Булгаков отверг это единство в мировоззрении и единой картине мира, но, вслед за неокантианцами, признал единство в методологизме как единстве формально-логических приемов, и еще более значимое единство увидел в том, что науки, как и их методы, – творение человека, который сам укоренен в «материнском лоне жизни». Разумеется, мысль – вроде бы не новая и «кто же этого не знает», но при дальнейшем размышлении он приводит нас к удивительному (особенно для правоверных материалистов) выводу о позиции идеалистической философии в понимании роли человека в научном познании.

Проследим ход его мысли. Прежде всего он ставит вопрос онтологического характера: чем различаются действительность жизни и действительность науки, какая из них «действительнее»? «Наукою ли в “чистой логике” установляется бытие, реальность, действительность, или же это лишь логические тени, предполагающие необходимо наличность отбрасывающих их предметов? Есть ли реальность “дифференциал” (по изобретению Когена), т. е. логически-математическое понятие, или же реальность “дана”, хотя и в сыром виде?… Научная, условная, рефлектированная действительность всегда имеет значение лишь в известном смысле, в известном отношении»[553]. Ответ на эти вопросы и сегодня значим, причем не только, например, для социальной эпистемологии, учитывающей присутствие человека в знании, но и для оценки значимости социальных и гуманитарных наук, где действительность не фиксируется с помощью «дифференциала», а человек с его системой ценностей «правит бал».

В самом деле, в естественных науках действительность предстает в своих сущностных, закономерных характеристиках, где преодолеваются все случайные, не значащие, часто зависящие от человека, его предпочтений и интересов параметры и характеристики. Значит, это и есть настоящая наука и «настоящая действительность», причем может наступить и «конец науки»[554], т. е. завершение познания действительности? Споры на эту тему продолжаются. Но Булгаков обосновывает другую позицию: «действительность вненаучная и в известном смысле сверхнаучная отличается от научной, “категориально” оформленной действительности не только своей аморфностью, но и полнотой и глубиной, непосредственностью или “наивностью” переживания… Жизненно действительно только непосредственное переживание, прав лишь наивный реализм. Жизнь всегда наивна, как наивна всякая целостность и непосредственность»[555]. Почему для Булгакова «жизнь в царственной непосредственности своей» так много значит для философа? По-видимому, не только потому что это близко его религиозным убеждениям, но и в силу больших возможностей жизни, чем абстрактной науки.

Он критикует позитивизм Конта за наивную догматическую веру в науку, одновременно признает заслуги Канта и неокантианцев, для которых наука – главная действительность, в глубокой и обстоятельной критике разума и науки и приходит к выводу: «…нельзя было с большей убедительностью показать относительность и условность научных истин, вообще релятивизм науки, чем это делается при этом апофеозе чистой научности». В целом же «признание относительности научных положений и их обусловленности, их антропоморфности есть один из самых замечательных фактов современного научно-философского сознания»[556].

Итак, признание антропоморфности науки, по Булгакову, – важнейший факт, открытый философией науки, к которому он относится с восхищением и несомненным признанием. Но как понять и объяснить этот факт, если идеал классической науки и способ получения объективной истины – элиминация субъекта из знания? Другой вопрос – каковы способы и формы присутствия субъекта в научном знании и возможна ли его элиминация? У философа на эти вопросы есть свои ответы, не все из которых мы учитываем и исследуем сегодня. Прежде всего он усматривает описание присутствия человека в концепциях прагматизма. Так, радикальный научный прагматизм А. Пуанкаре философ видит в том, что ученый рассматривает наиболее отвлеченные обобщения естествознания, например принцип сохранения энергии как формальные построения, без которых просто не могла бы быть построена физика. Таким образом, истинность устанавливается их познавательной полезностью, а это и «есть вполне прагматическая мысль»[557].

Однако он видит прагматизм и в построениях трансцендентального идеализма, что несколько неожиданно. Каково обоснование этого понимания проблемы? «Отцом научного прагматизма, является не кто иной, как Кант», а также представители обеих школ неокантианства, Бергсон и, наконец, американский прагматизм. При всем своем философском абсолютизме идеализм сближается с прагматизмом, как считает философ, по следующим «параметрам»:

– современная наука подчинена законам гносеологии и логики, поскольку имеет «инструментальный, ориентировочный, условный» характер своих понятий, что позволяет скептически и критически к ним относиться, изменять их в соответствии с процессом познания;

– «критика чистого разума», выяснение соотношения теоретического и практического разума, идеалистический анализ познания и отдельных наук в целом независимо от общих положений трансцендентализма способствовали «сокрушению научного догматизма», что имеет и практическое значение;

– на примере методологического учения Риккерта очевидно, что «теория образования естественнонаучных и исторических понятий. имеет совершенно прагматический характер и лишь внешне связана с его гносеологическим телеологизмом»[558].

Эти положения существенно дополняются важнейшим утверждением Булгакова о том, что «весь трансцендентальный идеализм, начиная с Канта и кончая Риккертом и Когеном, вскрывает ту истину, что наука построяется человеком и что формальное идеалистическое априори проникает в ее глубину, пронизывает всю ее толщу»[559]. При этом наивно-догматическое представление в позитивизме устанавливает полную пассивность познающего субъекта, он лишь «зеркало для отражения законов природы», тогда как идеалистическое представление, особенно четко выраженное Кантом, – «рассудок не почерпает свои законы (apriori) из природы, а предписывает их ей»[560], «пассивность приписывает уже объекту, порождаемому познающим субъектом». Отсюда возникает и прагматическая коннотация этой мысли Канта, которая не может истолковываться упрощенно как субъективный идеализм, за этим высказыванием (сегодня это очевидно) стоит, скорее, его конструктивистский подход к пониманию познания.

Булгаков совершенно определенно считает, что «идеализм, если отвлечься от его гносеологического абсолютизма или трансцендентализма, насколько он поворачивается к действительной науке, делает одно дело с прагматизмом, именно он очеловечивает знание, подчеркивает значение формальносубъективного фактора научного познания (хотя сам он и мнит его не-человеческим… и отрекается от «психологизма»). Антропологизм в науке – вот общий итог гносеологического идеализма и позитивистического прагматизма. Проблема науки приводится к загадке о человеке, наукословие становится отделом философской антропологии. Человек есть наукотворец. способное к науке существо»[561].

Итак, перед нами глубокие идеи, высказанные мыслителем в начале ХХ века, но не усвоенные в полной мере нами и сегодня. Уже тогда он понимал, что познавательная практика не исчерпывается материальной эмпирической деятельностью субъекта, она включает предельно значимый для науки ее другой вид – когнитивную практику в разнообразных логических, методологических, критико-аналитических, абстрактных конструктивных построениях, осуществляемых человеком, и тем самым всегда присутствующий в любом, включая научное, знании, выражающем антропологический его аспект. Само понятие прагматизма, практики, в том числе различные формы не только материальной, но и разумно-логической деятельности, предполагает также и более широкое понимание предметности не только в ее материально-вещественной ипостаси, но и в представлении, а также в логическом, понятийном, словесно-языковом – в целом в знаковом ее существовании. Здесь мы выходим в сферу другой реальности – «для теоретического разума нет реальности, кроме логической, и это за Канта договорено до конца Когеном, – и в этом радикализме мысли нельзя не видеть заслуги Марбургской школы, в которой действительность откровенно заменяется наукой.»[562]. Однако Булгаков не приемлет в полной мере «кабинетный научный идеализм», понимая, что «гносеология идеалистична по своему существу», так как имеет дело с абстракциями «алгебраическими знаками, а не числовыми, конкретными величинами», но в действительности знание существует в единстве с конкретным действием, «входит в трудовой процесс жизни, в хозяйство». Субъективный идеализм знания преодолевается транссубъективным мышлением, а наука, ее знание и методы по природе антропологичны и социальны, поскольку она есть творение человека, соответственно, философия науки, как и социальное учение о ней, с необходимостью выходят на вопросы социального детерминизма – проблема, которую разрабатывал Булгаков задолго до того, как она стала одной из ведущих в отечественной философии науки в 1970-х годах.

Особое место в философии науки Булгакова занимает отношение субъекта и объекта в научном познании, эпистемологические (гносеологические) и онтологические проблемы, возникающие при этом. Рассмотрение этих проблем идет на фоне критики механистического мировоззрения и соответствующей ему «зеркальной теории науки», или теории отражения[563]. Разумеется, Булгаков это понимает и объясняет по-своему, с позиций идеи «корни науки – в Софии, в идеальном тождестве и самосознании мира, в идеальном его организме»[564]. Отмечу, что если сегодня утверждение о «пребывании субъекта в объекте» в социально-гуманитарном знании вызывает непонимание, дискуссию и возражения, то Булгаков именно так ставил проблему еще в начале прошлого века. Критически рассматривая науку, т. е. по существу классическую науку, он ставит вопрос о соотношении «науки и жизни», понимая под этим «непрерывный хозяйственный процесс», который нуждается в «теоретической ориентировке», т. е. науке. Прагматизм науки для него тесно связан с положением субъекта по отношению к объекту, субъект «завоевывает» объект, «внедряется» в него, при этом «все внимание переносится на объект, субъект как будто совершенно исчезает, прячется, остается только изучаемый объект. Это и есть чистая научность, научное отношение к миру»[565].

Итак, если сегодня в эпистемологии естественных наук субъект и объект четко противопоставлены, а диспозиция субъекта по отношению к объекту в социальном и гуманитарном знании вызывает дискуссию, то для Булгакова в науке субъект всегда активно входит в объект, поскольку вся «наука есть функция жизни, она родится в трудовом процессе» и в этом смысле как элемент «хозяйственного отношения к миру» вся имеет социальную природу. Именно поэтому он считает необходимым исследовать феномен социального детерминизма, критически осмыслить его природу и причины, породившие эту концепцию в философии науки и экономических учениях.

Проблема детерминизма у Булгакова и в современной философии науки. Предварим рассмотрение этой проблемы выяснением взглядов философа на детерминизм вообще. Удивительную современность идей Булгакова и поставленных им проблем можно проиллюстрировать недавно опубликованной статьей В. Г. Горохова «Трансформация понятия “машина” в нанотехнологии», где автор приводит размышления философа о разных онтологиях организма и механизма. И если у Булгакова речь идет о том, что «расширяющееся познание природы как механизма есть лишь подготовка к овладению ею как организмом», то современный философ, уточняя и развивая эту мысль, пишет, что тот же процесс – постепенного «переваривания» искусственного в естественное – может происходить и на наноуровне. Горохов поддерживает Булгакова в том, что «наука дробит жизнь, разлагая действительность на отдельные части, из которых она затем складывает свой механизм, а схему этого механизма в системе понятий она и дает в своих учениях», но вместе с тем он несколько иначе оценивает само понимание понятия «механизм» сегодня. Это представляется важным не только для дискуссии с Булгаковым, но, главное, в переосмыслении и расширении содержания этого понятия, его применения для современной науки и культуры, где оно по-прежнему присутствует в полной мере. Современный философ говорит о «множестве примеров успешного применения механистической методологии для объяснения природных явлений», например, в биологии «саморегулирующиеся гомеостатические устройства», организм как особого рода автомат в кибернетике, на этой основе понятие машины развивается также в современной нанотехнологии и многие другие[566].

В каких смыслах Булгаков применяет понятия «механизм» и «механистический» – вопрос, требующий специального исследования, но в первом приближении можно сказать, что, с одной стороны, он понимает «механистический» в традиционном для эпохи Ньютона смысле, и именно за это он критикует науку, ограничивая ее возможности и имея перед собой все-таки образ классической науки[567]. С другой стороны, размышления В. Г. Горохова помогают понять, что и у Булгакова есть более широкое и глубокое понимание механизма и механического, особенно при рассмотрении проблемы социального детерминизма. В применении к науке он часто, по-видимому, под механическим мировоззрением понимает не только его прямой смысл, но рассудочность, инструментальную рациональность, построение абстрактных – знаковых и математических – моделей. Он ссылается на известное выражение Дюбуа-Реймона о том, что мир может быть изображен «одной огромной системой дифференциальных уравнений, одной математической формулой», и далее пишет, что «эту же мысль, даже в применении к человеческим деяниям, высказывает Кант; она лежит в основе социологического детерминизма; ее же в наиболее радикальной форме высказывает Лаплас, а позднее Гексли»[568].

Наконец, Булгаков и впрямую определяет свое отношение к «катехизису метафизики научного рационализма». «Просветительство» прокладывает путь для научного рационализма, известные философы и ученые – все «носители научного рационализма. Он составляет духовную атмосферу нашего времени, им мы дышим незаметно для себя, в нем исчезает чувство тайны и глубинности бытия, гаснет мистика и религия. С плоской насмешкой Мефистофель, дух научного рационализма, подает таблицу логарифмов, и злорадно наблюдает, как Божий мир перемалывается на этой мельнице»[569]. И отсюда «злосчастное порождение века рационализма» – «научная философия», претендующая на решение всех сверхнаучных и вненаучных вопросов.

Булгакова особенно беспокоит то, что сами представители науки впадают в заблуждение, «действительность в том виде, как она доступна науке, приравнивают действительности вообще. научной методике придается онтологическое значение. Создается и крепнет таким образом предрассудок, будто научное отношение к действительности и есть самое глубокое и подлинное, причем совершенно забывается о преднамеренной ограниченности науки»[570]. Это присуще не только наивному реализму ученых, но и позитивизму как «наивной философии чистого объекта, познаваемого (неизвестно кем и как) в науке», и здесь он вновь напоминает об активной, деятельной, волевой роли субъекта, которую не учитывают позитивисты, тем самым оказываясь на позициях механистического детерминизма, которому «нередко придается онтологическое истолкование».

Прежде чем обращаться непосредственно к социальному детерминизму – теме, особенно значимой для социальной эпистемологии, Булгаков в контексте проблемы «хозяйство как синтез свободы и необходимости» рассматривает соотношение таких философских категорий, как свобода и причинность, свобода и необходимость и, соответственно, с этих позиций трактуется и детерминизм. Однако чтобы оценить всю глубину и актуальность его позиций из нашего времени, как мне представляется, необходимо обратиться к более позднему времени в развитии отечественной философии – 1960—1970-м годам, когда тема причинности и детерминизма была одной из главных в наших исследованиях[571].

В литературе этого периода были широко представлены самые различные трактовки детерминации, что было вызвано различным пониманием самого детерминационного отношения: детерминации и причинности, необходимости/случайности, детерминизма и индетерминизма, а также неопределенности. Было разработано множество классификаций как феноменологического, так и теоретического характера. В большинстве работ детерминация понималась как реально существующая система зависимостей явления от каких-либо факторов объективного или субъективного порядка. Эти факторы обусловливают, ограничивают, служат основанием данного явления или производят его. Термин «детерминизм» применялся для обозначения философского учения о всеобщей детерминированности явлений. Под причинностью, в том числе под влиянием работы М. Бунге, стало пониматься генетическое отношение между явлениями, которое, будучи необходимым, реализуется в случайных условиях, при этом действие либо следует за причиной во времени, либо происходит одновременно с ней. Было преодолено отождествление детерминации только с причинным ее видом как единственным, в качестве других видов стали рассматриваться целый «спектр детерминации» – необходимая и случайная (вероятностная), возможная и действительная, самодетерминация, взаимодействие, динамическая и статистическая и др.

Выделение статистической детерминации было существенным шагом вперед, поскольку в классическом детерминизме абстрагирование от случайности носило принципиальный характер и рассматривалось как необходимое условие получения истинного знания о мире. Действительными законами считались только те, которые единственным образом определяют поведение объекта или системы в целом. Было осознано, что в случае относительной детерминации поведение объекта или системы не определено строго однозначно. Закономерности фиксируются лишь статистически, наступление отдельного события или изменение системы можно определить лишь вероятностно, принципиально неоднозначным образом. Как «жесткая», так и относительная (вероятностная) детерминация существуют объективно, несводимы друг к другу, но связаны отношением взаимодействия и дополнительности.

Вместе с тем концепция детерминизма в это время была сугубо объективистская; до обращения к социальной детерминации познания, влияние человека, его воли, системы ценностей и предпочтений, если присутствовали, то в безличных формах случайности или вероятности. Философы преимущественно следовали жесткому суждению «классика»: «идея детерминизма, устанавливая необходимость человеческих поступков, отвергая вздорную побасенку о свободе воли, нимало не уничтожает ни разума, ни совести человека, ни оценки его действий. Совсем напротив, только при детерминистическом взгляде и возможна строгая и правильная оценка, а не сваливание чего угодно на свободную волю»[572]. Это сказано в начале ХХ века, т. е. в то же время, когда о свободе воли рассуждал и Булгаков. Однако его отношение к свободе воли, т. е. активной роли субъекта познавательной деятельности, совсем иное.

Он считал, что ошибочно рассматривать проблему свободы только «применительно к научному детерминизму, к идее механической, каузальной закономерности», когда идея свободы отбрасывается как «ненаучная». Действительно, «в природе, рассматриваемой как чистый объект знания, следовательно, как нечто внеположенное субъекту, как механизм, совершенно отсутствует начало, столь существенно связанное с субъектом, как свобода»[573]. Но философ понимает и предупреждает о том, что нельзя «методологическому опыту», познавательному приему науки придавать онтологическое значение. По-существу, хотя он и не говорит о каком-либо типе науки, рассуждая о науке вообще, им ясно обозначена суть методологии классической науки и ее идеала объективности знания, он это в полной мере выявляет, что долго еще не прослеживалось у большинства отечественных философов на протяжении прошлого века. Соответственно, он по-другому определяет и саму свободу: она «есть лишь не-детерминизм (или даже антидетерминизм)», «она приравнивается беспричинности, абсолютному окказионализму», и в таком истолковании с нею «легко справиться сторонникам детерминизма». Но «свобода есть не только отрицательное, но и положительное понятие. Свобода есть небеспричинность, но самопричинность, способность действовать от себя… из себя начинать причинность, по-своему преломлять причинную связь и тем нарушать принцип всеобщего механизма. Свобода есть особый вид причинности, способность причинения в точном смысле слова»[574].

Такое понимание свободы позволяет понять, что свобода не умещается в контексте жесткого детерминизма, и более объемно представлять саму причинность – «через свободу и через механизм». Обогащается и понимание субъекта (Я, личности): «в своей личности, в чувстве своего Я человек носит сознание своей свободы, индивидуального асеизма, своей качественной определенности», а само «положительное выражение свободы заключается в индивидуальном своеобразии, определяющем самопричинность данной личности»[575]. Важен сам факт признания значения личности в познавательной деятельности, однако, разумеется, Булгаков основывается на том, что человек существует не собственной силой, но «осуществляет в себе мысль Божию о нем».

Необходимость стоит на стороне объекта, она предстает как идущая от Мировой души «предетерминированность», имеющая онтологический характер. Но дело не в сути такого понимания «природы» необходимости, а в том, что Булгаков в конечном счете осознает: «свобода есть общая основа творческого процесса, необходимость же определяет рамки этого процесса и поскольку предетерминирует свободу, направляет ее путь. И для отдельного человека, и для исторического человечества существует необходимость, как закон его же собственной жизни»[576]. Это были подступы к проблеме социального детерминизма и его границ.

Формы проявления социального детерминизма в социальных науках. Рассматривая «стиль социальной науки», Булгаков использует термин «социологический детерминизм», наиболее радикальное выражение которого представлено в XIX веке «в двух влиятельных течениях социальной философии: в контизме и марксизме». Суть самого направления он видит в том, что «человеческая жизнь представляется механизмом причин и следствий, а история рассматривается как область исключительного господства неизменных законов. Ее ход подобен заведенному часовому механизму, и на этом основании возможны (если не фактически, то принципиально) научные предсказания будущего, «прогноз» на основании исчисления причин и следствий; социология приравнивается, таким образом, несовершенной или незавершенной астрономии или, шире, вообще «математическому естествознанию»[577].

В связи с этим у Булгакова, еще в период его увлечения марксизмом, возникла необходимость разобраться, как в социальных науках соотносятся свобода и необходимость, с одной стороны, «живая причинность, т. е. причинность через свободу», и социологический детерминизм – с другой. Прежде всего в чем он видит особенности этих наук, представленных, в частности, социологическим и экономическим знанием, которые укоренены «в практической нужде, в потребности ориентирования с целью практического действия». Такая особенность порождает сомнения в том, являются ли социальные области знания науками, «инструментальный, ориентировочный, технический характер этих наук настолько очевиден, что у многих даже пробуждается естественное сомнение, можно ли считать наукою такую отрасль знания, в которой интересы практики, вопросы социального поведения так явно перевешивают и поглощают собой интересы теории… Социальной науке приходится и доселе оставаться в оборонительной позе, отстаивая самое право свое на существование в качестве науки (отсюда и родятся, может быть, эти скороспелые попытки поставить социологию на естественнонаучную основу и тем успокоить и свои собственные и чужие сомнения относительно ее научного бытия)»[578]. Философ не сомневается, что социальная наука имеет свой объект исследования, однако характеризует его очень расплывчато как «социальную жизнь в ее своеобразии и самобытности», но затем поясняет, что «особый объект социальной науки – социальной среды или социального тела, особая надындивидуальная или сверхиндивидуальная среда. имеющая свою особую природу и закономерность», и даже неоднократно подчеркивает, что это некие «совокупности» (по Ф. Хайеку, «целостности»). Это особо подтвердилось, когда бельгийский математик, «отец статистической науки» А. Кетле (вслед за пастором И. П. Зюссмильхом, XVIII век), на которого ссылается Булгаков, открыл «статистические единообразия общественной жизни».

Булгаков высказывает важную мысль об онтологии социального объекта: «социальное тело не поддается восприятию органов наших непосредственных чувств и прячется от них как будто в четвертое измерение, но оно может быть нащупано и там научным инструментом, и неосязаемость этого социального тела сама по себе отнюдь не есть аргумент против его существования»[579]. Соответственно меняется и субъект, человеческая жизнь не берется в ее конкретной форме, отвлекаются от всех конкретных свойств индивида и индивидуального бытия, «индивидуальное погашается, умирает еще за порогом социальной науки», индивид становится «социологическим атомом или клеткой», единицей статистической совокупности, в которой полностью утрачиваются все личностные характеристики. Булгаков подтверждает этот вывод, опираясь на труд известного специалиста по статистике А. А. Чупрова[580], показавшего, что статистик имеет дело с совокупностями как особым явлением и не имеет отношения к единичному случаю; что факт статической закономерности не имеет отношения к проблеме детерминизма. По Булгакову, индивидуальность и «статистическая фикция» находятся «в разных логических этажах и друг друга не касаются», статистические средние не должны получать индивидуального приложения. Интересно, что в качестве примера он рассматривает понятие класса из марксистской социологии. «Что такое класс? Создается ли он простым суммированием индивидуальных психологий, причем каждый отдельный индивид выражает собой сущность своего класса в главных его свойствах? Но едва ли такое понимание класса, при котором часть приравнивается целому, а индивидуальное коллективному, возможно отстаивать, потому что по существу ведь это означало бы не что иное, как поверить в реальность среднего статистического субъекта и. приравнять его конкретным индивидам. Очевидно, остается возможным только такое понимание класса, согласно которому он есть абстракция, тоже своего рода средняя, выражающая закономерность для данной совокупности. Класс определяется классовым интересом, т. е. внешним положением в производстве и поведением, из него проистекающим. Следовательно, классовой психологии как индивидуальной, собственно говоря, и не существует. Понятие класса есть схема общественных отношений, притом именно только схема. Ведь класс. только и существует в смысле некоторой средней равнодействующей из поведения отдельных лиц, рассматриваемых как социальная “совокупность”… Предетер-минированного классового поведения. просто не существует, “классовый интерес” в данном применении этого понятия есть логический фетиш и вместе с тем фикция.»[581].

Сравним понимание класса Булгаковым с современной трактовкой П. Бурдье, который полагал, что главная ошибка теоретизирования у Маркса «заключается в рассмотрении классов на бумаге как реальных классов, в выведении из объективной однородности условий, обусловленностей и, следовательно, диспозиций, которые вытекают из идентичности позиций в социальном пространстве, их существования в качестве единой группы, в качестве класса. Понятие социального пространства позволяет избежать альтернативы номинализма и реализма в области социальных классов как corporate bodies, постоянных групп, обладающих постоянными органами представительства, обозначениями и т. п., имеет тем больше шансов на успех, чем более агенты, которые хотят собрать, объединить, построить в группу, близки в социальном пространстве (следовательно, принадлежат к одному классу на бумаге). Классы в марксовом смысле таковы, что их нужно строить с помощью политической работы.»[582].

Очевидно, что Булгаков – опять в центре современных проблем, его позиции в главном предшествуют пониманию одного из ведущих современных социологов: «классы» конструируются теоретически, «на бумаге», затем им приписывается реальное существование, либо разрабатываются и реализуются рекомендации по их созданию с помощью организационных методов и «политической работы». Он настаивает на том, что выдавать схемы, «получаемые aposteriori как эмпирические обобщения, за теоретически установленный закон, действующий с “естественной” неотвратимой необходимостью, значит впадать в логические недоразумения», и эти недоразумения он видит прежде всего в необоснованном онтологизировании введенных схем и абстракций. Эту проблему философ обсуждает специально, она актуальна и поныне.

Он убежден, что «нельзя возражать против этого метода абстракции», это метод «типичный для науки», в том числе и для социальной, например, политэкономии, где «благодаря этому изолирующему методу только и могут быть установлены те своеобразные “законы”, которые знает политическая экономия», но главное, чтобы она сама об этом помнила, учитывала удельный вес таких заключений и «не переходила их компетенций». Например, отмечает Булгаков, такая фикция, как «экономический человек», имеет значение в этой области знания, но если смотреть через ее призму на жизнь и историю, то они приобретают неверное и уродливое изображение. «Провести границу дозволенного для абстракции при ее применении есть дело научного или. научно-эстетического такта»[583].

Бесспорно, что как образ действий социальных наук, метод абстракции, логического изолирования – это в конечном счете сознательное упрощение, стилизация социальной действительности. Кроме того, если социальные науки множественны (т. е. многообразны), как и наука вообще, то множественны и формулируемые ими закономерности. Соответственно, каждая из них выражает лишь отдельную сторону социальной жизни и не может исчерпать «живое целое социальной жизни», которая «не ложится под скальпель научного анализа» социальной действительности. Но отсюда, по Булгакову, неправомерны, например, и притязания «научного социализма» научно предопределять социальную жизнь и даже вообще человеческую историю, найти «закон развития общества». Это может иметь место только в том случае, если мы встаем на позицию «социальной физики», отождествляем социальные и естественные науки и пользуемся методом последних. Однако «закономерности социальной науки не “открываются” ею в природе или в социальной действительности, но они методологически привносятся сюда социологическим разумом, они суть основоположения социологического познания… А priori набрасывается на социальную жизнь сеть механизма, неизменности и единообразия. Но нельзя же самую сеть принимать за улов. она в действительности есть только орудие, метод, а не итог или результат. Поэтому социальный детерминизм не есть вывод социальной науки, но ее методическая предпосылка, обусловливающая самое ее существование»[584].

Итак, речь идет о природе «основоположений социологического познания», которые вносятся как априорные, но не являются результатом обобщения и, таким образом, не онтологизируются. Также и феномен социального детерминизма – он – не логический вывод, полученный с помощью индукции или дедукции, фиксирующий некую онтологию, но методологическая предпосылка, вводимая самим исследователем. И поэтому так важно, подчеркивает Булгаков, из каких представлений исходит исследователь. Если он «загипнотизирован своей собственной методологией», основанной на критериях и идеалах естествознания, то свобода и творчество оказываются вне его поля зрения, утрачиваются эти важные факторы, которые «вносят в социальную жизнь нечто совершенно новое и индивидуальное, что нарушает постулируемое социологией единообразие и всеобщую типичность социальной жизни»[585]. Он полагает, что «это единообразие и эта типичность есть только фикция», не соответствующая конкретной социальной действительности, и одновременно замечает, что в этом социальная наука «не отличается от других наук, также придерживающихся своих методологических условностей».

Но как же тогда достигается Истина или «отблеск ее», если имеют место «методологические условности»? Булгаков не избегает, но прямо ставит этот вопрос: «Каким образом заведомо фиктивные, методологические предположения наук не препятствуют тому, что наука выдерживает практическое испытание, оказывается технична, т. е. фактически пригодна к ориентировке в действительности?» Как возможна политика, если она «более приблизительна, неопределенна, оставляет много места искусству, интуиции». Ответ традиционен для философии и состоит в том, что «онтологические корни социальной науки, как и всякой науки, во всеобщей связности бытия. Все находится во всем и все связано со всем – это общее онтологическое основание наук остается в силе и для социальной науки»[586]. Сегодня этого, разумеется, недостаточно, хотя само положение по-прежнему не вызывает возражений. Это понимает и Булгаков, поэтому для выяснения соотношения методологических принципов и научного результата – истинного знания обращается к анализу конкретных областей: соотношению социологизма и историзма, проблемам социальной политики, политической экономии, противоречиям экономического материализма.

Критикуя механистическое понимание социального детерминизма, Булгаков существенно уточняет понятие причинности, различая разные способы причинения: механического как причинения через необходимость и творческого как причинение через свободу (живая причинность), которая может обнаруживаться как в закономерных, так и в случайных явлениях. «Человеческая свобода имеет очень мало общего с абсолютным окказионализмом или индетерминизмом: действуя в определенных рамках (или терминах), она ими и детерминируется, хотя никогда она не детерминируется механически, пассивно, машинообразно, и потому всегда сочетается с индивидуальным или творческим коэффициентом. Но никоим образом нельзя сказать, что именно лишь “случайные” причины или индивидуальные отклонения от этих средних терминов связаны с свободой, остальные же с необходимостью: как деяния все они одинаково свободны, а как продукты, одинаково детерминированы»[587]. Столь глубокое понимание Булгаковым причинности и детерминизма в познании существенно отличается от вульгаризированных и упрощенных трактовок в статьях и словарях советских философов в середине прошлого века, когда детерминизм часто сводился только к причинности, а термин «индетерминизм» трактовался как «идеалистическое отклонение», и только в 1970-х годах, особенно под влиянием теоретической и экспериментальной физики, существенно изменилось понимание как причинности, так и самого детерминизма[588]. Следует отметить, что изменилось само значение и место методологии детерминизма как обязательной для марксистской философии. Как показал Б. Г. Юдин, в сегодняшних проектах, например, развития и совершенствования личности, «акцентируется не детерминация, а конструирование и реконструирование человеческого существования. Соответственно, в качестве исходной и конечной точки нынешних проектов выступает именно отдельная человеческая жизнь. В контексте теорий и подходов, подчеркивающих детерминацию – социальную или генетическую – отдельного человеческого существа, главное внимание направляется на некоторое общее начало, на сущность индивида.»[589]. Именно эти идеи были близки Булгакову еще в начале прошлого века.

Одна из значимых проблем, рассматриваемых Булгаковым, – влияние социальной науки на социальную политику, о которой можно сказать, что при всей значимости она не получает достойного применения сегодня. Руководствуются ли сегодня государственные, политические деятели социальной наукой, разрабатываемой учеными? В отечественной литературе сегодня речь идет скорее всего о другой стороне дела – о влиянии социальной, государственной политики на развитие социальных наук. Философ ставит проблему: каковы особенности социальной науки, которая «есть момент социального действия, представляет собой орудие социальной техники или. социальной политики… Социальная политика есть нерв социальной науки, она владеет ключами от всех ее зданий. Конечно, социальная наука не может сообщить социальной политике большего градуса научности, чем тот, каким сама она обладает, но зато его она сообщает ей в полной мере»[590]. Нельзя в качестве критерия научности социальной науки принимать полный детерминизм; в этой области знания, как и в других, всегда присутствует субъективизм, т. е. определенная степень свободы, сочетаемой с необходимостью реальной действительности. Не приводя конкретных данных, Булгаков вместе с тем полагает, что в его время область воздействия социальной науки на «социальное тело» расширяется как все большее влияние на государственные и общекультурные области, «социализм жизни и социологизм сознания», компетенцию социальной политики. Он оговаривает, что из одних и тех же научных данных можно получить различную реальную политику и несовпадающее их употребление. Это положение важно для него, поскольку позволяет утверждать, что «только благодаря неправильному пониманию природы науки и границ социального детерминизма получает силу широко распространенное представление о том, что возможна только одна научная социальная политика. Радикальный детерминизм лежит в основе и так называемого “научного социализма”»[591].

Критикуя «социалистическую политику», которая, как и всякая другая, остается искусством, «техникой», может опираться на науку, он вместе с тем считал, что «в основе социализма лежит, несомненно, воля к нему и вера в него, имеющая своеобразный религиозный оттенок». Это обосновывается им в работах «От марксизма к идеализму» (1903), «Два града» (1911) и в известной статье «Карл Маркс как религиозный тип» (1906). Собственно для философии науки значимым остается его высказывание о том, что «стремление к “научному” социализму есть только одно из проявлений – и при том хронологически самое раннее – повального стремления нашей эпохи к “научности”, этой ее мании научности: наряду с научным социализмом мы имеем научную философию, научную этику, даже научную религию (в современном протестантизме), не хватает пока только научного искусства»[592].

Булгаков верно отметил сциентизм философии, и до сих пор идет дискуссия «является или нет философия наукой», и до сих пор многие пользуются определением Энгельса «философия есть наука о законах.», что в советское время было бесспорно, так как понятие «научный» имело оценочное значение, и речь могла идти только о «научной марксистской философии» как «высшей» форме развития философии.

Разумеется, социальная политика должна стремиться к научности, избегая утопизма, доктринерства, «произвольного фантазерства», вместе с тем следует учитывать, что устанавливаемые «тенденции развития» – это «эмпирические законы», некоторая «равнодействующая» положения вещей, что имеет мало общего с естественнонаучными законами. Для Булгакова «они имеют совершенно иную логическую природу, нежели, например, законы механики или математического естествознания, они улавливают общую закономерность для данной «совокупности» лишь в следствиях, а не в производящих причинах, потому и «значимость» их очень ограниченна»[593].

Рассматривая понятийный аппарат и методологические принципы политической экономии, Булгаков также размышляет о специфике социального детерминизма в этой области, где специфически «стилизуется» экономическая жизнь на основе определенных методологических предпосылок и особого «социологического детерминизма», определяющего объект исследования. «Благодаря этому детерминизму она вычеркивает индивидуальность и ставит на ее место группы и классы, “совокупности”, в которых индивидуальное всецело закрывается типическим, поэтому устраняются свобода и творчество и повсюду видится лишь непрерывная социальная закономерность»[594]. Понятия политэкономии неприменимы к индивидуальным явлениям, а индивидуальное, единичное понимается как среднетипическое. «Множественность сжимается в единство таким способом, что отвлекаются лишь определенные стороны явлений»; это аналогично методу статистических совокупностей, но и отличается от них тем, что имеет «характер совокупностей, существующих во многих явлениях, вместе взятых, но ни в одном из них в отдельности». По существу, философ рассуждает о природе объекта политэкономии, где нет конкретных субъектов, живых людей, но есть в качестве объектов некоторые абстракции – «совокупности», именуемые капиталистом и капитализмом, пролетарием, которые не существуют в действительности как таковые, «практически индивидуальные», но лишь как некие «фикции» в теоретических рассуждениях и контекстах. Именно поэтому здесь находят непосредственное применение статистические методы как методы «массового наблюдения и категорического исчисления», с помощью которых «погашается все индивидуальное, вместо него выступают классовые маски, социальные схемы и чертежи». Стилизованным коллективным типом является и «экономический человек», отвергаемый Рёскиным и Карлейлем как «клевета на действительность», как всякое типическое буквально не соответствующее индивидуальному, но пригодное для применения в качестве научной инструментальной абстракции. «Все построения экономического человека, личного или коллективного, основаны на представлении об экономическом автомате; отсюда необходимый и роковой для нее фатализм политической экономии, оборотная сторона ее методологического детерминизма»[595]. Политэкономии доступна лишь статика, но не динамика общества, и, как показывает Булгаков, именно здесь таится опасность для прогнозирования, как, например, в экономической теории Маркса, когда прогноз будущего основывается на принципе неизменности и типичности прошлого и настоящего, происходит экстраполяция тенденции по принципу ceteris paribus, т. е. при прочих равных (сохраняющихся) условиях, в то время как сама историческая реальность и действующие экономические законы могут существенно изменяться. Сторонники неотвратимости «законов экономического развития» не правы, утверждая, что «существует некий железный закон, для всех равный и неотвратимый»; в действительности существуют «определенные рамки для деятельности, для всех принудительные, но в то же время устанавливающие поприще для личного творчества, оставляющие место проявлениям свободы», т. е., по существу, Булгаков формулирует принципы либеральной рыночной свободы. Одновременно он говорит о «неопределенности логических очертаний» и присутствии в экономической науке как номографических, так и идеографических черт (в терминологии неокантианцев, а также со ссылкой на М. Вебера и Зомбарта).

Размышляя о природе научного экономического знания, Булгаков не оставил без внимания и теорию ценностей, которой немало занималась эта наука, «но не включила до сих пор в это рассмотрение проблемы, действительно для нее существенной, именно теории ценностей экономических теорий, в которой критерий полезности (конечно, наряду с критерием логической значимости) должен играть не последнюю роль»[596]. Справедливо отмечая актуальность и необходимость развития этой проблемы в ХХ веке, сам философ, однако, не развивает ее далее, лишь высказывает критическое замечание в адрес «quasi-социалистического характера трудовой теории ценности», содержащей лжепрагматизм и «научную тенденциозность», и ссылается на свое понимание научной ценности экономических теорий, изложенное ранее в очерке «Задачи политической экономии» (1903)[597].

В целом следует высоко оценить заслуги Булгакова – отечественного религиозного философа, существенно продвинувшего развитие эпистемологии и методологии социальных наук, философии науки в целом. Это проявилось прежде всего в понимании природы самой науки, ее онтологии, методологии, при этом особое место в создании научного знания отведено творческой активности человека в его жизненной целостности, что позволяет преодолеть наивный реализм методологии и идеалов классической науки, принципиально элиминирующей человека из методов и результатов познания. Философ намного опередил свое время, осуществив философско-методологическую критику господствующих в ХХ веке идей позитивизма, марксизма и социального детерминизма. Не будучи до сих пор признанным мыслителем в этой области, Булгаков несомненно занимает значимое место в развитии отечественной социальной эпистемологии, в обосновании когнитивной природы социальных наук как особого типа научного знания, самостоятельного в своей онтологии и методологии, существенно отличного от естествознания.

II. Философ или богослов?

«Потребность» и «опыт»: к философской постановке проблемы религии в творчестве С. Н. Булгакова[598]

К. М. Антонов

Сложное переплетение философских и богословских тем, возникающее в мысли прот. С. Булгакова на достаточно раннем ее этапе, сохраняется до самого конца, вплоть до наиболее зрелых и поздних богословских произведений. Представляется естественным при осмыслении этого переплетения обратиться к темам, стоящим как бы на границе философии и богословия, – к темам философии религии. Мне кажется важным показать, что философия религии, разрабатывавшаяся Булгаковым на протяжении всей первой половины его творчества, не только хронологически, но и логически предшествует его богословию, что невозможно адекватно понять это богословие, отрывая его от философского творчества автора. В проблемном отношении развитие философии религии Булгакова может быть описано как переход от эмпирического функционализма к постановке трансцендентальной проблемы религии, при том что одним из наиболее существенных движущих мотивов мысли Булгакова был изначально присущий ей пафос объективности, в сфере философии религии требовавший признания радикальной трансцендентности Божества по отношению к человеческому сознанию.

Если пытаться локализовать концепцию Булгакова в контексте русской религиозной мысли начала XX века, можно сказать, что наряду с о. П. Флоренским, В. Ф. Эрном и др. он может быть назван главным представителем «неоправославного подхода» в русской метафизической философии религии того времени. Данный подход по ряду существенных признаков отличался как от тех, которые разрабатывались в духовных академиях, так и от тех, которые могут быть подведены под общую рубрику «новое религиозное сознание». От первых он отличается большей свободой и критичностью в отношении богословских предпосылок, от вторых – принятием всерьез церковного предания, от обоих – серьезным отношением к актуальному движению философской мысли. Для этих авторов характерно острое ощущение интеллектуальной и экзистенциальной необеспеченности религиозного сознания в современную эпоху. Восприняв от славянофилов задачу обращения к святоотеческому наследию и его актуализации, они отчетливо понимали проблематичность этой задачи, трудности, стоящие на пути ее реализации. От рассмотрения частных проблем в начале XX века эти мыслители во втором его десятилетии перешли к созданию обобщающих концепций, в которых проблеме религии принадлежит бесспорно центральное место. Таким образом, становление их философии религии необходимо рассматривать в единстве с их духовным становлением, учитывая, однако, существенную автономию теоретической мысли и, вероятно, ее обратное влияние на общее духовное развитие автора.

Этим общим движением философско-религиозной мысли определяется и ее тематический состав. Что касается Булгакова, то, с одной стороны, здесь следует назвать его безусловно оригинальную философскую теологию, важнейшими аспектами которой являются его концепция апофатического богословия и коррелятивное ей учение о Софии. Другую же сторону образуют не только общие рассуждения о сущности и роли религии, но и набросок программы эмпирических исследований в области социологии, психологии, истории религии, а также глубоко и основательно продуманные представления о соотношении науки о религии, философии религии, теологии и их общих мировоззренческих оснований, которые чрезвычайно актуальны для нашего времени, когда сам факт наличия этих оснований зачастую используется для скептической дисквалификации научной и философской рефлексии во имя слепого фундаменталистского фидеизма. Примыкающие сюда изыскания в области «религии человекобожества» дают богатый материал для популярной в настоящее время темы «квазирелигиозности».

1

Итак, начальную постановку проблемы религии мы обнаружим уже в первом сборнике статей Булгакова – «От марксизма к идеализму».

Автор сознательно ставил здесь задачу отразить свою духовную и теоретическую эволюцию. Следует сразу же отметить неизбежно связанный с таким подходом элемент самостилизации. Вопреки тому впечатлению, которое сам Булгаков, будучи безусловно искренен, впоследствии стремился создавать у своих читателей и слушателей, проблема религии отнюдь не занимает в сборнике центрального положения: вопрос о смысле религии и ее роли в человеческой жизни возникает в ходе развития мысли Булгакова в рамках социально-экономической проблематики, при «выяснении отношений» марксистского и идеалистического подхода к ней. Наибольшее значение с этой точки зрения имеют средние статьи сборника: «Иван Карамазов как философский тип», «Основные проблемы теории прогресса», «Душевная драма Герцена», «Что дает современному сознанию философия Вл. Соловьева?». В ранних статьях, хотя значение религиозной проблематики Булгаковым в них еще не осознано, мы найдем становление основных предварительных условий ее постановки, в последних – применяемые вновь к чисто «общественной» проблематике результаты достигнутого развития.

Исходной точкой движения мысли Булгакова, приводящего в итоге к вопросу о религии, является дискуссия по проблеме соотношения закономерности и целесообразности в общественной жизни, возникшая в ходе полемики русского марксизма с народничеством и рецепции в русском марксизме неокантианской проблематики, представленной в книге Штаммлера «Хозяйство и право с точки зрения материалистического понимания истории» (1896, рус. пер. 1899)[599]. Ее центральным пунктом было «признание личности и ее идеалов как бы за самостоятельный и первообразный фактор, из себя производящий историю, а не являющийся ее неизбежным результатом»[600]. Если в первых статьях этим претензиям личности Булгаков противопоставляет «материалистическое понимание истории», не оставляющее никакого места «свободной причинности» и телеологии, то в средних именно проблема личности выходит на первый план, а с нею вместе высвечивается и проблема религии. Пытаясь провести с максимально возможной строгостью принцип научности, Булгаков приходит к выводу, что ни общественный идеал, определяющий личную этику и социальную практику, ни критерии общественного прогресса не могут быть заданы чисто научным образом, что сама постановка этих проблем выводит за рамки научности и на ее почве может решаться только «контрабандно». Будучи, тем не менее, необходимой стороной человеческой жизни, они могут быть адекватно сформулированы и решены только в рамках метафизики и религии.

Тем самым в центре внимания Булгакова оказываются «личные» проблемы его современников. Основной такой проблемой, которая рассматривается им на примере Ивана Карамазова и А. И. Герцена, является своеобразное рассогласование теоретического и практического разума[601], причем эта личная проблема оказывается вместе с тем и проблемой того общества, которое не может предложить своим членам удовлетворяющую их стратегию достижения внутренней цельности. На личном уровне она обретает в европейской культуре форму проблемы теодицеи, разрешимой, по Булгакову, «только путем метафизического и религиозного синтеза»[602]. Следует сразу оговориться, что проблема теодицеи понимается здесь Булгаковым довольно формально: как проблема осмысления зла и отыскания путей его преодоления и вместе с тем примирения с миром, в котором присутствует зло. На общественном уровне для Булгакова речь идет о лежащих в основе европейской культуры идеях равенства и абсолютного достоинства человеческой личности, являющихся необходимой составляющей социального идеала и немыслимых вне своего христианского происхождения и религиозно-метафизического обоснования[603].

На этом фоне и проблема религии оказывается поставлена в двух, впрочем, тесно связанных между собой аспектах: психологическом и социальном. В первом религия рассматривается как «подлинно и единственно человеческая стихия». В этом смысле поставить вопрос о «духовном субстрате» Герцена как человека означает для Булгакова поставить вопрос о его «религии»: «чем он живет, что он считает для себя самым святым и дорогим, и как он живет, как он служит своей святыне»[604]. Таким образом, религиозность понимается Булгаковым довольно обычно для своего времени, в горизонте святыни, однако наличие или отсутствие измерения святыни в жизни человека определяется здесь не им самим, а его исследователем. «Святыня» может быть проинтерпретирована здесь чисто формально, как ценность, служению которой посвящает себя человек. Большей конкретности Булгаков достигает в социальном аспекте.

В статье «Основные проблемы теории прогресса» «религия, метафизическое мышление и положительное знание» представлены автором как функции, отвечающие «основным духовным потребностям человека», «всеобщим для всех людей и во все времена», составляющим «духовное начало в человеке в противоположность животному»[605]. Метафизика, дополняя эмпирическую науку, отвечает потребности в цельном знании. «То, что в метафизике мы познаем как высший смысл и высшее начало мира, то в религиозном обожании становится святыней сердца»[606]. Существенной чертой религии, отличающей ее от других функций духовной жизни является «активный выход за пределы своего я, живое чувство связи этого конечного и ограниченного я с бесконечным и высшим». Здесь, конечно, более или менее очевиден отзвук идей Шлейермахера о «чувстве бесконечной зависимости» и Виндельбанда о «трансцендентном чувствовании»[607]. Именно эта особенность дает религии возможность устанавливать «связь между умом и сердцем человека, между его мнениями и его поступками»[608], т. е. осуществлять именно то, в чем так нуждался, по мнению Булгакова, Иван Карамазов и в его лице вся русская интеллигенция. Эта связь обеспечивается «непосредственной очевидностью», присущей специфическому способу интуитивного познания, свойственному религии, – вере. Понятие веры берется Булгаковым здесь также в формальном смысле – она свойственна как теистической, так и атеистической религии и в любом случае расширяет возможности человеческого познания: «если метафизика разрывает границы опытного знания, то вера уничтожает границы умопостигаемого»[609]. Обе потребности неустранимы, и там, где, как в позитивизме, отрицается традиционная религиозная форма их удовлетворения, возникают новые способы, наиболее значимым из которых является идея прогресса. Эту специфическую религиозную функцию выполнял и марксизм, который «под внешней оболочкой научности, не только давал удовлетворение запросам разума, но и утолял религиозную жажду абсолютного»[610].

Однако от такого чисто формального понимания религии как культурно-общественной и психологической функции Булгаков отличает «религиозное миропонимание», «признающее высшее начало мира, Бога, воля которого и является законом для человека». Ему противопоставляется миропонимание антирелигиозное, в котором человек «необходимо является мерой вещей»[611]. Проводимое таким образом различение формальной и содержательной религиозности позволяет автору само противостояние миропониманий понять как внутрирелигиозную проблему, осмыслить атеизм как определенную форму религиозности («религию человекобожия»)[612], наметить пути преодоления превращенных форм религиозного сознания.

Указателем этих путей для современного сознания выступает, по Булгакову, философия Вл. Соловьева. Не решаясь до времени обратиться к самостоятельному метафизическому творчеству, мыслитель приводит сочувственный очерк идей последнего, где центральное место принадлежит именно темам философии религии. Это – общее понимание религии и ее истории, философская теология, включающая критическое обоснование троичного догмата, проблема теодицеи, проблема отношения философии и религии, излагаемые преимущественно по «Чтениям о богочеловечестве»[613]. Философия Соловьева представлена здесь как современный христианский ответ на вопрошание Ивана Карамазова – и в этом смысле речь идет у Булгакова не столько об ее истинности, сколько опять-таки о ее функции и месте в современной культуре.

Такой функциональный подход позволяет Булгакову в заключительных статьях сборника и в более поздних работах аргументировано отстаивать позитивную социальную значимость религии. Именно она дает «абсолютную санкцию» правовому и социальному идеалу «естественного права», задает идеальную цель истории, придает оправдание ситуативным «классовым интересам», служащим осуществлению этой цели, позволяет давать оценку тем или иным принципам социальной и экономической политики. В то же время существенные для него указание на универсальность религиозной потребности и признание своеобразной достоверности «истин веры» остаются здесь без какого-либо весомого обоснования. Значимость религии предстает как своего рода эмпирически установленный социальный факт, и в то же время обнаружение проблем социальной мысли и практики, отсылающих к религии как возможному фундаменту своего решения провоцирует перенесение на нее центра исследовательского внимания.

2

Это новая степень углубленности в проблему религии достигается в следующем сборнике – двухтомнике «Два града» (1910). Проблема религии становится здесь не одной из рассматриваемых проблем, но основной, через призму которой рассматриваются все остальные проблемы общественной и культурной жизни: «Начав чистым общественником, но подвергая исследованию основу идеалов общественности, я осознал, что эта основа – в религии»[614].

Именно в религии Булгаков ищет ответ на основной вопрос своей книги, являющийся ее «духовным нервом»: «вопрос об истинной природе культурно-общественного идеала»[615]. С этой точки зрения авторское предисловие имеет принципиальное значение, т. к. в нем высказываются основные моменты булгаковского подхода к религии на данном этапе (1904–1910).

Булгаков определяет религию как «чувство своей связи с целым, с абсолютным и необходимости этой связи для возможности духовной жизни, духовного самосохранения»[616]. Человек – это «существо религиозное», основополагающий факт его бытия определяется его сущностной структурной организацией: соединением «его духовности и его свободы, с одной стороны, и его тварной ограниченности, с другой»[617]. Наряду с последней, существенным антропологическим фактом, определяющим религиозную жизнь человека, является «мощь стихии греха», проявляющаяся в отказе человека от его духовности и свободы, влекущая за собой явление «иррелигиозности», понимаемой Булгаковым как «духовное мещанство»[618]. Последнее, с его точки зрения, следует отличать от энтузиазма зла, «враждебной и сознательной противоположности религии»[619].

Указанная морфология непосредственно реализуется в истории в виде двух основных путей «религиозного самоопределения»: теизма и пантеизма[620]. Первый находит свое завершение в христианстве, второй – в религии человекобожия и антихристианстве. Они представляют собой основную религиозную антиномию, которая «определяет собой весь путь развития христианской Европы»[621], а также и русской культуры, поскольку она является своего рода ответвлением последней или, во всяком случае, связана с нею через феномен «интеллигенция».

Таким образом, за видимым единством культурной жизни «в ее овеществлении» просвечивает двойственность ее религиозных оснований, ее «духовных потенций», что дает основание Булгакову использовать августиновскую метафору: «Два града строятся в ней»[622]. История предстает у Булгакова как «овеществление» духовных (т. е. прежде всего религиозных) потенций в культуре. Этой двойственностью, в которой, согласно автору, tertium non datur, определяется основное содержание истории культуры как трагедии и «прогресса трагедии»[623], идущего к эсхатологическому завершению, причем указанная двойственность определяет собой и антиномии конца истории, формы эсхатологического идеала, в свою очередь, существенным образом влияющие на социальные практики конкретных исторических сил, которые тем самым также оказываются предметом своеобразной христианской герменевтики, расшифровывающей их «скрытые тайны[624] и тем самым выявляющей религиозные аспекты соответствующих культурных феноменов. В этом анализе, как уже говорилось, тесно сочетаются исторический и функциональный (психологосоциологический) аспекты.

Данная структура становится основой для рассмотрения центральных тем сборника: религия человекобожества, ее истоки, история и роль в современной жизни – своего рода психоаналитическое исследование души русской интеллигенции; первоначальное христианство, его место в истории религии и значение для самопонимания современного человека; характеристики современных религиозных мыслителей, прокладывавших позитивные пути решения стоящих перед современной мыслью проблем; религиозные основания культуры.

Уже из этого перечня видно, что в религии Булгаков усматривает ключ к решению основных общественных проблем современности. В центре его внимания оказывается, таким образом, проблема отношения религии к остальным сторонам общественной жизни, но, хотя речь, как и в предыдущем сборнике, по сути, идет о функциональном анализе, Булгаков не может не ставить вопрос и о природе соотносящихся сторон и о норме их взаимоотношений. Вслед за Соловьевым отказываясь видеть эту норму в средневековом порядке вещей, он пытается найти формы, в которых стремящаяся к самообоснованию современность обнаружила бы в христианстве условие возможности своей реализации, а традиционная религиозность увидела бы в современности «бьющую ключом жизнь, которой не нашлось места в церковной ограде, всемирно-исторический и общечеловеческий опыт, который необходим и для церковного сознания»[625].

В методологическом отношении следует отметить, что этот философский функциональный анализ религии у Булгакова всегда опирается на исторический, социологический и психологический эмпирический материал. Многочисленные сноски делают очевидной огромную степень осведомленности Булгакова в основных достижениях научной литературы (главным образом немецкой, но всегда и русской) по каждому конкретному вопросу, которого он касается в своих текстах. Он редко осуществляет собственное эмпирическое исследование, если это не исследование философского или художественного текста. Его критика, тем не менее, всегда профессиональна и конкретна. Вскрывая мировоззренческую определенность и ограниченность тех или иных концепций, он всегда указывает на эмпирические следствия этой ограниченности. Наиболее существенным методологическим прегрешением является для Булгакова, как и прежде, некритическое смешение чисто научных и философско-религиозных и метафизических моментов дискурса. Указывая на значение «личной веры, личной религии, личной интуиции» в историческом исследовании, он понимает их скорее как раскрытие определенных возможностей познания, чем как его принципиальное ограничение. Только позиция чистого негативизма по отношению к своему предмету вызывает у него явное отторжение: «как если бы кто-то стал писать историю музыки, не только не понимая, но питая отвращение к музыке»[626]. Именно на этих принципах построена чрезвычайно жесткая критика марксистского понимания раннего христианства (прежде всего в лице Каутского), в значительной мере предвосхитившая все последующее развитие этих исследований в Советском Союзе[627]. Однако даже эта критика не носит нигилистического характера, несмотря на явно присутствующий в ней, как и во всем сборнике, элемент публицистичности и просветительства. В целом булгаковская критика является имманентной, она, следуя соловьевскому принципу «критики отвлеченных начал», направлена одновременно и на выявление позитивных возможностей (пусть даже они заключаются только в обострении проблематики), и на вскрытие внутренних проблем и противоречий анализируемых подходов.

Итак, природа религии, по Булгакову, такова, что любое академическое ее изучение само имеет определенный мировоззренческий подтекст и является эпизодом истории религии, моментом борьбы религиозных идей. Намеченная им позиция, однако, дает ему возможность принимать своих оппонентов всерьез и признавать за их идеями и разработками положительное значение.

Тем не менее общий подход, реализованный Булгаковым в сборнике, явно страдает недостаточным теоретическим обоснованием. Служащая для него фундаментом антропологическая структура покоится отчасти на метафизических, отчасти на эмпирических, отчасти на теологических основаниях и, очевидно, нуждается во внутренней гармонизации и специальном продумывании, которое, разумеется, не могло быть дано ни в кратком предисловии, ни в публицистических по сути статьях, составляющих содержание сборника. В этом отношении он остается открыт всей критике, развернутой в западном религиоведении в адрес концепции «homo religious»[628]. Пытаясь обобщить эмпирический материал с помощью априорной схемы, не получившей и философского обоснования, он неизбежно должен был вызывать вопросы с точки зрения своей эффективности и универсальности.

Разрешить эти проблемы можно было только путем специальной и систематической разработки философии религии.

3

В «Философии хозяйства» (1912), несмотря на то, что в ней очевидно наличествует именно религиозное оправдание и осмысление хозяйства, культуры и вообще творчества человека на основе идеи Софии, впервые получающей здесь у Булгакова систематическое развитие, собственно философии религии мы не находим. Однако это умолчание Булгакова само достаточно показательно: он тщательно обходит религиозную проблему, он сознательно исключает религию из всех перечислений сфер человеческого творчества, которое «в знании, в хозяйстве, в культуре, в искусстве – софийно. Оно метафизически обосновывается реальной причастностью человека к Божественной Софии, проводящей в мир божественные силы Логоса»[629]. Эта причастность является условием возможности восхождения человека и мира к «Софии осуществленной», как сверххозяйственной цели хозяйства[630]. Принципиально отлична от этого пути природа религии, основанной на откровении Истины, в котором софийность мира раскрывается в непосредственном опыте, прежде всего опыте святых. Философия религии как философия откровения тем самым оказывается за пределами философии хозяйства[631] и составляет главную тему следующего произведения Булгакова, его центральной философской работы – книги «Свет Невечерний».

Однако ряд наиболее существенных моментов этой философии религии уже был намечен Булгаковым раньше. Большое место в их разработке принадлежит серии статей 1910–1911 годов «Современное арианство», в которой достижения и проблематика современной Булгакову науки о религии и библейской критики рассматриваются в контексте его идеи «религии человекобожества». Предмет внимания Булгакова здесь – не просто конфессиональные расхождения протестантизма и православия, но столкновение двух типов понимания религиозной жизни, имплицирующих различное понимание методологии научного изучения религии и его отношения к самой религиозной традиции.

Внутренняя логика протестантизма, со свойственным ему отрицанием Предания и Церкви в ее традиционном понимании, ведет его к превращению христианства в «иезуанизм», в рамках которого критическое значение получает научное исследование жизни и проповеди Иисуса в контексте истории религии в целом: «Символ Христа должен иметь прочное основание в факте Иисуса», – цитирует Булгаков Трельча[632]. Однако историческое исследование, как с очевидностью показывает Булгаков в полемике с Трельчем, не может служить достаточно прочным основанием единства церковной общины, культа и вероучения. «Профессора богословия», в силу самой природы научного знания, не могут выполнять навязываемые им в протестантизме функции «церковного авторитета»[633]. Получая такое несвойственное ей значение, наука становится хорошим оружием в руках врагов христианства, предлогом для «воинствующего похода антихристианства»[634], представленного Древсом и всей «мифологической школой». В полемике с Древсом Булгаков использует, как обычно, соловьевский прием «критики отвлеченных начал». Несмотря на очевидную предвзятость и даже озлобленность многих представителей «мифологической школы»[635], на очевидную натянутость их выводов и наивность методики изготовления «религиозно-исторических препаратов»[636], положительное значение этой школы заключается в том, что она вновь ставит принципиальный «вопрос об отношении христианства к язычеству и об их взаимном сродстве»[637]. Мифологическая школа не может разрешить этот вопрос, прежде всего по причине своей методологической наивности. Она ограничивается только указанием на факт наличия сходства, помещая его в заранее готовую, хотя и непродуманную до конца, историческую схему. Однако, как полагает Булгаков вслед за кн. С. Н. Трубецким: «Явление религиозного синкретизма отнюдь не сводится к литературному влиянию и позаимствованию, но предполагает религиозную ассимиляцию, взаимное притяжение и внутреннее приспособление, отбор одного и отвержение другого»[638]. Необходимая, по Булгакову, постановка вопросов «как?» и «почему?» синкретизма ведет к постановке вопроса о новой целостности, меняющей прежнее значение старых символов и наполняющей их новым содержанием. Однако понимание этой новой целостности христианского религиозного сознания определяется собственным религиозным сознанием исследователя, присущими ему «суждениями ценности», его «конфессиональностью», его «религиозной метафизикой»[639], в которой он, оставаясь ученым, должен отдавать себе, тем не менее, отчет, и этот отчет оказывается той самой столь же необходимой процедурой научного познания, сколь и чистое установление фактов. Но это означает, что научное познание необходимо выходит за свои пределы («при обсуждении вопроса об отношении христианства к мифологии имеет столь первенствующее значение та или иная философия религии»[640]). Таким образом, научное технэ и философское мышление оказываются двумя нераздельными моментами полноценного историко-религиозного исследования. Философией религии, способной дать христианское осмысление накопленного исторического материала, оказывается, по Булгакову, концепция философии мифологии и философии откровения Шеллинга в том виде, который она получила у Вл. Соловьева, Трубецкого, Вяч. Иванова. Она позволяет не только признать связь между христианством и язычеством, но и провести между ними надлежащие границы, придав тем самым общий смысл и религиозной истории и истории самой науки о религии, которую с этой точки зрения можно рассматривать как ее часть и продолжение. Столкновение религиозно-исторической и мифологической школы оказывается моментом более общего духовного процесса, ведущего «от христианской религии троичного Бога, трансцендентного миру, но вольным Боговоплощением воссоединяющего его с Собой, к религии отлагающегося, самообожившегося мира, имманентного миру божества, пантеизма и человекобожия»[641]. Недостаточность ясности мышления – главный недочет религиозно-исторической школы, несмотря на присущий ей высочайший уровень научной техники[642], напротив, провоцирующая заостренность этой проблематики – главная заслуга мифологической школы, несмотря на ее техническую слабость и наивность.

Описание этого движения является необходимым условием ответственной христианской философии религии, стремящейся к ясному и отчетливому определению своего места в современном мышлении и, соответственно, основных предпосылок актуального богословия. В заключительных строках Булгаков, опираясь на указанное противопоставление, как бы «от противного» прорабатывает присущий его мысли пафос трансцендентности, без понимания которого невозможно, как представляется, адекватное восприятие его последующей мысли – и философской, и чисто богословской: «.человек имеет в себе все нужное для своего обожения, он есть человекобог в возможности. К этому приводит с необходимостью всякий иезуанизм. Но при таком настроении, которому чужда потребность искупления и чувство своей греховной удаленности от Бога, скоро делается ненужной роскошью вообще признание внемирного, трансцендентного Бога. Совершенно достаточно Бога во мне и в мире, религиозного переживания наличной данности, и не нужно никакой благодати, вмешивающейся в этот мир, в мой мир. Человекобожие тесно связывается с пантеизмом и религиозным имманентизмом и становится в сознательную или несознательную борьбу с христианством»[643]. Намечаемый здесь разрыв с мыслью либеральной теологии, идея божественной трансцендентности и невозможности самоспасения, «чувство греховной удаленности от Бога» – общий фундамент, который сближает Булгакова с Бартом и традицией «диалектической теологии»[644]. В решении «проблемы Церкви»[645] русский мыслитель видит возможность преодоления имманентизма, позитивные результаты которого (в частности, достижения истории религии и библейской критики) необходимо при этом учитывать.

4

Парадокс, присущий мысли Булгакова, от которого Барт пытался уйти через отрицание прав философии религии вообще и который сближает русского мыслителя с другим значительнейшим немецким богословом того времени – П. Тиллихом, состоит в том, что свой пафос объективности и трансцендентности он пытался реализовать в мышлении через трансцендентальную постановку проблемы религии, связанную с выделением своеобразного религиозного apriori[646]. В целом необходимо признать, что введение к «Свету Невечернему» и первые разделы этой книги – один из наиболее продуманных в русской мысли проектов разработки философско-религиозной проблематики. Я ограничусь тем, что прослежу его основные шаги и укажу его наиболее проблематичные и перспективные моменты.

Итак, первым шагом в развитии мысли Булгакова является здесь оправдание самой трансцендентальной постановки проблемы религии. Это оправдание Булгаков проводит в полемике непосредственно с самим Кантом, отчасти с ранним Фихте и Гегелем, а также Шлейермахером, которого он в противоположность Франку и в согласии с Виндельбандом[647] истолковывает как представителя «теологии чувства». Другой критической точкой отсчета является для Булгакова позитивистский «психологизм», в критике которого он учитывает, по-видимому, общую критику, намеченную в 1-м томе «Логических исследований» Гуссерлем, и наряду с этим – «пессимизм» Э. фон Гартмана и Древса. Интересно, что при этом он игнорирует (на уровне явных упоминаний, по крайней мере) наверняка ему известные опыты философии религии в рамках неокантианства – уже упоминавшегося Виндельбанда и Г. Когена[648], а также упоминавшегося Э. Трельча[649].

Право на такую постановку проблемы Булгаков ищет, во-первых, в признании религии «универсальным фактом человеческой жизни» (по аналогии с наукой, моралью и искусством, фактичность которых становится для Канта достаточным основанием для возможности их трансцендентального рассмотрения в трех «Критиках.»)[650]. Во-вторых, в утверждении автономности религиозного сознания, его несводимости к другим формам и сферам духовной жизни, наличия у него собственных, своеобразных априорных структур.

Первоначальный анализ религиозного переживания ведет Булгакова к довольно тривиальному, на первый взгляд, результату: «религия есть опознание Бога и переживание связи с Богом»[651]. Следующие затем важные уточнения относительно специфики религиозного переживания мира[652] не устраняют главного сомнения, не совершается ли здесь элементарная философская подмена: на трансцендентальный вопрос дается реалистический, вполне традиционно метафизический, ответ? Сказать так, значит, как представляется, сильно упростить булгаковскую мысль, между тем именно так рассматривают ее не только авторы, настроенные по отношению к мыслителю критически, но и апологеты его идей[653]. Однако, несмотря на то что «Свет Невечерний» принято рассматривать в терминах религиозной метафизики или даже апологетики[654], следует всерьез отнестись к заявлению Булгакова, что он, преодолевая «психологизм», предлагает «трансцендентальную характеристику» смысловой структуры религиозного сознания[655]. Речь, очевидно, идет о специфической структуре религиозного опыта, полагающего свой предмет как трансцендентный, причем в абсолютном смысле, объект. Центральная роль в этой структуре действительно принадлежит понятию Бога как трансцендентного объекта, данного в имманентности опыта, однако это понятие берется мыслителем «в самом широком и неопределенном смысле, объемлющем различные религии, как формальная категория, применимая ко всевозможному содержанию» (курсив мой. – К. Л.)[656].

Точно так же, как формальные априорные структуры, конституирующие религиозное сознание независимо от его конкретного содержания, Булгаков рассматривает молитву, веру и откровение[657]. Молитва предстает в этом анализе как основная форма религиозного опыта, как «специальный орган религиозного восприятия»[658]. Молитва и вера довольно тесно сближаются Булгаковым и установить их точное соотношение довольно сложно. Похоже, что вера предстает как собственно когнитивный аспект религиозного опыта у Булгакова. Вера, таким образом, предстает как специфическая форма религиозного познания. Характерно, что при этом мыслитель ссылается на богословские сочинения Хомякова[659], однако дистанцируется от традиции «мистического эмпиризма» Соловьева, Трубецкого и Лосского, приравнивавших веру к допредикативному опыту, «интуиции эмпирической действительности». Тем самым достигается строгое различение веры в религиозном смысле и интуитивного знания. Вера, далее, описывается как богочеловеческий акт, объективная сторона которого понимается как откровение[660]. Тем самым необходимой составной частью религиозного познания оказывается апофатика: «вера предполагает в качестве своего объекта, а вместе и источника, тайну»[661], которая «приоткрывается» в откровении трансцендентного. В этом Булгаков видит принципиальное отличие веры от обычного знания, которое всегда «в последнем счете есть самопознание»[662].

Будучи основной когнитивной формой религиозного сознания, вера, именно в силу своей формальности, в каждом конкретном случае необходимо оказывается содержательно конкретна. В качестве элементарной содержательной формы религиозного сознания, возникающей в результате откровения трансцендентного, Булгаков рассматривает миф, в понимании которого он следует Шеллингу, Трубецкому, Вяч. Иванову. Миф непременно несет в себе следы «инициативы со стороны трансцендентного»[663], открывающегося сознанию. Мифотворчество активно и с человеческой стороны, как созидание религиозных символов, «знаков иной природы». В этом отношении оно требует постоянного воспроизведения в повторяющихся актах, которые образуют культ как «переживаемый миф, миф в действии»[664]. Здесь, конечно, напрашивается сопоставление с «Философией культа» о. П. Флоренского, особенно учитывая большую степень личной близости обоих мыслителей в рассматриваемый период, и концепцией реалистического символизма Вяч. Иванова[665].

Понятийным выражением логического содержания мифа является догматическая формула как первый «продукт рефлексии по поводу религиозной данности», «схема целостного религиозного переживания»[666], призванная «оградить» правое понимание догмата. Именно в этом смысле «вера необходимо родит догмат»[667], стремится к выражению определенности своего религиозного содержания. Отсюда, в свою очередь, вытекает описание и систематизация целостной системы рефлексивных структур религиозного сознания, надстраивающейся над «мифотворчеством»: «систематизации догматов», различных форм философского знания, эмпирической науки о религии[668].

Все эти содержательно весьма богатые рассмотрения, которые в общем изложении поневоле приходится схематизировать, оказываются как бы нанизаны на основную антиномическую структуру религиозного сознания, которая на разные лады повторяется Булгаковым при описании каждой из представленных категорий: «Объект религии, Бог, есть нечто, с одной стороны, совершенно трансцендентное, иноприродное, внешнее миру и человеку, но, с другой – он открывается религиозному сознанию, его касается, становится его имманентным содержанием»[669]. Обратим еще раз внимание на то, что перед нами – трансцендентальная характеристика религиозного сознания, даваемая в рефлексивной установке. Она описывает как «работает» религиозное сознание в своей естественной установке. Тем самым мы получаем своего рода трансцендентальное оправдание религиозного объективизма – религия, как автономная форма опыта, должна полагать объективность и трансцендентность своего Предмета, который дан ему именно как объективный и трансцендентный. Религиозное сознание, отказывающееся от своей объективности и содержательности, явным образом изменяет самому себе, именно как религиозному.

Представляется, однако, что Булгаков вполне отдавал себе отчет в том, что представленное им понимание религии влечет за собой целый ряд проблем и парадоксальных следствий.

Прежде всего пафос объективизма сталкивается с одним из наиболее сложных моментов любой, в том числе и трансценденталистской, концепции религиозного опыта: неизбежно присущей любому опыту субъективности. Ее решение Булгаков видит в указании на ключевую роль предания, Церкви и культа в конституировании интерсубъективности религиозного сознания и объективности его предмета. Он постулирует «кафолический», а не индивидуально-эмпирический, характер сознания, являющегося субъектом молитвы, откровения и веры. При этом, однако, несмотря на очевидные отсылки к идее соборности сознания кн. С. Н. Трубецкого (описание поиска и выявления религиозной истины у Булгакова явно опирается на понимание сознания как интерсубъективного «универсального процесса» у Трубецкого)[670], остается недостаточно прояснен вопрос об отношении трансцендентального субъекта религиозной жизни, «родового существа», которое «во мне» предстоит перед Божеством, и конкретного молящегося и верующего индивида.

Далее, как уже говорилось, радикальный апофатизм относительно трансцендентного является не случайной, а абсолютно необходимой с точки зрения Булгакова, как философа и как богослова, характеристикой религиозного сознания. Представляется невозможным согласиться с теми авторами, которые, как В. Н. Лосский, так или иначе преуменьшают или вообще отрицают роль апофатического богословия в мысли Булгакова[671]. Однако, в отличие них, Булгаков ясно сознавал, что последовательное проведение апофатического подхода ставит под вопрос саму возможность откровения и содержательной догматической определенности веры как таковой: мы оказываемся способны говорить лишь о том, чем трансцендентное, в силу своей абсолютной инаковости, не является, но ничего не можем сказать о том новом содержании, которое оно, открываясь, привносит в нашу «имманентную» жизнь.

Именно в связи с решением этих проблем в «Свете Невечернем» вновь возникает идея Софии, которая предстает здесь как трансцендентальный субъект религии (подобно тому, как в «Философии хозяйства» она представала в качестве субъекта последнего). «Для Булгакова София, софиология дают возможность катафатического богословия, которое свидетельствует о присутствии Божием в мире», – справедливо констатирует А. П. Козырев применительно к поздним работам мыслителя[672]. Однако эта структура мысли работает уже в «Свете Невечернем». Хорошо или плохо справляется София со своей функцией – вопрос второстепенный для данного рассмотрения. Отметим только, что любая критика в адрес софиологии не может игнорировать эту проблематику и может считаться релевантной только в той степени, в которой она предъявляет собственное решение указанных проблем. Очевидно, что Булгаков хорошо понимал, что бездна между трансцендентным и имманентным, перед которой нас ставит апофатическое богословие, в свою очередь, являющееся необходимым элементом религиозной мысли, так же как и зазор между субъективным религиозным опытом и объективным содержанием мифа и догмата, не может быть просто перепрыгнута, они нуждаются в осмыслении, а трудности, связанные с этим осмыслением, нуждаются в преодолении.

К сожалению, эта сложная структура мысли Булгакова, за редким исключением, не учитывалась ни его апологетами, ни его критиками.

* * *

Подведем итоги. В свою философию религии Булгаков вовлек свой опыт ученого, изучающего объективные закономерности социальных и экономических процессов и останавливающегося перед загадкой человеческой свободы, опыт публициста и практического политика, ищущего оснований реализуемых в общественной практике социальных и экономических идеалов, мыслителя, причастного эстетической и философской культуре русского модернизма начала XX века, пытающегося понять пути этой культуры и обосновать ее художественные и интеллектуальные ценности. Тесно переплетаясь с личным духовным опытом, эти искания упираются в проблему религии, в решении которой проблема объективности вновь оказывается выдвинута на первый план. На протяжении многих лет мысль Булгакова искала подход, при котором традиционная вера отцов не просто будет оправдана перед лицом современности, но даст оправдание самой современности, указав ей решение, казалось бы, неразрешимых проблем. Однако, представая как своего рода ключ к их решению, сфера религии сама оказывается для искушенного в технике современной мысли взгляда философа клубком проблем, требующих новой постановки и нового осмысления. И хотя само это осмысление есть дело скорее богословской, чем философской мысли, задачей философии религии оказывается обоснование этого нового перехода. Софилогический синтез в богословии Булгакова был призван дать разрешение проблем, обнаружившихся в ходе философского исследования проблемы религии.

Философия религии, намеченная Булгаковым, ставит своей целью прояснить условия возможности перехода от святоотеческого мышления к современности, от религии человекобожия к религии богочеловечества, от светской науки и философии к богословию, в самом богословии – от субъективного религиозного опыта к объективности догмата и от полной апофатичности Абсолютного к катафатической речи об открывающемся человеку Боге. Начав с констатации наличия у человека религиозной потребности как некоторого факта культуры, оказывающегося необходимым при решении вполне определенных социальных и культурных проблем, Булгаков приходит к трансцендентальному обоснованию универсальности религиозного сознания и подробному описанию механизмов его работы.

Таким образом, мысль Булгакова встраивается в историю поисков оснований религиозного сознания и богословского знания, развернувшихся в русской и немецкой мысли начала XX века, и составляет ее важное, хотя зачастую упускаемое из виду, звено. Представляется, что проведенное рассмотрение достаточно ясно показало, что предметность, продуманная Булгаковым в его философии религии, не только логически предшествует его собственному богословию, но и составляет упущенное из виду основание мышления его многочисленных оппонентов и критиков.

Догмат и антиномия в философии С. Н. Булгакова[673]

Н. А. Ваганова

Булгаков – философ одной темы. Его софиология – это мощная попытка философско-богословского синтеза, в который входят и экономические труды раннего периода, подытоженные «Философией хозяйства», и платонизирующие построения «Света Невечернего», и онтология высказывания трудов 1920-х годов, и метафизика субъекта «Глав о Троичности», наконец, богословско-догматическая система «Большой трилогии», где Булгаков предпринял попытку софийной интерпретации христологии, пневматологии и экклесиологии на основе паламизма.

Свою систему Булгаков сам определял как панен-теистическую. Концепт Софии явился в его творчестве очень специфическим объектом: развертываясь постепенно к потенциальной полноте описания, он в этой эволюции открывается нам как особая метафизическая сущность, имеющая самостоятельное бытие и «оттуда» определяющая устремление мысли философа. Но был ли в софиологии осуществлен подлинный догматическо-философский синтез? Вопрос остается открытым.

Еще в 1906 году, задолго до обращения Булгакова к софиологии, П. Струве мимоходом заметил[674]: Булгаков не философ, а догматик. Является ли система Булгакова «догматической» в смысле некритичной, «единственно истинной», претендующей на всеохватность и всеобъяснимость?

Одна из особенностей, казалось бы, чисто технических особенностей текстов Булгакова – это постоянство его ссылок на собственные же предыдущие работы. Везде на страницах его сочинений в сносках встречаем «см. мою “Философию хозяйства”», «см. мой “Свет Невечерний”» и т. д., вплоть до самых последних сочинений. В поздней работе катехизаторского характера «Православие. Очерки учения Православной Церкви» Булгаков, почти не упоминая о Софии, фактически дает резюме своей софиологии. Назвав в тексте учение о Софии Премудрости Божией «одной из основных магистралей современного православного богословствования» (другая – имяславие), предлагает – в сноске! – желающим «найти материал в моих книгах на русском языке: 1) Купина Неопалимая, 2) Друг Жениха, 3) Лествица Иаковля, 4) Агнец Божий, 5) Утешитель, 6) Невеста Агнца», заканчивая список «Светом Невечерним», написанным значительно раньше всего перечисленного.

В «Православии», в частности, находим характерный пассаж: «…епископство есть власть сакраментальная и так называемое апостольское преемство имеет прежде всего сакраментальное значение для урегулирования совершения таинств. Все остальные элементы власти представляет собой производные, церковно-исторические, а затем и канонические надстройки на сакраментальном базисе»[675]. Немного выше говорится о первых памятниках христианской письменности, в которых «.принцип иерархический неизменно обосновывается совершением Евхаристии. И уже на этом базисе установляется, в качестве надстройки, по мотивам практическим, то или иное обоснование епископской власти и значения в церкви» (курсив мой. – Н. В.)[676].

Базис и надстройка – категории марксистской версии социальной философии, характеризующие структуру «общественно-экономической формации». В «Критике политической экономии» Маркса читаем их хрестоматийное определение: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. He сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание»[677].

Таких неожиданных реминисценций марксистской фразеологии в творчестве позднего Булгакова можно встретить не так уж и мало. Начав свою теоретическую деятельность как марксист, Булгаков затем поворачивает «от марксизма к идеализму», а с начала 1910-х гг. и до конца жизни главной и по сути единственной темой его творчества (в том числе и богословско-догматического) становится София – Премудрость Божия.

Правда, в непрестанном умственном обращении к Софии у Булгакова был один перерыв – краткий, но значимый период, когда он действительно отошел от софиологии. Это время его так называемой крымской философии, четыре с половиной года сидения в Крыму перед высылкой из советской России. Отход от софиологии, как свидетельствует сам Булгаков, был связан у него с так называемым католическим искушением, пережитым после революции. Гибель старой православной России, уничтожение монархии, «неудача» Собора 1917–1918 годов приводят Булгакова к утверждению в мысли, что с концом Империи и русская церковь, как центр вселенского Православия, уходит в небытие, и теперь единственной гарантией христианского кафолического единства в мире остается Рим. Отправляясь в изгнание из Крыма в Константинополь, Булгаков пишет Флоренскому: «Впереди второй Рим, будет ли первый?», имея в виду, конечно, не географическую карту.

Увлечение «римской идеей», однако, оказалось хоть и сильным, но кратковременным. Уже в Константинополе, когда вопрос о переходе новорукоположенного о. Сергия Булгакова в католичество, очевидно, был поставлен всерьез, он начинает охладевать к своему увлечению, а в Праге, куда попадает вместо «Рима», полностью разочаровывается в «папизме».

В записях осени 1923 года «Пражского дневника» Булгакова можно увидеть следы его внутренних метаний, его горькое раскаяние в «предательстве» Православия («О я безумный!»). В разные дни он фиксирует: «трезвею от своего католичества»[678]; «догматический папизм мною, благодарение Богу, пережит»[679]; «читаю книги – о католичестве – с одним единственным результатом, чтобы освободиться от самогипноза, под который я попал, вместе с освобождением, зреет ведь какая-то общецерковная дума»[680].

Преодолев «папизм» внутренне, Булгаков в ряде последующих работ обращается к критическому рассмотрению католической догматики и учения о таинствах. Первым появляется труд «Святые Петр и Иоанн. Два первоапостола» (1926), где оспаривается доктрина о примате апостола Петра. В следующем году (1927) Булгаков заканчивает «Купину Неопалимую» с подзаголовком: «Опыт догматического истолкования некоторых черт в православном почитании Богоматери». Книга задумывалась как критика католического догмата о непорочном зачатии Богородицы. «Евхаристический догмат», напечатанный в № 20–21 журнала «Путь» в 1930 году, подводит некоторый итог антикатолических сочинений Булгакова.

Однако всю эту «антикатолическую» серию трудов Булгакова невозможно оценить адекватно, если не принимать во внимание следующее: внутреннее преодоление «папизма», позже вылившееся в критику католической догматики в сочинениях, у Булгакова происходит на почве возвращения к софиологии.

Об этом говорят пражские дневниковые записи о. Сергия: «В моей душе вновь поднялась София. О Ней думаю, Ею опять вдохновляюсь. а еще так недавно казалось, что это выдумка, которой не соответствует опыт. Но София стоит как солнце на небе церковном, и спасает меня своими лучами и свободой. от папизма»[681]. «У меня сейчас – вполне неожиданно, но властно и закономерно – в душе стоит как антитеза: София или папство, горизонталь или вертикаль? Для меня ясно, что церковь – София не склонится под папу. Теперь для меня становится понятно, почему я ранее – с удивлением – за последние годы потерял конкретное чувство Софии и стал считать ее. за философский вымысел или ненужность. И на почве этого софийного нечувствия и внутреннего испуга перед большевизмом явился папизм»[682].

Преодолев кризис, Булгаков неотступно, от сочинения к сочинению, до конца жизни строит свою софиологическую систему как учение о Богочеловечестве, именно эта задача определяет и все остальные стороны его творчества, не исключая сугубо богословских тем.

В «Евхаристическом догмате» все западное евхаристическое богословие, от начала евхаристических споров, т. е. от Беренгария до его «классического выражения у Фомы Аквината, Булгаков определяет как «космологический имманентизм, стремление истолковать таинства в пределах этого мира»[683]. Католическое богословие в этом вопросе вело себя как «сакраментальное естествознание», со свойственным ему интересом к «вещи», «евхаристической материи»[684]. Для его решения Фома Аквинский использовал аристотелевское разделение субстанций и акциденций, вследствие чего католики трактуют евхаристическое чудо как сверхъестественную замену одних другими: «вещество» Евхаристии сохраняет свои акциденций, но его субстанция заменяется субстанцией утративших свои акциденции Тела и Крови Христовых.

Булгаков удивляется странной зависимостью догмата от чисто философской доктрины, к тому же еще и языческого философа. Здесь «не философия служит богословию, но богословие рабствует философии»[685]. Мало того, что евхаристическая транссубстанция становится лишь частным случаем доктрины о субстанциях и акциденциях, она еще и истолкована ложным образом. Ведь Аристотель в «Метафизике», продолжает Булгаков, придает различению субстанции и акциденции какой угодно смысл, но только не тот, в каком его использует католическая догматика в доктрине транссубстанции. Последняя превращает логическую категорию в метафизическую реальность – субстанцию, некий «метафизический электрон», «ядро бытия», излучения которого действуют в мире.

Между тем против такого превращения восстает вся западная классическая мысль, все варианты учения о субстанции. Бог как субстанция у Спинозы, монадология Лейбница, материализм, кантовский феноменализм, вплоть до ее отрицания у Гегеля – все это меньше всего соответствуют доктрине транссубстанции, утверждает Булгаков. А посему: «Принять такое учение не позволяет философская совесть. Здесь требуется не подвиг веры и смирение перед тайной, но принятие на веру рассудочного и несостоятельного определения, не имеющего прямого отношения к христианской вере»[686].

Проблема, впрочем, не в католичестве, а в том, что православное богословие в этом вопросе не проявляет достаточной независимости от католичества, заявляет он далее. Дабы отрешится «от католического космизма, овеществляющего евхаристическую проблематику, и в раскрытии ее опираться не на Метафизику Аристотеля, а на Евангелие»[687], православию необходимо полностью изменить саму постановку вопроса – по существу и всецело вопроса христологического.

Возвращение на почву христологии, вот что необходимо, это позволит утвердить в качестве основы евхаристической доктрины следующее: чудо преложения Святых даров – не физический факт, означающий изменение состояния вещества из одного в другое в пределах физического мира, а метафизически реальное соединение двух миров[688]. В таинстве Евхаристии действием Духа Святого «устанавливается иное, новое соотношение между хлебом и вином, как вещами этого мира, пищею земной, и Телом и Кровию Господа в прославленном состоянии»[689] после Вознесения, в премирном, сверхкосмическом или сверхфизическом пребывании.

И, наконец, главное: в таинстве Евхаристии утверждается, как единство тождественного и иного, соединение Тела Господа в Его земной жизни и Тело Христа, воскресшего и прославленного в небесах[690]. Это единство представляет собой осуществленную «догматическую антиномию». Идея преложения, таким образом, в отличие от пресуществления, «содержит в себе антиномию, которая преодолевает закон тожества. Преложение есть тожество различного или различие тожественного. есть, чудо антиномическое». От католической транссубстанциаци и преложение, по Булгакову, отличается тем, что оно «не есть физическое превращение, которое мы имеем в обмене веществ… Превращение состоит именно в снятии противоположения…»[691] (курсив мой. – Н. В.).

Итак, вопрос о преложении Святых Даров есть не космологический, но христологический, он ставится и разрешается в пределах и на почве христологии, а именно на основании учения о Теле Господа, земном и прославленном до Воскресения и после Воскресения. И как считает Булгаков, это учение о соотношении обоих состояний телесности Господа в православном богословии исследовано менее всего. Подобное замечание в стиле и логике мысли о. Сергия Булгакова означает только одно: займемся же этим вопросом. Заключительные страницы очерка выделены в специальный раздел под названием «Софиологическое истолкование евхаристического догмата».

Изложению его проблематики здесь должно предшествовать одно важное отступление. В «Евхаристическом догмате» Булгаков намечает тему, которая не находит развития в этом сочинении, поскольку таковому посвящен другой текст. Сравнивая католический культ Святых Даров и православное иконопочитеание, Булгаков пишет: «Как известно, в иконоборческих спорах оно играло большую роль, т. к. иконоборцы почитали Святые Дары единственной иконой Спасителя, которой должно воздавать поклонение. Православные же возражали, что именно Святые Дары не являются иконой, ибо в них присутствует Сам Господь в Своем Теле и Крови. Икона, хотя и есть место благодатного присутствия Господа в Его изображении, однако не есть личное присутствие, как явление Самого Господа. Она есть лишь явление Его силы или действия, почему иконе и приличествует не богопочитательное служение, но “относительное” поклонение, как месту присутствия Господа. Святые же Дары даны не для молитвы пред ними, но для причащения, и они не должны быть обращаемы в икону»[692].

Практически одновременно с «Евхаристическим догматом» Булгаков пишет специальное исследование, где и делается попытка софиологической интерпретации догмата икононопочитания.

Прежде всего в «Иконе и иконопочитании» (1931) Булгаков со свойственной ему смелостью заявляет, что иконопочитание, будучи истинной частью церковного предания и узаконенное VII Вселенским Собором, чисто богословской победы над иконоборцами не одержало, и вообще, «догматическая логика» была явно на стороне последних[693]. Поэтому разрешение проблемы иконопочитания должно лежать в области общей теологии и антропологии, в их взаимосвязи, а ее дает софиология. По существу, утверждает Булгаков, «догмат иконопочитания есть проблема софиологическая»[694].

Эту проблему он предлагает осознать с точки зрения антиномии Бога и твари: «Бог полагает мир вне Себя, но мир имеет свое бытие в Боге»[695]. Такая антиномия есть «точная формула откровения Бога в мире»[696].

Эту софиологическую антиномию, выражающую характер связи Бога и мира, можно представить следующим образом:

Тот же софиологический антиномизм применим и к христологии. Во Христе, говорит Булгаков, София Нетварная, Божественная, и София тварная соединяются в одном лице или существе неслиянно и нераздельно так, что каждая сохраняет свою самостоятельность и вместе с тем взаимную связь «вытекающую из онтологического тожества»[697]. Догмат, который незаметно превратился у Булгакова в «христологическую антиномию», лишь «выражает с предельной ясностью» общезначимую софиологическую антиномию – «единство и онтологическое тожество различных и противоположных начал Божественного и тварного»[698] (курсив мой. – Н. В.).

В перспективе, по мысли Булгаков, эта софиологическая антиномия, переходящая в христологическую, перейдет и в пнев-матологическую. Здесь он представляет не что иное, как программу будущего развития своей доктрины: софиологическая интерпретация халкидонского догмата будет представлена в «Агнце Божием» (1933), а в «Утешителе» (1936) софиология послужит основой учения о Духе Святом.

Здесь уместно вспомнить ту магистраль современного православного богословствования, относительно которой Булгаков предлагает читателю найти материал в его трудах. Как уже говорилось выше, их список заканчивается «Светом Невечерним», опубликованным в 1917 году.

Введение к этому сочинению, названное Булгаковым «Природа религиозного сознания», открывается вопросом: «Как возможна религия?». Заявив, что речь идет о правомерности его постановки в трансцендентальном смысле, далее Булгаков предлагает читателю описание своего личного религиозного опыта – беспредпосылочных и непреодолимых касаний иного как опыта встреч с Божеством. Для того чтобы они могли интерпретироваться как истинные в значении всеобщего, необходимо было найти и обосновать некое существование, которое обладало бы способностью в особых актах сознания, называемых верой, через конкретно-личный переживаемый внутренний опыт соединять трансцендентное, как выходящее за пределы познания, с гносеологической чистотой кантовского трансцендентального субъекта[699]. При конструировании такого существа-существования было необходимо избежать разоблаченного Кантом гипостазирования понятий – превращения логической категории в метафизическую реальность и при этом усвоить ему личный характер бытия. Задача была непростой, и понятно, что в качестве единственного кандидата на подобного рода статус может выступать только София – божественная Вечная Женственность, не то и не это, тварно-нетварная, ускользающая, но реальная, неопределенно-конкретная носительница идеальной всечеловеческой сути.

В таком существе должна была даже разрешаться основная антиномия религиозного сознания, составляющая к тому же «основное условие религии»[700]: одновременную данность сознанию[701] премирности, трансцендентности, иноприродности и запредельности божественного и его пребыванию в человеческом, его имманентности миру и сознанию.

У Канта его антиномии разрешались рассудком, который, однако, вовсе не имел права на такие действия, поскольку антиномии были следствием именно его, рассудка, необходимой неадекватности своему предмету. Ведь полная адекватность рассудка трансцендентному означала бы его неотличимость от божественного разума в последнем, поскольку мышление и бытие в нем «совпадают в едином акте»[702]. Но в том то и дело, что актам рассудка предшествует опыт непостижимого – жизнь как «алогический или сверхлогический» опыт, «серая масса опыта», которая «преодолевается и ассимилируется мышлением»[703]. И эти данности сознанию одновременно непостижимого и имманентного определяют основную антиномию религиозного сознания, реализуемую на путях апофатического и катафотического богословия:: «Тому НЕ, к которому ведет его отрицательное богословие и мистика, сопутствует ДА религии»[704].

Кантовская Ding an Sich, по мысли Булгакова, открывала путь именно к апофатике и мистике, особое же значение имела его третья, космологическая, относящаяся к причине мира. Но для Канта ее значение осталось в области гносеологии, между тем у него она должна была послужить выражению намного более глубинной интуиции, касающейся тварности бытия. В свою очередь «антиномия тварности» была, по Булгакову, лишь частным проявлением «изначальной антиномии Абсолютного и относительного, выражающейся в безусловном НЕ отрицательного богословия, противоположном всякому ДА, однако вместе с тем и сопряженном с ним»[705].

Теперь, вернувшись к «Иконе и иконопочитанию», мы понимаем, что фактической наличной показуемостью предложенной антиномии является икона. Основание всякой иконности – это описанное выше софиологическое тожество[706]. София, Премудрость Божия есть одновременно и Образ Бога в Нем Самом (Его самооткровение для Себя), и божественный первообраз мира в Божестве[707]. Тварный же мир суть икона Божественной Софии, начертанная в бытии.

Еще одна намечаемая в этом тексте тема связана с идеей предвечного человечества в Божестве – она займет важное места в следующих сочинениях Булгакова, прежде всего в «Агнце Божием». В «Иконе и иконопочитании» он пишет: «.первообраз мира, София, также сообразен человеку, человечен. Божественная София есть предвечная, Божественная Человечность»[708]. И далее: если человеку свойствен образ Божий, то и «человечность свойственна образу Божию»[709]! Это предвечно данное Человечество-София и должно стать основой догматического обоснования иконы в ответе на «кантианский» вопрос: как возможен образ (икона) Божества?

В «Евхаристическом догмате» Булгаков утверждает, что католическая транссубстанция есть догмат, причем ложный, православное же преложение, в его трактовке становится евхаристической (а также христологической и софиологической) антиномией. Содержание этой антиномии раскрывается чрез различение, а вместе и отожествление разных образов телесности Спасителя. В заключительном – софиологическом – разделе «Евхаристического догмата» Булгаков вопрошает: «Халкидонский догмат о двойстве природ при единстве ипостаси не содержит ли в себе прямого онтологического противоречия?»[710]. Этот вопрос неизбежно возникает в христологии, смыкая ее с софиологией»[711], между тем вопрос об этой телесности вообще недостаточно обсужден «как в эпоху христологических споров, так и позднее»[712]. В стилистике его мысли подобное замечание означает: пора указанную лакуну закрыть. Ведь и вообще миссию своего учения Булгаков видел в том, чтобы наконец «засыпать онтологическую пропасть[713] между Богом и миром, дабы в отношениях с Божеством встать на твердую теоретическую почву. Теперь, на конкретном участке этой работы, мысль его движется следующими логическими инвенциями. Согласно принятому[714] мнению, Господь воплотился, дабы вочеловечиться, и Воплощение рассматривается преимущественно как средство к вочеловечению, как уничижение Господа, приявшего на Себя то, что Ему несвойственно, кенозис. Но вочеловечение Господа имеет и самостоятельный смысл – «еще нераскрытый», т. е. тот, который сейчас, и должно будет раскрыть! А именно: «Слово плоть бысть – есть акт, хотя и сверхъестественный в отношении к миру и к человеку, но не противоестественный ни для мира, ни для Божества»[715]. Иными словами, вочеловечение в известном смысле соответствовало собственной природе Слова. Если человек носит в себе образ Божий, то можно говорить о человечности Бога, Который есть Первообраз человека. В силу этого изначального тождества человечность человека уже заведомо призвана к принятию Логоса – без насилия над человеческим естеством, но лишь в раскрытии всей его подлинной первозданной глубины.

Вопросу софиологической трактовки христологии Булгаков позже посвятит большую часть «Агнца Божия». Как об уже установленном факте (принятом мнении) здесь он напишет, что Божественная София, которая сама по себе есть природа Логоса, является содержанием Софии тварной, той же самой Софии Божественной, только «в ее становлении». А поскольку эта тождественность совершенно естественная и неизбежна, то и «Логос мог принять человеческое естество без онтологического противоречия со своим собственным»[716]. Кенозис, умаление Божества, следовательно, состоит в том, что Божественная София – природа Логоса – «легко и естественно», через Воплощение, вступает в процесс своего тварного становления. Божественный Логос «просто и естественно» замещает собой человеческую ипостась именно потому, что та была изначально сверхприродна, была подготовлена Божеством для себя, пребывала в человеке как его неуничтожимый божественный софийный базис. Плоть Сына Человеческого – это онтологически самое «удобное» место для возможной полноты Божественного пребывания.

В «Евхаристическом догмате», трактуя таинство Евхаристии в проекции софийного антиномизма, Булгаков пишет о соединении Небесного Тела и земного вещества. Сущая в небесах софийная Божественная телесность – Слава Божия и Его живая Жизнь, снисходит в мир, «проницая собой все творение»[717]. В Евхаристии же земное вещество, хлеб и вино, возводятся в состояние «телесной софийности», ософиеваются, становясь Телом и Кровью.

Господь, имея две природы, имеет и две телесности, Божественную и человеческую, предвечную и тварную – «единую самотождественную Софию»[718]. В ней начертан непосредственно Сын, как образ Отца, как образ «Небесного Человека». Телесность Божия, София, есть вечное человечество, сущее в Божестве, поэтому и воплощается и вочеловечивается на земле Сын Божий как космоургическая Ипостась.

Человеческая телесность, в себе микрокосмически содержащая «мир стяженный», есть лишь образ Божественной – духовной светоносной телесности. Она входит в полноту образа Божия и ей соотносительна. Бог не чужд телесности, Его Слава скрывается в телесности тварной, через которую прозрачную телесную завесу на горе Фавор было дано «ощутительное явление Славы Божества»[719].

Боговоплощение суть абсолютное осуществление в образе человека божественного софийного Первообраза – в этом и состоит истинный смысл халкидонского догмата, согласно софиологическому богословию о. Сергия Булгакова.

В заключение можно отметить следующий парадокс. В течение всей своей жизни Булгаков, начиная от первого своего софиологического текста, «Философии хозяйства», неизменно, когда речь заходила о Канте, называл его самым асофийным мыслителем в истории. Но при этом как минимум постоянно пользуется кантовской терминологией, причем не случайно, а применительно к определениям главного своего объекта, самой Софии. В диспозициях текста он постоянно привязывает ее к платоническим ориентировкам, но определяет при этом в кантовской терминологии. Она – «трансцендентальный субъект хозяйства», который тот же самый, что и «трансцендентальный субъект познания», и он же трансцендентальный субъект культуры, но только не как кантовский методологический конструкт, а in concreto, как универсальную персону-деятеля, сущее Всечеловечество Владимира Соловьева. Несомненно, софиологическая проблематика в том направлении, которую придал ей Булгаков, возникает в русле оппонирования и попыток преодоления кантовского трансцендентализма как одной из важнейших тем русской философии вообще. В поздних догматических трудах Булгакова эта зависимость несколько дезавуирована стилистикой богословской речи, однако она остается очевидной. И если, по Булгакову, для объяснения евхаристического таинства Фома Аквинский использовал аристотелевское разделение субстанций и акциденций, то сам он использовал кантовский антиномизм, причем совсем не в том смысле, в котором его использовал сам Кант.

Софиология о. Сергия Булгакова: «философема» или «теологема»?[720]

А. П. Козырев

Учение о Софии, Премудрости Божией – наиболее интимный и в то же время наиболее спорный элемент религиозной философии священника Сергия Булгакова (1871–1944). Именно в этом учении, как ни в чем другом, сказался субъективный характер его религиозных переживаний и интеллектуальных замыслов. Никто другой не посвятил столько сил и времени разработке учения о Софии, как Булгаков, и именно вокруг его сочинений разгорелись в Церкви наиболее горячие споры. Камнем преткновения русской эмиграции оказывается софиологическое богословие отца Сергия Булгакова, прямое продолжение опыта его философского, социологического, экономического творчества, начатого в России. Восприятие булгаковской софиологии усугублялось еще и тем, что это весьма спорное, если не сказать более, с догматической точки зрения учение попало, как камень в жернова, в межюрисдикционные споры терзаемого расколами и расхождениями русского православия в эмиграции. И если правомерно говорить о софиологии как определенном направлении в русской мысли, то именно о. Сергий предстает в нем центральной фигурой.

Учение о Софии имеет богатую родословную: принцип Софии, женского начала в Божестве, которое в отличие от смыслового, активного, оформляющего начала Логоса является началом эстетическим, художническим, энтелехийным, завершающим, встречается не только в христианстве, но практически во всех религиозно-мистических учениях средиземноморских культур и ближневосточных культур.

Как бы не относиться к софиологии, уже по перечню ее русских адептов – Г. Сковорода, архим. Ф. Голубинский, В. С. Соловьев, свящ. Павел Флоренский, свящ. Сергий Булгаков, философов и в той или иной степени богословов, можно видеть в ней скрещение двух типов дискурса – богословского и философского. Так чем же является София по преимуществу – философемой или теологемой? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, дадим сначала обзор того, как эволюционировало понимание Софии у Булгакова.

Первым опытом софиологии Булгакова можно считать его книгу «Философия хозяйства. Часть 1. Мир как хозяйство» (1912). Хозяйство для Булгакова не только общественный и родовой процесс, но и процесс религиозный, в основе своей божественный (с чем категорически не согласится Бердяев, видящий в хозяйстве тяготящую необходимость, проявление падшего состояния человека), содержанием которого является восстановление утраченной связи между natura naturans и natura naturata, природой творящей и природой сотворенной. Написанная в значительной степени под влиянием кантианской методологии и языка, она ставит проблему трансцендентального субъекта хозяйства. Иными словами, задается вопрос – кто Хозяин и кто хозяйствует? Множество индивидуальных, независимых друг от друга человеческих сознаний и воль, действующих в истории метафорически, уподобляется зеркалу, разбитому на множество осколков, из которых каждый по-своему и самостоятельно отражает мир. Органическая связь между ними залегает глубже, чем родовое единство. «Историческое человечество, а в нем и каждая личность онтологически причастны Софии, и над дольним миром реет горняя София, просвечивая в нем как разум, как красота, как хозяйство и культура. Между миром как космосом и миром эмпирическим, между человечеством и Софией, существует живое общение, которое можно уподобить питанию растения из его корней»[721]. Хаокосмос, в который ввергнут мир, мыслится Булгаковым как последствие нарушения изначального единства Софии, смещения бытия со своего метафизического центра, метафизической децентрализованности. Происхождение этой децентрализованности объясняется в духе шеллинговской натурфилософии.

В «Свете Невечернем» (1917) учение о Софии как посреднике и умопостигаемой материи миротворения лежит в центре стратегии раскрытия христианского учения о сотворении мира и явленности Бога миру (теофании). Творение мира Богом мыслится как «самораздвоение Абсолютного, жертва Абсолютного ради относительного, которое становится для него “другим”, творческая жертва любви»[722]. Стремясь избежать пантеизма, Булгаков отрицает свойственную платонизму вечность материи и отказывается понимать «ничто» как потенциальную первосубстанцию творения. Оперируя различием греческих частиц, обозначающих отрицание (a, ouk, me), Булгаков дает следующую формулировку: «Мир создан из ничего в смысле укона, и потому первым, основным и существенным актом творения было облечение его меоном. Это превращение укона в меон есть создание общей материи тварности, этой Великой Матери всего природного мира»[723]. Это допущение является основополагающим для первой версии булгаковской софиологии, потому что эта «богоматерия» (такое понятие встречается у Соловьева и С. Н. Трубецкого) или материя в Боге (это понятие идет от Дунса Скота), или Матерь мира, греческая Деметра, Мать-земля, которая вслед за Достоевским сравнивается Булгаковым с Богородицей и определяется впоследствии как тварная София, вбирая в себя черты платоновского «умного космоса» (kosmos noetos) или мира идей.

Известно, что в опубликованных философских сочинениях Соловьева концепт Софии не нашел широкого раскрытия. Соловьев, как правило, прибегал к метонимии, и само имя Софии произносилось как бы между делом или встречалось в поздних статьях и выступлениях, а также во французских сочинениях. Поэтому прецедент философствования о Софии Булгаков нашел в «Столпе и утверждении Истины» о. Павла Флоренского. Те определения, которые он дает Софии в «Свете Невечернем», по сути, повторяют Флоренского «Столпа»: Ангел-хранитель твари, начало путей Божиих, предмет Любви Божией или любовь Любви, «Идея» Бога, мировая Душа, Вечная Женственность. Высшим проявлением софийности является Церковь, Богоматерь, небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля. Более отчетливо подчеркнуто промежуточное бытие Софии между Богом и тварью – «одновременно разъединяющее и соединяющее, некое metaxu (промежуточное – греч.) в смысле Платона»[724], что придает ей характер посредника. Стремясь избежать раздвоения Софии, Булгаков характеризует ее аристотелевским термином «энтелехия»: мир есть София в своей основе и не есть София в своем состоянии. Соответственно, мир представляет собою арену софийной теургии, через хозяйство и искусство: миру должен быть придан его софийный первообраз; этот процесс философ иногда называл не совсем удачным словом «ософиение». Детерминистское понимание этого процесса, обусловленного субстанциальным присутствием самого Божества в мире через Софию, был объектом критики Булгакова кн. Е. Н. Трубецким, а впоследствии автором брошюры «Спор о Софии» (Париж, 1936) В. Н. Лосским. Так, Е. Н. Трубецкой в книге «Смысл жизни» указывал, что если понимать Софию так, как понимал ее Булгаков, т. е. считать что она относится к миру временному, как natura naturans к natura naturata, то «очевидно, что человеческая свобода, да и вообще свобода твари при этих условиях обращается в ничто. Если божественный замысел обо мне есть моя субстанция или сущность, я не могу не быть явлением этой сущности. Хочу я или не хочу, я во всяком случае таков, каким меня замыслил Бог: все мои действия – все равно добрые или злые – суть порождения этой сущности – явления божественной Софии. Очевидно, что это учение делает св. Софию виновницею зла: ибо, если мое я – только ее частичное явление, – мое самоопределение ко злу есть ее самоопределение»[725]. Другое дело – онтологический статус Софии. Его определение и сыграло роковую роль в «споре о Софии». Булгаков писал: «Как любовь Любви и любовь к Любви, София обладает личностью и ликом, есть субъект, лицо или, скажем богословским термином, ипостась; конечно, она отличается от ипостасей Св. Троицы, есть особая, иного порядка, четвертая ипостась. Она не участвует в жизни внутрибожественной, не есть Бог, и поэтому не превращает триипостасность в четвероипостасность, троицу в четверицу. Но она является началом новой, тварной многоипостасности, ибо за ней следуют многие ипостаси (людей и ангелов), находящиеся в софийном отношении к Божеству»[726].

В эмиграции о. С. Булгаков отказывается от трактовки Софии в качестве «особого рода четвертой ипостаси» и как вообще ипостасного (т. е. имеющего особую личность) бытия. Изменение трактовки наметилось в статье «Ипостась и ипостасность» с подзаголовком «Scholia к Свету Невечернему» (1924), где он дает «несколько иное изложение, нежели дано в “Свете Невечернем”, не отличающееся по существу, но более точное»: София не имеет собственной ипостаси, но в то же время она не является лишь атрибутом или аллегорией Божества. Она обладает ипостасностью, «способностью ипостазироваться, принадлежать ипостаси, быть ее раскрытием, отдаваться ей», «она сливается с триипостасностью как в триединстве, так в отдельности и с каждой из ипостасей»[727]. В то же время София в творении получает свое самобытие, становясь миром, как его божественная субстанция, как Бог в мире. София «есть субстанция мира, которая только и делает мир миром, не призрачным, но в себе обоснованным»[728]. В тварной Софии, т. е. в мире, взятом в его идеальной стороне, человеку дано быть мировой ипостастью, тварным Богом. Отец Сергий предлагает теперь рассматривать Софию как принцип ипостазирования, безыпостасную Любовь Любви Божией, способную ипостазироваться как в божественной триипостасности, так и в тварной многоипостасности.

Отождествление Божественной Премудрости Софии с сущностью в Боге, которое о. Сергий проводит в своих поздних работах начиная с «Агнца Божьего» (1933), характерно для поздней версии софиологии Булгакова. В ней он стремится наполнить жизнью аристотелевскую усию, или природу, отождествив ее с Премудростью и Славой Божьей. «Отрицание связи между усией, с одной стороны, и Премудростью-Славой, с другой, безусловно, двоит Божество. Оно оставляет усию пустой, абстрактной метафизической схемой в ее инаковости от конкретных образов жизни Божества в Премудрости и Славе. Необходимым постулатом единобожия является поэтому отожествление обоих принципов, догматического и библейского. В известном, подлежащем ближайшему определению, смысле, усия и есть Премудрость и Слава, “вечная сила и Божество” (Р<им>. I, 20)»[729], – пишет он в summary софиологии 1936 года. Показательно, что в это время он свободно сопоставляет свою Софию и энергиями св. Григория Паламы: «В истории догматов аналогию мы находим в принятом Восточною Церковью учении св. Григория Паламы (XIV в.) о Божестве или Божественной Усии и ее энергиях. Здесь утверждается тожество трансцендентной усии и множественность открывающих ее энергий, однако при различии между ними. Подобное же тождество в различии мы имеем и в отношении усии, с одной стороны, и Премудрости или Славы, с другой».

Перечень проблем, которые софиология ставит перед философией и богословием, достаточно ясно сформулировал Константин Андроников, переводчик на французский язык практически всех богословских трудов Булгакова, друг и переводчик де Голля, одно время ректор Православного богословского института Saint-Serge в Париже. В своей статье «Софиологическая проблематика», опубликованной в «Messager orthodoxe», он писал: «Никакое философское учение не может обойти проблему первоначала, или же Абсолютного и относительного в их соотнесении. Мир, будь он иллюзорен или реален, зависит от чего-то его превосходящего. Религиозная философия постигает эту зависимость как деградацию божественного (гностицизм, буддизм, индуизм) или как возникновение (путем эманации или как-нибудь иначе: египетское, вавилонское, иранское, греческое, иудейское, исламское учения, европейский идеализм и т. д.).

Философия… вынуждена перед лицом онтологической бездны между Абсолютным и относительным констатировать свою несостоятельность, или апорию. Если же она пытается решить эту проблему, то она должна рано или поздно задать себе вопрос: является ли это metaxu tertium’ом, третьим членом между Абсолютным и относительным, или же это есть лишь соединение, разновидность связки или, точнее, если воспользоваться понятием корпускулярной и квантовой физики, «энергия связи»? В этом случае, какова же природа этой энергии и откуда она исходит? Есть ли это «проекция» Абсолютного?.. Или же сама эта энергия происходит из области относительного?.. Или же эта энергия сама есть некая сущность и metaxu имеет бытие. Тогда опять встает ряд подобных вопросов: какова же природа этой сущности? Относится ли она к Богу или к миру? Если она божественна, то как она соотносится с миром? Если она принадлежит к миру, то каково ее отношение к Богу? Не следует ли в обоих случаях рассматривать еще какого-то посредника между этой сущностью и Богом, с одной стороны, и миром, с другой? Таким образом, мы вступаем в бесконечную череду размышлений, ведущую к подобию «дурной бесконечности», к пантеизму или атеизму, к панкосмизму или акосмизму Это означает, что мы не решаем проблему, но устраняем ее, уничтожая один из двух ее членов. Однако для разума невозможно подойти к ней по-другому.

В теологии встают те же вопросы, наряду с другими, не менее серьезными, причем как по отношению к гипотезе энергии связки, так и к гипотезе сущности. Каковы отношения в обеих гипотезах, каковы сходства и различия между этой энергией или этой сущностью и природой Бога? Но прежде всего идет ли речь о самом существе Бога или о его обнаружениях? О «свойствах» или об «атрибутах» Божества? Наконец, как соотнести metaxu с находящимися в Писании и традиционными «определениями» и «характеристиками» Бога, такими как Путь, Истина, Жизнь, Любовь, Слава, Премудрость, Провидение, Сила?[730] Сложность поставленных вопросов показывает, что софиология представляет собой весьма трудоемкое, кропотливое и почти что обреченное на неуспех предприятие по решению этих вопросов сразу на двух фронтах – философском и богословском.

Можно отнестись к софиологии как к определенной философеме, как к модели философского знания, которое стоит в русле классической традиции платонизма, аристотелизма, отнюдь не классической, но также включаемой нами в классическое наследие сегодня традиции раннехристианского гностицизма, который весьма повлиял на Владимира Соловьева и который являлся некой референтной точкой в споре о том, что есть София, что есть учение о Софии. Отталкивание и приближение к гностицизму, к гностическому пониманию Софии как некоего начала Божества, которое склоняется (греч. kataneusin), которое претерпевает падение из-за предмирной космической ошибки, в результате которой образуется неполнота (греч. kenoma), образуется тварный мир. Эта модель гностических систем неизбежно приходит на ум, когда мы говорим о софиологическом дискурсе. И если гностицизм возникает как религиозное течение, противоположное духу классического эллинизма [Плотин критиковал гностиков в трактате «Против тех, кто считает что мир плох, а творец этого мира зол» (II, 9), критиковал гностиков как людей абсолютно нечувствительных к эллинской музе, абсолютно ничего не понимающих в учении Платона], то сегодня обращение к гностицизму в определенном смысле также является элементом классического наследия. Софиология является важным элементом обращения русской философии к античной классической традиции, которая делает русскую философию не просто неким феноменом модерна, не просто неким поздним упражнением на философские темы, как иногда пытаются говорить противники русской философии. Русская философии – это вполне самостоятельный феномен, очень интересный, многосторонний, глубокий, но совершенно последовательным образом укоренный в классической традиции, в эллинских корнях русской и европейской культуры. Софиология является в эпоху модерна. Соловьев в определенном смысле является предтечей той эпохи, выразителем одного из трех течений, которое отвечает на вопрос, как можно трактовать проблему соотношения Бога и мира, как соотносятся горнее и дольнее, эмпирея и эмпирия.

У В. В. Зеньковского есть статья «Проблема космоса в христианстве», изданная в самый разгар софиологических споров в 1937 году в сборнике с характерным названием «Живое предание. Православие в современности». Статья, написанная явно в поддержку если не системы Булгакова, то его проблематики. В ней он замечает: «.христианская мысль частью приняла проблематику космоса, как ее ставила античная философия, частью внесла сюда очень глубокие изменения»[731]. В этой статье решение проблемы акосмизма, проблемы, характерной не только для гностицизма, где акосмизм принимает крайние формы, но и для различных версий мистицизма и даже пантеизма, ставится в зависимость от признания идеальной стороны в тварном мире, которая сама носит тварный характер и «умного космоса» в трансцендентном Боге, причем они находятся в нераздельной и неслиянной связи. Софиология и мыслится здесь как наилучшее философское и одновременно богословское учение о космосе, позволяющее преодолеть опасность акосмизма: «Так как идеальная сторона космоса есть некое идеальное всеединство, обладающее как целое дарованным ему бытием, то ему должно приписать и подлинную, единую и целостную жизнь. И если идеи в Боге в своем единстве есть Божественная Премудрость (София), то мы должны признать, что идеальность в космосе носит на себе образ Божественной Софии и может быть справедливо названа Софией тварной. В построении “софиологии”, или учения о космосе, которое утверждало бы некое (дарованное космосу в акте творения) собственное его бытие, раскрывало бы единство и целостность, жизнь и развитие, закономерность и гармонию космоса из наличности в нем идеальной стороны, соединенной конкретно и неисследимо с реальной стороной, в уяснении того, что идеальная сторона космоса светится светом (отраженным) от идей в Боге, образ которых она в себе заключает, – и даны основы всех тех существующих построений, которые соответствуют христианскому восприятию космоса»[732]. Следует отметить при этом, что Зеньковский, тогда еще мирянин, отнюдь не был безоговорочным сторонником булгаковской системы, осуществляя ее критический разбор в Комиссии, созданной митр. Евлогием в 1936 году.

Есть три ключевых течения в русской философии – это символизм, это софиология и это имяславие. Это три разных варианта решить проблему соотнесенности Бога и мира. И, добавлю, это паламизм, но паламизм возникает в русском философско-богословском, я бы сказал, дискурсе несколько позднее. В 1907 году появляется энциклика Пия X против модернистов «Pascendi dominici gregis», которая наносит сокрушительный удар по персонализму философов типа Лакруа, но в качестве реакции на нее возникают течения, которые пытаются утвердить католическую философию в рамках заданной ортодоксальной парадигмы. Возникает неотомизм, Жильсон и Маритен осуществляют последовательную разработку не-отомисткой парадигмы в религиозной философии. И русская философия, которая соприкасается самым непосредственным образом с Европой, в контексте соприкосновения с европейскими духовными школами и начинает разрабатывать тему паламизма как своеобразную реакцию на католический томизм. Интерес к Паламе провоцируют те же католики. Иезуит Мартин Жюжи в «Dictionnaire Catholique» дает негативные по отношению к паламизму оценки, критикует святителя Григория за то, что тот вносит двойственность в Божество, разделяя Его на сущность и энергию. И работы русских богословов: Владимира Лосского, архиепископа Василия Кривошеина, протоиерея Георгия Флоровского, о. Иоанна Мейендорфа с его монографией 1959 года «Введение в изучение Святителя Григория Паламы». Текст, который становится знаковым, потому что активно обсуждается представителями католической мысли, такими как кардинал Шарль Журне, францисканец Андре де Аллё и др. Паламизм оказывается вброшен в западное богословие, оказывается неким феноменом, на который нужно реагировать, в который нужно всмотреться как в некое свое «другое». Софиология тоже модифицируется: являясь по сути своей субстанциалистской доктриной, она соотносит себя с паламитским дискурсом. И видно потом, как Булгаков постепенно, совершенно не прибегая к аргументации паламитского типа в «Философии хозяйства» и в «Свете Невечернем», уже в «Ипостаси и ипостасности», работе 1924 года, опубликованной в сборнике в честь П. Б. Струве, сопоставляет энергию Паламы и Софию. Энергия – это одно из возможных понятий для понимания Софии. Примерно к этому же времени относится текст, обнаруженный мной в архиве Сергиевского Богословского института в Париже. Булгаков пишет: «Вторая параллель. Церковь установила учение об энергии Божьей в паламитском смысле. Относится энергия как сила Божия и действие Божие (Теос, по определению Константинопольского собора) лишь к одной из Ипостасей Пресвятой Троицы или же, как это прямо и говорится в творениях Святого Григория Паламы, энергия может быть нарочитым действием каждого из Лиц Пресвятой Троицы или же всей Троицы во единице? Не является ли различение между усия и энергия, непознаваемым и трансцендентным существом Божиим, с одной стороны, и Богом ad extra, открывающимся в творении, соответствующим учению о Премудрости Божией, как откровении Божества, по существу тождественным, так что можно сказать в известном смысле София = энергия». И завершение этого текста – Nota Bene: «Я совершенно отрицаю, чтобы София, Премудрость Божья, являлась четвертой ипостасью и вообще имела бы личную ипостась. Она ипостасна во Христе, но и во Святом Духе, а далее она как основа тварного мира ипостазируется в тварных ипостасях, и первее всего и непосредственно в Пречистой. Почему и в службе личное обращение, как к ипостаси, совершается или ко Христу, или к Божьей Матери. Это понимание Софии существенно отличается от соловьевского, в котором, действительно, Софии примысливается четвертая ипостась, именно женская, – явное приращение гностицизма. В прежнем моем изложении остаются следы от этого влияния, теперь я его преодолел»[733]. Это своего рода софиологическое confessio fidei на четырех страницах, относящееся примерно к 1923–1924 годам. Паламитский дискурс, становясь актуальным в богословии начиная примерно с начала 1920-х годов, проникает и в сознание о. Сергия Булгакова.

В автобиографическом тексте «Две встречи» Булгаков вспоминает о разделенных 25 годами двух встречах с Сикстинской Мадонной в Дрездене. Как он плакал перед ней юношей, «марксистским щенком», как он сам себя называет в 1899 году, и молился ей, потерявший веру попович, сын священника. И как 25 лет спустя, в 1924 году, возвращаясь с конференции в Прагу и остановившись в Дрездене, он снова пошел взглянуть на Сикстинскую Мадонну Рафаэля и, уже будучи священником, не пережил прежнего вдохновения. То есть изменение духовного состояния, духовное взросление позволяет воспринимать то, чему раньше поклонялся, как некий суррогат высокой реальности, которая теперь видится несколько по-другому. В софиологии происходит процесс, похожий на то, что происходит с восприятием Сикстинской Мадонны.

Булгаков стремится победить это неистребимое барокко софиологии. Софиология – это барочное богословие, это богословие, восходящее к барокко XVIII века, где нет четкого терминологического определения, где определения, как барочные завитки на картине или на мебели, уходят в бесконечность. Не случайно мы находим вполне уже сложившиеся софиологические взгляды у Григория Сковороды, украинского мистика XVIII века, яркого представителя барокко в философии. Софиология вырастает из космоса ассоциаций, который, задавая нам общую тему «Бог и мир», открывает перед нами безграничные возможности для разного рода сопоставлений и интерпретаций. Поэтому у того же Владимира Соловьева мы находим разные определения Софии – то это Тело Христово, то это душа Христова, на протяжении одного только текста «Чтений о Богочеловечестве» мы можем найти и Тело Христово, и душу Христову. То это – душа мира, то это идеальная Божественная Премудрость, то антитип Божественной Премудрости, гностическое понятие «антитип», которое он употребляет по-французски в «России и вселенской Церкви». И у Булгакова мы имеем дело с такой же тенденцией. Как верно отмечает Н. А. Ваганова, автор книги «Софиология прот. Сергия Булгакова» (М., ПСТГУ, 2010), Булгаков постоянно повышает Софию в онтологическом чине, т. е. она получает все более и более высокий онтологический статус. Если вначале она – ипостась, но находится онтологически ниже Пресвятой Троицы, является точкой пресечения двух касательных, которые от Бога спускаются в мир и от мира поднимаются к Богу, то потом София становится уже не ипостасью, но неким ипостасным принципом, возможностью ипостазирования. А в конце булгаковского творчества уже в большой трилогии, в «Агнце Божьем», книге1933 года, он определяет ее как некую живую сущность, живое духовное, хотя и безыпостасное существо, Божество Божье, живущее целостной, но вместе недифференцированной жизнью. И в конце концов, определяет ее как сущность Божества, как усию. Ту самую апофатическую усию, о которой богословие призывает нас молчать.

Первоначальное название третьей книги большой трилогии «Бог и мир» (установлено по архивным тетрадям, содержащим рукопись данной книги) отсылает нас к возможности катафатического богословия. Для Булгакова софиология дает возможность катафатического богословия, которое свидетельствует о присутствии Божьем в мире. Булгаков попадает в эмиграцию, переезжает из Крыма в Константинополь и первым делом с юристом Н. А. Цуриковым они идут в Айя-Софию. Показательно, что книга «София, Премудрость Божья», еще не опубликованная по-русски, начинается с впечатления от посещения Софии Константинопольской: «Кто посетил храм Софии в Константинополе и пережил ее откровения не эстетически только, но и духовно, тот навсегда останется обогащен новым видением и ведением о мире в Боге, о Божественной Софии. Этот небесный купол, склоняющийся к земле, ее объемлющий, в конечных формах выражает единство неба и земли, бесконечность, peras и apeiron, всеединство вселенной, ее неподвижную вечность в образе тварного мира, чудо гармонии, согласие образа и первообраза. Эта легкость, ясность, красота, дивная гармония, при которой совершенно исчезает тяжесть купола и стен, это море света, льющегося сверху и владеющего всем этим пространством, пленяет, покоряет, убеждает: я в мире и мир во мне. Это Платон, окрещенный в христианство, его горняя область, куда души возносятся к созерцанию идей. Но языческая София Платона смотрится и постигает себя в Софии Божественной, и поистине храм Святой Софии есть художественное ее доказательство и оказательство, здесь не Бог и не человек, но сама Божественность, божественный покров над миром. Это есть последнее молчаливое откровение греческого гения о Софии, Премудрости Божьей, завещанное векам. Это чудо архитектуры, возникшее в теологический век по воле императора-богослова, осталось вне видимой связи с богословием Юстинианова века, который возжег этот факел векам грядущим. Купол Святой Софии увенчивает и как бы обобщает богословское творчество эпохи вселенских соборов. Храм Софии, Премудрости Божией, как мировой благовест вселенской церкви в граде нового Рима, – что он означает?»[734]. Нельзя не обратить внимания на большое количество знаковых и философски нагруженных понятий. То есть катафатика невозможна без философии, Булгаков отдает себе отчет, что София нужна не для того, чтобы ввести новых богов, но для того, чтобы решить философскую проблему соотношения макрокосма и микрокосма и богословскую проблему соотношения Бога и мира. Это в такой же степени теологема, как и философема. Если богословски мы не можем, не имеем права, покушаться на проникновение в «святая святых», то философски нам никто не запрещает рассуждать о сущности Абсолютного. Поэтому философия дает нам возможность в каком-то смысле совершить реванш и продвинуться, проникнуть туда, куда богословие нас не пускает. И вообще, философия как дисциплина более свободна, потому что она предлагает массу эвристических, интерпретационных моделей. В этом смысле следует вспомнить работу Л. М. Лопатина «Неотложные задачи современной мысли». Это университетская актовая речь на Татьянин день 1917 года, последняя университетская актовая речь в Московском университете, и Лопатин, который дружил с Владимиром Соловьевым с шестилетнего возраста, совершено поразительно замыкает традицию такой речью. Он всегда считал себя научным философом, в философском смысле агностиком, т. е. человеком, который не должен решать вопросы веры, потому что вера запредельна философии, вера вне философии. Лопатин был противником религиозной философии, он занимался научной философией. Он считал, что у философии должна быть своя аксиоматика. Но в этой работе Лопатин вдруг высказывается обо всех различных моделях русской религиозной философии, он говорит о проблеме теодицеи, о бессмертии души, о соловьевской софиологии, об оригенизме. Причем говорит в модусе «а может быть так», «а может быть так», «а может как у Соловьева», «а может как у Оригена», мы не знаем, но при этом мы должны сказать, что философия не может быть философией, если она не допускает каких-то определенных аксиом, и в данном случае такой аксиомой должно быть наличие некой духовной реальности, которая является источником мира, наличие каузальности, исходящей из свободы воли и т. д. В этом отношении Лопатин дает нам интересный образ философа, который, ступая на эту terra sancta, дает несколько моделей философского решения богословских проблем. Тема соотношения философии и богословия решается сегодня у нас в аспекте конкурирования двух самостоятельных дисциплин, имеющих свои методы, свои принципы, свои горизонты, свои границы. Но ведь есть и в богословии некое поле знания, которое является философским. Философский горизонт богословия – это работа с понятиями, это рефлексия над самими методами и подходами богословия. То есть это более зыбкая, более влажная, скажем так, более неопределенная почва, но почва, которая необходима в богословском знании, без которой богословие превращается в обличительную, полицейскую дисциплину, наподобие книги митрополита Серафима Соболева «Новое учение о Софии». Нужно обличать ереси, нужно любое высказывание проверять на детекторе правомыслия, подводя любое высказывание еретика под какую-либо цитату из св. Отцов, совершенно игнорируя, что есть такое понятие, как consensus patrum – вот с таких позиций написана книга митр. Серафима.

Собственно говоря, в 1930-е годы мы имеем дело с двумя совершенно разными подходами в богословии. Булгаков при всем его модернизме, скажем так, при всем стремлении найти некие черные дыры, незакрытые темы в богословии, дает нам образ дерзновенного жреца, который мыслит богословие как живое предание, именно этот бренд становится названием одного из сборников «парижской школы» богословия. С другой стороны – обличительное, формальное богословие. Прот. Александр Шмеман не случайно говорил, что Булгаков остается философом и в богословии. Он не уходит от философских вопрошаний в своем богословском дискурсе. Поэтому мы, наверное, все равно будем возвращаться к Булгакову, пытаясь на эти вопросы ответить. Другое дело, что мы можем сегодня поставить вопрос: а насколько актуален сам этот софиологический дискурс, насколько философия может продолжать существовать в этом типе мышления? М. Хайдеггер, обсуждая победу Советов в войне с нацизмом, сказал, что русские победили, потому, что у них есть учение о Божественной Софии. Но мы взяли то, что имеется внутри европейского дискурса, это не наше учение, оно заимствовано у гностиков, у Бёме, у Пордеджа, мы его позаимствовали. Но Хайдеггер говорит, что называется, «устами младенца»: русские победили потому, что у них есть учение о Божественной Софии. Поэтому здесь мы сталкиваемся с определенной национальной парадигмой мысли, которая, хотим мы того или нет, но она остается для нас в духовных стихах, она остается для нас в храмах, она остается для нас в иконах.

То есть, вообще говоря, софиология как некая периферия ортодоксии, как попытка не аллегорически, но буквально интерпретировать тексты Книги Премудростей Соломона, притч, встречается и в православии, и в католичестве. Также как новоевропейский гнозис, это феномен интерконфессиональный. Те имена, к которым обращаются софиологи, – Бёме, Пордедж, Гихтель, Готфрид Арнольд, больше связаны с протестантской традицией, чем с католической, но это далеко не русская традиция. Софиология, конечно, импортируется, происходит это в пору активной проработки масонами традиции европейского гнозиса. Кстати, единственный перевод Пордеджа «Божественная и истинная метафизика» (трехтомный) был сделан новиковским кругом, издан в конце XVIII века в университетской типографии в числе изданий Новикова. На него ссылается Флоренский в «Столпе и утверждении Истины» как на один из таких авторитетных источников. Интересно, что направление мысли Булгакова о Софии, по крайней мере в «Свете Невечернем», очень напоминает Дж. Пордеджа. Он определял один из аспектов божественной Софии следующим образом: «Мы далеко от того удалены, чтобы поставлять четвертое лицо в Божестве, ибо мы показываем, что сия Премудрость ниже Святой три-Единицы, и зависит от Нее как светлосветящийся отпечаток Имагинации Отчей. Впрочем, можно бы с таким же правом сказать о вас, что вы делаете сто лиц в Боге: понеже учите, что все, что в Боге находится, есть сам Бог, а однако, должны признаться, что всякое Божественное Совершенство, или Атрибут, имеет свою собственную особливую формальную Существенность»[735]. Не случайно в 1936 году среди мистиков-предшественников софиологических доктрин русских философов упоминается и «английский мистик XVIII века, врач Pordadge, написавший ряд замечательных трактатов о Софии». «Эта западная софиология, – говорит далее о. Сергий, – примечательна прежде всего тем, что она уже во всей силе узрела ее проблематику и дала целый ряд ценных и пронзительных идей на эту тему. Однако, будучи связана с нецерковным мировоззрением ее авторов, она не могла быть целиком реципированной в современную православную софиологию, которая, однако, не могла не отдать ей должного внимания»[736].

Русская религиозная философия – романтический феномен, она возникает в конце XVIII века в связи с философским пробуждением, вызванным масонский рефлексией. Масоны, являются учителями романтиков и славянофилов. И Соловьев с его софиологией, конечно, включается в поле романтического движения русской мысли. До последних работ Франка и Карсавина мы имеем дело с этим романтическим порывом, который идет от масонства к 1950-м годам, и потом он истощается, романтизм сегодня – это архаика, это несовременный стиль, весьма чуждый постмодерну. На этом романтическом порыве софиология приходит как модель из новоевропейского гнозиса и ассимилируется, усваивается в России. Тем более что на Руси есть литургический, храмовый невербальный материал для того, чтобы это воспринять. Заметим, что Соловьев, который в молодости никогда не обращается к иконам или к храмовому зодчеству, в зрелости становится более чутким к православной иконографии, пишет стихи об иконе Знамения, которая спасается в пожаре в Курске. Пишет о храме в Новгороде, куда приглашает на виртуальную экскурсию Огюста Конта, который сможет увидеть в иконе Святой Софии свое Grand ж1ге (фр. Великое Существо, собирательное человечество, Абсолют позитивной религии). Наряду с открытием европейской мистической традиции, несколько с запозданием происходит и открытие философами русской духовной традиции. Можно даже точно сказать, когда она происходит, это 1880-е годы. Князь Сергей Трубецкой в юношеской работе «София Премудрость

Божья» (1886) говорит о том, что крестные ходы и учения о Страшном суде воспринимаются нашей интеллигенцией как дремучая народная вера, а может быть, в этой народной вере-то и есть как раз правда. Может быть, люди, которые за сотни верст идут мощам поклониться, как раз и есть настоящие философы. Это происходит лет за 30 до того времени, когда Флоренский пишет «Иконостас», а Евгений Трубецкой «Умозрение в красках». Происходит открытие народной веры. Когда Вл. Соловьев говорит о ходе русского Просвещения в мартовской лекции 1881 года, призывая царя помиловать цареубийц, то он упоминает там косвенно хлыстов и говорит о софиологии как о народной вере русского христианского народа. Это тоже очень показательный момент, что вдруг откуда-то у Соловьева наряду с гностической темой, с усвоением европейского гнозиса, с чтением в Британском музее гностических фолиантов и Kabbala Denudata Кнорра де Розенротта вдруг появляется тема русской народной религиозной жизни, народной религиозности, которая определенным образом дополняется к его софиологическим, философским и мистическим штудиям.

Для богословской мысли о. С. Булгакова был свойствен не только грандиозный систематизм, временами напоминающий системы средневековой схоластики, но и прорывающийся сквозь броню систем лиризм, подчас обнаруживающий «человеческое, слишком человеческое», перекликающийся с романтическими исканиями культуры Серебряного века, «нового религиозного сознания». Его богословие оказывается любомудрием «горячего сердца», подчас склонного психологизировать сложные богословские вопросы, вносить в богословие «тяжелые думы», навеянные Достоевским, навеянные всем интеллигентским периодом творчества о. Сергия.

Поэтому, может быть, есть определенная правота в суждении митрополита Сергия Страгородского в его Указе: «Система Булгакова создана тоже не только философской мыслью, но и творческим воображением. Это тоже есть поэма, увлекающая и высотой, и своим внешним красотой формы, она оперирует терминами и понятиями, обычными в православной догматике. Но церковное ли содержание Булгаков вкладывает в эту новую форму?»[737]. Может быть, поэзия, литературно организованный, насыщенный метафорами текст и есть тот tertium, который примиряет философию и богословие в творчестве отца Сергия? Но это уже другой сюжет.

Триадология и софийность: от В. С. Соловьева к о. Сергию Булгакову

П. В.Хондзинский

1. Постановка проблемы

Русская софиология по-прежнему дает повод к неисчерпаемым дискуссиям. Это связано не только с многообразием затронутых ею проблем, но и с тем, что, пройдя сложный процесс становления, она так и не выработала однозначную точку зрения ни на одну из них. Указанная неоднозначность в свою очередь имеет следствием неоднозначность концептуальных оценок, выдвигаемых ее исследователями. Однако все, кажется, сходятся на том, что у ее истоков стоял В. С. Соловьев, а ее итоговое, наиболее полное и развернутое изложение дал о. Сергий Булгаков. Неоспоримо также, что и тот, и другой стремились интерполировать софиологию в изложение традиционных христианских догматов, в частности триадологического. При этом, сравнив триадологию В. С. Соловьева и триадологию о. Сергия, мы обнаружим в их трактовках ощутимые различия. Последнее понуждает задать вопрос: в каком отношении к софиологии того и другого автора находятся эти различия?[738]

2. Триадология в ее связи с софиологией

у В. С. Соловьева

Впервые философское изложение триадологического догмата Соловьев дает в «Чтениях о богочеловечестве». Логическое определение триединства, пишет он, можно представить себе в нескольких видах с помощью тварных аналогий. Однако здесь недостаточно просто указать на ту или иную «троичность» в природе – «для настоящей аналогии необходимо, чтобы триединство являлось как внутренний закон самой жизни существа <…> Поэтому для таких аналогий пригодна только область бытия духовного, как носящего закон своей жизни внутри самого себя»[739].

Так, тварный дух относительно своего содержания определяет себя как единая субстанция, как полагающий свое содержание и как обладающий им. Однако если в нем эти акты мыслимы как три последовательных момента, то в абсолюте «необходимо для этих трех вечных актов предположить три вечных субъекта (ипостаси) из коих второй, непосредственно порождаясь первым, есть прямой образ ипостаси его, выражает своей действительностью существенное содержание первого, служит ему вечным выражением или Словом, а третий, исходя из первого, как уже имеющего свое проявление во втором, утверждает его как выраженного или в его выражении»[740].

Можно предложить и другую аналогию. «Сущее в своем единстве уже заключает потенциально волю, представление и чувство»[741]. Однако поскольку эти способы бытия нельзя представить замкнутыми в себе, постольку и, репрезентируясь в субъектах, они будут обнаруживаться в каждом из них, хотя и в разном соотношении. Названные три субъекта в свою очередь могут быть представлены как реализации идей блага, истины и красоты. Эти три идеи в своем взаимопроникновении образуют «всецелость абсолютной сущности, реализацию Бога как всеединого, “в котором обитает вся полнота Божества телесно”»[742]. Последнее замечание не может не обратить на себя наше внимание, так как в нем совершается неожиданный переход от триадологии к христологии. Впрочем, дальнейший ход изложения поясняет его. Оказывается, что только в этом тезисе мы переходим к собственно христианскому откровению, в центре которого стоит Сам Христос с Его учением о Себе Самом. Из понятия о Божественном всеединстве вытекает представление о множественности, представляющей собой полноту содержания всего, то есть безусловно-единого. «Бог как сущее, осуществившее свое содержание, как единое, заключающее в себе всю множественность, есть живой организм»[743]. При этом чем универсальней организм (то есть чем большее число элементов в себя включает), тем он отличнее от любого другого и тем, следовательно, индивидуальней: «поэтому существо безусловно универсальное есть существо безусловно индивидуальное»[744]. Христос-то и есть это существо, в Котором порождающее единство представлено Логосом, а порождаемая множественность Софией. «София есть тело, материя Божества, проникнутая началом божественного единства»[745]. Это не означает введение в Божество тварного начала, наоборот, для отличения Бога от мира «необходимо признать в Нем свою особенную вечную природу, свой особенный вечный мир»[746]. Одновременно София есть и идеальное человечество, «вечно заключающееся, во Христе»[747].

Похожим, но не тождественным образом излагается Соловьевым триадология в ее связи с софиологией в другой его знаковой работе «Россия и Вселенская Церковь». Созерцая живое существо, мы усматриваем в нем единство, двоичность и троичность. Оно едино, поскольку является существом; двоично, поскольку оно не только есть, но и есть нечто (то есть имеет свою идею); троично, поскольку его субъект непосредственно обладает собой как субстанцией, проявляет ее в действии, ощущает себя в своем бытии и действии[748]. Перенося эти универсальные принципы на абсолютное существо, мы приходим к выводу, что оно, в отличие от ограниченных тварных существ, не определяется ничем внешним, а следственно, «в трех основных формах Своего бытия Бог соотносится исключительно к своей собственной субстанции»[749]. Отсюда в свою очередь следует, что «эти три акта, эти три состояния или эти три отношения (в данном случае эти термины совпадают) неразрывно связаны между собой и суть различные, но равные выражения Божества во всей Его полноте»[750], с тем только уточнением, что третий акт является в равной мере как следствием первого (бытия в себе), так и второго (бытия проявляющегося), а стало быть, «необходимо равен им во всем, кроме именно того отношения, по которому он исходит от них»[751]. Не трудно заметить, что если в «Чтениях» Соловьев философски обосновывал исхождение Духа от Отца, то в «России и Вселенской Церкви» его изложение очевидно предлагает читателю классическую триадологию Фомы Аквината[752].

Дальше повторяется уже знакомое рассуждение, что эти акты или отношения в отличие от тварных существ не могут быть представлены как последовательные фазы Божественного бытия, так как оно существует вне пространства и времени, что «предполагает в абсолютном единстве Божественной субстанции три относительных субъекта или три ипостаси»[753].

Эту абсолютную субстанцию мы можем определить как Премудрость Божию – Софию, которой Бог обладает как Отец, Сын и Святой Дух, вследствие чего эти Божественные субъекты единосущны.

Однако в качестве божественной субстанции, будучи абсолютным всем в единстве в Боге, Премудрость является потенциально всем в разделении вне Бога. Из этой потенции – хаоса – возникает мир, который, по божественному замыслу, должен постепенно становиться «тем, что Он (Бог. – П. X.) есть от века – абсолютным всем»[754]. При этом «если мы не хотим отречься от самой идеи Божества, мы не можем допустить вне Бога бытия в себе, существования реального и положительного. Внебожественное не может быть поэтому ничем другим, как измененным или обращенным Божественным»[755].

В центре этого процесса постепенного обожествления твари стоит человек[756], так как через Боговоплощение именно в человеке обнаруживает себя телесность Божественной Премудрости как она присутствует в тварном мире: «Человечество, соединенное с Богом во Святой Деве, во Христе, в Церкви, есть реализация существенной Премудрости или абсолютной субстанции Бога, ее созданная форма, ее воплощение»[757].

3. Триадология в ее связи с софиологией у о. Сергия Булгакова

Посмотрим теперь, как триадология и софиология сочетаются друг с другом у о. Сергия Булгакова.

Если за исходную точку в данном случае, как у Соловьева «Чтения о богочеловечестве», мы примем «Свет Невечерний», то найдем в нем любопытное сочетание уже знакомых нам элементов. Вообще, триадология о. Сергия представлена здесь крайне сжато, видно, что она пока не занимает его: «В Св. Троице абсолютно-личный характер Божества, Его ипостасность, соединяется с абсолютно-сверхличным характером Его троичности – “Троица в Единице и Единица в Троице”. Чрез откровение трех ипостасей проявляется качественная различимость в жизни Св. Троицы. Первой Ипостаси принадлежит Божественное Отцовство, субстанциональность, исход; второй Ипостаси принадлежит различение, Логос, ведение, она есть Сердце Божие, в котором Отец любит Сына; третья Ипостась, Дух Святой, чувствует в Отце и Сыне, в Них находит она Себя и радуется Любви Божественной»[758]. Одновременно София в своем определении оказывается ближе к интуициям о. Павла Флоренского, чем В. С. Соловьева. Главное отличие, которое бросается здесь в глаза, – это представление об ипостасности Софии: София есть лицо, хотя, «конечно, она отличается от ипостасей Св. Троицы, есть особая, иного порядка, четвертая ипостась, она не участвует в жизни внутрибожественной, не есть Бог, и поэтому не превращает триипостасность в четвероипостасность, троицу в четверицу. Но она является началом новой, тварной многоипостасности, ибо за ней следуют многие ипостаси (людей и ангелов), находящиеся в софийном отношении к Божеству»[759]. Наконец, примечательна и одновременно данная о. Сергием оценка триадологии Соловьева как предпринятой вслед за Шеллингом и Гегелем попытки (пусть и гениальной) «философского редуцирования Троицы. насколько здесь выражается естественное самосознание духа в логическом разрезе»[760].

Позднее, в «Трагедии философии», подводя итоги философскому периоду своего творчества, о. Сергий даст резко критическую оценку возможностям философии выразить тайну троичности, однако это не означает, что в своих богословских трудах он оказался чужд философской методологии и находок своих предшественников.

Не вдаваясь в подробное изложение его зрелой триадологии, сформулированной им, как известно, прежде всего в «Главах о Троичности», обратим внимание только на существенные для нас моменты.

Во-первых, о. Сергий критически оценивает теперь не только язык современной философии, но и язык отцов, вынужденных прибегать к терминологическому аппарату античной философии. Особенно отрицательно оценивается в связи с этим философская система Аристотеля и основанная на ней западная триадология с ее ргшэ’ом сущности над личностью. Начатки такого подхода о. Сергий обнаруживает уже у бл. Августина, а его совершенное воплощение – у Фомы Аквината с его учением об ипостасях как отношениях[761].

Во-вторых, свое собственное изложение триадологии о. Сергий основывает в свою очередь на prius’е личности над сущностью, выстраивая сложный синтез тезисов о. Павла Флоренского, фихтеанства и лингвистических выкладок «Философии имени». С их помощью, как и Соловьев, о. Сергий надеется вывести принцип троичности, проясняющий возможность триединства не как частного случая многоединства, а именно триединства как такового[762]. В результате о. Сергий приходит к концепции триипостасного Божественного Субъекта, Который, оставаясь Я, в то же время реально осуществляет Себя как Я, Ты, Он. Таким образом, «Я становится другим для себя в пределах себя самого»[763], сохраняя свое единство в полноте взаимной любви трех Ипостасей. Их жизнь (мое как принадлежность я) находится не в постоянном становлении, как это свойственно тварным ипостасям, но дана в своей абсолютной прозрачности и совершенстве и каждой из Них, и Им вместе, в совокупности образующим мы любви или «триединое Я»[764]. В предложенной парадигме различие я и мое и будет различием личности и природы.

В-третьих, если в «Главах о троичности» термин «София» не употребляется, то в «Большой трилогии» учение уже открыто излагается «на языке софиологии»[765]: «Природа Божия есть в этом смысле творческое самополагание Божества, личный, – именно триипостасный, акт Божий, этот акт и есть Божественная София, самополагание и самооткровение Св. Троицы. Как таковая, она есть Божественный мир, обладающий всей силой бытия, хотя и не-ипостасно»[766].

Будучи воипостазированной природой Бога, София в своем неипостасном содержании представляет собой содержание творения. Абсолютный мир Божественный отражается в становящемся мире тварном; София Божественная – в тварной Софии[767]. Отсюда следуют как человечность Божества в воплотившемся Логосе, так и божественность человечества в Софии. Связующая, таким образом, оба мира – Божественный и тварный – софийность является реализацией принципа «что вверху, то внизу»[768], лежащего в основании Церкви. Последняя же есть «София в обоих аспектах, богочеловечество in actu»[769].

4. Экскурс

Прежде чем перейти к подведению итогов, нам следует разобрать еще два высказывания о. Сергия о софиологии Соловьева, непосредственно относящиеся к нашей теме. В «Агнце Божием» о. Сергий, рассуждая о взаимосвязи между человечностью Божества в воплотившемся Логосе и божественностью человечества в Софии, писал: «Эта мысль была высказана в юношески гениальных “Чтениях о Богочеловечестве” В. Соловьевым, который, к сожалению, не развил свои прозорливые мысли в богословское учение, но скорее замутнил и извратил их гностическими образами»[770]. Что Булгаков в данном случае имел в виду, можно, вероятно, понять из хранящихся в его парижском архиве «Тезисов о Софии и Имени», где, задавшись вопросом: «О разном или же, в сущности, об одном и том же идет речь в учении об энергии в ее отношении к усии, Имени в отношении к Богу, Софии в отношении к Триипостасному Божеству?», – ответ на него он ставит в контекст противопоставления реализма и номинализма, но при этом подчеркивает: «Я совершенно отрицаю, чтобы София, Премудрость Божия, являлась четвертой ипостасью и вообще имела бы личную ипостась. <…> Это понимание Софии существенно отлично от соловьевского, в котором Софии действительно примысливается четвертая ипостась, именно женская, явное приражение гностицизма. В прежнем моем изложении остаются следы этого влияния, теперь я его преодолел»[771]. Из этих двух высказываний косвенным образом следует, что, с точки зрения о. Сергия, путь Соловьева от «Чтений о Богочеловечестве» к «России и Вселенской Церкви» был путем от безыпостасного к ипостасному пониманию Софии. Так ли это? Вынесем в данном случае за скобки вопрос о мистическом опыте Соловьева и сосредоточимся только на второй из названных соловьевских работ и только в интересующем нас отношении. В главе «Божественная Сущность и ее троякое проявление» слово «Премудрость», которое Соловьев в данном случае предпочитает «Софии», встречается пять раз:

– «Теперь надлежит определить и назвать саму абсолютную объективность, единую субстанцию сей Божественной Троицы <…> это абсолютное единство есть существенная Премудрость Божия»[772].

– «Бог обладает Своей единой и универсальной субстанцией или Своей существенной Премудростью, как вечный Отец, как Сын и как Святой Дух. Таким образом, имея одну и ту же единую объективную субстанцию, сии три божественных субъекта единосущны»[773].

– «Премудрость открыла нам, в чем состоит ее действие, – она устрояет вселенную (была художницею)»[774].

– «В чем же это веселие Божественной Премудрости и почему находит она высшую себе радость в сынах человеческих?»[775]

– «…эта тройная победоносная реакция Божественного принципа против хаоса возможного [явление Божественной мощи, идеи и благости] есть внутреннее и вечное проявление безусловной субстанции Бога, или Его существенной Премудрости, которая – мы это знаем – есть все в единстве. Сила, истина и благость, или, иначе, могущество, справедливость и милосердие, или, еще иначе, реальность, идея и жизнь – все эти относительные выражения для обозначения безусловной всеобщности суть объективные определения Божественной субстанции, соответствующие Троице ипостасей, от века обладающих ею»[776].

Мы видим, что в двух случаях Премудрость как будто бы действительно предстает перед нами не только как грамматический, но и как психологический субъект действия, однако следует учесть, что в данном случае Соловьев ссылается здесь на известный текст Притчей Соломоновых (Притч. 8: 24–31) и как бы подхватывает метафорический стиль первоисточника, в котором Премудрость не столько является лицом, сколько олицетворяется. Прямо же о Премудрости как лице или ипостаси Соловьев нигде не говорит. Конечно, можно думать, что Соловьев таким образом хочет имплицитно продвинуть мысль об ипостасности Премудрости/Софии, но: а) в данном случае это никак не сказывается на изложении его Триадологии; б) субъектностью в изложении Соловьева наделена с гораздо большей определенностью не Премудрость/София, а Душа мира («Эта возможная и будущая Мать внебожественного мира соответствует, как идеальное дополнение, вечно актуальному Отцу Божества»[777]); в) наконец, главное даже не это, а то, что сам о. Сергий в «Агнце Божием» ссылается на те же главы Притчей Соломоновых[778] и приводит те же самые цитаты из них, точно так же никак не комментируя, что повествование в них ведется от лица Премудрости[779]. Таким образом, если и можно говорить о гностических моментах у Соловьева в «России и вселенской Церкви», то они относятся скорее к Душе мира – в булгаковской терминологии ей будет отвечать София тварная, однако описание Софии Божественной у обоих авторов принципиально близко. Максимум, о чем можно говорить в данном случае, это о некоторой двойственности изложения, которую у Соловьева усматривал еще о. Павел Флоренский, критикуя его, однако, как раз за то, что в «России и Вселенской Церкви» тот склонился в сторону безличности Софии. «По учению Вл. Соловьева, – писал о. Павел, – София – не только идеальная личность Твари, но и “Субстанция Пресв. Троицы” <…> Рационализм Соловьева обнаруживает себя именно в том, что для Соловьева не живая Личность, не Ипостась, и не самообосновывающееся Живое Триединство – начало и основание всего, а субстанция, из которой уже выявляются Ипостаси. Но эта субстанция в так. случ. не может не быть признана без-личною»[780].

5. Подведение итогов

Очевидно, что «в юношески гениальных “Чтениях о Богочеловечестве”» мы находим не только «философскую редукцию» Троицы, но и не вполне корректно привязанную к ней софиологию: так как из слов ап. Павла о том, что во Христе обитает вся полнота Божества телесно (Кол. 2:9), здесь делается вывод, что София и есть эта «телесность» Божества, то есть Его природа. Вторая итерация соловьевской триадологии сходна с первой по философской методологии, однако в ней ипостаси предстают как обнаружение ипостасных отношений, где Дух оказывается исходящим от Отца и Сына в полном соответствии с учением Аквината. Одновременно более продуманным становится и переход от Триадологии к Христологии. София есть абсолютная субстанция Божества, однако она же становится основанием творения как его потенция, в своем осуществлении приводящая к Богочеловечеству во Христе и Церкви.

О. Сергий Булгаков в своей ранней триадологии опирается не столько на Соловьева, сколько на о. Павла Флоренского, подобно последнему усматривая в Софии прежде всего идеальную тварную перво-ипостась.

В свою очередь, в поздних богословских работах о. Сергий, на первый взгляд, занимает еще более независимую позицию по отношению к Соловьеву Отмечая несовершенство триадологии отцов, причину этого он усматривает в объективной ограниченности философского языка античности, на котором они были вынуждены богословствовать. Причем если у Восточных отцов это несовершенство присутствует скорее потенциально, то на Западе оно приводит к прямому искажению истины в исповедании Аристотелева имперсонализма, на первое место ставящего сущность, а не лицо. Очевидно, что под этот упрек попадает и Соловьев, с его явно томистским уклоном, обнаруживающим себя в «России и Вселенской церкви», однако не этот упрек, а упрек в непреодоленном гностицизме делает ему о. Сергий. При этом одновременно о. Сергий делает шаг и в сторону Соловьева в самой софиологии, усматривая теперь, подобно последнему, в Софии Божественную природу, содержащую в себе творение в его абсолютном содержании, которое реализуется в становлении через Софию тварную; и определяя единство божественной и тварной Софии через Церковь – Богочеловечество. Правда, Соловьев, говоря о единосущии Божественных Лиц, употребляет, как правило, термин субстанция, а о. Сергий – природа, однако с точки зрения устоявшейся и общепринятой триадологической терминологии они взаимозаменяемы, а ни Соловьев, ни Булгаков терминологическое различие субстанции и природы в указанном отношении, насколько мне известно, нигде не проговаривают, наполняя их к тому же сходным софиологическим содержанием.

Таким образом, последнее наблюдение ставит нас перед фактом, что полярные, казалось бы, подходы к описанию внутритроических отношений («томистский» и «персоналистический») никак, судя по всему, не влияют на сближение наших авторов во взгляде на Софию как субстанцию/природу Божества и на принцип, который о. Сергий удачно выразил известной фразой Гермеса Трисмегиста: «что вверху, то внизу», то есть на самый принцип софийности. Но тогда либо мнима полярность prius’a субстанции и личности в триадологии (и основанное на ней противопоставление Востока и Запада), либо мнима постулируемая обоими авторами существенная связь триадологии и софиологии. А это, в свою очередь, возвращает нас к возможности и необходимости рассматривать и оценивать, по меньшей мере, некоторые богословские тезисы обоих (и прежде всего, конечно, о. Сергия) вне софиологического контекста. Как кажется, именно эта работа необходима нам теперь.

III. Философия имени и имяславие

Лингвистический аспект трех версий имяславия (Лосев, Булгаков, Флоренский)[781]

Л. А. Гоготишвили

Философская и лингвистическая обработка имяславских споров велась сторонниками и противниками этого типа мировосприятия на всем смысловом пространстве, простирающемся от Бога, платоновского мира идей, эйдоса, логоса, мифа и т. д. вплоть до конкретной индивидуализированной речи «здесь и теперь», включая «голый», бессмысленный звук. И Лосев, и Флоренский, и Булгаков «обошли» все это пространство, но каждый по-своему, с разным членением самого пространства и, соответственно, с разным пониманием его вычлененных «островков». Принципиально единая – имяславская – установка часто заслоняет эти индивидуальные вариации темы, а между тем имеющиеся версии не только интересны сами по себе, будучи (каждая) и философски, и лингвистически перспективной, но и с точки зрения внутренней целостности имяславия. Игра вариаций и точнее ограняет общеимяславский инвариант, и яснее «приоткрывает» его внутренние резервы к смысловому расширению. Во всяком случае, с точки зрения философии языка и теоретической лингвистики именно в контрастных пунктах разных версий имяславия, как в обнаженной горной породе, отчетливей видны и «золотоносные жилы» этого течения русской философии, и его «лингвистически пустые» пласты, и одновременно ложность распространенного понимания некоторых его частных конструкций в качестве инвариантных постулатов.

Поиск обещающих неожиданные резонансы точек расхождения разных версий имяславия затруднен в данном случае не просто номинальным несоответствием имеющихся в каждой версии «остановок» на пути от Первосущности к «голому» звуку, но их принципиально разным, почти несопоставимым количеством: от нескольких у Флоренского до нескольких десятков у Лосева. Чтобы не увязнуть в терминологических и понятийных нюансах, остановимся лишь на нескольких общих «узловых станциях» на этом пути, представляющих особый интерес в двух планах: как концентрированные иллюстрации сходств и различий указанных версий имяславия и как «неопознанные двойники» (а значит – и неопознанные варианты решения) некоторых из остродискуссионных проблем современной теоретической лингвистики.

Начнем со статуса, который придавался в имяславских концепциях той сфере, которая обобщенно и, следовательно, условно будет называться здесь (впрочем, вслед за терминологической традицией самого имяславия) «платоновскими идеями», но которая – чтобы избежать ненужных в данном случае споров о платонизме как таковом, – будет пониматься достаточно широко. Сюда будут входить все априорные формы разума и интуиции, вообще все универсальное в сознании, независимо от того, понимается ли оно как прямо врожденное или как только не зависящее от субъективных сторон человеческой интеллектуальной деятельности, т. е. как «сознание вообще», принадлежащее либо трансцендентальному субъекту, либо никому («ничье сознание»). Конечно, по ходу статьи понятие «платоновских идей» будет контекстуально насыщаться собственно имяславским содержанием, причем именно по отмеченным выше параметрам, но изначально это терминологическое сочетание принципиально берется здесь в нейтральном смысле.

В религиозном плане сфера «платоновских идей» понимается во всех версиях имяславия одинаково: как место, как результат или как следствие того соприкосновения Божественного и тварного миров (Бога и человека), которое мыслится при этом как энергетическое (а не субстанциальное) и как происшедшее и происходящее постоянно. Религиозно-философский контекст такого несубстанциального понимания точки касания двух миров – тема отдельная, здесь это положение берется как исходное с тем, чтобы двигаться от него далее в лингвофилософском направлении.

В конечном счете эта точка касания двух миров всегда так или иначе связывается в имяславских концепциях (и шире – во всем русском платонизме начала ХХ века) с языком, и как раз имеющиеся различия в понимании степени и форм этой связи – на фоне общности самого признания таковой – и представляют наибольший интерес с точки зрения тех смысловых обогащений, которые они порознь или вместе могут придать собственно лингвистическим сюжетам.

Сразу же дадим – пока без смыслового наполнения – ориентировочную, как бы нисходящую, сопоставительную схему. С точки зрения того онтологического статуса, который придается языку, существует, во-первых, достаточно резкая грань между Лосевым и Булгаковым, с одной стороны, и Флоренским – с другой. «Точка» Флоренского – низшая из возможных отметок статуса языка в имяславской шкале, но по сравнению с другими философскими течениями, не основанными, как имяславие, на принципиальном онтологическом возвышении языка, та же точка может оцениваться как максимально высшая отметка в квалификации онтологического статуса языка. Во-вторых, обладая едиными свойствами, равно противопоставляющими их позиции Флоренского, концепции Лосева и Булгакова тоже разнятся между собой, причем по тому же критерию: статус языка у Булгакова ниже, чем у Лосева, хотя это аксиологическое расхождение же не столь принципиально, как в случае с Флоренским.

Принципиальность грани, отделяющей Флоренского, связана с разницей в понимании онтологической природы той точки касания двух миров, которая равно признается всеми версиями имяславия. Для Лосева и Булгакова сущность явлена человеку в этой точке в виде «первослова» (имени), для Флоренского – в виде «лика» (образа). Язык, конечно, появится в рассуждениях Флоренского почти сразу же, непосредственно вслед за ликом (и об этом будет подробно сказано ниже), однако сам факт придания точке касания двух миров языковой или не-языковой природы настолько существенен, что он, как мы увидим ниже, резонансом отзывается практически на каждом остродискуссионном вопросе философии языка или теоретической лингвистики. «Первослово» и «образ» (лик) – это один из трех центральных антиномически напряженных стержней, вокруг которых – с разными от них отдалениями – будут «кружить» дальнейшие частные темы настоящей статьи.

Различие между Лосевым и Булгаковым, хотя и не столь принципиальное с внутренне имяславской точки зрения, тоже, тем не менее, «точно бьет в цель»: оно, как мы увидим, также отзовется в принципиальных пластах лингвистических теорий. Первичное, в виде простой констатации, описание этого различия тоже может быть дано через точку касания двух миров. У специально разрабатывавшего софиологическую тематику Булгакова «рождение» языка онтологически зафиксировано именно в самой этой точке касания, вообще – там, где впервые появляется элемент тварности. У Лосева, вводившего ономатическое начало в саму Первосущность, язык «фиксируется» до и вне этой точки, т. е. до и вне тварного мира. Точка касания миров лишь модифицирует у Лосева, хотя и существенно, природу и характер языковых процессов, но не создает «языковость» как таковую, имеющую нетварную природу. То, следовательно, «первослово», на основе которого Лосев и Булгаков совместно противопоставлялись выше Флоренскому, не идентично понимается ими: у Лосева предполагается одновременное наличие наряду с «первословом» своего рода «сверхпервослова», фиксирующего акт «самоименования Первосущности». Это «сверхпервослово» не является не только тем именем или словом, которые мы слышим из других уст и сами реально произносим, но не является оно и априорно данной сознанию точкой касания двух миров (как это фактически происходит в концепции Булгакова, не акцентирующей «языковое» самообщение Первосущности вне и до тварного мира). «Сверхумное имя» доступно человеку, по Лосеву, лишь в гиперноэтическом экстазе: такое имя «всецело и не тронуто инобытием», оно «не хулится материей», сияя во всей своей нетронутости[782]. Такое имя – высшая, согласно Лосеву, точка, до которой дорастает Первосущность «с тем, чтобы далее ринуться с этой высоты в бездну инобытия»[783]. В точке же касания двух миров (и далее в «естественном» человеческом языке) сущность проявляется, по Лосеву, в многоступенчатой лестнице неполного свернутого именитства. Как неполные свернутые имена, т. е. как принципиально языковые по своей природе явления, оцениваются Лосевым (как и Булгаковым) все те априорные формы и универсальные «смыслы» и «законы», которые исследуются в неокантианстве, и все те феномены сознания, которые «усматриваются» в феноменологии.

И все же хотя все универсальное в человеческом сознании равно имеет, по Лосеву и Булгакову, языковую природу, это общее понимание на фоне указанного выше различия таит в себе тем не менее зародыш острой лингвистической проблемы. Введение Лосевым в язык дополнительного «сверх-уровня», отсутствующего у Булгакова, неизбежно резко обостряет вопрос о соотношении между собой различных онтологических языковых «срезов». И дело тут не только в том, каким образом «не-тварный» язык входит в точку касания двух миров, т. е. трансформируется в общие лосевско-булгаковские «первослова», но и в том, как эти «первослова» затем трансформируются в «естественный» человеческий язык. Ниже мы увидим, что решение второго вопроса зависит от того, ставится ли вообще первый вопрос, и Р если ставится, – от того, как он решается. Если перевести это различие между Лосевым и Булгаковым, индуцирующее проблему соотношения языков разного онтологического статуса, на язык теоретической лингвистики, то оно будет звучать как проблема соотношения, с одной стороны, «чистого смысла» или «универсальной семантики» (которые чаще всего выступают в других лингвофилософских концепциях функциональными заместителями сферы «первослов», по Лосеву и Булгакову) и, с другой стороны, собственно языковой семантики с ее особыми грамматическими и синтаксическими закономерностями, определяемыми в том числе и чувственной плотью языка. Эта проблематика – второй центральный смысловой стержень статьи, вокруг которого будет строиться ее дальнейший сюжет.

И, наконец, третий смысловой стержень статьи связан с проблемой устранимости или неустранимости из речи «я» говорящего. Именно эта проблема является «завязкой» многих теоретических споров в лингвистике XX века: к ней, как к фокусу, стягиваются дискуссионные смысловые нити и от большинства частных лингвистических вопросов, и от наиболее значительных философских концепций языка (Гуссерль, Хайдеггер, Бубер, Фуко, Деррида и др.). Имяславие в этой проблеме выступает под «единым флагом», но как бы разными фронтами: во всех трех анализируемых здесь версиях имяславия однозначно постулируется неустранимость из речи ее персоналистических составляющих, но соответственно описанному выше разному пониманию статуса языка эта неустранимость особо акцентируется в разных версиях на разных уровнях языка (на уровне «чистого смысла» и «абстрактной» языковой семантики, т. е. в сфере «первослов» у Лосева и Булгакова, и на уровне реальной, чувственно воспринимаемой речи – у Флоренского), что в совокупности только усиливает в целом единый имяславский тезис о принципиальной невозможности деперсонализации языка.

Если теперь совместить все три смысловых стержня статьи, отражающих наиболее перспективные лингвистические потенции имяславия, то можно дать примерный список тех философских проблем теоретической лингвистики, на фоне которых рельефней проступает и специфика различных версий имяславия, и инвариантные свойства имяславского подхода в целом, и его способность так или иначе повлиять на решение этих проблем. Череда подразумеваемых здесь дискуссионных лингвистических вопросов уже сама по себе достаточно выразительна (переходные логические звенья между этими вопросами здесь вынужденно опускаются). Так, имяславская антиномия «образа» и «слова» связана с выяснением соотношения в языке, с одной стороны, наглядности-выразительности-изобразительности, с другой – слышимости-понимаемости-ответности. Отсюда тянутся нити к многочисленным дискуссиям о природе собственного языкового образа и о его соотношении с языковой и внеязыковой семантикой. Тропы, составлявшие ранее ядро этой дискуссионной проблемы, отошли теперь к ее периферии, в центр же выдвинулся вопрос о персоналистических составляющих речи, об авторе, и даже прямо – об «образе автора» (входит или не входит исходящий от автора субъективный компонент в смысловой состав речи; если «не входит», то как от него «избавиться» с тем, чтобы выйти к «чистому смыслу», если «входит», то какую часть речевого смысла это авторское «я» определяет и как эта часть отражается (если отражается) в чувственной плоти речи; существует ли принципиальная разница между тем, чтобы «слышать» автора, и тем, чтобы его «видеть»; видим ли вообще образ автора в его речи: можно ли, в частности, иметь индивидуализированный или типический, например социальный, образ автора; является ли речь овеществлением «я» говорящего или ее смысл должен быть деперсонализирован; как соотносится автор и его речь с синтаксическими понятиями субъекта и предиката; возможно ли полное «отмысливание» автора от речи – «смерть автора», или «отмысливание» речи от автора, т. е. ситуация, когда «говорит сам язык», и т. д.)

Намеченное проблемное поле так или иначе расширялось во всех направлениях лингвистической мысли. В качестве крайних полюсов в подходе к этим проблемам можно назвать, с одной стороны, отечественную нормативную филологию 1940-х – 1980-х годов со структуралистским оттенком, в которой понятие «образ автора» намеренно выдвигалось в центр системы (в частности, концепция В. В. Виноградова; именно на этом фоне, кстати, создавались поздние лосевские работы о языке), и, с другой стороны – различные версии постмодернизма, в которых эта тематика обыгрывается в связи с тезисом о «смерти автора». Посередине располагаются «нейтральные» грамматические и синтаксические учения, в которых эта тематика ушла вглубь, но без «потери лица», специфически терминированных проблем, типа теории «речевых актов», теории референции, проблемы перформативов и расслоения «я» говорящего, различных структурных моделей предложения, их тематического и «актуального» членения и т. п. Даже если данная тематика не фигурирует на поверхности лингвистических рассуждений, тем не менее именно она чаще всего подспудно управляет развитием сюжета большинства современных языковедческих работ.

В имяславских спорах это проблемное поле было обнажено с самого начала, включая и проблему образа автора, да иначе и быть не могло, так как при переводе лингвистически сформулированных выше вопросов в собственно религиозный контекст они окажутся не чем иным, как отражением различных аспектов разветвленной проблемы соотношения христианства и пантеизма («дан» ли Творец в своем творении, если «дан», то как, и т. д.), т. е. той самой проблемы, которая лежала в самих истоках формирования имяславского движения. Принципиальная антипантеистичность имяславия в целом, сколь бы далеко ни расходились его версии (мы оставляем здесь в стороне достаточно распространенные, но, как представляется, ошибочные оценки имяславия как пантеизма), не могла не сказаться на его инвариантных лингвофилософских компонентах, все «именные» модификации которых оставались антипантеистическими. К числу таких инвариантных (с антипантеистическим подтекстом) принципов могут быть отнесены приоритет прагматики – над синтактикой и семантикой и синтаксиса – над лексической семантикой, что соответствует энергетической ориентации имяславия; уже упоминавшийся принцип неустранимости «я» говорящего; принцип субстанциальной невовлеченности автора в образную ткань речи (автор по отношению к своей речи аналогичен в этом смысле сущности, остающейся при совмещении ее энергии с энергией инобытия в «апофатическом остатке»); принцип полиперсональности речи – в обоих смыслах: и в плане обычной диалогичности, и в плане совмещения в одном высказывании нескольких голосов, коль скоро сама идея «первослов» предполагает наличие, по удачной формулировке Булгакова, «трансцендентного субъекта речи»[784]; принцип многоступенчатой символизации в языке, в котором платоническая эманация трансформируется в идею многоступенчатой предикации; принцип субъект-предикативного расщепления всех смысловых образований, в том числе слов, и др. (список, конечно, не полон).

Последний из названных принципов представляет для нас особый интерес, так как в нем наиболее емко для лингвистического типа мышления выражена принципиально антипантеистическая религиозная основа имяславия. Согласно этому принципу, «первослова» как «место» касания двух миров имеют внутреннюю двухчастную структуру: они «расщепляются» на субъекты и предикаты, отношения между которыми воспроизводят диалектику отношений между сущностью и ее энергией. Это очень существенный момент, так как имеющаяся здесь в виду аналогия, обозначенная традиционным словом «воспроизведение», резко изменяет привычный взгляд на платоническое подражание (как оно мыслилось и неоднократно критиковалось в христианской философии). При свойственном имяславию предикативном понимании этой аналогии уже практически невозможно вменять ему в вину какое-либо субстанциальное понимание воспроизведения («подражания») Первосущности. Рассуждение в таком случае выходит в совершенно другую смысловую плоскость: в центре проблемы соотношения двух миров оказывается не субстанциальная эманация, а коммуникативность, – понятие, которое имманентно содержит указание на двух субстанциально раздельных участников. Воспроизводится в предикации взаимонаправленное действие, которое аннигилируется тотчас же при всяком субстанциальном и даже чисто энергийном отождествлении «участников» общения. «Первослова», являющиеся «свернутыми предложениями», исходящими от Первосущности, реально входят в сознание человека только своей предицирующей частью, их «субъектная» же основа, как и сама сущность, остается для него вне пределов досягаемости. Вместе с тем это не абсолютный агностицизм: «субъектная» часть «первослов» понимается человеком как подразумеваемый, пусть даже семантически не выраженный, смысл (отдаленные аналоги такой ситуации достаточно часты даже в бытовой речи, когда мы понимаем то, о чем говорится, несмотря на полное – и субстанциальное, и лексико-семантическое, и синтаксическое – отсутствие этого «предмета» в самой речи). Религиозная и лингвистическая обработка этого принципа в наиболее полном виде дана Лосевым и Булгаковым, но и у Флоренского, в концепции которого «первослова» отсутствуют, принцип коммуникативной предикации тоже играет определенную роль, хотя и в принципиально другом логическом месте теории (см. ниже).

Имея в виду эту пунктирно очерченную специфику имяславского подхода к языку в целом и тот фон философски заостренных проблем теоретической лингвистики, который был дан выше, легче подойти уже не к обобщенно схематическим различиям между указанными версиями имяславия, но к их более насыщенным в смысловом плане и одновременно более «запутанным» в литературе отношениям. Бо́льшая конкретность существенно модифицирует, как мы увидим, и нашу исходную – излишне «простую» – сопоставительную схему.

Намеченное выше различие между Лосевым и Булгаковым, с одной стороны, и Флоренским, с другой, стимулировало появление в имяславском течении внутренней, эксплицитно почти не проговариваемой, но весьма напряженной смысловой интриги, связанной с поиском переходных мостков от «образа» к «слову» и обратно. Главные участники этой интриги – Лосев и Флоренский, однако по сложившимся историческим условиям подробно развивал данный сюжет только Лосев. Флоренский же даже не мог быть, по историческим причинам, назван в тех местах многочисленных лосевских работ о языке 1940 – 1980-х годов, в которых (конечно, в завуалированной форме) эта интрига постоянно развивалась.

Завязка интриги нам уже известна: и образ (лик) Флоренского, и «первослово» Лосева с Булгаковым понимались как имеющие Автора; соотношение между этими тремя категориями – автор, слово и образ – и составили основной сюжет внутренней интриги. Если универсальные компоненты сознания понимать как слова, то образ автора, в смысле субстанциальной наглядности, в них просматриваться не может, хотя, с другой стороны, слова эти обязательно предполагают стоящего за ними в «апофатическом остатке» автора. Если же исходить из образа, то наряду со снижением статуса языка здесь как бы усиливается элемент образной наглядности автора. Ниже мы увидим, что и Флоренский не предполагал, так же, как Лосев и Булгаков, наличия субстанциально понимаемого образа автора в собственно языковых выражениях, однако идея «наглядности» настолько мощно зазвучала благодаря Флоренскому в имяславии, что Лосев не мог постоянно не возвращаться к ней в своих лингвистических работах с тем, видимо, чтобы как можно более «аккуратно» (и иначе, чем у самого Флоренского) обработать границы, одновременно сближающие и разводящие образ и слово. Это тем более мыслилось им, вероятно, необходимым, что в отечественной филологии идея образа автора в речи постепенно обрастала все более «пантеистическими» напластованиями, вплоть до прямых утверждений об адекватном отражении в речи некой «объективной действительности». Язык либо все более сближался в языкознании с субстанцией (с сущностью), теряя при этом энергетическую природу, либо, наоборот, полностью «отдалялся» от субстанции, что также не могло устроить Лосева. Дополнительным стимулом могло для Лосева служить и то, что пантеистическое в своей глубине отождествление языка с субстанцией нередко связывалось критиками такого отождествления с влиянием русского платонизма, в том числе и имяславия, которое как бы мыслилось при этом «двойником», а иногда и прямо оценивалось как предшественник отечественных нормативно-отражательных лингвистических теорий. Не называя имяславия, Лосев тем не менее во всех своих поздних работах доказывал ложность идеи поиска такого рода искусственных двойников и «предтеч».

В этом смысле чрезвычайно показательна поздняя лосевская статья о живописном принципе образности в языке. Эта статья, как и все поздние лосевские языковедческие работы, с «двойным дном». Исходя – на поверхностном уровне – из общепринятого тогда тезиса об имманентном наличии в языке наглядной образности, Лосев в действительности утверждает здесь, что языку как таковому характерна нулевая степень образности и что лишь в речи образность может «нарастать». Максимальная образная насыщенность свойственна, с его точки зрения, только мифологическим высказываниям, т. е. одному из самых специфических видов речи. Важно и то, что образность в речи нарастает, по Лосеву, не за счет языка как такового, но за счет прагматических (ситуативно-контекстуальных) параметров. Прагматически понимаемый синтаксис может не только нарастить образность, но даже «освободить», по Лосеву, системное словарное слово от условно признаваемой за ним в этой статье «индикаторной» или «аниконической» образности (условность этого признания просвечивает в самих названиях этого типа образности), заставляя «эксплицироваться» в речи абстрактнопонятийную сторону значимости этих слов. Такое «освобождение» системных языковых значений от «фиктивной» образности фиксируется при этом Лосевым, скажем, не в научных высказываниях, а в поэзии (в качестве иллюстрации приводится, в частности, лермонтовское: «И скучно, и грустно…»).

И все же Лосев признавал возможность образного насыщения речи (не языка). По какому же тогда пути, если не по поэтическому, идет нарастание образности в лосевской концепции? Здесь мы подошли к еще одному инвариантному (но, насколько известно, нигде так не оцениваемому) компоненту имяславия. Образность наращивается, согласно Лосеву, по мере превращения изображаемого предмета («вещи») в личность («лицо»), которая сама начинает «говорить» в высказывании. Образность, по формулировке Лосева, тем выше, чем сильнее олицетворение. «Сильнее» всего олицетворение в мифе (вспомним, что иногда Лосев прямо утверждает, что миф есть личность), и Лосев фактически только в мифе соглашается признавать субстанциальные образы, т. е. субстанциальное воспроизведение «предмета» как прямо действующего и говорящего «героя». Во всех «обычных» поэтических приемах (метафоре, аллегории и др.) дана, по Лосеву, не сама субстанция изображаемого, а лишь его феноменальное описание (приводится пример: «Уж небо осенью дышало…»).

Значит ли это, что появляющийся в мифе «герой», понимаемый как самоличный автор своих слов, получает тем самым при отображении этих слов «вторичным» автором субстанциальную образность, т. е. является ли этот герой образом самого себя как автора? Может ли вообще речь человека быть его субстанциальным образом? Обострим проблему: можно ли считать речь сущностной субстанцией человека?

Этот вопрос – один из самых запутанных в лингвистике; строящиеся здесь рассуждения обычно – сознательно или нет – кардинально смещают по ходу дела исходные установки. Так, модная в свое время теория социально-языковых типов персонажей в литературном произведении как будто основывается на положительном ответе на этот вопрос, так как в ней считается, что самой речью персонажа автор и создает его образ. Отсюда и автор произведения, тоже ведь «говорящий», считается имеющим в этом произведении свой собственный образ. Парадокс же полярного смещения исходных установок выражается в такого рода теориях (например, у Виноградова) в том, что исходный тезис о наличии образа автора постепенно меняет в конце рассуждений свой пафос так, что поиск отчетливых форм и границ этого образа ведется фактически лишь с тем, чтобы в конечном счете изъять этот образ из произведения и прорваться тем самым к некоему безличному «чистому» языковому смыслу. Вопреки исходной установке, язык здесь уже не мыслится субстанцией человека, а начинает пониматься как субстанция этого безличного «чистого» смысла.

У Лосева цель обратная: он строит рассуждение не с тем, чтобы изъять персональную образность из речи, но с тем, чтобы ее нарастить, с тем, чтобы насытить изначально безличный язык личностными позициями. Речь у Лосева идет о персонификации предмета описания, а не о деперсонализации автора описания. При этом, однако, Лосев не рассматривает язык как субстанцию человека: образ говорящего создается в мифологических высказываниях не за счет сил языка как такового, а за счет привходящих обстоятельств контекстуально-ситуативного и аксиологического характера. Сущностная субстанция человека не является языковой, как не является таковой и Первосущность; язык – энергетический посредник между мирами, «место» их коммуникативной (смысловой) встречи, но не они сами. При насыщении высказывания личностными позициями предмет получает, согласно Лосеву, не обычную образную (плоскостную) наглядность, а как бы наглядную «слышимость». Он слышим и понимаем, но может оставаться при этом физически (субстанциально) невидимым. Ни одно слово не может действительно пониматься без стоящего за ними автора, но ни автора, ни часто даже самого предмета описания мы в речи не видим – вот «двойной» тезис Лосева, являющийся, конечно, лингвистической обработкой его религиозно-философской (антипантеистической и энергетической одновременно) позиции.

В такой интерпретации имяславие оказывается ложным двойником не только нормативно-отражательного отечественного языкознания, но и постмодернистского тезиса о «смерти автора». Если в отечественном языкознании автор фактически признавался лишь с тем, чтобы быть изъятым, то в постмодернизме автор как бы изначально считается отсутствующим или, – выразимся, хотя это и рискованно, метафорически, изначально умерщвленным, причем умерщвленным самим языком. Во всех имяславских версиях, действительно, имеются фрагменты, казалось бы, аналогичные разного рода «медиумическим» или постмодернистским концепциям, в которых говорящим считается «сам язык», а человек – только посредником, «медиумом» языка. Мы видели, однако, выше, что у Лосева «говорит» не язык, а олицетворенные предметы, т. е. всегда что-то в той или иной степени личностное (авторское). Дать слово этим олицетворенным предметам, максимально снизив свою авторскую субъективность в речи, – это, действительно, высшая, по имяславию, заслуга непосредственного автора высказывания, но это не значит, что непосредственный автор должен быть «изъят» читателем или изначально «умерщвляется» самим языком (или же, что он сознательно «кончает самоубийством»), это означает лишь, что непосредственный автор может снять в высказывании все субстанциальные (грамматические и семантические) показатели своего присутствия, одновременно наращивая свою функциональную (энергетическую) активность, выражающуюся в глубинных пластах синтаксиса (см. ниже о предикации, по Лосеву). Аналогично тому, как нет в тварном мире субстанциального образа его Творца, но есть постоянные проявления Его энергии, которая по своей функции толкуется Лосевым – это важно! – как именно коммуникативная активность, в речи на «естественном» языке тоже нет образа ее непосредственного автора, но есть его неустранимая (без того, чтобы не аннулировать речь как таковую) коммуникативная активность.

Аналогичный разворот темы образности в языке, но несколько в ином ракурсе, есть и у Булгакова. Наиболее выразительно булгаковская позиция в этом вопросе отразилась в его оригинальном лингвистическом толковании распадения изображаемого в речи «объекта» на различные предметно-личностные составляющие. Настойчиво обосновывая принципиальную неустранимость «я» говорящего из высказывания (без «я» речь, по Булгакову, рассыплется на статичные мертвые смыслы), Булгаков вместе с тем высказывает и идею о том, что своей высшей творческой удачи автор достигает в тех высказываниях, где звучат «голоса» самих описываемых и, следовательно, персонализированных «предметов». Не язык как таковой «говорит» у Булгакова, но стоящая за любым высказыванием личностная позиция. Собственно лингвистическая новация Булгакова, до сих пор не оцененная в лингвистике, состоит в том, что он предложил почти «формализованную» и, по-видимому, весьма перспективную процедуру вычленения таких потенциально персонализируемых элементов предмета описания. В качестве таковых Булгаков предлагает рассматривать лишь те элементы, которые, будучи выражены в данной речи существительным (причем это касается не только подлежащего), не могут при синтаксических трансформациях предложения быть переведены в другую часть речи без того, чтобы принципиально не разрушиться или изменить смысл высказывания. За каждым таким не поддающимся «десубстантивации» существительным стоит, по Булгакову, то или иное местоимение, т. е. хотя бы отдаленный, но намек на личность и, следовательно, на способность к авторству. Не только «я» непосредственно говорящего, но и вычленяемые с помощью такой процедуры многочленные местоименные рамки высказывания («я» – «ты» – «он» и др.) составляют, по Булгакову, онтологические условия речи как таковой (здесь, как видим, имеется не только редуцированная идея диалога, но и идея слияния разных голосов в одном высказывании). И в текстах Флоренского, скрытого полуоппонента Лосева («полуоппонента», потому что Лосев оспаривает не столько самого Флоренского, сколько те выводы, которые могут быть и в действительности были вычитаны из концепции Флоренского «пантеистической» лингвистикой), тоже есть места, аналогичные изложенной здесь позиции Лосева и Булгакова. Описывая, например, идеальный с его точки зрения стиль изложения, Флоренский говорит, что такое идеальное изложение должно начинаться непосредственно из самого предмета описания, который, следовательно, и Флоренским понимается как потенциальный источник речи (подробней см. ниже).

И все же сказанным о неустранимости «я» говорящего и его одновременной неподвластности субстанциально-образному воплощению, о характерном для имяславия переводе проблемы «образа говорящего» в «говорящие образы» различных компонентов предмета описания, о принципе сочетания в одном высказывании нескольких «голосов» смысловое поле внутренней интриги имяславия не покрывается. До сих пор речь фактически шла, хотя и в интерпретативном «именном» ключе, об инвариантных положениях имяславия, полемическая острота которых комментировалась на фоне чужеродных концепций. Однако та же смысловая интрига сохраняет свою остроту и внутри имяславия. Так, в частности, у Флоренского образ (зрение) занимает иерархически более высокое положение, чем слово (слух), причем не только в философско-религиозном контексте, но и в прямо лингвистическом. Вот емкое в этом смысле высказывание Флоренского: слушая, мы не отвечаем на речь, но, воспроизводя ее в себе, «всем существом своим отзываемся вместе с говорящим на зримые впечатления, ему данные»[785]. Предмет речи, по Флоренскому, – зрительное впечатление, но, с другой стороны, речь все же каким-то образом передает в своей не зрительной, но «линейной» фактуре и само это зрительное исходное впечатление, и потенциальный голос, имеющийся в этом зрительном впечатлении. Уже ясно, что ни о какой субстанциальной адеквации высказывания и его предмета (как нередко понимается и концепция Флоренского, и имяславие в целом) речь здесь не идет, однако для восстановления все-таки имеющейся в имяславии по этому поводу внутренней интриги необходимо специально рассмотреть вторую из намеченных в начале статьи проблем – проблему способов и форм перехода от нетварного «сверх-первослова» Лосева к «первослову», от первослова – к «естественному» языку (отдельно по Лосеву и Булгакову) и, наконец, от образа Флоренского – к «естественному» языку.

Начнем эту тему с Лосева, так как именно лосевская концепция дает возможность воссоздать необходимый объемный смысловой фон для понимания главных сюжетных узлов внутренней интриги имяславия.

Если максимально свернуть многоступенчатые лосевские рассуждения в этой области, то окажется, что и на уровне «сверх-первослов», и на уровне «первослов», и в «естественном» языке действует один и тот же основной языковой процесс – предикация с одной и той же основной целью – коммуникацией. Однако во всех трех сферах эти основные языковые процессы имеют, по Лосеву, свои особенности. На вне и до тварной ступени Первосущность сама дает себе посредством своей энергии Имя, с помощью которого вступает в самообщение. Это «сверх-первоимя» имеет восходящее к разделению сущности и энергии субъект-предикативное строение, причем сущность здесь – в отличие от следующих онтологических ступеней языка – непосредственно входит в свое имя, в том числе и в его предикативную часть. Здесь и только здесь тезис о языке как субстанции самого предмета речи и одновременно самого говорящего имеет полную силу. На уровне «первослов» (т. е. в точке касания двух миров) мы также, по Лосеву, сталкиваемся с субъект-предикативным строением, но несколько иного типа. Имманентные человеческому сознанию «первослова» тоже имеют двухчастную (субъект-предикативную) структуру. Инаковость же типа предикации заключается в том, что сущность субстанциально входит здесь лишь в субъектную часть слова, но не в ее предикативную часть (как на вне и до тварном уровне). Более того, само это «первослово» входит в человеческое сознание тоже только своей предикативной частью, сущность же как субъект первослова остается «за кадром» человеческого сознания. Фактически мы имеем «в распоряжении», по Лосеву, лишь энергийное касание Первосущности, которое, будучи по генезису предикацией, подвергается, тем не менее, в человеческом сознании вторичному расщеплению на субъект и предикат. «Субъект» при этом остается «невидимым» (корреляция отсутствию образа автора в его речи), но понимаемым (корреляция неустранимости «я» говорящего). «Предикат» же получает в человеческом сознании новую плоть, новую субстанцию – смысловую, которая отлична и от субстанции Первосущности, и от субстанции «естественного» языка.

В «естественном» языке (следующий нисходящий уровень) предикативная часть «первослова» подвергается очередной предикации; мы имеем здесь, таким образом, «предикацию предикации» (или «символ символа»), которая также имеет двухчастную структуру: исходная первопредикация трансформируется в субъект слова «естественного» языка, само же это слово всегда есть, по Лосеву, энергетически-предицирующе (или интерпретирующее) действие. Здесь тоже осуществляется особая разновидность предикации: формально она совпадает с предикацией на вне и до тварном уровне, так как сущность или субъект предикации на «естественном» языке входит в предикативную часть слова, но реального выхода в мир сущностей слово «естественного» языка принципиально не имеет, поскольку то, что функционирует здесь как субъект, по изначальной своей природе есть предикат. Сущность как бы энергийно «схватывается» предикативными границами, но субстанциально остается вне досягаемости.

На всех трех уровнях, таким образом, действует один и тот же, имеющий коммуникативную телеологию процесс предикации, всегда оставляющий сущность за пределами используемой человеком субстанции, будь то чистый смысл или чувственная плоть «естественного» языка. Вывод многозначителен для лингвистики: то, «о чем» говорится в высказывании на «естественном» языке, т. е. синтаксический субъект всегда есть то, что в других предшествующих высказываниях было предикативной частью, в пределе – предикативной частью «первослова». Собственно синтаксические субъекты, следовательно, никакого субстанциального смысла в себе не несут: они всегда по генезису предикаты либо из до и вне языковых сфер, либо из «чужих» высказываний. Отсюда и «таинственное» поведение в языке местоимения «я»: оно фиксирует ту позицию в языке, где мыслится реальная личностная субстанциальность, но эта субстанциальность, тем не менее, лишь условно фиксируется этим местоимением как семантически «пустым» знаком (интересно, что именно такое понимание функции местоимений дано в так и оставшейся Лосеву неизвестной, судя по пока имеющимся данным, булгаковской «Философии имени»).

Многоступенчатая предикация, составляющая, по Лосеву, основу языка, вводит в язык и принцип многосубъектности высказывания: одно и то же предложение, состоящее по определению как минимум из двух предикаций, может совмещать в себе два голоса двух разных субъектов речи, являющихся первичными авторами каждой из этих предикаций. Но и «двуголосие» не предел: как уже говорилось выше, персонифицирующее отношение может распространяться, согласно Лосеву, на все присутствующие в высказывании синтаксические субъекты, и тогда за каждым из них может слышаться личностный («олицетворенный») голос, хотя все эти голоса будут продолжать гармонично совмещаться в пределах единого высказывания или единого действа. (Напрашивающиеся здесь религиозные параллели мы сознательно опускаем.) Отсюда понятно, почему в качестве наиболее адекватного названия для происходящих в речи языковых процессов поздний Лосев стал употреблять термин «интерпретация»: если все синтаксические субъекты нашей речи суть по происхождению чужие предикации, то наши над ними смысловые операции уже не могут пониматься как непосредственная первичная разработка темы (например, как логическая операция по формальному расширению состава признаков данного объекта), но только как вторичная смысловая ее обработка, т. е. как интерпретация. Если лингвистически «ужесточить» это лосевское положение, то мы получим тезис о принципиальном «непопадании» онтологии в речь. Язык не имеет в себе никаких субстанциальных сгустков «объективной реальности», он весь – коммуникация и интерпретация, которые всегда кружат вокруг онтологии, но которые никогда ее в себя реально не вбирают. (Другое дело, что и саму онтологию можно понимать иначе, например коммуникативно, и тогда, наоборот, язык будет составлять непосредственную субстанциальную часть такой онтологии.) Однако в нашем контексте, адаптирующем имяславие к современной теоретической лингвистике, такого рода коренные пересмотры фундаментальных категорий нецелесообразны, хотя если иметь в виду лосевскую позицию саму по себе, такой поворот темы вполне возможен.

В связи с изложенным не может не возникнуть вопрос о том месте, которое в этой общей лосевской картине языка отводится семантическим и формальным закономерностям, несомненно управляющим функционированием «естественных» языков. Очевидно, что Лосев не распространял их действие не только на уровень до и вне тварного языка, но и на уровень «первослов» человеческого сознания. Почему же тогда, если на двух первых уровнях не действуют собственно, казалось бы, языковые закономерности, мы все-таки говорим, что все рассмотренные сферы, включая и «первослова», являются, по Лосеву, языковыми в своей природе? Дело в том, что родовидовые отношения строятся Лосевым не от «естественного» языка, взятого за «род», но от «первоязыка», частными видами которого мыслятся различные «естественные» языки. Тоже, казалось бы, не новая идея: она лежит в основе почти всех известных теорий общей «универсальной семантики», понимаемой как не зависящая от особых семантических и грамматических закономерностей тех или иных конкретных «естественных» языков. Однако и здесь имеется все же существенная разница. Чаще всего под «универсальной семантикой» понимается область смысла, обособленная, а точнее – обособляемая от языка при любом понимании его специфики. На первом плане в таких концепциях – сочетаемость смыслов как таковых (в основном логическая сочетаемость), а не способы и формы сочетания смыслов в коммуникативных целях, что у Лосева, напротив, выдвинуто на первый план. Лосев, конечно, не отрицал универсальной семантики (или «логику логоса» в его терминологии), но такого рода универсальные внеязыковые семантические законы оценивались им как осуществленные в рабочих целях частные одномерные отвлечения от многомерных и коммуникативных по своей телеологии реальных связей между «первословами». (Более того, все абстрактные интеллектуальные операции над областью смысла не только признавались Лосевым полезными, но и высоко им ценились и в отличие, скажем, от Флоренского применялись, однако условие принципиального ограничения реальной сферы компетенции такого рода интеллектуальных операций выполнялось при этом Лосевым неукоснительно.) Взятые же в своем реальном смысловом объеме и в своих реальных функциях типы связей между первословами («платоническими идеями») не могут быть, по Лосеву, классифицированы в виде таксономических групп, поскольку логика и «техника» интеллекта как такового и, соответственно, любого типа классификации в принципе аперсоналистичны, область же языка как «место касания» двух миров принципиально персоналистична. В природу «первослов» входит то, что они и исходят от Личности, и направлены к личности же.

«Первоязык», по Лосеву, таким образом, не тождествен тому, что понимается под «универсальной семантикой». От него к «естественным» языкам переходят не какие-либо частные законы семантической и логической сочетаемости, а только то, что оценивается Лосевым как главная конститутивная черта языка как такового: сущностно-энергийная диалектика, трансформированная через некоторые этапы в субъект-предикативную структуру, в сам принцип предикации (или коммуникации и интерпретации). Этот принцип не зависит ни от чувственной плоти языка, ни от формально-грамматических закономерностей «естественных» языков, наоборот, и то, и другое само находится в генетической зависимости от принципа предикации. Зависимость эта, однако, не абсолютная: в языки переходит именно и только сам принцип предикации, который может получать в частных языках самые разнообразные формы проявления, облекаться в многочисленные вариации грамматических и семантических закономерностей. Характер этих частных закономерностей определяется условиями общения, пресуппозициями языка в целом (например, его мифологической основой) и, наконец, прямо «техническими» причинами, зависящими в том числе и от «меональной» плоти языка. Эти «частно-языковые» закономерности вполне могут, по Лосеву, классифицироваться и обобщаться с помощью разного рода внешних критериев, однако сама предикативность реальной речи от классификаций такого рода все равно ускользнет, поскольку предикация может выражаться в речи через все без исключения грамматические и синтаксические формы, даже через молчание.

Особо в этом смысле стоит, конечно, в лосевской концепции вопрос о статусе диалектики. Не вдаваясь в детали лосевских построений в этой области, рискнем все же дать их интерпретацию в интересующем нас плане. Диалектика, в отличие от «универсальной семантики», не является у Лосева безличной таксономией смыслов; в этом плане диалектика вообще не вводится Лосевым в «универсальную семантику». Тоже будучи одной из трансформаций имманентных связей между «первословами», диалектика в отличие, скажем, от логики является у Лосева такой их трансформацией, в которой коммуникативность и предикативность как конститутивные моменты «перво-слов» не отмысливаются полностью. Диалектика, по известной формулировке, это абстракция над диалогом: в ней сохраняются отзвуки персоналистического и коммуникативного смыслового напряжения между противопоставляемыми и синтезируемыми суждениями. В диалектике, по Лосеву, как бы отражена «техника» получения различных вариантов «предицирующей» части «первослов» (причем именно предицирующей, а не предицируемой). Классическая парменидовская пара «одно» и «многое» – это два предиката к одному субъекту, субстанциально остающемуся в первослове невыраженным. Выбор того или иного из этих предикатов (или какого-либо другого предиката) зависит от нужд «здесь и теперь» актуализируемой говорящим интерпретации, т. е. от коммуникативного замысла. Смысл же диалектического противопоставления «одиночных» категорий (диалектика суждений покрывается вышесказанным) состоит в лосевской концепции в том, чтобы хотя бы формально зафиксировать крайние точки в том смысловом пространстве, к которому прикоснулось данное «первослово», т. е. в том пространстве, в котором возможны дальнейшие (вторичные, третичные и т. д.) предикации, сохраняющие тем самым между собой коммуникативную связь (связь, релевантную для слушающего), так как в них «не теряется» единый исходный субъект речи (не разрывается семантическая связность речи). Во «внеречевом» плане проблема изолированных диалектических категорий, а вместе с ними и изолированных слов естественного языка («изолированность» которых всегда, конечно, во многом условна) решается Лосевым в соответствии с его пониманием главной конститутивной особенности языка как предикации, так же, как и проблема «первослов», являющихся свернутыми предложениями (см. выше). «Было бы колоссальным достижением науки, – пишет поздний Лосев, – если бы каждое отдельное слово уже нужно было бы считать конденсированным предложением… В предложении предицирование развернуто, но оно есть везде в языке…»[786] Отсюда и сами грамматические категории понимаются Лосевым как имеющие прежде всего коммуникативное (т. е. основанное на предикации) значение[787]. Даже семема, по Лосеву, это «порождение коммуникативного акта и имеет своим единственным назначением коммуникацию»[788].

Лосев, следовательно, как бы «опрокидывает», как и многие другие русские платоники, распространенные гносеологические и языковедческие модели, типа популярной модели Г. Г. Шпета: не чистый смысл покоится, по Лосеву, в вершине познавательной пирамиды, фундируя собой, как у Шпета, все другие виды семантики, а экспрессивность и интонация (через определенные, опускаемые здесь, звенья экспрессивность и интонация входят составной частью в лосевскую теорию неустранимости мифологического мышления, т. е. в другом ракурсе в теорию отсутствия некой единой «общеничей» семантики). «Язык вовсе не состоит из слов… Экспрессия и интонация – более базовые вещи… Язык – это прежде всего интонационная и экспрессивная структура…»[789] В данном случае это положение интересует нас как базовое уточнение лосевского – коммуникативного понимания речи: языковая коммуникация в принципе не может быть, по Лосеву, сведена к передаче «чистого» (соответственно, «всеобщего» или, что то же, «ничейного») смысла. Смысл, непосредственно передаваемый языком или так или иначе с ним связанный, всегда, по Лосеву, личностно и экспрессивно интонирован. Возможно даже, что аналогично интонированными являются, по Лосеву, и сами «первослова», во всяком случае возможность такого понимания содержится в лосевской теории Абсолютной Мифологии.

Схематически намеченные выше различия между лосевской и булгаковской версиями имяславия могут быть теперь даны в более развернутом виде. Как сказывается разница в понимании Лосевым и Булгаковым онтологического статуса языка (в связи со степенью его вовлеченности в нетварный мир Первосущности) на собственно лингвистических уровнях концепций и прежде всего на интерпретации той «пограничной полосы», которая существует между «первословами» и грамматическими и лексическими слоями естественного языка? Какие мыслятся здесь «переходы» и трансформации?

Мы видели выше, что максимально расширяя онтологическую сферу языка, вплоть до самой Первосущности, Лосев вместе с тем, а возможно, тем самым максимально же сузил «количество» конститутивных свойств «языковости» как таковой, фактически оставив в качестве такового свойства лишь одно – распадение на субъект и предикат (в далекой генетической перспективе принцип предикативности возводится Лосевым к взаимоотношениям между сущностью и энергией, а в синхронном аспекте предикативность практически является у него синонимом коммуникативности и интерпретативности). Эта, назовем ее здесь «коммуникативной», направленность настолько разветвленно пронизывает все лосевские лингвистические работы, что в каком-то смысле можно даже говорить, что не коммуникативность является главным свойством языка, но что язык является одним из способов, хотя и главным, осуществления коммуникативности (или предикации). Теоретически этот «переворот» координат вполне мыслим и даже, вероятно, перспективен, но не для нашего лингвистического контекста. По всем другим, кроме принципа предикативности, параметрам «первослова» и «естественный» язык могут, согласно Лосеву, различаться, причем настолько существенно, что это практически исключает вероятность установления между ними каких-либо однозначных и весомых соответствий (возможны только ассоциативные параллели). «Все, что угодно», в том числе и из области «первослов», может, по Лосеву, грамматически и семантически выражаться в речи через «все, что угодно». Расщепление «первослова» на субъект и предикат, оставляющее, как у Булгакова, субъект (т. е. саму сущность) за пределами человеческого сознания, может производиться, по Лосеву, в самых разных направлениях, причем результаты этого «свободного» выбора предиката тоже могут получать самые разные грамматические и синтаксические облачения. То, что предикативная часть «первослова» всегда, по Лосеву, субстанциализируется (т. е. получает смысловую субстанцию, см. выше), еще не значит, что она сразу же «субстантивируется», т. е. «переводится» в существительное и только в существительное. Смысловая субстанция независима, по Лосеву, от субстанций «естественного» языка и ведет себя по отношению к ним, т. е. к диктуемым грамматикой именным и глагольным и другим формам, совершенно свободно.

У Булгакова, напротив, зависимость предикативной части «первослова» от трансформирующего его в синтаксический субъект «естественного» языка существует, хотя и у Булгакова эта зависимость понимается не жестко: онтологические центры бытия (т. е. предикативная часть «первослов», трансформированная в речи в синтаксические субъекты) получают при своем словесном воплощении, по Булгакову, преимущественно (но не абсолютно) либо прямо форму, либо синтаксический статус существительного. Недаром в уже упоминавшемся выше оригинальном собственно лингвистически нововведении Булгакова выдвинута идея именно о лингвистическом способе выявления онтологических центров речи. Повторим эту булгаковскую идею – то, что не поддается десубстантивации, т. е. переводу из существительного в другую часть речи, без изменения смысла высказывания, является, по Булгакову, онтологическим центром данного высказывания. Соответственно надо, видимо, понимать, что то, что не выражено в речи существительным, не является изначально онтологическим центром данной речи. Между онтологией и языковым оформлением высказывания устанавливается, таким образом, хотя и не жесткая, но все же достаточно весомая связь. Отличие от лосевской концепции здесь, очевидно, можно даже (для рельефности) как бы развернуть это различие и в другую сторону: исходя из собственно лосевского тезиса о том, что предикативная часть первослова не предопределяет собой своей будущей лексико-грамматической оформленности, что эта оформленность может оказаться «какой угодно», следует и обратное, Лосевым специально не акцентированное, но выразительно подчеркивающее отличие его позиции от булгаковской, положение: грамматически субстантивированные формы тех или иных «кусочков» смысла высказывания еще ничего, по Лосеву, не говорят о субстанциально-онтологическом статусе этих смысловых фрагментов.

Следует особо подчеркнуть, что в булгаковском лингвистическом нововведении, предполагающем новые способы определения онтологических центров высказывания отнюдь не предполагается, что в предложении есть только один, соответствующий подлежащему, онтологический центр. С помощью этой чрезвычайно перспективной лингвистической процедуры оказывается возможным определить, что таких центров в высказывании всегда имеется больше, чем один. Последнее обстоятельство многозначительно для собственно лингвистических теорий: оно «намекает» на недостаточность традиционных синтаксических анализов речи, на их слишком крупно сплетенную аналитическую сеть, сквозь которую ускользают некоторые существенные компоненты синтаксической структуры. Недаром и Булгаков, и Лосев, как и многие другие философы, двигавшиеся в русле имяславия, неоднократно высказывали идею о необходимости пересмотра и самих грамматических теорий, и тех критериев, которые лежат в их основе. Так, в частности, булгаковская идея о многоцентренном онтологическом строении высказывания имеет определенные параллели с теорией обратной перспективы Флоренского (см. ниже), которая тоже еще не до конца «опробована» в своих собственно лингвистических потенциях.

Вернемся, однако, к различию между булгаковской и лосевской версиями. Конечно, субстантивность как особая в определенном смысле центральная, форма «естественного» языка не могла не получить у Лосева своей той или иной интерпретации. Посвятив специальные подробные исследования теме постепенного исторического формирования номинативных предложений и оценив их как высший этап исторического развития языка[790], Лосев аксиологически как бы возвысил тем самым способ выражения синтаксического субъекта (подлежащего) именно в форме существительного (т. е. как бы поддержал булгаковскую позицию). С другой стороны, именно эта высокая лосевская оценка весомости имени существительного в именительном падеже, звучащая как бы прямо по Булгакову, позволяет, тем не менее, уточнить некоторые тонкие детали остающегося неизменным противостояния лосевской и булгаковской позиций. Именительный падеж существительного, используемого в качестве синтаксического субъекта предложения, знаменует собой, по Лосеву, не прямую соотнесенность существительного с фрагментом бытия, но этап в развитии языкового мышления, на котором смысл (не предмет действительности, не предмет даже речи, а именно смысл как предикативная часть «первослов») начинает пониматься именно как «он сам», как смысл-в-себе, в своей самосоотнесенности и равности самому себе. Такое понимание именительного падежа не указывает ни на какую онтологическую, бытийственную субстанцию, не придает смыслу предиката бытия, оно только грамматически субстантивирует смысл, подготавливая его тем самым к возможности постановки в центр коммуникативной и интерпретативной обработки с помощью «естественного» языка. Ни существительное как таковое, ни его именительный падеж ничего об онтологических центрах самого бытия, по Лосеву, не говорят.

Оговоримся: при фиксации данного различия между Лосевым и Булгаковым здесь, как и везде, нами используется своего рода «увеличительное лингвистическое стекло». В религиозно-философских контекстах, лишенных конкретных языковых наблюдений, у Булгакова можно найти утверждения, аналогичные тем, которые в данной статье описываются как «лосевские», ср., в частности, булгаковский фрагмент о том, что все «первослова» суть только смыслы, идеи, которые в естественной речи могут стать и сказуемыми, и именами[791]. Но при «подключении» лингвистического аспекта темы и одновременно при пристальном вглядывании в этот аспект со стороны булгаковский текст неизменно демонстрирует указанное различие с текстами Лосева. Так, суждение, по Булгакову, предицируется непосредственно к бытию[792], т. е. функция существительного в роли подлежащего предложения состоит в утверждении бытия данной идеи-смысла, в придании ей статуса сущего. По Лосеву же, именительный падеж существительного в роли подлежащего всегда свидетельствует лишь о том, что данный смысл берется «сам-в-себе» и «здесь и сейчас», с тем чтобы «подверстать» его к наличной коммуникативной ситуации, но не к бытию. Лосевская всеязыковая предикация со всеми ее ступенями и взаимопереходами принципиально относится не к миру сущего, а к миру «сообщаемого». Еще один выразительный в этом плане сравнительный момент: по Булгакову, не только констатация (именительный падеж), но и призывание (звательный падеж) утверждает нечто как именно «сущее»[793]. Для Лосева же, если звательный падеж и содержит в себе в отличие от простого именительного указание на «сущее», то все равно смысл этого падежа не в самом этом утверждении реальной бытийственности обозначаемого, но в факте призыва к нему, вступления с ним в коммуникативные отношения.

Вообще, «звательность», «призывание», «отклик» и аналогичные понятия не могли не быть активными во всех версиях имяславия, чьим как бы единым «лингвистическим» сверхпримером для анализа была молитва с именным обращением к Богу. Коммуникативность (прагматичность) в этом смысле как бы изначально является инвариантной чертой имяславия, но степень ее непосредственного влияния на собственно лингвистические разыскания в разных версиях была своя – от завуалированной до заостренной. Относительно меньшая напряженность коммуникативного подтекста у Булгакова, по сравнению с Лосевым, обернулась с другой стороны, как бы восстанавливая тем равновесие, гораздо более подробным и лингвистически апробированным рассмотрением в булгаковской «Философии имени» «изнаночной» стороны центрального имяславского «сверхпримера» – проблемы функционирования Имени Бога не в молитве, а в богословских или культурологических текстах, где оно не «призывается», а так или иначе описывается и обсуждается в своих собственно семантических и логических потенциях как непосредственная тема речи.

Описываемое различие между Лосевым и Булгаковым в понимании связи речи с онтологией имеет многочисленные «отростки» в различных, в том числе и в уже затрагиваемых нами ранее, смысловых направлениях. Так, булгаковский тезис о придании смыслу посредством речевой предикации статуса сущего имманентно предполагает, что все такого рода «обытийствованные» точки, поданные под онтологическим акцентом, могут в речи уже не только описываться, но изображаться. Отсюда и естественность для булгаковского текста такого рода формулировок: «Язык всегда рисует. Он всегда есть поэтическое творчество, творимая в слове картина мира»[794]. Исходя, таким образом, с одной стороны, как и Лосев, из понимания платоновской идеи как «первослова» и совместно с Лосевым противостоя в этом смысле Флоренскому, понимавшему эту сферу как «лик» или «образ», Булгаков, с другой стороны, на стадии «естественного» языка, «рисующего» с его точки зрения картину мира, сближается с Флоренским. Лосев, как это специально было рассмотрено выше, понимал образность принципиально иначе, и единственным пунктом сближения его здесь с Булгаковым и Флоренским была сфера особого – мифологического – типа речи.

Вместе с тем булгаковское понимание самой способности «естественного» языка к изображению бытия обладало своей особой, отличной от Флоренского, спецификой, имеющей, как и всегда у Булгакова, имплицитные собственно лингвистические перспективы. Эта сторона булгаковской концепции содержит до сих пор практически не востребованные имяславием дополнительные лингвистические аргументы, которые с пользой могли бы быть приведены в продолжающихся спорах о возможности или невозможности устранения из речи «я» говорящего и о проблеме «образа автора» в высказывании. «Имплицитность» этих аргументов связана с тем, что у самого Булгакова специально не обговаривается лингвистическая процедура анализа высказывания, обратная той, которая была им предложена и подробно рассмотрена (см. выше). Эта обратная лингвистическая процедура, тем не менее, с очевидностью напрашивается: лингвистически релевантным можно считать не только то, что не переводится из существительного в другую часть речи, но и то, что не переводится из другой части речи в существительное, т. е. в ту синтаксическую позицию, которая, по Булгакову, может обеспечить данному смыслу и предикат бытия, и возможность, следовательно, быть изображенным. Эта наша трансформация булгаковской лингвистической процедуры естественно, как представляется, ложится на еще одну чрезвычайно весомую у него тему – об онтологическом статусе и синтаксической роли в высказывании личных местоимений. Из булгаковского подробного анализа темы местоимений и из неоднократно высказывавшегося им тезиса о невозможности видеть (изображать) себя извне, как раз и следует, что местоимение «я», как прямой знак автора, не может быть заменено в речи на существительное, т. е. не может стать онтологически акцентированным компонентом предложения, а тем самым не может получить ни предиката существования, ни возможности быть изображенным. Отсюда образ автора в речи принципиально, по Булгакову, недостижим (имеются в виду, конечно, не игровые формы речи, хотя, впрочем, и в них игровое «я» никогда не будет идентично реальному «я» говорящего). Не имея возможности стать образом и получить субстанциальный статус, «я» говорящего вместе с тем (причем вместе с «ты» и «он») не может быть устранено из речи в своей функциональной активности. Вне местоименных рамок бытие, согласно Булгакову, в речь войти не может. «Местоимение – это слово о том, что несловесно, неизреченно, но, однако, лежит в основе слова…»[795]

Вот еще один мелкий, но выразительный штрих, иллюстрирующий основное выделенное здесь различие в позициях Лосева и Булгакова. Анализируя каждое стихотворение из русской поэзии (Тургенева и Вяч. Иванова), Булгаков и Лосев принципиально по-разному, хотя и мимоходом, охарактеризовали при этом то соотношение, которое, по их представлению, связывает само стихотворение и его название. Булгаков считает название стихотворения предикатом к его тексту[796], а Лосев – темой, т. е. синтаксическим субъектом речи[797]. Даже по этой мелкой детали видно, что, по Булгакову (причем в прямом соответствии с его теорией онтологических акцентов в речи), стихотворение действительно дает «образную картину» самого бытия, а его название – это лишь предицируемое и, видимо, субъективированное дополнение к этой картине. У Лосева наоборот: название задает коммуникативную тему (но не образ самого бытия), текст же стихотворения составляют различным образом ориентированные и интерпретированные предикации к этой теме. Если при этом возникает ощущение некой поэтической образности, то это, по Лосеву, эпифеномен (см. выше). Образ может быть только мифологическим, «обычная» же образная наглядность при этом играет, по Лосеву, малозначительную, если не прямо отрицательную, роль. Лосевская концепция, как видим, чрезвычайно последовательна; несмотря на непрозрачные смысловые напластования, вызванные историческими причинами, в лосевских работах всех периодов сохраняется не только один и тот же сюжет, но и его одна и та же аранжировка.

Булгаковская позиция тоже последовательна, но вектор этой последовательности у него обратный: совмещая идею приоритета «первослова» над образом с признанием возможности словесного изображения бытия, Булгаков строит рассуждение не от обычных форм употребления «естественного» языка – к его «необычным» (мифологическим) формам, как это чаще всего делает Лосев, но от мифологического типа речи – ко всем другим ее типам. Лосев демонстрирует «наращивание» онтологически-энергийной мощи языка, Булгаков стремится доказать наличие этой мистической силы в самом простом, заземленно бытовом словоупотреблении. В пределе и Лосев и Булгаков разделяли общий тезис о том, что бытие может быть изображено в речи только в том случае, если оно само понимается как «говорящее» (см. выше), но Лосев доказывает этот тезис, отсекая все немифологические жанры и типы речи, Булгаков, напротив, расширяет действие этого тезиса, т. е. фактически расширяет сферу мифологичности, а значит, и персона-листического понимания бытия. Во всяком случае, именно так, видимо, надо понимать подтекст булгаковских лингвистических рассуждений: во всех обсуждаемых им лингвистических примерах на возможность или невозможность перевода существительного в другую часть речи не поддавались такому переводу (т. е. сохраняли за собой, согласно концепции Булгакова, статус бытийственной сущности) те и именно те существительные, за которыми стоят либо прямо личности или личностный смысл, либо смысл, чреватый персоналистическим «зарядом». Все же другие, не способные к той или иной степени персонификации компоненты предложения свободно перемещаются у Булгакова из одной части речи в другую (в том числе и из, и в существительное). Сходство с Флоренским здесь как бы тускнеет, исходная же близость с Лосевым опять набирает силу. Внутренняя имяславская интрига – череда встреч и расставаний, но никогда – абсолютное выпадение из поля взаимного зрения.

Если вернуться теперь к нашей исходной сопоставительной схеме взаимоотношений Лосева, Булгакова и Флоренского по критерию того онтологического статуса, который придавался в этих концепциях языку, то можно сформулировать парадоксальную, на первый взгляд, обратную зависимость между степенью расширения онтологической сферы языка и пониманием его способности к адекватному выражению (изображению) бытия. Чем шире понимается сфера природно-языковых явлений, чем ближе ее граница к Первосущности и, соответственно, чем выше онтологический статус языка, тем менее способным к адекватному воплощению предмета речи он оценивается. Прямая нисходящая линия, графически отражавшая в нашей первой сопоставительной схеме отношения между Лосевым, Булгаковым и Флоренским, теперь при учете этой обратной зависимости как бы трансформировалась в дугу: не только Булгаков «приблизился» к крайним точкам исходной «прямой» – к Лосеву и Флоренскому, но и последние оказываются в случае «дуги» ближе друг к другу. Чтобы оценить, насколько существен оставшийся «зазор», может ли «дуга» сомкнуться в «круг» и тем самым привести внутреннюю интригу имяславия к хотя бы условному финалу, необходимо обратиться непосредственно к концепции Флоренского.

Все затрагивавшиеся выше смысловые нити, ведущие к Флоренскому, могут быть концентрированно сведены к одному принципиальному вопросу: как понимаются в его концепции типы связей и формы перехода между «платоновской идеей», рассматриваемой как образ, и «естественным» языком? Такая постановка вопроса фактически инициирована, как мы видели, различиями между Лосевым и Булгаковым; однако именно подключение к этой теме Флоренского, вероятно, поможет окончательно расставить здесь все точки над i.

Собственно лингвистический пласт труднее, чем у Лосева и Булгакова, изолируется из концепции Флоренского, везде одновременно заостренной в самых разных тематических направлениях (с преобладанием единой религиозно-философской модальности). В качестве нейтрального синонима к религиозной категории «лика» сам Флоренский чаще всего использует термин «образ», откуда можно, видимо, предполагать, что описание функционального соотношения этого нейтрального «образа» с «естественным» языком воспроизводит в своих основных параметрах свойственное Флоренскому понимание имяславских проблем.

«Образ» – это, по Флоренскому, непосредственно то, что «имеется» в сознании человека как следствие касания двух миров, как залог реальной – всегда принципиально им отстаиваемой – приближенности человека к истине. Язык же – это, по Флоренскому, средство, с помощью которого исходные образы, будучи именованы, вводятся в систему наших мыслей. «Всякий образ и всякий символ… мы называем, и следовательно, уже по одному этому он есть слово, входит в описание как слово, да и не мог бы войти иначе»[798]. Сама по себе «платоновская идея» не есть, по Флоренскому, ни имя, ни слово, ни свернутое предложение, но, с другой стороны, только как слово она может, по Флоренскому, жить в нас, функционировать «в системе наших мыслей». Язык, таким образом, и у Флоренского составляет весомую, почти онтологическую константу мира, но мира тварного, причем в его данном («падшем»), мистически не преображенном состоянии: «…преобразившие свое лицо в лик возвещают тайны мира невидимого без слов, самим своим видом…».

Процитированные места – не вскользь брошенные замечания Флоренского, они отражают постоянный, хотя в нужном для нас здесь контексте и не эксплицированный, мотив его текстов. Связь миров осуществляется, по Флоренскому, до слов; имена лишь закрепляют в сознании эту связь[799], т. е. Флоренский, видимо, полностью связывал язык («языковость» как таковую) лишь с областью человеческой деятельности, хотя само то, что «закрепляется» словом, оценивается Флоренским как «нечеловеческое» по своему происхождению, да и сам факт закрепления оценивается им как результат синергии. Отсюда и общение (конечная ценность в лосевской концепции) относится Флоренским как бы к специфике сугубо человеческих отношений. Более того, и в таком «человеческом» общении не язык является приоритетом, духовное общение свершается, по Флоренскому, не от слова, а от уже ранее имеющихся в сознании образов не чувственного порядка; слова и здесь лишь только способствуют общению[800]. Не общение характеризует, по Флоренскому, отношение человека к высшему миру и его образам, а познание. Само наименование образов – это тоже акт познания, язык же в целом, следовательно, – это прежде всего гносеологическое средство.

Конечно, мы здесь «от себя» заостряем мысль Флоренского; в его концепции познание относится к одной из самых насыщенных категорий, далеких от обычных пониманий (см., в частности, его идею общения как познавательного брака[801]), нам важно, собственно, только одно – то, что все обогащающие и расширяющие смысловые нюансы в этой категории не выводят рассуждение Флоренского на идею общения как фундаментальной формы связи двух миров и, напротив, способствуют укреплению идеи о связи двух миров как энергетического (точнее, ритмического, см. ниже) слияния. Если воспользоваться активными в имяславии понятиями, то можно сказать, что языковая «человеческая» коммуникативность – это одно из тел образа, т. е. тело, которое может, по Флоренскому, «исчезать», поскольку по своей онтологической природе образы языковыми не являются.

Сниженное (по сравнению с Лосевым и Булгаковым) понимание статуса языка сказалось и на толковании Флоренским внутренней природы самого языка. Если, в частности, Лосев и Булгаков почти полностью отрицали системный подход к языку (в духе структурализма), признавая возможность использования этого подхода лишь в качестве рабочего гносеологического инструмента, то Флоренский признавал системность и своего рода структурность онтологической характеристикой самого языка, которая антиномически сосуществует в языке с тем, что вслед за Гумбольдтом чаще всего именуется «энергией» (в противоположность «эргон»). Этот «энергетический» аспект языка не просто признавался Флоренским наряду с системным, но всячески подчеркивался, вплоть до понимания «семемы» как исключительно индивидуально-контекстуального смысла (т. е. как текуче-динамического по природе явления). Отсюда у Флоренского и прямые утверждения того, что выше описывалось как инвариант имяславия – того, что «я» говорящего из языка неустранимо. По Флоренскому, нельзя говорить «от народа», а не «от себя».

Если второй (динамический) аспект языка, по Флоренскому, составляет фон для появления почти полных аналогий с Лосевым, то первый (системный) аспект выразительно подчеркивает имеющиеся между ними различия. Инородность системного понимания языка Флоренским для лосевской концепции можно проиллюстрировать на двух других тезисах Флоренского, также создаваемых им как диалектические антитезы, поддающиеся снятию в синтезе. Первый тезис («слово – это свившееся в комок предложение») звучит как возможная прямая цитата из Лосева или Булгакова, но второй тезис («предложение – это распустившееся слово»[802]) звучит как зеркальный смысловой антипод к их концепциям. Во втором тезисе имплицитно заложена идея о том, что энергия синтаксического «распускания» заложена как бы в самом слове и потому не зависит от интерпретационной активности принявшего это слово извне сознания. У Лосева же предикация, «распускающая» слово в предложение, является «делом» говорящего, хотя и прислушивающегося к внутренним синтаксическим потенциям извне данного ему слова, но все же предицирующего самостоятельно и в целях той или иной ситуативно предопределяемой интерпретации. Если выразиться короче, то можно сказать, что в лосевской концепции вообще нет того слова, которое предполагается во втором тезисе Флоренского. И в своей исходной, и в своей конечной инстанции язык является для Лосева только и именно «предложением»; в последней глубине языка «таится», по Лосеву, сама предикация, а не то, что в эту предикацию «распускается». Само имя Божие тоже, по Лосеву и Булгакову, есть предложение. Когда Флоренский говорит нечто аналогичное, например то, что, попав в чужое сознание, слово распускается там в предложение, он, по Лосеву, должен при этом иметь в виду, что в чужое сознание попадает не «слово», а предложение, из которого «вырастает» силой приютившего его чужого сознания еще одно новое предложение и т. д. «Предикация к предикации», а не предикация к чему-то изначально непредицированному – вот тезис Лосева.

На этом фоне можно уже точнее воспринять: то, что вторичный, почти «технический», статус, придававшийся языку Флоренским, имел все же некоторые аналоги и в лосевской концепции. Выше мы видели, что по своим онтологическим свойствам (по предикативности) «естественный» язык сближался Лосевым с «первоязыком», но по своей зависящей от чувственной языковой плоти конкретике «естественный» язык обособлялся Лосевым от «первоязыка», рассматривался «сам в себе», как обладающий своими акцидентальными закономерностями и формального, и даже смыслового порядка. Здесь, в сфере обособленно рассматриваемого «естественного» языка, близость Лосева к Флоренскому очевидна. Не случайно и в поздних лосевских работах по отношению к языку употребляются такие понятия, которые не могут не вызывать прямых аллюзий, отсылающих к Флоренскому (слова и даже морфемы называются «организмами», язык мыслится как некое особое, «третье», бытие и т. д.). В этих сближающих Лосева и Флоренского параллелях, отражающих, несмотря на имеющиеся расхождения, несомненное принципиальное родство их теорий, просвечивается еще один из самых принципиальных вопросов философии языка – вопрос о соотношении языковой семантики и звучания, языкового смысла вообще и языковой плоти в любой ее манифестации. Флоренский понимал эту связь «теснее», чем Лосев, но тем не менее они оба – как имяславцы – противостоят в этом вопросе достаточно распространенной, в том числе и в отечественной филологии, версии о почти абсолютном взаимосращении семантики и плоти языка.

Сверхзадача при обсуждении этой проблемы была у Лосева и Флоренского единой – доказательство энергетического, а не субстанциального касания двух миров, но лингвистическая тактика достижения этой единой цели была у них – в соответствии с разным пониманием статуса языка – далеко не одинакова, иногда прямо противоположна. Понимая языковую семантику как верхнюю «тварную» одежду образа, как его «необязательное» тело и активизируя при этом именно лексическую семантику, Флоренский тем самым не отвергал возможность изоморфного расчленения сферы образов и сферы значений слов. Коль скоро же между этими сферами мыслилась возможность поэлементного изоморфного соотношения, их статус также начинал сближаться, т. е. Флоренский здесь повышал (сравнительно со своим исходным тезисом) онтологический статус языка. Вместе с тем идея «изоморфного строения» сфер не предполагала их прямого субстанциального тождества: это оставалось у Флоренского чисто структурной параллелью и чисто системным, поэлементным, соответствием. У Лосева, напротив, языковая семантика не понималась как «тело» «первослов», она понималась им как «иное» «первослово», как совершенно другая субстанция, в которой исходная сфера может воплощаться, но членение которой никак не связано со строением воплощаемого. В языковой семантике воспроизводится, причем в свободных вариациях, только одно свойство сферы «первослов» – субъект-предикативное движение смысла. При этом воспроизводится только сам принцип, но не формы его осуществления. «Первослово» может, по Лосеву, воплощаться в любой семантической, грамматической и синтаксической форме; предикативность никак не диктует, скажем, обязательности глагольных форм. Именно в этом смысле «естественный» язык оценивается у Лосева как «вторичное» техническое средство по отношению к онтологическому языку «первослов». Если, таким образом, Флоренский в этом пункте концепции повышал изначально придаваемый им языку статус, то Лосев снижал. Этот условно «внутренний дисбаланс» обеих версий имяславия тем не менее уравновешивает их между собой внешне на фоне чужеродных концепций.

Очередное же обострение внутренней интриги имяславия состоит в том, что идея Флоренского об «изоморфности», вроде бы допускающая разного рода пантеистические выводы, в действительности демонстрирует в лингвистическом плане свой принципиальный антипантеизм, который, однако, чаще всего скрыт в глубине рассуждений Флоренского и для «обнажения» которого необходимо остановиться на этой теме подробнее. Во внелингвистических рассуждениях Флоренский признавал возможность того, что «лицо» может обратиться в «лик», и не так, как в портрете, и вообще «не в изображении, а в самой своей вещественной действительности»[803]. Далее у Флоренского идет частичное ослабление этого тезиса: говорится, что в таком лике «бьет ключом» и «пробивается чрез толщу вещества» энергия образа Божия, т. е. вещество понимается уже как своего рода «покоренное» и «отброшенное» бытие, однако эта «отброшенность» все же не может быть абсолютной, поскольку без вещества не было бы и созерцаемого нами лика, проступившего в лице. Лик может проступить в лице, но может ли, по Флоренскому, первообраз проступить в речи на «естественном» языке, т. е. действительно ли пантеистична его лингвистическая позиция?

И здесь Флоренский вновь предлагает два одновременно противостоящих и соотнесенных тезиса: если смотреть на процесс говорения извне, т. е. с точки зрения слушающего, то язык есть, по Флоренскому, «сам говорящий»; если же смотреть со стороны говорящего, то язык есть «сама реальность»[804]. Как бы на полях к дальнейшим обсуждениям этой темы можно здесь отметить, что принципиальный диалектик Лосев вряд ли бы согласился признать эту антиномию диалектической. Первый тезис (язык есть сам говорящий) был бы, вероятно, в своей интерпретации принят Лосевым, так как это, собственно говоря, очередная, причем персоналистически заостренная, парафраза исходной имяславской формулы («Имя Божие есть сам Бог…»), но второй тезис (язык есть сама реальность) ни в какой его интерпретации Лосевым, скорее всего, быть принят не мог, так как в нем нет ни малейшего намека на предикативно-коммуникативную природу языка. Человеческая речь никогда, по Лосеву, не является ни самой реальностью, ни даже ее адекватным изображением, но только коммуникативно обработанным смыслом, каковым являются и сами «первослова» (проблему мифологических высказываний, о которых уже говорилось в связи с лосевской концепцией, здесь мы не затрагиваем).

Если вернуться к самим тезисам Флоренского, то при их пантеистическом понимании может возникнуть и уже возникал соблазн рассматривать позицию Флоренского как независимый аналог или как прямой источник (что непринципиально в данном случае) того широко в свое время бытовавшего и широко же критиковавшегося представления, согласно которому и язык непосредственно отражает действительность, и говорящий непосредственно (субстанциально) отражается в своей речи в виде «образа автора». Такого рода своеобразным лингвистическим пантеизмом была насыщена практически вся отечественная филология середины прошлого века. Несовместимый с таким пониманием антипантеистический смысл лингвистической позиции Флоренского может быть точнее с дополнительными штрихами воспринят при ее сопоставлении с теорией обратной перспективы в живописи и с работой «Пути и средоточия».

Целью речи, как и целью обратной перспективы в живописи (т. е., казалось бы, прямого царства образов), Флоренский считал не субстанциально адекватное отражение в ней ее предмета, но воссоздание в слушателе ритма внутренней жизни автора, который (ритм) в идеале может, согласно Флоренскому, соответствовать ритму самой действительности. Эта не субстанциальная, а ритмическая адеквация оценивалась Флоренским выше всех других возможных в речи видов отражения предмета (в частности – логического). Ритм внутренней жизни автора отражает единство его первичного созерцания образа, поэтому, будучи адекватно переведен в речь, он воссоздаст в читателе столь же адекватное исходному образу созерцание. Само адекватное познание тоже состоит, по Флоренскому, в умении вызывать игру постигаемой реальности, познать которую значит создать со-ритмическое этой игре биение духа.

Видимо, именно категория ритма находится в антипантеистическом центре лингвистического мышления Флоренского. Эта категория возникла не вдруг: ее выдвижение на авансцену может быть прямо увязано, с одной стороны, с описанным выше характерным для Флоренского пониманием «платонической идеи» как образа, с другой стороны – с общим для всего имяславского движения особым пониманием платонизма. Все статическое в платонизме последовательно «динамизировалось» и Лосевым, и Булгаковым, и Флоренским. У Лосева и Булгакова это отражено уже в самом понимании «первослова» как предложения, у Флоренского же динамизм сыграл свою роль не столько в акцентировании текучей природы языка (см. выше), сколько в понимании образа, который мыслился им как имеющий подвижную ритмичную жизнь. Динамическое понимание «первослова» и динамическое понимание образа – это уже не столько различие между Лосевым и Флоренским, сколько оборотная сторона их сходства: и Лосев, и Булгаков, и Флоренский активизировали идею динамизма в одном и том же логическом пункте своих концепций, причем не где-то на их периферии, а в самом «сердце» – в точке касания двух миров. Флоренский понимал эту точку как образ и, соответственно, динамизировал последний, настаивая на наличии у образов ритмически оригинальных пульсаций и движений. Даже корни мысли «пульсируют», по Флоренскому. Именно этот ритм, генетически восходящий (как и «первослово» у Лосева) к энергии Первосущности, и должен, по Флоренскому, передаваться в речи. Именно и только в этом смысле речь может быть, по Флоренскому, адекватна своему предмету и реальности в целом.

Конечно, идея ритмической адеквации предполагает ослабление персональности языковых процессов, унифицируя и говорящего, и слушающего, и сам образ, что почти снимает с повестки обсуждения принцип диалогического общения и коммуникативно ориентированной интерпретации. Но с другой стороны, именно этот энергетический ритмический параллелизм абсолютно преграждает дорогу к имевшему место в литературе пантеистическому пониманию концепции Флоренского (реальность в своей субстанции при такой ритмической версии в речь войти не может). Не случайно, наряду с пантеистическим пониманием, концепция Флоренского иногда толкуется в литературе (и тоже, вероятно, напрасно, но это уже другая тема) как своего рода предтеча постмодернизма. Ритмическая идея вообще еще не получила в лингвистике ни должного внимания, ни, соответственно, должной оценки.

В целом динамическое понимание образа мыслилось, вероятно, Флоренским как дорога к искомому им синтезу зрения и слуха, а значит – образа и языка. Так как восприятие динамического образа неизбежно длительно и, следовательно, хотя бы в потенции «линейно», то для воспроизведения и передачи такого имеющего подвижный ритмический рисунок образа необходим материальный «носитель» с «длящейся» онтологической природой. Такой и является речь – линейно длящаяся по своим внешним чувственным параметрам, но одновременно способная по своим внутренним семантическим свойствам к передаче «единого» образа, к фиксации «субъекта дления».

В конечном счете наша исходная сопоставительная схема еще более усложняется. Флоренский действительно максимально возможным в рамках имяславия образом снижал статус языка, максимально же возвышая, с другой стороны, его способность к адекватному отражению реальности (вплоть до отражения Первосущности). Однако ритмическое понимание самой этой адеквации, хотя бы и абсолютной, в определенном смысле меньше является «отражением реальности» (в общепринятом значении этих слов), чем, например, булгаковский тезис о возможности воспроизводить в речи под онтологическим акцентом те или иные центры самого бытия. Исходная нисходящая прямая схемы трансформировалась сначала в дугу, а теперь почти сомкнулась в круг.

Что касается Лосева, то в проблематике, связанной с ритмом, у него тоже было, вероятно, как и в случае с образом, много сознательных противопоставлений Флоренскому. Ритмическое отождествление субъекта и объекта познания, утверждаемое Флоренским и выдвигаемое им на первый план, тоже признавалось Лосевым как реально осуществимый и аксиологически весомый факт, но местом такого рода ритмических отождествлений является, по Лосеву, не язык, а музыка. Музыкальное же бытие, при всей придаваемой ему в концепции Лосева значимости, оценивалось иерархически ниже словесного. Можно даже сказать, что музыкальное бытие Лосева имеет некоторые аналоги со стоическим «лектон» которое, согласно его, лосевской же, интерпретации, будучи «опрокинуто» на мир, способно объяснить этот мир лишь в его картинности и ритмической длительности, но не способно дать его субстанциальное, смысловое и историческое понимание. Способно к такой реальносодержательной интерпретации мира, по Лосеву, лишь бытие словесное (все промежуточные объяснительные ступени мы тут опускаем). Казалось бы, между Лосевым и Флоренским все исходные различия сохраняются, но стоит несколько развернуть перспективу и сместить угол зрения, как эти различия в очередной раз демонстрируют и свое потенциальное сходство. Если хотя бы условно поискать аналог стоического «лектон» в концепции Флоренского, то таковым – в отличие от Лосева – будет не музыкальное, но именно словесное бытие. Однако Флоренский, как и Лосев, не считал «лектон» реальной объяснительной и изобразительной силой, в концепции Флоренского живопись, видимо, занимает иерархически более высокое положение, чем словесное бытие (и чем, следовательно, «лектон»). Поэтому та ритмическая адеквация, на которую способен, по Флоренскому, язык, оценивалась им, скорее всего, тоже лишь как структурное, лишенное реальной смысловой плоти объяснение мира. В конечном итоге количество и иерархическая оценка весомых позиций в религиозно адекватной картине мира у Лосева и Флоренского, как видим, совпадают, но наполнение этих вакантных мест у них разное.

Категория ритма Флоренского и его теория обратной перспективы, помимо своей прямой значимости, могут служить также и удачным контрастным фоном для понимания лингвистических потенций двух других обсуждаемых здесь версий имяславия. Выдвинутые на первый план идеи ритмического движения и обратной перспективы, будучи вовлечены в собственно лингвистический контекст, имеют все возможности для того, чтобы с их помощью были рельефней зафиксированы те текстовые лингвистические универсалии, которые имманентно присутствуют в лосевской и булгаковской концепциях. Для этого идея движения и ритма должна быть «приложена» к движению смысла в языке, т. е. к его субъект-предикативно-му, семантическому и синтаксическому развертыванию в речи. Так, выдвинутый Флоренским принцип «разноцентренности», соответствующий движению глаза в живописи, аналогичен булгаковской теории о наличии в речи нескольких онтологических центров. Однако особо следует здесь оговорить, видимо, сформулированный Флоренским принцип отсутствия при обратной перспективе единого фокуса света, точнее, принцип снятия единого фокуса света посредством постоянной смены точек зрения. При переводе этого принципа в лингвистический план Лосев в очередной раз оказывается оппонентом Флоренского, причем – и тоже в очередной раз – таким оппонентом, который комплементарно обогащает оспариваемую позицию, создавая тем самым некое новое – двусоставное – смысловое единство.

Очевидным поверхностным антитезисом Лосева к принципу отсутствия при обратной перспективе единого фокуса света является его теория неустранимости мифологической установки сознания. Мифологическая ценностная система фактически выполняет в языке, по Лосеву, именно эту функцию – неустранимого единого фокуса света. Однако, – как и всегда во внутренней интриге имяславия, этот лосевский очевидный антитезис Флоренскому содержит в своей глубине модификацию самого оспариваемого принципа. Позиции Лосева и Флоренского здесь взаимозависимы и как бы «диффузны»: неустранимость ценностного (мифологического) освещения речи доказывается Лосевым через категории интонации и экспрессии (см. выше), обладающие, по Лосеву, «верховной властью» в языке. Если отвлечься от деталей, то эта лосевская интонация, являющаяся в конечном счете следствием (или причиной) неустранимости языкового единого «фокуса света», восходит не к чему иному, как к ритму. Внеритмическое выражение интонации невозможно. Конечно, различие с Флоренским и здесь сохраняется: у Лосева ритм через интонацию является базовой «верховной» универсалией внутри «естественного» языка (т. е. ниже «первослов»), у Флоренского же ритм вовлечен в саму область первообразов. По Лосеву, два мира «сроднены» словом, по Флоренскому, – ритмом. При максимальной интерпретаторской свободе можно и лосевскую предикацию в области «первослов» понимать как «зародыш» ритма «естественного» языка, а ритм Флоренского – как аналог непрекращающейся лосевской предикации, имеющей длительность и потому способной к ритмизации, и тогда мы выйдем к общему имяславскому инварианту в этой области, к «простому» утверждению некоторой связи между энергией Первосущности и всеми разновидностями ритма в тварном мире, в том числе и языкового ритма. Та же категория ритма, которая имплицитно содержит в себе, хотя бы и потенциально, указание на некий статичный источник движения, может помочь и более цельному, а вместе с тем объемному пониманию противопоставленно-сопоставленных тезисов Лосева и Булгакова, которые, как представляется, наиболее перспективны в лингвистическом отношении: тезиса об отсутствии в речи образа автора и, с другой стороны, тезиса о принципиальной неустранимости из речи «я» говорящего. В зоне смыслового действия категории ритма этот субстанциально отсутствующий в речи автор может пониматься как неустранимый функционально-организационный центр речи, как своего рода единый ритмический фокус высказывания, в котором сходятся или из которого расходятся все его смысловые и формальные «нити»: и многоступенчатая размеренная предикативность, и рассчитано разворачивающееся коммуникативное движение смысла, и интонационная, и собственно ритмическая фактура речи, и, конечно, потенциальная изобразительность высказывания, которая в принципе невозможна без такого рода статичной исходной «точки». Без субстанциально отсутствующего, но функционально неустранимого автора распались бы и связи между разными смысловыми и формальными компонентами речи, и сами эти компоненты, а в конечном счете и сама речь. Сколь бы ни разнились, таким образом, философско-теоретические положения трех версий имяславия, в лингвистическом отношении они взаимно дополняют друг друга, создавая вместе расширенное смысловое пространство. Лосев, Булгаков и Флоренский, почти всегда шедшие в своих частных рассуждениях в разные стороны, двигались при этом по одной окружности. Имяславская дуга, хотя и не без искр, свернулась в круг, во всяком случае, в лингвистический круг.

Имяславие – это замкнутое в себе учение, имеющее, если выразиться метафорически, форму пирамиды: его внешние плоскости ровны и пригнаны друг к другу, но внутри имеется целая сеть лабиринтов, ложных и истинных выходов, обманчивых тупиков, пещер с сокровищами и т. п. Вне зависимости от философских и религиозных установок лингвистике следовало бы пройти по всем этим обдуманно и с перспективой проложенным тропам.

«Глухой голос бытия» – от «трансцендентального субъекта хозяйства» к «трансцендентальному субъекту речи» С. Н. Булгакова

Хориэ Хироюки

В «Философии имени» С. Н. Булгаковым представлено предположение о существовании «трансцендентального субъекта речи».

«Если существует трансцендентальный субъект познания, то еще ранее существует трансцендентальный субъект речи, т. е. говорящий, он же и мыслящий, по отношению к которому всякое высказывание является в известном смысле предикатом, он же является субъектом всей речи»[805].

Упомянутый «трансцендентальный субъект речи», определенный Булгаковым как предшествующий трансцендентальному субъекту познания субъект, не может не наводить читателя на мысль о трансцендентальном субъекте хозяйства в «Философии хозяйства». Как известно, в работе о софийном хозяйстве человечества познание сводилось философом к хозяйственной деятельности в широком смысле. Очевидно, что различные эти «трансцендентальные субъекты», соответствующие трем деятельностям человечества – познанию, хозяйству и, конечно же, речи, фактически являются единым субъектом и мыслятся как некий надындивидуальный, если так можно сказать, коллективный субъект человечества. То, что эта интуиция о надындивидуальности трансцендентального субъекта была очень дорога Булгакову, уже видно из ранних его статей, в частности из статьи, посвященной собранию сочинений С. Н. Трубецкого, в которой он особо ценит «освобождение» Трубецким кантовского трансцендентального субъекта от «индивидуальной» установки[806]. В свете этого пристального внимания Булгакова к возможным способам оправдания Мировой души трудно удержаться от мысли, что и две его монографии, кстати, обе они – философии об отдельных видах человеческой деятельности, а о необходимости таких философий Булгаков говорил уже в «Философии хозяйстве»[807], могут разделять общую задачу по утверждению мировоззренческой системы, хотя это было не явно.

В «Философии хозяйства» главная задача, как объявлено автором, – обосновать хозяйство или дать умеренное оправдание современному «экономизму» через постановку вопроса о том, «как возможно хозяйство». Однако осмелимся предположить, что фактический замысел работы – нам трудно установить, был ли он у Булгакова осознанный или нет – скорее не в том, чтобы спасти активную хозяйственную деятельность человечества, т. е. «экономизм», от возможной ее теоретической несостоятельности, а в том, чтобы найти свидетельство существования «трансцендентального коллективного субъекта» из материалов хозяйственной деятельности человечества. «Философия хозяйства» – не оправдание хозяйства или ограничение экономизма на основе опытных данных из области экономики. Она, скорее, остается проектом оправдания «трансцендентального субъекта хозяйства», предположенного как сущность эмпирической хозяйственной деятельности человечества через построение космологического мифа на основе факта экономики. То, что оно не обязательно должно считаться особо успешным, мы можем судить по отзывам современников на эту работу, в частности отзыву Н. Н. Алексеева[808]. От «христианского социалиста» не следовало бы ожидать построения конкретной альтернативной экономическому материализму положительной модели философии христианского социализма или по крайней мере «критики» сферы познания экономической науки против марксистского «догматизма». Надо сказать, что такая критика в «Философии хозяйстве» есть. Но вместе с ней мы находим в этой работе Булгакова фактическое аннулирование ценностей эмпирического хозяйства как такового перед лицом инстанции эсхатологического райского хозяйства, по крайней мере при первом знакомстве с содержанием этой книги[809].

Что касается «Философии имени», то в последней главе «Имя Божие» четко провозглашается цель «всего предыдущего рассуждения»[810]. Это оправдание Имени Божьего. Нет ли достаточного основания считать, что замысел философа, пусть неосознанный, опять заключается в чем-то другом, предположим, в оправдании «трансцендентального субъекта»: на этот раз на основе языка. Если действительно такая точка зрения имеет право на существование, то насколько данное оправдание «трансцендентального субъекта» на основе фактов языка было успешным?[811] Осталось ли оно таким же мифологическим построением, как в «Философии хозяйства»?

* * *

Возможны различные подходы к изложению системы «Философии имени». Но начнем с того, что одна из фундаментальных интуиций, лежащих в ее основе, – возможность применения имяславской конструкции Божьего Имени как энергийного пребывания Самого Бога в Имени в целом космическом бытии. Как трансцендентный Бог пребывает и высказывается в сокровенном Имени Божьем, так и космическое бытие, «вещи» выходят из своей трансцендентной замкнутости, пребывают и высказываются в «словах», т. е. своих именах существительных. «Философия Имени» построена как обоснование особых реалистическо-символических энергийных отношений между Богом и Именем Божием через доказывание наличия подобных же связей в именах существительных, обозначающих бытийные предметы. Здесь уже налицо главная и, прямо скажем, изначально рискованная задача данной сложной конструкции – обеспечить структуры космического высказывания бытия в рамках традиционного христианского миросозерцания. При этом своего рода предпосылку возможной системы представляет собой ее обоснование на платоновско-соловьевской модели мира идей как Богом установленных сущностей вещей, т. е. излюбленное, непременное средство космологического построения Булгакова. Космос должен быть представлен как структура, дублируемая миром божественных идей, т. е. Божественной Софией.

Что в первую очередь приходит в голову, если посмотреть на эту систему со стороны, как бы немножко отдаляясь от нее? Это то, что данная модель, предполагающая наличие в человеческом сознании фундаментального смыслового расчленения предвечными божественными сущностями, выступающими как основа не только человеческого языка, но и самого космоса, далеко не представляется редкостью, а, скорее, составляет устойчивое и главенствующее направление многочисленных религиозно-мистических моделей мира и языка, в частности в еврейско-христианско-мусульманской традиции. Как отмечает С. С. Хоружий, сама позиция имяславцев как культ Имени лежит, скорее, в более архаичном пласте, чем христианство, и в первую очередь, близка к ветхозаветному и позднейшему иудейскому почитанию Священного Имени[812]. В подобных традициях довольно часто предполагается предвечное существование сверхчувственной живой умной структуры, Божественной Премудрости, как внутренней стороны Самого Бога. Она представляется как священный язык, использованный при сотворении света. В сфере человеческих языков подобным священным языком может оказаться либо сам еврейский язык, либо тайный его праязык, например Тора с особым значением гласных звуков. При этом еще одна устойчивая тенденция – приписывание таковому языку магической силы воздействия на вещи. В этом смысле конструкция, предложенная Булгаковым в «Философии имени», в принципе не составляет исключение. Булгаков выдвигает интересное и более изысканное предположение о том, что предвечная смысловая структура или расчленение сохраняется не в каком-то отдельном языке, но во всех человеческих языках, распространяясь в них также на фонетическом уровне в соответствии с распределенными по отдельным языкам фонетическими особенностями. Предположение о магической силе языка тоже присутствует у Булгакова. Конечно, философ предоставляет очень сложную конструкцию пребывания «вещи» в словах. У Булгакова мы находим именно конкретную модель бытийного самооткровения, в которой вещи сами пребывают в словах через данную умственную структуру как свою сущность и основу, расположенную вне их. Если отвлекаться от данной сложной конструкции, то можно сказать, что подобное магическое представление о языке действительно близко к архаичному отношению к языку. Но эта архаичность скорее не минус, а плюс. Интуиция Флоренского в «Общечеловеческих корнях идеализма» справедлива: булгаковская попытка выяснения устойчивого ощущения магического свойства языка должна быть оценена как выполнение задачи универсального значения[813].

При этом вопрос о «магической силе», присущей языку, не обязательно рассматривать лишь как вопрос психологии архаичных религий. Мы привыкли к тому, что язык есть средство коммуникации, и часто забываем, что он предстает еще и как сила, вызывающая творческие образы и постоянно формирующая нашу живую опытную реальность. Как утверждает японский исследователь религиозного сознания Тосихико Идзуцу, разделяющий во многом позицию французского исследователя религиозных философий Анри Корбена, подобная словесная сила вызова образов основывается на том, что слова как смыслы первоначально формируются на уровне глубинного сознания и находят свое выражение в фундаментальной структуре смыслового расчленения. Но эта сила не просто создает и создавала фундаментальное смысловое расчленение, но и сопровождается при этом активным производством «горячих и волнующих» образов. Это смысловое расчленение со своими понятиями для повседневной жизни можно рассматривать как «остывшие» и адаптированные подобные горячие образы. Корбен назвал сферу, где активно действуют эти образы, mundus imaginalis, подчеркивая, что эта сила не просто сила воображения в смысле нереальной фантазии как imaginaire, а именно сила, участвующая в создании осознаваемой нами опытной реальности. В обыденном повседневном поверхностном сознании мы не осознаем, что за спиной повседневных понятий до сих пор постоянно бушует подобная сила производства образов. Однако при каждом вызове слова в речи, в частности в поэтическом употреблении, эти образы снова и снова могут сотрясать данную фундаментальную сферу сознания и вызывать огромную первозданную силу создания понятий. Образы снова начинают шатать наши «остывшие» повседневные понятия. Здесь нет четкого совпадения означающего и означаемого. Эти отношения гибкие и хрупкие. Если прибегнуть к использованному Булгаковым примеру, когда мы произносим слово «Москва», в глубинном уровне сознания мистическая идея «Москва», создавшая когда-то понятие «Москва», снова начинает сотрясаться и в сознании могут вспыхнуть сильнейшие обра-

Истинный язык как «речь», производимая Бодхисаттвой Махавайрочаны (Дайнити-Нёрай), олицетворяемым в истине как «теле закона» Дхармакая (Хосин). Человеческие языки представляют собой эмпирические формы подобного Истинного языка, следовательно, он обладает магической силой. зы[814]. Рассмотренные с такой позиции эмпирические суждения представляют собой действительно отдельный случай проявления этих экзистенциальных «идей», создающих реальность повседневной жизни. Когда Булгаков говорил о магической мощи слов, не имел ли он в виду именно эту их силу?

* * *

Но мы вернемся собственно к нашему центральному вопросу. Что такое «космос», или «мир», выступающий как фактический субъект речи, когда говорится о «самооткровении космоса» или «энергии мира»? Кого или что подразумевает Булгаков, когда в первой главе «Философии имени» пишет:

«Остается просто, смиренно и благочестиво признать, что не мы говорим слова, но слова, внутренно звуча в нас, сами себя говорят, и наш дух есть при этом арена самоидеации вселенной. <…> В нас говорит мир, вся вселенная, а не мы, звучит ее голос»[815].

В первую очередь, несмотря на то что здесь говорится о «мире», следует признать, что данный «мир» или «космос», осуществляющий свое «откровение» индивидуальным личностям, выступающим с рецептивной установкой, с большой вероятностью может оказаться не просто миром как чувственно-материальным космосом, а именно нетварной Софией как организмом идей, т. е. некой сущностью чувственно-материального космоса или, по крайней мере, таким космосом, который ее в себя включает. Как представляется, эта склонность усматривать субъект самооткровения именно в Софии сильна в относительно ранний период дореволюционного творчества Булгакова. Позволим себе вернуться к булгаковской предыдущей модели Софии, т. е. системе, которую мы можем найти в «Свете Невечернем». В ней мир представлен как становящаяся София, «потенциальность», по отношению к которой нетварная София выступает как «основа», «семя», «энтелехия», «актуальность». Как можно угадывать из подчеркивания правомерности применения аристотелевского понятия энтелехии в собственной теории воплощения идей, на первом плане изложения Булгакова выступает единство нетварной Софии и чувственно-материального мира. Как утверждает сам Булгаков, они представляют собой «два центра» в одной Софии:

«…мир и София вовсе не образует двух начал или миров, находящихся в том или ином отношении между собою, это – один и тот же мир. София есть основа мира, его идеальная энтелехия, она существует не где-то вне мира, но есть его основная сущность, и в этом прав Аристотель в своей онтологии»[816].

А собственная природа мира, «насколько он отличается от Софии, есть именно его нХц…»[817]. При этом стоит вспомнить, что в этом «одном и том же мире» небесная София не просто носит характер как чистые платоновские идеи или нормы, но и наделена «животворящей силой». Она предстает нам как активное могущественнейшее живое существо:

«Божественная София предвечно есть, как пребывающая основа творения, имеющая неисчерпаемую мощь и глубину»[818].

Вся положительная основа бытия заключена именно в «начале», т. е. по «Свету Невечернему» в «Софии». Она единственная положительная основа мира, который, с другой стороны, основывается на бездне, как «уконе». В качестве иллюстрации для одушевленности и субъектности Софии, конечно, еще можно вспомнить, что ее образ предельно уподоблен личности в качестве «четвертой ипостаси» вне Бога, выступающей как начало всех тварных ипостасей. Она получает Любовь Бога и отвечает на нее. Вот что мы читаем в вводной части к утверждению «четвертой ипостаси»:

«Конечно, этот предмет любви не есть только абстрактная идея или мертвое зеркало, им может быть лишь живое существо, имеющее лицо, ипостась. И эта любовь есть София, вечный предмет Любви Божией, “услаждения”, “радости”, “игры”»[819].

Такие выражения в целом создают представление о Софии как нетварной сущности мира, которая выступает как некий почти самостоятельно живущий, довольно активный субъект за пределами бытия с оговоркой, что эта активность проявляется, если ей дан творческий «Да будет!» от Божественного Логоса. Но эта деятельность данной живой божественной Софии довольно специфическая для человеческого индивидуального субъекта. Она либо детерминистическая, либо регулирующая. В сфере тварного бытия София, представленная как данная Богом живая сущность, дарующая абсолютные регулятивные нормы, противопоставляется человеку как своего рода «контрпартнеру» для нее, который олицетворяет начало творческой свободы, в то время как София – начало положительных божественных норм. Если есть сотрудничество между Богом и человеком, то его, скорее, следует искать в отношениях между регулирующей Божественной Софией и свободным человеком.

И в «Философии имени» мы обнаруживаем подобную установку, которая сводит все отношения между Божественным и тварным к двуполярным отношениям между Божественной Софией и человеком.

«Творчество антропософийно, причем на стороне человека – свобода, на стороне софийности творчества – закономерность»[820].

Здесь выступает как противоположный человеческому сознанию полюс тоже София как структура, предоставляющая закономерность, нормы. Другими словами, человеческая отдельная личность стоит перед Софией как источником божественных регулятивных норм.

В целом в «Философии имени» идеи, формирующие мир идей, выглядят не особо активными субстанциями. Идеи не могут получать свое воплощение в словах без именования, осуществляемого личностью, и без него остаются лишь означающими, не существующими в бытии, хотя предполагается и особое идеальное бытие, «где имеют всю силу бытийности». Но, так или иначе, в этой работе Булгакова мы можем найти также свидетельства об активности или субстанциональности предвечных идей и, в свою очередь, божественной Софии, в частности, в случае противопоставления божественной предопределенности человеческой творческой силе. Посмотрим отрывок из четвертой главы, где обсуждается вопрос о субъекте в поэтическом творчестве:

«Собственно говоря, в поэзии природа слова как логоса, т. е. гармонического сращения слова-смысла, проявляется наиболее явно: психологическая пленка разрывается, и слово звучит как мировой логос, как софийное слово (курсив мой. – Х. Х.), но потому именно он облечен и красотой, присущей твари в ее софийности»[821].

Воплощается в словах именно мировой логос, т. е. божественная София (мы знаем, что в системе «Философии имени» мировой логос есть «энергия Логоса в мире, София»[822]). Идеи здесь выступают как субъекты воплощения и не в каком-нибудь другом качестве, т. е. не как средство. Мы можем еще найти указания, свидетельствующие, что в качестве «субъекта» самооткровения «космоса» стоит рассматривать именно Софию. Следующее описание можно рассматривать тоже как свидетельство самостоятельности идей в именовании.

«Как космическое значение слова, его символическая основа есть лишь некоторая, не имеющая измерений точка в мировом все и существует только в предположении этого все и с ним связана как отправная точка бесконечных проявлений (космофаний)»[823].

Здесь идеи описываются как отправная точка проявления космоса. В целом упомянутые здесь выражения создают впечатление, что следовало бы рассматривать как «мир» или «космос», строго говоря, именно божественную Софию или, по крайней мере Софию, рассмотренную вместе с чувственно-материальным космосом, когда Булгаков говорит, что «в нас говорит мир, вся вселенная». В этом случае выходит, что сущностью мира оказывается живая божественная София как мировой логос, т. е., по определению Булгакова, в «Философии имени», энергия Божественного Логоса. Следовательно, данная сущность мира вообще нетварна. Это, конечно, неудобно.

Но перед нами вырисовывается довольно стройная двуполярная система, состоящая, с одной стороны, из энергийного потока, исходящего из Бога через Софию, и из личности, получающей божественное самооткровение, – с другой.

* * *

В конечном счете, казалось бы, после всего отмеченного, следовало бы просто констатировать, что субъект самооткровения – София. Мы можем сказать, что описанная конструкция, характеризующая исходную софиологическую модель Булгакова, лежит в глубинной основе и «Философии имени». Но известная нам основная формула, предложенная философом в «Философии имени», иная и трехчленная: подлежащее, сказуемое и связка. Мы можем рассматривать «Философию имени» в качестве попытки выделить из Софии как субъект самооткровения ту сферу, которая достойна быть названа именно как «мир», или «космос». Если выразить эту новую установку формой вопроса, то его можно сформулировать так: действительно только ли Божественная София высказывается человеческой личностью? Рассмотрим тройную, или троичную, формулу саморождения слова в «Философии имени»:

«Трансцендентно-актуальное (первая ипостась бытия) смотрится в бытии имманентном, раздельном расчлененном идеями, словом (вторая ипостась бытия) и опознается действенно тр evepyeia, утверждает себя именованием, в связке опознает свое единство трансцендентного и имманентного (третья ипостась)»[824].

Ясно, что сфера идей считается второй ипостасью бытия и четко отделена от «трансцендентно-актуального», представляющего собой первую ипостась бытия. А первая ипостась бытия, по определению Булгакова, есть «именуемое», «подлежащее», трансцендентное по отношению к идеям, и также «трансцендентный ноумен, оно(а, кантовская “вещь в себе”»[825]. Это такой ноумен, который имеет слово, как свою энергию:

«Имя, феномен, потому есть откровение вещи, ноумена, что здесь проявляется ее действенность, evepyeia. Вещи выходят из себя, становятся уже космической вещью»[826].

Мы должны выяснить, кто или что есть данный трансцендентно-актуальный субъект, который не является идеями. Но тут перед нами встает сложная проблема, в которую прежде всего следует внести ясность. Дело в том, что состоятельна и такая точка зрения, согласно которой первой ипостасью бытия или «именуемым» может оказаться просто человеческая личность (по крайней мере, эта тенденция явно просматривается в «Трагедии философии»). Рассмотрим булгаковское определение личного местоимения, придающего «я» в высшей степени положительное значение. Во второй главе «Философии имени», вслед за объяснением, что имя существительное есть акт, свидетельствующий о конкретном наличии определенной идеи в бытии, Булгаков переходит к вопросу о роли местоимения, прежде всего личного местоимения «я». По конкретному примеру, приведенному Булгаковым, имя существительное «змей» предполагает фундаментальное предложение или суждение: «это есть змей». В свою очередь данное суждение, как и любые суждения, содержит в себе невидимое личное местоимение «я». Как описывает Булгаков, «я» представляет собой своего рода раму, которая не имеет собственного содержания. «Я» – такой субъект, который, раз получив вызов от «вещи» и «наполнившись» собственной идеей этой вещи, делает из любого предмета познания свой предикат. А «я» как таковое, содержимое в любом суждении, напоминает кантовскую трансцендентальную апперцепцию и, как часто отмечается, представляет собой подобие соловьевского понятия Абсолютного как неопределимого трансцендентного Абсолютного субъекта, имеющего свой потенциальный предикат. Перед нами конструкция человеческого «я» как малого абсолютного подобия Бога в качестве Большого Абсолютного. Это обнаружение через вслушивание. Действительно, «я» придается и такое определение, как «сущее»:

«Само же я есть именование абсолютно неименуемого, это есть сама owia, обнажающаяся в феноменах как первородящая энергия. <…> Оно выражает собой усию (ouoia), по отношению к которой обнаружениями энергии, энергетическими феноменами является всякое бытие, всякое высказывание: это первая ипостась бытия, в которой родится вторая, – слово, и которая, сознавая свою связь с этим словесным выражением, видя в ней себя и свое откровение, в функции предикативности осуществляет и третью свою ипостась»[827].

В конструкции «Философии имени» легко усматривать подобную параллель Бога и человеческой личности. Казалось бы, удобнее всего определить первую ипостась бытия именно как «я». Перед нами опять свидетельство стройной двуполярной системы, сводимой к отношениям между божественной Софией, исходящей из Бога, и человеком как личностью. Мы формируем имя как свою энергию, получив божественную энергию в виде идей, как божественной Софии. Сверх того, мы обнаруживаем даже такое описание, указывающее, что у «я» как сущего имеется отличимое от «мира» собственное содержание для своего «обнаружения»:

«Я, языковое местоимение я, оказывается онтологической рамой, в которой может быть вмещено все бытие, в частности – и бытие этого самого я, насколько оно выходит в космос, именуется, нарекается»[828].

Из подобного описания представляется, что у «я» как подобия Абсолютного есть нечто, что даже не может уместиться в космосе, и окончательное его именование не может быть осуществлено. Однако, даже если «я» в качестве сущего не есть «плоскостная точка» и владеет «своим» бесконечным неопределимым содержанием, проявление подобного «своего» не есть цель данного «я». Оно должно выражать именуемый мир. Его первая задача – выражение космоса или мира. В этом смысле субъект все же мир, вещи. Действительно, несмотря на то, что в начале второй главы встречается упомянутое подчеркивание положительной субъектности человеческой личности, все же одностороннего подчеркивания субъектности «я» нет в «Философии имени». Переходя к теме о значении связки, в тексте Булгакова функция «я» как субъекта, или субстанции, как бы угасает и становится опять-таки «невидимой», и возвращается подчеркивание характера именования как откровения самых «вещей». Снова мы встречаем четкое заявление, свидетельствующее о субъектности мира:

«Имя есть откровение вещи, оно принадлежит к вещи, а не говорящему»[829].

Когда в тексте снова упоминается параллель двух энергийных откровений, то сравнивается с божественным откровением именно откровение вещи. Здесь уже нет упомянутой выше той потенциальной параллели Бога и личности:

«Различие между Божеством и миром с его вещами заключается не в этом моменте трансцендентно-имманентности всякого подлежащего к своим сказуемым, но в метафизической иерархии. Трансцендентность Божества и трансцендентность вещи к своим сказуемым суть совершенно различного порядка…»[830]

Пожалуй, справедливо констатировать, что в акте «первой ипостаси бытия» как субъекта усматривается два аспекта или измерения: субъект как личность и субъект как мир-космос, трансцендентные вещи. Оба измерения реальны, поскольку оба субъекта или измерения представляются живыми[831].

* * *

Из изложенного мы понимаем, что в «мире» как «первой ипостаси бытия», фактическом субъекте самооткровения присутствует нечто трансцендентное, которое не сводимо ни к сфере личностной энергийной деятельности, ни к сфере божественной Софии. Далее рассмотрим несколько образов, отнесенных к этой сфере «вещей», самих по себе. Прежде всего, к такому образу следует отнести описания «неизреченной глуби бытия», которая предстает как нечто, необходимое для совершения именования:

«Этот онтологический акт, двуединый и слитный, в котором одновременно открываются глуби бытия, неизреченность, а вместе с тем вспыхивает смысл, идея, слово, происходит именование, – этот акт осуществляется в разделенности своей благодаря личному местоимению»[832].

В самооткровении «мира», в первую очередь, открывается именно данная «неизреченная глубь бытия». Мы заглядываем в нее и наблюдаем, как вспыхивают идеи или, по другому описанию Булгакова, мы освещаем эту тьму и обнаруживаем идеи. Эта глубь бытия как некое поле сознания представлена так же, как «арена самоидеации вселенной» и место, где рождается слово («это первая ипостась бытия, в которой родится вторая, – слово.»[833]). Правда, думается, что на фоне значимости идей как сияющих божественных смыслов почти невозможно установить незаметную роль, принадлежащую собственно к данной «глуби бытия». Но все же довольно часто подчеркивается, что она необходима. Какую конкретную роль сыграет данная «неизреченная глубь бытия» в процессе идеации, т. е. вспыхивания идей? Можно ли свести ее функции к значению «места» или «пространства» – %щра, где появляется свет?

В связи с этим хотелось бы напомнить, что в именовании, наряду с собственной деятельностью идей, Булгаковым описывается некоторая активность «вещей». Именуемое подлежащее само требует своего именования, смотрит на нас и спрашивает о себе:

«Я могу назвать или не назвать данную вещь, которая на меня смотрит и как бы о себе спрашивает, без моего соизволения это не совершается»[834].

Мы прислушиваемся и благоговейно внимаем, что они скажут. Если скажут идеи, то кто же тогда спрашивает? Движение здесь происходит уже не из сферы идей и не из сферы именующей личности. Почему «вещь» должна «смотреть на нас и спрашивать о себе»? Так или иначе, теперь мы можем добавить, что данная «неизреченная глубь бытия» есть еще то, что желает быть именованным. Здесь примечательно, что данной «вещи» приписывается некоторое «хотение». Думается, что следующий образ еще больше проливает свет на характер того, что желает быть именовано. Формула самооткровения бытия представлена также следующим образом:

«В познании, от элементарного до сложнейшего, содержится тройственный акт: глухого голоса бытия, звучания слова и соединения в акте познания этого толчка и этого слова – в именовании»[835].

К «первой ипостаси бытия» как именуемому подлежащему отнесены такие образы, как «глухой голос бытия» и «толчок»[836]. С одной стороны, эта глубина бытия именно глухая, потому что она остается как некое стремление к высказыванию, но незнающее собственно, что сказать. С другой стороны, она предстает перед нами как внешний по отношению к личности «толчок», т. е. некое неличностное стремление. Оно не личностное и не знающее слово. Можно сказать, что «неизреченная глубь бытия» представляет собой некое стремление бытия до формирования рационального субъекта высказывания. Оно настойчиво как бы на уровне «хотения» просит, требует от человека именовать себя и действует как некая активная сила, приходящая извне отдельной личности. Такая «неизреченная глубь бытия», или ноуменальное бытие, четко отличается от идей, которые лишены эмоционального стремления или вообще всякого хотения. Это глухой голос «вещи» и стремление именно бытия, не идеального космоса. Она собственно не рациональна и не относится к деятельности логоса. Это нечто, что требует именования себя и в то же время дает и помогает идеям всплывать на поверхность с материальной оболочкой слова.

Именуемое до именования описывается также как место, куда «сеют идеальные семена» при именовании человека. Следующее выражение еще четче определяет характер эмоционального хотения, присущего именуемому подлежащему:

«…природная основа, на которую падает имя, есть платоновская материя, как /юра, меональная среда, пластическая материя, содействующая и противодействующая, жаждущая, но и затемняющая (курсив мой. – Х. Х.)»[837].

«Первая ипостась бытия» как «мир» предстает нам как глухой меональный голос, «содействующий, противодействующий, жаждущий и затемняющий» по отношению к идеям. Эта сфера предстает так же, как звуковая природа при рождении слова, и, как отмечает сам Булгаков, «составляет ночную, подсознательную, женственную характеристику слова», отличимую от «дневного солнечного смысла»[838]. Слишком понятно, что перед нами та первоматерия, которая под различными видами, то как то aneipov, то как рф ov, то как нХц, постоянно сопровождает софиологические модели мира, начиная с системы Соловьева. Однако, думается, что следующая булгаковская образная характеристика тоже поможет нам разъяснить характер булгаковской «первой ипостаси бытия» в качестве «мира»:

«Солнце, катящееся по небу, составляет истинную душу слова “солнце” и своей идеальной энергией оно присутствует в нем, говорит о себе…»[839]

Неизвестно, вправе ли мы это описание отнести к чисто метафорическому выражению. Но отсюда мы понимаем, что эта «первая ипостась бытия» Булгакову представляется как нечто, сравнимое с душевным уровнем мира. И если вспомнить, что русский философ представлял мир как «мирочеловека», то это может оказаться душевным уровнем «мирочеловека». Позволительно сказать, что это есть мы сами до совершения конкретного личностного акта именования.

Мы можем констатировать, что в «Философии имени» параллельно с божественной Софией описывается трансцендентный мировой субъект, который, располагаясь собственно вне сферы личности, действует самостоятельно на уровне эмоционального хотения или души. Главный его образ – это «глухой голос»[840]. Другими словами, мы обнаружили расположенные за личностями две самостоятельные конструкции, составляющие языковой мир: рациональные идеи и «глухой голос». Если не бояться излишней схематизации, то можно представить самооткровения космоса так: мир – космос – человек как трансцендентальный, тварный и доличностный субъект имеет нетварную божественную умную сущность – божественную Софию, или мировой логос, как расположенную вне себя идеальную основу. Человеческий язык представляет собой параллельную энергийному откровению самого Бога, энергию подобного мирового субъекта, хотя именно присутствие индивидуальной личности делает возможным данное мировое самооткровение. В этом смысле язык – энергия личности.

Но наша цель была оценка того, насколько модель языкового самооткровения космоса в «Философии имени» успешна для обоснования его интуиции о «трансцендентальном субъекте». На этот счет нам полезно вспомнить теорию двух аспектов формирования языка лингвиста Юлии Кристевой.

Кристева ставит вопрос о том, достаточно ли языкознание со своим любимым понятием «речевая деятельность» обращало внимание на нечто «собственно вне языка» в процессе ее формирования. По ее мнению, если лингвистика даже интересовалась подобным возможным предметом, она в лучшем случае изображала его как трансцендентальный субъект, формирующий коммуникативный, т. е. логический язык в духе Гуссерля. Кристева обнаруживает в процессе формирования смысла две тенденции: «сфера до знака», т. е. «семиотическое», и «сфера символа», т. е. «символическое». В то время как «символическое» определяемо как некий логический и соответственно социально-коммуникативный элемент в формировании смысла текста, «семиотическое» – это некое место для физиологического и эмоционального хотения, которое, с одной стороны, подавлено «символическим», а с другой – постоянно формирует его. Прибегая к выражению Платона, Кристева называет нестабильное, неопределенное и досимволическое языковое расчленение на уровне данного «семиотического» – подобно Булгакову – «χώρα» и описывает ее работу как «сиюминутное расчленение, по существу динамичное расчленение, которое состоит из движений и их сиюминутных задержаний»[841]. Хшра – это «расчленение, чуждое смыслам и знакам». По описанию Кристевой, данное стремление χώρα основывается на отношениях, которые человеческий субъект формирует по отношению к матери в так называемый предэдиповый период. Оно сопротивляется порядку, установленному «символическим», приводит его в движение и постоянно способствует его переформированию. Поэтический язык представляет собой стремление, нацеленное на освобождение движения подобного «семиотического».

Конечно, нельзя просто перенести данное различие «символического» и «семиотического» на булгаковских двух неличностных субъектов, т. е. на различие идеальной «логической» структуры, происходящей из божественной Софии, и «глухого голоса бытия» как эмоционального хотения. Кристевское «символическое» связано с внешней сферой языка как аспектом общественных отношений, с идеологией и историей, а «семиотическое» определяется как происходящее из внешней сферы языка как телесного опыта, уходящего корнями в предэдиповый период. Эти два элемента составляют текст, но по описанию Кристевой, в то время как символическая сфера предстает в качестве явления относительно поверхностного обыденного сознания, семиотическое действует под ним, скорее, потенциально и в глубинной сфере сознания и выползает через «щели» символической структуры в обыденное сознание.

Однако при всем этом интерес Кристевой к глубинному уровню формирования смысла, своего рода перпендикулярный подход, противопоставляемый структуралистскому языкознанию как горизонтальному подходу, ограничивающему свой предмет анализа сферой речевой деятельности, рассматриваемой как уже образованный поверхностный язык, разделяет общее стремление с объявленной фундаментальной установкой Булгакова, т. е., как говорится у него, с поиском того, что лежит «на рубеже лингвистики». В результате подобного поиска оба философа-лингвиста, относя момент рождения логического высказывания к фазе формирования личности, пришли к концепции о некоем человеческом доличностном субъектном до формирования логического трансцендентального субъекта. Другими словами, для обоих исследователей языка понятие «трансцендентальный субъект» освобождается от логического личностного субъекта. Думается, что описанные Кристевой образы χώρα, одновременно нарушающей и формирующей речь логической целостности, также предоставляют достаточное основание полагать, что и Булгаков через свой образ «глухого голоса бытия» поставил тот же вопрос об одном и том же опытном явлении в речевой деятельности, что и Кристева, хотя у русского философа это место наделено онтологическим измерением, далеко выходящим за сферу опытных данных индивидуальной жизни. Эта χώρα у Булгакова – доличностный «мирочеловек». И, думается, такая онтологическая установка Булгакова более правдиво передает динамическую мощь, свойственную данному внеличностному космическому «голосу», проявляющемуся в речевой деятельности человека.

* * *

Так или иначе, по крайней мере в онтологической модели «Философии имени» язык представлен как совместный труд трех начал: божественной Софии как надындивидуальной универсальной логической структуры, неличностного эмоционального меонального хотения и индивидуальной личности. И нет сомнения, что благодаря подчеркиванию роли внеличностного хотения в формировании значения смысла тот прежний «коллективный трансцендентальный субъект» или та «тварная София», которая носила сугубо мифологический характер или в лучшем случае характер довольно абстрактной спекуляции в «Философии хозяйства» или в «Свете Невечернем», здесь в «Философии имени» приобретает конкретное обоснование, базируемое на опытном наблюдении языка.

Прославление Имени и грамматика Мудрости: Сергий Булгаков и Жан-Марк Ферри[842]

А. Аржаковский

Monde renverse je t’aime

J’aime à monde renversfl[843]

Прочитав с большим интересом и увлеченностью труд архиепископа Роуэна Уильямса, посвященный отцу Сергию Булгакову, сочинения Джона Милбанка и Кэтрин Пиксток, а также французский доклад о радикальной ортодоксии Адриана Пабста и Оливер-Томаса Венарда, я стал разделять стремление радикальной ортодоксии заново открыть живые начала православного христианства и ускорить встречу интеллектуального движения радикальной ортодоксии с церковными традициями восточного Православия. Эти понятия я не считаю равнозначными. Тем не менее мне кажется, что с обеих сторон есть те, кто ощутил окончание эпохи и то, что новое время отличалось утверждением религиозной идентичности. Однако в начале развития экуменизма нашлись те, чья жизнь совершенно изменилась благодаря дружбе – той дружбе, которую разделяли лорд Галифакс и аббат Портел, епископ Вальтер Фрир и отец Сергий Булгаков.

Преображение мира Словом лежит в основе «философии слова и имени» о. Сергия Булгакова. Его мысль заключалась в том, что поклонение Имени Бога, подобно реке живой воды, сияющей, как хрусталь, реке Нового Иерусалима, «Престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему, узрят лице Его, и имя Его будет на челах их» (Ап., 22: 3–4). Кратко представив «Философию имени» Булгакова, далее я буду сравнивать ее с философией общения французского философа Жан-Марка Ферри, профессора Брюссельского свободного университета, близкого Юргену Хабермасу. Цель моей работы, в сущности, заключается в том, чтобы показать, что из нашей современности берет свое начало мысль, которая предполагает тайное присутствие Логоса в основе человеческого разума. Но эта же философия все еще не решается произнести Имя Бога, возможно, потому что сами христиане не имеют ясного ответа на вопрос: «Является ли Имя Бога Самим Богом?».

Философия Слова и Имени

Отец Сергий Булгаков, декан Парижского Свято-Сергиевского института в 1930-х годах, еще в начале 1920-х годов в Крыму написал две работы, которые он продолжал дополнять на протяжении оставшейся жизни. Первая называется «Трагедия философии», вторая – «Философия имени». При жизни отца Сергия на немецкий язык был переведен лишь его первый труд и одна глава второго «Что есть Слово?» соответственно в 1927 и 1930 годах. В обоих сочинениях главной целью автора было дать убедительный ответ в споре по вопросу прославления Имени Божьего, который возник еще до Первой мировой войны.

Все началось в 1907 году с публикации книги схимонаха Илариона «На горах Кавказа». В Москве эта книга получила поддержку иеромонаха Антония Булатовича, и вопрос, затронутый в ней – является ли Имя Бога Самим Богом, настолько разделил русских иноков на Афоне, что самому Константинопольскому патриарху Иоакиму III пришлось 12 сентября 1912 года вмешаться и осудить эту книгу Илариона. Монахи, поклонявшиеся Имени Бога, не отступили от своего, и 30 марта 1913 года новый патриарх Герман V, заручившись поддержкой Халкинской богословской школы, осудил тех, кого счел еретиками. В итоге 18 мая 1913 года Святейший Синод благословил епископа Никона силой изгнать около 600 непокорных монахов, что является своего рода признаком нарастающего напряжения между Москвой и Константинополем накануне Первой мировой войны. Монахи-имяславцы имели поддержку в широких кругах образованной публики, среди которой стоит отметить Н. А. Бердяева и отца Павла Флоренского. Последний пояснял, что имя Бога, так же как и образ иконы, представляет божество в его энергии – не в сущностном смысле, а в «полноте его значения». Самое значение этого не было понято полностью, и начало войны в 1914 году временно прекратило этот спор. Во время Поместного Собора Русской церкви в 1917 году патриарх Тихон служил литургию с монахами-имяславцами, сделав, таким образом, шаг к примирению. Однако комиссии по воссоединению, от лица которой выступал о. Сергий Булгаков, не хватило времени, чтобы побудить собрание принять резолюции относительно решения 1913 года. С тех пор Православная церковь не приняла какого-либо решения по вопросу поклонения Имени Божьему.

В своих двух книгах Булгаков попытался углубить понимание вопроса, который до сих пор сводился только к противопоставлению имяборцев (противников поклонения Имени) и паламитского апофатического богословского учения о различии сущности и энергий. Прежде всего Булгаков исходил из того, что только символическая философия мира способна лучше понять основы поклонения Имени Божьему. В ее перспективе слова – это не обычные знаки, а живые и символические реальности. Булгаков даже соглашался с каббалистами, для которых речь (способность говорить) и восприятие речи (способность слышать) существуют не сами по себе, а постольку, поскольку существуют звуки. Слово говорит внутри нас. Слово принадлежит не только сознанию, но и бытию. Все это противоречит современному номинализму, для которого слова – это всего лишь обозначения вещей, которые, как отметил Мишель Фуко, приводят к разделению вещей и слов. Булгаков считал, что слова «в каком-то смысле суть сами вещи как смыслы». Для него люди не говорят «словами», но они – театр и главный актер: «в нем речь идет не столько о происхождении способности речи, состоящей из слов, сколько о рождении слов, или о символизации смысла»[844]. Вот почему Булгаков выделял философию грамматики, в которой он видел три элемента в слове: фонетический аспект (фонема), «формальная оболочка» (морфема) и, последний, значение слова (синема). Отец Сергий полагал, что познание как «именование-суждение» – это синтетический акт, которым устанавливается связь между предметом (существительным) и идеей (предикатом)[845]. Такая философия символа создает «лингвистический поворот» Булгакова. Поэтому, если разум неотделим от вербального выражения человека, если язык – это энергия и если основное предназначение языка – давать имя, так сказать, отделять пространство субъекта от пространства предиката, то само человеческое суждение нужно познавать таким же образом, каким мы изучаем грамматику. В фундаментальной структуре формулы «субъект – глагол – предикат» Булгаков открыл «три-ипостасносность бытия», которую можно описать так: субъект и предикат определяются, во-первых, сказуемостью одного через другое, во-вторых, превращением предиката в слово субъекта и, в-третьих, признанием этого превращения посредством глагола «быть», в результате чего субъект узнает себя в предикате как ему тождественный. С точки зрения грамматики это значит, что субъект существует в себе только в подлежащем, для себя – в сказуемом, и в себе и для себя в глаголе «быть», в связке. Иными словами, субъект есть чистая ипостась, предикат же – природа этой ипостаси, раскрывающаяся в себе и перед собой, наконец, глагол является актом реализации себя в своей природе.

Булгаков продвинулся дальше, утверждая в «Трагедии философии», что всю историю новоевропейской философии и ее ответвлений можно объяснить исходя из структуры суждения. Более того, для него грамматическая формула «субъект – глагол – предикат» является основанием для осознания самого себя. Дух есть некое живое высказывание, которое постоянно себя осуществляет. Это значит, по Булгакову, что ипостась первична по отношению к усии. Однако новоевропейская философия, уравнивая усию с природой, разумеет субстанцию как безыпостасную природу и поэтому лишает ее индивидуального существования. Согласно Канту, субстанция есть абстрактная ипостась, для которой существует только субъект. Для Гегеля субстанция есть самопорождающаяся мысль (философская версия савеллианства). Для Шеллинга субстанция тождественна бытию, но сама по себе служит лишь как способ описания отношений.

Преодоление номинализма через персоналистический онтологизм позволяет Булгакову ответить на вопросы имяславцев. Булгаков проводил параллель между Именем и иконой: «Фонема соответствует краскам и доске в иконе, морфема – иероглифичности “подлинника”, дающей схему изображения, синема есть самое имя, сила изображения»[846]. Согласно Булгакову, единственным основанием, которое допускает решение вопроса о почитании икон, является разрешение вопроса о природе Имени Божьего: «учение о божественной энергии и воплощении слова, которое имеет объективную, онтологическую основу в образе и подобии Божием в человеке»[847].

Имяборцы отрицали поклонение Имени Иисуса из-за его вариаций в зависимости от языка (Исус, Иисус, Иешуа). Установление различия понятий фонема и синема (которое связано с субъектом речевого акта) разрешает эту проблему. Кроме того, имяборцы не могли согласиться с утверждением, что Бог может свободно открыть Себя человеку только посредством взывания Его имени, и считали, что сила Имени зависит только от усердия молящегося. На это Булгаков отвечал следующее:

«Подобным же образом и сила Имени Божия, думают они, сообщается настроением молящегося, благодаря которому услышана или не услышана будет молитва, как будто Бога нужно особо убеждать и призывать для услышания человека. Но Бог слышит всякого призывающего, но не всякий призывающий обращается к Богу своим сердцем и слышит это слышание Бога. И как Святые Дары суть Тело и Кровь Христовы одинаково для причащающихся во спасение, так и в суд и осуждение, так и Имя Божие есть Сила Божия, как бы мы ни относились к ней, благоговейно или кощунственно. Но как Имя Божие содержит в себе божественную энергию, дает присутствие Божие, то практически, энергетически и можно сказать, хотя и с большою неточностью, что Имя Божие есть Бог. Точнее, в нем присутствует Божия Сила, которая неотделима от Существа Божия, есть в этом смысле сам Бог»[848].

Возможные сравнения с философией Жан-Марка Ферри

Я бы хотел здесь отметить некоторые сходства с идеями современной философии несмотря на то, что по уже указанным мной причинам, очень немногие современные философы и лингвисты знакомы с трудами о. Сергия Булгакова[849]. Я сосредоточу свое внимание на сочинении Жан-Марка Ферри “Les grammaires de l’intelligence”, опубликованном в 2004 году. Будучи менее известен, чем его брат Люка Ферри, который был министром образования в правительстве бывшего премьер-министра Раффарена, Жан-Марк Ферри, тем не менее, считается мыслителями, в том числе и покойным Полем Рикером, одним из наиболее выдающихся французских философов.

Несмотря на то что, похоже, Жан-Марк Ферри не знаком с работами Булгакова, у него можно отметить весьма сходную с русским философом линию мысли. Во-первых, Ферри, как и Булгаков, отрицает современные философские концепции репрезентации. Он предпочитает коммуникативную онтологию, подобно тому как Булгаков придерживается идеи «соборности» в качестве основы знания. Ферри пишет: «Я могу прийти к заключению о своем существовании не из содержания моего личного представления, но, скорее, приводя это свое представление в действие. То, что я в нем встречаю, то и есть “Я”, которое невозможно понимать как представление о себе. “Я есть” является скорее следствием опыта отношения, в котором я чему-либо противопоставлен»[850]. Такого же мнения придерживался и Булгаков, для которого открытие Богом Своего Имени Моисею «Я есмь Сущий» (Исход 3:14) есть свидетельство высшей свободы. В этом смысле Ферри, как и Булгаков, определяет превосходство идей самополагания и самораскрытия над идеями соответствия и подчинения. Поскольку в самореференции, как и в коммуникации, вопрошающий является также и спрашиваемым.

Это означает, что Ферри, подобно Булгакову, возражает против философии Канта. Объяснение понимания немецким философом как связи между апперципируемым образом и представляемым понятием кажется им слишком умозрительным. Для Ферри эта идея ущербна в своей сути из-за того, что фактически предмет распознается еще прежде представления его понятия. Он считает, таким образом, что философия должна быть символической и опираться (так же считал и Булгаков) на высказывания и суждения. «Грамматика суждения, – пишет Ферри, – посредством интегрирования отношения образа и знака всего лишь освящает силу символа. Прежде всего она освящает силу глагола, глагола спряженного, который содержит, в частности, времена, наклонения и местоимения»[851]. Таким образом, в сочинении “Les grammaires de [’intelligence” можно обнаружить инверсию, подобную той, что мы находим в «Трагедии философии»: правила трансцендентальные становятся правилами грамматическими. Это – человеческая речь, которая состоит из отношения к чему-либо, обращения к кому-либо и отношения к себе, что дает возможность не господствовать над реальным миром, но участвовать в нем.

Однако в своем сочинении Жан-Марк Ферри не оставляет без внимания и современные теории лингвистики. Он считает, что языковой парадигме придается слишком большое значение как в феноменологической герменевтике Хайдеггера, так и в аналитической философии Витгенштейна, поскольку пределы нашего языка не являются пределами нашего мироздания. Поэтому во имя своего понимания человека он призывает к двойной трансценденции по отношению к лингвистическому миру: «Трансцендентность объективного мира – чтобы обосновать суждение о контакте с реальностью; и трансцендентность нормативного мира – чтобы обосновать идеализацию подхода к миру»[852]. Именно эта двойная трансцендентность позволяет ему определить логос человеческого языка. «Принцип релевантности соответствует отношению к чему-либо; принцип признания – обращению к кому-либо; принцип ответственности – обращению к самому себе»[853]. В этом можно узнать идею Булгакова, что язык заставляет ипостась являться первичной по отношению к субстанции.

Подобно тому как Булгаков продвигал идею триипостасной природы языка, Ферри, в свою очередь, рассуждает о тройственной природе человеческой речи. Помимо несимволической грамматики, которая бывает ассоциативной и прескриптивной (импутативной), Ферри выделяет то, что он называет пропозициональной грамматикой, которая символически систематизирует стремление к тройственному типу коммуникации. Иными словами, это сообщение чего-то кому-то о чем-то. Вот почему наши взаимоотношения с миром подчиняются системе трех местоименных субъектов (я, ты, он/она/оно), употребляющихся с тремя главными грамматическими временами (настоящим, прошедшим, будущим), которые, в свою очередь, связаны с тремя наклонениями. (Изъявительное наклонение – то, что есть, сослагательное – то, что возможно, повелительное – то, что должно быть).

Утверждение двойной трансцендентности позволяет Ферри обнаружить одну из глубочайших интуиций Булгакова, касающихся сотворения мира Богом. Ферри считает, что в момент творения уже был хаос, или «tohu wa bohu». Из этого он заключает, что «Бог, как Дух, сотворил не материю, а мир, каким мы его видим. Словом Он повелел существовать реальности бытия, так что позднее ее смог признать человек, от которого Он принимает почести, Свое “право на величие”, как говорил Гегель. Если Бог – творец, то это значит, что скорее он – первый создатель реальности, который открывает бытие, нежели тот, кто дает ему рождение. Его высшая власть является всего лишь грамматической, как на своем уровне и власть человека, чья творческая фантазия не знала, если можно так сказать, шести дней логического творения, предназначенных для эволюции грамматики, которые привели к седьмому дню, к открытию такой перспективы, которую дискурсивный разум мог признать и актуализировать в пережитом им времени исследования»[854].

Булгаков в «Философии имени» этого не отрицает: «Все создано не из небытия, но уже в архее, вызвано к мэональности из тьмы не-сущего, но еще не возведено к раздельному бытию, к свету его, но пребывает в хаотической безгранности – apeiron. Это потенциальное бытие было названо, отмечено мыслью-словом. Эта же мысль содержится и в повествовании Бытия…»[855]

Православие и софийная грамматика

Давайте теперь обратимся к связи радикальной ортодоксии и традиции восточного Православия. Мне бы хотелось рассмотреть указанную работу Жан-Марка Ферри в свете философии Имени, изложенной отцом Сергием Булгаковым. Таким образом я надеюсь показать, что новое определение Православия (сформулированное Булгаковым в 1932 году) как «жизнь во Христе Духом Святым», получившее впоследствии поддержку ряда православных мыслителей, таких как Павел Евдокимов, Христос Яннарас и Оливье Клеман, является абсолютно радикальной идеей. Оно радикально с точки зрения современности в том смысле, что современное представление о свободе сводится лишь к какому-либо независимому выбору, в то время как «жизнь во Христе Духом Святым» подразумевает личную любовь и взаимосвязь. Но в то же время такое определение Православия радикально и для самого восточного Православия, которое исторически относит поклонение Богу не к чему иному, как к верности традициям без всякого объяснения. Это обзор лишь некоторых заключений радикальной ортодоксии, важных как для современной лингвистики, так и для восточного Православия.

Жан-Марк Ферри заканчивает свою книгу тем, что во главе всякого человеческого мышления ставит критическое мышление, способное определить истину при помощи развития дискурсивного обоснования, проверки. В то время как животные не способны реагировать на информацию, люди могут исследовать ее согласно логике истинности и ложности. Это источник человеческой силы, это то, что Ферри называет отсылающим к себе же советом. В этой грамматике человек, когда отвечает, становится ответственным за то, что говорит. Вот почему дискурсивная грамматика основывается на порядках истинности (точность изложений, правильность рекомендаций, искренность заявлений и истинность утверждений)[856]. Согласно Ферри, реконструированный дискурс представляет собой то, что может помешать общественному мнению уступить тем амальгамам, которые характеризуют современную массовую коммуникацию.

Здесь нужно сделать различие между Ферри и Булгаковым. Разделяя блестящий анализ проблем современного общества у Чарльза Тейлора, Ферри смешивает самореференцию поведения, оправдывающего свою аутентичность, с самореференцией материального, противопоставляющего страсти человеческого субъекта тому, что стоит выше. Однако Тейлор писал, что «подлинную самореализацию мы обретаем только по отношению к высшей реальности, сохраняя независимость от наших страстей и нас самих»[857].

В отличие от него Булгаков отталкивается от той мысли, что начало человеческого логоса находится не в коммуникативном порядке, а в Божественном Логосе, Который последовательно открывает Себя как Путь, Истину и Жизнь. Булгаков различал две мысли о Логосе в прологе Евангелия от Иоанна: «о Логосе в себе как Божественной Ипостаси, как Боге, и о логосе, действующем в мире, хотя и обращенном к Богу, энергию Логоса в мире, Софию»[858]. Софийная и тем самым Троичная энергия Логоса[859] нашла свое исполнение в реализации Христом Троичности Божественного Имени. «Прежде, нежели был Авраам, Я есмь» сказал Христос евреям, неспособным услышать слово Его (Ин. 8: 39–51). Мари-Жозеф ле Гийю, один из католических наследников мысли Булгакова, пишет: «Открываемое Имя Божие в Троичном свидетельстве Агнца есть именно то, что дает метафизическое обоснование миру. А открывается оно в самом сердце тайны самоумаления, тайны Отца и Сына, которое побуждает святого апостола Иоанна говорить, что “Бог есть любовь” (1 Ин. 4:16). Дозволяя ввести себя в “обитель Сыновней любви” духом преемственности, человек постигнет суть Сущего самого по себе, и его отправной точкой его истолкования станет Имя Отца»[860].

Жан-Марк Ферри, напротив, основывает человеческий логос на категории истины, которая сохранена в законе, установленном на «правилах истинности». И если для Ферри истинное вероучение является результатом установления различий в общепринятом мнении («доксе») между экзистенциальным констативным порядком и порядком нравственным, регулятивным, то для Булгакова ортодоксия – это жизнь во Христе Духом Святым. Согласно духовной традиции Добротолюбия, непрерывно славящей Имя Иисусово, возможность объяснять сказанное и сделанное является единственным источником соединения разума и духа. А это означает, что к констативному, регулятивному и экспрессивному порядкам следует равным образом добавить порядки веры, надежды и любви.

И условная, и синтаксическая пропозициональные грамматики, ставя вопрос, «способна ли программа заменить судьбу», дают возможность освободиться от иллюзий, являют в ассоциативной грамматике то, что механическая связь соединяет, к примеру, литеру «А» и черный цвет. Откуда же берет человек эту возможность использовать свою внутреннюю независимость от таких соединений? Символическая грамматика полностью подчинена лишь повелительному наклонению, то есть наклонению молитвы. Однако Ферри связывает повелительное наклонение с магической идеей, что произнесенное слово должно быть законом[861].

Таким образом, характерную особенность человеческого разума в философии Имени устанавливает не рациональное восприятие, а способность распознавать внутреннее слово во всякой вещи и, называя, изменять ее. Поэтому Христос сказал Своим ученикам, когда те изгоняли бесов Его Именем: «Однако ж тому не возрадуйтесь, что духи вам повинуются; но возрадуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах» (Лк. 10:20). И люди веруют, что в Последний день получат «новые имена», высеченные на белом камне. В Откровении Иоанна Богослова Сын Человеческий говорит Ангелу Церкви Сардийской, что в последний час «Побеждающий облечется в белые одежды; и не изглажу имени его из книги жизни, и исповедаю имя его пред Отцем Моим и пред Ангелами Его» (Отк. 3:5). Однако ж, говоря о последнем (Судном) дне, мы скорее представляем конец времен, а не времена страданий. Выражаясь более красноречиво словами Шелли, которого любит цитировать Чарльз Тейлор, «все определяется и создается одновременно с тем, когда делается явным».

Ферри точно подмечает, что анимизм делает возможным для людей понимание природы через рассматривание растений и животных как личностей, а не просто предметов, каковыми они представляются модернистам. Точно так же олицетворение Христа средневековым императором является примером эвокативного или приписывающего мимесиса, а не пропозиональной логики, разделяющей реальность и вымысел. Ферри так же показывает, что синтаксически-пропозициональная грамматика закрывает себя для энергий мира, стремясь лишь к тому, чтобы утвердить интерсубъективность людей через высказывания и гарантировать объективность фактических состояний в тех или иных утверждениях. Вместо этого он поддерживает постепенность в грамматике. Для Ферри встреченная им вещь показывает не только единственное положение возможного, но и «многообразие значения». Через саму себя она значимо выражает часть себя.

Однако Ферри не развивает дальше эту мысль и не берется утверждать, что только преодоление аберраций анимизма (когда с растениями обращаются как с живыми существами), а также и аберраций пропозициональной грамматики (когда это же растение рассматривают как объект) может открыть путь откровению личного творения посредством Логоса всех логосов (logoi). Человек-микрокосм, открывая изнутри их софийную реальность, вместе с тем может давать им имена. Точно так основанием мимесиса мира является и сотворение человека по образу Бога. Именно это дает нам право понимать историю мира как божественную и человеческую драму. И именно это побуждает псалмопевца Давида говорить, что «всякое дыхание да славит Господа» (Пс. 150). Итак, нужно не идти от призывающего и приписывающего мимесиса к отказу от всякого мимесиса, поскольку это может привести к возникновению неосознанного деструктивного мимесиса, а разделять метафизический, религиозный, преобразующий и эсхатологический мимесис.

Для Булгакова средоточием богочеловеческой литургии, ее сердцем, является Имя Бога. Он писал: «Между “представлением” и реальностью символики обряда существует пропасть, та же самая, какая вообще существует между бытием и небытием, аллегорией и действительностью. И основой, наполняющей реальностью священный богослужебный обряд, является, несомненно, Имя Божие, силою которого здесь совершается и освящается все, а будучи уже освящено, само становится полным, подлинным и действенным»[862].

Заключение

Таким образом, для Жан-Марка Ферри человеческий ум, который посредством спора обращается к разумному поиску согласия, сводится к условиям коммуникативного опыта. И условия эти постоянно зависят от изменений общественного мотива, который определяется средствами информации, приводящими нашу внутреннюю грамматику, подсознательную грамматику образной ассоциации и использования функций, к механическому действию. Для Булгакова же человеческий ум, когда он утверждается в Божественной Мудрости, становится светом, который преображает всю тьму, потому что Бога нельзя подчинить условиям субъективного опыта.

Именно отсюда те, кто сознают свое единство во Христе, понимают, что они образуют тело. Современный католический богослов Луи-Мари Шове, вслед за русским богословом, представлял необходимое изменение субъекта через значение языка и церковного тела: «Само индивидуальное тело-субъект не является местом “sacramentum”, таинства, потому что оно предполагает тройственное тело: социальное тело Церкви, которое через постоянное “мы” в литургической молитве признает себя “целостным субъектом литургического действия” (Конгар Ив Мари-Жозеф); традиционное тело той Церкви, которая выражает себя словами и правильно описанными и институционально упорядоченными действиями; и, наконец, признанное творением Бога космическое тело вселенной, которое изображается совершенно метонимически через символы, такие как хлеб, вино, вода и свет»[863].

Значение последствий этого радикального православия для Восточной Церкви велико. Традиции восточного Православия известны своим мистицизмом, филокалийной духовностью (Добротолюбие) и почитанием икон. Однако апофатическое богословие не должно покровительствовать ереси имяборства. И хотя я мог бы упомянуть здесь как митр. Антония Блума, так и Оливье Клемана, именно епископ Каллист Уэр пишет в своей работе о «Силе Имени», что «апофатичность разума имеет смысл, только если она позволяет человеку существовать в молчании и благодаря этому молчанию быть способным слушать». В своей книге “Le Royaume Inthrieur” («Внутреннее царство») епископ Каллист, помимо прочего, приводит такие слова св. Игнатия Антиохийского: «.Иисус Христос, Слово, происшедшее из молчания». Со времен спора вокруг книги «На горах Кавказа» мы знаем, что на пути аскета существует множество ловушек. Не хотелось бы нам, чтобы к их числу принадлежали отказ от позитивного знания, беспричинное отвержение любви, отказ от единовременности, окончательный и бесповоротный отказ от божественного образа, лежащего в основе простейшего человеческого слова.

Жан-Марк Ферри, как и все наши современники, боится произносить Имя Божие и не хочет видеть в нашей повседневной жизни множество пятидесятниц. Очевидно, что на заре современной эпохи, существовал недостаток концептуального творчества из-за затмения богочеловеческой тайны, которое соответствует времени великой схизмы между христианами. Не призывали ли, таким образом, они Имя Отца слишком часто всуе, вместе с тем забывая то братство, которое их объединяет? В качестве ответа предлагаю закончить замечательными словами отца Сергия Булгакова: «Всегда мы имеем в Имени Божием[864] дело с огнем, коим опаляемся, хотя того и не сознаем»[865].

Пер. с англ. А. В. Анашкина

IV. Вехи жизни – вехи творчества

Софийный персонализм прот. Сергия Булгакова (фрагменты)

С. М. Половинкин

С. Н. Булгаков на пути от марксизма к идеализму.

Еще будучи марксистом в 1896 году Булгаков поставил вопрос: «Как в рамках объективной науки (на это претендовал марксизм) с ее необходимыми законами постичь социальный идеал и свободу личности?»[866]. Поначалу ответ Булгакова на этот вопрос выглядел персоналистически: «…наше собственное я есть субъект, который в своем непосредственном сознании полагает себя как первопричину, активно вмешивающуюся во внешний мир»[867]. Здесь можно увидеть сходство этого я со «свободной причиной» Л. М. Лопатина. Но тут же Булгаков в свой персоналистический ответ вносит марксистскую правку: «Но материалистическое понимание истории сулит успех лишь тем сознательным действиям человека, которые согласуются с законом развития данного общества»[868]. В статье «Закон причинности и свобода человеческих действий» (1897) Булгаков возражал П. Б. Струве, который защищал свободу личности. Булгаков по-марксистски выступил «против этого культа личности, этого признания свободы в области необходимости»[869]. Полемизируя, по всей видимости, с Лопатиным, Булгаков утверждал, что «понятие свободной причины совершенно бессодержательно»[870]. В это время понятие человеческой свободы у Булгакова есть «понятие исключительно психологическое», а понятие психологической свободы есть «понятие совершенно условное и относительное»[871]. В этот марксистский период мир у Булгакова есть царство необходимости: «В мире и в человеческой жизни царит необходимость, и эта необходимость, выражаясь в мире животном в борьбе за существование, в жизни человеческих обществ находит свое выражение в зависимости всего общественного бытия от социального хозяйства»[872].

От марксизма Булгакова отвратило игнорирование роли личности в истории и пренебрежительное отношение к этике, искусству, философии и религии: «Поэтому, выставив идею социальной закономерности и научного объективизма, он <марксизм> не останавливается пред отрицанием роли и значения личности в истории, совершенно игнорирует этическую проблему и свысока относится ко всяким “идеологиям”, включая сюда и искусство, и философию, и религию»[873]. Марксизм сделал «попытку отрезать мораль от социальной политики, принеся первую в жертву последней»[874]. Это вскоре привело к роковым последствиям. Понятие личности в марксизме отсутствует: «Личность здесь является не носительницей абсолютных задач, наделенной определенной нравственной природой и способностями, а всецело продуктом исторического развития, изменяющимся с последним. Понятие личности, строго говоря, здесь совершенно отсутствует, сводится лишь к чисто формальному единству я»[875]. Но вместе с личностью в марксизме исчезает свобода, и непонятно откуда берется требование свободы личности. У Булгакова же «идея абсолютного достоинства личности» является руководящим началом понимания основы государственной, экономической и социальной политики, а идея свободы и прав личности – «священным принципом»[876]. Булгаков считал, что «поднятие личности» является лозунгом «русского ренессанса» конца XIX – начала XX века: «Поднятие личности, ее прав, потребностей и имущественного благосостояния, словом, наш русский ренессанс, таков остается лозунг нашего времени, наша историческая задача, наша гражданская обязанность»[877].

Научный ореол марксизма постепенно рассеялся, и марксизм предстал перед Булгаковым как «суррогат религии». Ирония заключается в том, что отвергая религию, марксизм сам обрел свойства религии атеистической: «…ему свойственны черты чисто религиозного учения и, хотя он в принципе и отрицает религию как буржуазную “идеологию”, но известными своими сторонами сам является несомненным суррогатом религии»[878]. Марксизм породил тип «религиозных атеистов», в нем «бьет горячий ключ социального утопизма, питающий чисто религиозное одушевление»[879]. Эти идеи Булгаков развил в статье «Карл Маркс как религиозный тип» (1906), где он утверждал, что все творчество Маркса пронизано идеей человекобожия Фейербаха. Внешне Маркс был чужд религии, проповедовал атеизм, а в существе своем все его творчество есть сочетание веры в формационный прогресс человечества и попытки растворения личности в социологии: «Для него проблема индивидуальности, абсолютно неразложимого ядра человеческой личности, интегрального ее естества не существует. Маркс-мыслитель, невольно подчиняясь здесь Марксу-человеку, растворил индивидуальность в социологии до конца»[880]. Эти прозрения Булгакова о религиозном пафосе Маркса оказались пророческими. Атеистическая вера Маркса развилась в целый марксистский культ. Марксизм имеет свой «рай» – коммунизм; свое «преображение» как путь в этот «рай», как скачок из царства необходимости в царство свободы – революцию: кто был ничем, тот станет всем; свой «ад» – капитализм; свой «народ-мессию» – пролетариат; своих «мессий» – великих вождей; свою «троицу» – Маркса, Энгельса, Ленина (попытка присоединить четвертого – Сталина – не удалась); своих «аскетов» – отрешившихся от мира ради служения «идее»; своих «мучеников за веру»; своих «святых» с «житиями»; свои «иконостасы»; свои «красные уголки»; свои «крестные ходы» с «изнесением икон» – демонстрации с несением портретов вождей; свои «обряды» рождения, бракосочетания, погребения и др.; даже, свои «мощи», которым поклоняются «паломники» со всего мира. Эта марксистская религия пытается утолить духовную жажду человека. Для Булгакова эта псевдорелигия оказалась неприемлемой. От марксистских суррогатов он пришел к подлинной религии.

Еще в свой марксистский период Булгаков полагал, вопреки Марксу, что необходимость реализации социального идеала не выводима в пределах науки: «Идеал, о котором идет речь, дается, бесспорно, не наукой, хотя и выступает в известном научном облачении. С своей, так сказать, эмоциональной стороны, он есть, как я уже сказал, чувство негодования против существующего зла или, шире, чувство неудовлетворенности действительностью»[881]. Содержание же идеала заимствовано «из окружающей обстановки и есть или расширение ее положительных сторон, или отрицание сторон нежелательных»[882]. Неустранимо и влияние индивида на выработку идеала, сколько людей, столько и социальных идеалов. Если необходимость реализации идеала не выводима средствами науки, то содержание каждого идеала есть сложное сочетание научно-выводимого и индивидуально-психологического[883]. Социальный идеал и научное миропонимание – разные вещи. Идеал – не научная необходимость, а метафизическая и религиозная потребность. То, что социальный идеал предстает в виде «научного коммунизма», есть дань времени, ко всему на свете предъявляющего требование научности. Термин «научный коммунизм» противоречив, ибо «научный» относится к экономике и социологии, прогностические способности которых весьма незначительны, «коммунизм» есть свободно поставленная человеком цель, есть социальный идеал, к достижению которого призывают создатели этого идеала. Социальный идеал может быть достигнут, но может и не быть достигнут. Никакой научной необходимости здесь нет. Из того, что данное событие фактически наступит, не следует, что я должен стремиться к нему как к должному: «…из бытия никоим образом нельзя обосновать долженствования»[884]. Долженствование имеет сверхопытное, метафизическое происхождение. Долженствованием проникнута вся жизнь человека, т. е. она есть сочетание опытного и сверхопытного, метафизического[885]. Научного обоснования необходимости пришествия коммунистической формации в марксизме не вышло, а практика ее построения потерпела крах.

Булгаков приходит к выводу, что «учение о прогрессе в действительности есть специфически христианская доктрина»[886]. Основные посылки теории прогресса есть неустранимая часть христианского теизма, сочетающего свободу личности и абсолют: «…нравственная свобода человеческой личности (свобода воли) как условие автономной нравственной жизни; абсолютная ценность личности и идеальная природа человеческой души, способная к бесконечному развитию и усовершенствованию; абсолютный разум, правящий миром и историей; нравственный миропорядок или царство нравственных целей, добро не только как субъективное представление, но и объективное мощное начало»[887]. Теория прогресса, по Булгакову, доказывает «конечное тождество причинной закономерности и разумной целесообразности» и в этом смысле является теодицеей: «Она ставит себе, таким образом, целью раскрытие высшего разума, который является одновременно и трансцендентен и имманентен истории, раскрытие плана истории, ее цели и форм движения»[888]. Позитивизм видит в истории лишь «мертвую причинную связь», и лишь долженствование вносит в историю метафизический элемент: «Метафизика истории является раскрытием абсолютного в относительном; она стремится увидеть, как вечное сияние абсолюта отражается в ограниченной рамке пространства и времени»[889]. Абсолютное руководит нами в жизни, дает нам «абсолютный закон добра»: «Этот закон, в применении к историческому развитию, велит нам хотеть добра в истории и своими силами содействовать осуществлению добра, велит, другими словами, хотеть прогресса. Прогресс является с этой точки зрения нравственной задачей»[890]. «Идея абсолютного достоинства человеческой личности», включающая идеи равенства всех людей и свободы человека, «проповедана Евангелием»: «Все демократические идеалы нашего времени питаются этой идеей. Но – странным образом – не только происхождение этой идеи забыто и действительные основания ее утеряны, но с течением времени идеалы свободы, равенства и братства стали считаться чем-то чуждым и даже противоположным христианству»[891].

Соответственно, и политэкономию Булгаков понимал как «прикладную этику, именно этику экономической жизни»[892]. Богатство есть абсолютное благо политэкономии, основная заповедь которой гласит: «…умножай и утончай потребности и создавай этим условия для роста богатств»[893]. Но: «Богатство создает только стены для цивилизации, но в этих стенах может быть одинаково устроен и светлый храм духа, и блудилище»[894]. Принципы «общества потребления» привели человечество на грань экологической катастрофы. И еще Булгаков назвал одной из задач человечества – нравственную «борьбу с богатством или роскошью»[895]. «Прикладная этика» Булгакова есть этика действия, вплоть до требования «христианской политики»: «Итак, идея царствия Божия необходимо приводит нас (разумею всякого сознательного и искреннего христианина) к обязанности действовать – в пределах своего призвания – для реализации христианских начал в собирательной жизни человечества, для преобразования в духе высшей правды всех наших общественных форм и отношений, то есть приводит нас к христианской политике»[896]. Вслед за Соловьевым Булгаков призывал к «осуществлению начала действенного идеализма»[897].

В этот ранний период Булгаков закладывает основы своего персонализма. Идею социализма Булгаков связывал с учением Соловьева о «положительном всеединстве», которого жаждет современное человечество[898]. Вслед за Соловьевым Булгаков понимал всеединое как единое и единственное, абсолютно-индивидуальное, живое существо: «…первоначало есть не только все, но и лицо»[899]. Бог есть любовь, а по отношению к миру – всеединящее начало[900]. Зло, персоналистически понимаемое как эгоизм индивида, преодолевается, в конце концов, «всесилием добра»: «Очевидно, логический вывод из признания всесилия добра есть восстановление в состоянии добра всего, что существует в мире в состоянии зла, а не всеобщее уничтожение, составляющее закон натурального порядка»[901]. При этом всеединение совершается свободными личностями с помощью Божией и не нивелирует личное начало, а углубляет его. Даже идею социализма Булгаков связывал с «индивидуализмом, идеалом свободы личности»[902].

Личный духовный опыт как средство постижения догматов у прот. Сергия Булгакова

Сейчас модно говорить о «духовных практиках», «практиках себя» и т. п. Как же соотносятся «духовная практика» и «духовный опыт»? Мне представляется, что многочисленные «духовные практики», наличествующие во многих религиях в виде регламентированных упражнений, оставляют человека в пределах этого мира, они имманентны. Так называемые «духовные практики» есть некоторые алгоритмы действий, способствующих достижению определенных «душевных» состояний, т. е. состояний, имманентных этому миру. «Духовный опыт» имманентно-трансцендентен, синергетичен, религиозен; он есть связь человека и Бога, достигаемая Откровением Божиим и усилием человека. Этот опыт не алгоритмизируем. Здесь нет необходимой связи усилий человека и Откровения. Именно такой «духовный опыт» имел в виду о. Сергий.

Во всех своих делах о. Сергий доходил до крайностей, в т. ч. и в религиозной деятельности. Им владели «религиозно-революционные» настроения: «Отрицая всеми силами души революционность как мировоззрение и программу, я остаюсь и, вероятно, навсегда останусь “революционером” в смысле мироощущения (да разве такими “революционерами” не были первохристиане, ожидавшие скорого мирового пожара)»[903]. Лев Зандер отметил максимализм Булгакова – «чисто русское стремление доходить во всем до конца»[904].

В предисловии «От автора» к книге «Свет невечерний» (1917) о. Сергий высказал устремления своей религиозной философии: «В этом “собранье пестрых глав” мне хотелось выявить в философствовании или воплотить в умозрении религиозные созерцания, связанные с жизнью в Православии»[905]. О. Сергий хотел соединить «трансцендентизм» с «имманентизмом»: «Соединить же правду того и другого, найти не “синтез”, но жизненное единство, в живом опыте познать Бога в мире, а мир в Боге – это предельная задача религиозного сознания, поставленная его историей»[906]. Он был убежден, что «в основе религии лежит пережитая в личном опыте встреча с Божеством»[907]. «Вся история человечества, что касается религиозного его самосознания, превращается в какую-то совершенно неразрешимую загадку или просто нелепость, если не признать, что она опирается на живой религиозный опыт»[908]. Религия есть «непосредственное опознание Божества и живой связи с Ним, она возможна при религиозной одаренности человека, существованию религиозного органа, воспринимающего Божество и Его воздействие»[909]. Соответственно, в основе религиозной жизни человека лежит определенный религиозный опыт, а «свое богословие о. Сергий неизменно проверял в предстоянии алтарю, о чем и свидетельствовал, как главном и основном требовании, предъявляемом им к своему творчеству»[910].

В основе различного понимания природы церкви у католиков и православных лежит «разный религиозный опыт, разное чувство церкви, которое для католика переживается преимущественно как крепкая организация, централизованная иерархия с папой во главе, для православия же есть внутреннее единство жизни во Христе, в любви и свободе»[911]. «Жизнь во Христе» и есть личный религиозный опыт.

Возвращение в Православие сопровождалось у Булгакова чувством «духовной свободы и ее долгом (если так можно сказать) как основным условием и самой стихией моей церковности»[912]. Булгаков говорил: «Православие дышит свободой»[913]. Свободу он ощущал как «высший дар Божий», тождественный служению Господу. Грехи против свободы Булгаков понимал как грехи против Бога и Церкви: «…грехи против свободы суть грехи против православия и церкви, и, наоборот, духовное самопорабощение, во имя чего бы оно ни принималось, есть хула на Духа Св., которая не простится ни в сем веке, ни в будущем»[914].

Однако, «духовная свобода» в понимании о. Сергия отлична от «до-бытийственной», «вне-логосной» свободы «гражданина царства свободы» Бердяева. По о. Сергию, духовная жизнь человека связана с фактом Пятидесятницы: «Через сошествие Святого Духа в членах Церкви возникает так называемая духовная жизнь»[915]. Духовная жизнь человека есть путь смирения, терпения, несения креста: «Усилия духовной жизни, которые имеют общей целью “стяжание Духа Святого” (согласно боговдохновенному слову преп. Серафима), имеют преимущественно отрицательный характер – борьбы с собой – аскетики. Не мощь, но немощь испытуется человеком на духовном пути»[916]. Смирение относится и к осознанию своей греховности, и к ведению своего «метафизического ничтожества как первоосновы». Цель смирения – отказ от своей жизни: «В смирении человеческий дух стремится стать tabula rasa для Духа Божия, не иметь своей собственной жизни, которая есть грех и ничтожество. Природно умереть, чтобы духовно ожить»[917].

Вот примеры действия личного религиозного опыта на богословие о. Сергия.

Учение о вере сосредоточено Булгаковым в книге «Свет невечерний» (1917), где он развил свою «критику религиозного опыта», т. е. гносеологию веры. Вера – это религиозный опыт опознания Божества, это «орган трансцендентного». Вера не есть субъективное верование вкуса и прихоти. Вера «столь же объективна, как и познание».

Булгаков имел дар любви. 13 февраля 1925 года он записал в своем «Дневнике духовном»: «Господи, благодарю Тебя за любовь. Нет ничего выше любви, блаженнее любви и прекраснее. Ты даешь мне любить и быть любимым, мне, жестоковыйному, недостойному, черствому. Ты благодатию Твоею воспламеняшь во мне любовь так, что кипит сердце мое и сгорает утроба моя. Ты даешь мне себя возненавидеть и ближнего моего возлюбить благодатию Твоею, причащением Тела и Крови Твоей»[918]. Этим духовным опытом пронизано все, что писал Булгаков о любви.

Для о. Сергия догмат есть «формула, выраженная в понятиях, логическая транскрипция того, что дано в религиозном опыте»[919]. «Догматическое учение Церкви становится жизнью только в личном переживании каждого, ибо догмат есть не отвлеченная формула вероучения, но главным образом факт внутренней мистической жизни; без нее он мертв. Однако этот личный религиозный опыт невозможен без свободы мысли и духа. <…> Конечно, наша свобода ограничена и определена при этом существующими догматами; но догматы эти являются не законами, но выражением нашей мистической жизни в Церкви»[920].

О. Сергий считал, что аксиома «тварности мира» нашептана человеку «чудесным голосом»: «И в сердце человека слышится тот же неумолчный шепот: ты не в себе имеешь корень своего бытия, – ты сотворен». «Голос мира» шепчет: «мир не сотворен, он в себе самом имеет основу, есть свое собственное создание»[921]. Вера приемлет или отвергает эти исходные положения.

Ангелология о. Сергия родилась из личного видения ангелов и бесов при отпевании сына Ивашечки в 1909 г.[922]

О. Сергий считал себя «причтенным к лику служителя Софии Премудрости Божией преп. Сергия» потому, что он «получил имя, был крещен и духовно рожден в Софийном храме»: «Я не знал, что все мои вдохновения, которым в будущем суждено было развиться в целую систему, в корне своем были внесены в душу Промыслом Божиим в этом умильном храме. Только теперь, в старости, я постигаю этот дар Божий»[923]. Этот храм в г. Ливны называли Сергиевским. Хотя главная часть его была с престолом Успения Богоматери. Эта главная часть была пристроена к древней церкви преп. Сергия. Успение Пресвятой Богородицы празднуется 15 (28) августа. В этот же день праздник иконы Софии, Премудрости Божией (Новгородской). Храмы Успения Богородицы Булгаков считал Софийными храмами[924]. Так у Булгакова связались Успение Богородицы, София, Премудрость Божия и преп. Сергий. Он писал о Господе: «Он облек меня, недостойного, призванием славить Премудрость Божию, Софию, и воздвигнуть Ей алтарь в сердце и в мысли. Господь дал мне дружбу и вдохновение на этом пути моем, вливающие в меня новые силы. И облеченный этим служением, стою я пред престолом Премудрости Божией»[925].

Первая встреча с Софией произошла около 1895 г., когда Булгакову шел 24-й год, когда он был «в тисках, в плену у “научности”, этого вороньего пугала, поставленного для интеллигентской черни, полуобразованной толпы, для дураков!»[926]. В горах Кавказа что-то «звучало и пело, сплетаясь в торжественном, дивном хорале. Передо мной горел первый день мироздания. Все было так ясно, все стало примиренным, исполненным звенящей радости. Сердце готово было разорваться от блаженства. Нет жизни и смерти, есть одно вечное, неподвижное днесь. <…> Но не было слов, не было Имени, не было “Христос воскресе”, воспетого миру и горным высям. Царило безмерное и властное Оно, и это “Оно” фактом бытия своего, откровением своим, испепеляло в этот миг все преграды, все карточные домики моей “научности”. И не умер в душе этот миг свидания, этот апокалипсис, брачный пир, первая встреча с Софией»[927]. То, что говорили Булгакову горы, он узнал «в робком и тихом девичьем взоре» своей невесты Елены Токмаковой. Личный духовный опыт привел о. Сергия к Софии.

София предостерегала о. Сергия от ложных путей. Посредством Софии о. Сергий преодолел «духовный блуд» представлений о Софии Вл. Соловьева – Анны Шмидт. Преодолел он и свое «кокетство» с Софией в «Свете Невечернем»[928]. 25 октября (7 ноября) 1923 г. уже в Пражском дневнике о. Сергий описал, как св. София спасала его от папизма: «Но София стоит как солнце на небе церковном, разгоняя мглу и туман, и спасает меня своими лучами и свободой от… папизма, к<ото>рый в этих лучах кажется испорченной, прозаичной ненужностью, вроде пугала. Все дальше и дальше отходит от меня папизм»[929]. Через несколько дней следует запись: «У меня сейчас – вполне неожиданно, но властно и закономерно – в душе стоит как антитеза: София или папство, горизонталь или вертикаль? Для меня ясно, что церковь – София не склонится под папу, а потерявшая это чувство становится папской неизбежностью, или же протестантско-идеалистической»[930]. Отношения о. Сергия и Софии были весьма личностными. 9 (22) января 1923 г. Булгаков записал в своем Константинопольском дневнике по поводу своих размышлений о Софии: «…вот что говорила мне св. София»[931].

Как относиться к личному духовному опыту в постижении догматов вообще? И как отнестись к личному духовному опыту в постижении догматов о. Сергия? И не только догматов. Как отнестись к личному духовному опыту о. Сергия, претендующему быть основанием его богословствования? Возможен ли личный духовный опыт? Личный духовный опыт многообразно описан в св. Писании, св. Предании, в писаниях отцов Церкви в многочисленных свидетельствах. Описан и личный духовный опыт в постижении догматов. Существуют ли в Церкви запреты иметь личный духовный опыт? Таких запретов нет. Догматы есть богооткровенные истины, неизменные и обязательные для всех членов Церкви. Догматы неизменны, но пути их усвоения и понимания различны у разных людей. Возможно смиренное усвоение догматов только верою без всякого духовного опыта и рассуждения. Однако существует путь постижения догматов путем духовного опыта. В основе догматов лежит не рассуждение, не только Откровение, но и опыт духовной жизни, через призму которого Бог открывается не как Бог философов и ученых, а как Бог Живой, как Живая Истина, как Иисус Христос. Святоотеческая мысль ориентирует человека, стремящегося к постижению Божественной реальности не на догматы, а на благодать Св. Духа. Этим путем и пытался следовать о. Сергий. Однако на этом пути стремящегося к Истине поджидают опасности – усваивается ли именно Откровение или Оно подменяется произволом самого человека. Как относиться к конкретному личному духовному опыту, претендующему на познание Божественных Истин? Как проверить достоверность личного опыта? Церковь отвергает иллюзорный опыт, противоречащий соборному опыту Церкви, ее догматам. Но как относиться к духовному опыту, не противоречащему догматам Церкви? Церковь учит осторожности при определении достоверности личного духовного опыта. Но должна ли эта осторожность превращаться в отрицание личного духовного опыта? Наше отношение к претензиям на духовный опыт находится между крайними степенями доверия и недоверия. Отношение к духовному опыту о. Сергия реализовало степени от полного отрицания до безусловного приятия. Я уверен, есть отрицатели и духовного опыта о. Сергия, и его богословских построений; есть и в той или иной мере доверяющие и этому опыту, и его богословию. Мне представляется, что здесь сформулированы очень сложные вопросы, способные замедлить категоричность возможных ответов.

Путь прот. Сергия Булгакова от мечты о цареубийстве к царелюбию

В 1881 году мальчиком Булгаков «горестно переживал убийство Александра II». Но к царствованию Александра III он был уже непримирим. Особым соблазном для Булгакова была связь православия и самодержавия. Так же непримиримо он относился и к воцарению Николая II[932]. Далее его целиком захватили революционные настроения. В студенчестве он мечтал о цареубийстве[933]. Став «легальным марксистом», он полагал, что революция станет и реформацией: «Из характера отношений между православием и самодержавием следует, что политический переворот в России явится вместе с тем и коренной церковной реформой – революция одновременно будет и реформацией. Русская реформация будет, несомненно, прежде всего церковно-административной и выразится в ниспровержении цезарепапизма и освобождении Церкви»[934]. В письме к А. С. Глинке-Волжскому от 17 мая 1906 года неудовлетворенный революцией 1905 г. Булгаков возлагал надежду на будущую «настоящую революцию»: «Кажется, будет революция у нас настоящая!»[935]

В статье «Письма из России. II. Самодержавие и православие. (Посвящается искренним приверженцам православной церкви)», помещенной в нелегальном либеральном журнале «Освобождение», вышедшем в Штутгарте в 1902 году, Булгаков обвинял самодержавие в духовном насилии над церковью. Православная церковь порабощена «цезарепапизмом», «порабощена до полной почти потери нравственного сознания полицейско-самодержавным государством»[936]. Само богослужение осквернено раболепством перед самодержавием. Полицейские функции навязаны церкви самодержавием, ибо «жандармы души важнее жандармов тела»[937]. Булгаков испытывал омерзение от Мережковского, который усматривал «мистический характер самодержавия»[938]. Булгаков оценивал положение церкви как худшее, чем «открытое гонение». Он осуждал о. Иоанна Кронштадтского, который «суконным языком» выступал против «мятежников» в защиту самодержавия[939]. Отсюда Булгаков делал вывод, что «искренние православные» должны объединиться со всеми протестующими – православными и неправославными, религиозными и атеистами – в борьбе против самодержавия[940]. Булгаков сожалел, что церковные организации не участвуют в социальной борьбе современности; было бы желательно участие духовенства в классовой борьбе: «Какое прекрасное поле деятельности нашло бы русское духовенство, если бы оно во имя христианской заповеди любви захотело помочь обездоленным классам в их жизненной борьбе!»[941] Булгаков надеялся, что «русский народ, ныне деспотически управляемый, покажет, может быть, образец демократического строя»[942]. Показал!

В статье «Очерк о Ф. М. Достоевском. Чрез четверть века (1881–1906)» Булгаков писал о самодержавии так, как думала и писала вся либеральная и радикальная интеллигенция. Для него самодержавие «было и остается историческим несчастьем, тяжелым крестом для русского народа»[943]. Булгаков писал в те годы: «Благочестивейший самодержец, официальный защитник, покровитель и глава православной церкви есть самый злой ее враг и гонитель, парализующий всю жизнь в церкви»[944]. «Царь окончательно отделился от народа бюрократическим “средостением”, и речь об отношениях отца к детям утеряла всякий смысл, гораздо точнее действительное положение вещей может быть уподоблено отношению между завоевателями и завоеванным народом, ханскими баскаками и Русью. Россия вступила в мрачную эпоху бюрократического деспотизма, от которого в ужасе отшатнулись бы искренние славянофилы»[945]. Там, «где царствует бюрократия под предлогом и под псевдонимом самодержавия», там «раскрылись врата ада, из пасти которого в Россию вселяются полчища демонов и несут России ужасы междуусобной войны, всеобщего озверения и взаимного истребления»[946]. Это Булгаков называл «бюрократическим нигилизмом», «татарщиной». Бюрократизм стремится подчинить себе Церковь, что является осквернением святынь: «Он стремится превратить официальную русскую церковь в атрибут государственности и средство для поддержания своего престижа, а церковные алтари в черносотенные кафедры»[947]. Здесь Булгаков различает «благочестивого самодержца» и царство бюрократии, отделившее Царя от народа. «Бюрократический деспотизм» отличен от власти Царя. Это влечет Россию к гибели.

Бюрократическому самодержавию Булгаков противопоставлял «по-европейски» организованную утопию: «Тогда он <народ> сумеет устранить обман и самозванство, столь дорого ему стоившие, и уже деловым образом, по-европейски, устроит свои дела, вне всяких обольщений, при холодном, прозаическом свете рабочего буднего дня; он установит народное представительство по четыреххвостной или семихвостной формуле, которое будет верно и честно блюсти интересы народа, беречь его кошелек, устранять тяжелые последствия самодержавия»[948]. Это народное представительство должно будет сочетать внешние формы европейского парламентаризма и «идеал торжествующей, победившей государство церкви»[949]. Поразительная слепота в отношении и к европейской, и к русской истории. Ведь знал же Булгаков историю Французской революции и пережил русскую революцию 1905 года, знал и о положении христианства на Западе.

В том же 1906 году в статье «Церковь и государство» Булгаков утверждал «право на революцию»: «Государственный переворот становится обязателен постольку, поскольку он совершается не во имя отрицания права и законной “власти”, но именно ради ее утверждения, ради борьбы с узурпаторами власти за истинную власть»[950]. Преп. Сергия Радонежского Булгаков назвал «революционером» за то, что он благословил Дмитрия Донского на битву с Мамаем (тогдашним Самодержцем).

Позже Булгаков осознал свою ответственность за русскую революцию: «Здесь я сразу и всецело стал на сторону революции с ее борьбой против “царизма” и “самодержавия”. Это явилось совершенно естественным, что с утратой религиозной веры идея священной царской власти с особым почитанием помазанника Божия для меня испарилось, и хуже того, получила отвратительный, невыносимый привкус казенщины, лицемерия, раболепства. Я возненавидел ее, в единомыслии со всею русскою революцией, и постольку разделяю с нею и весь грех ее перед Россией»[951]. Здесь мы видим, хоть и позднее, но редкостное для русского интеллигента покаяние в деле расшатывания царской власти в России. Историю таких покаяний еще предстоит написать.

С 1905 года Булгаков начал преодолевать революционные искушения. Он вспоминал свой «символический жест»: «18 октября 1905 г. в Киеве я вышел из Политехникума с толпой студентов праздновать торжество свободы, имея в петлице красную тряпицу, как и многие, но, увидев и почувствовав происходящее, я бросил ее в отхожее место»[952]. В толпе Булгаков почувствовал дух антихриста: «На площади я почувствовал совершенно явственно влияние антихристова духа: речи ораторов, революционная наглость, которая бросилась прежде всего срывать гербы и флаги, – словом, что-то чужое, холодное и смертоносное так оледенило мне сердце, что придя домой, я бросил свою красную розетку в ватерклозет»[953]. Однако это было только самое начало отрезвления, в 1906 году Булгаков еще писал о бюрократическом деспотизме самодержавия.

Выйдя из II Государственной думы в 1907 году Булгаков «не любил Царя»: «В мою “почвенность” идея монархии и монархической государственности отнюдь не входила»[954]. Любовь к царю родилась внезапно летом 1909 года, когда Булгаков на набережной Ялты увидел царя и стал «царистом»: «Я почувствовал, что и Царь несет свою власть, как крест Христов, и что повиновение Ему тоже может быть крестом Христовым во имя Его. В душе моей, как яркая звезда, загорелась идея священной царской власти. <…> Религиозная идея демократии была обличена и низвергнута во имя теократии в образе царской власти»[955]. Булгаков пришел к «идее священной власти», которая получила для него «характер политического апокалипсиса, запредельного, метаисторического явления Царствия Христова на земле»[956]. Он проникся трагической любовью к царю: «Однажды, всего на краткое мгновение, мелькнуло предо мною ее <царской власти> мистическое видение. Это было при встрече Государя. Я влюбился тогда в образ Государя и с тех пор носил его в сердце, но это была – увы! – трагическая любовь: “Белый Царь” был в самом черном окружении, чрез которое он так и не мог прорваться до самого конца своего царствования. Как трагично переживал я надвигающуюся революцию и отречение от престола, как я предвидел с самого этого дня всю трагическую судьбу и Государя, и его семейства. Долгое время я бредил мыслью о личной встрече с Государем, в которой бы хотел выразить ему все царелюбивые, но и свободолюбивые свои идеи и молить его о спасении России»[957]. Булгаков мечтал молить царя быть царем: «Наблюдая непрестанно, что Царь действует и выступает не как Царь, но как полицейский самодержец, фиговый лист для бюрократии, я – в бессильной мечтательности помышлял об увещаниях, о том, чтобы умолять Царя быть Царем, представить ему записку о царской власти, но все это оставалось в преступно бессильной мечтательности»[958]. За Распутина Булгаков еще больше полюбил царя: «Про себя я Государя за Распутина готов был еще больше любить, и теперь вменяю ему в актив, что при нем возможен был Распутин, но не такой, какой он был в действительности, но как постулат народного святого и пророка при Царе. Царь взыскал пророка, говорил я себе не раз, и его ли вина, если вместо пророка он встретил хлыста. В этом трагическая вина слабости Церкви, интеллигенции, чиновничества, всей России»[959]. Булгаков не мыслил Россию без царя: «В предреволюционной России был такой безумец, который носил в сердце стыдливую и до конца никогда не высказанную трагику любви, которая все время и попиралась ее объектом. Я любил Царя, хотел Россию только с Царем, и без Царя Россия была для меня и не Россия»[960]. Булгаков агонизировал вместе с агонией царской власти[961].

Война застала Булгакова в Крыму «с потаенным чувством мистической любви к Царю и вместе с тем с постоянно растравляемой раной в сердце от постоянного попирания этого чувства». Начало войны было для Булгакова «откровением о Царе»: «Я лишь из газет узнавал о тех восторгах, которыми окружено было имя Государя. Особенно потрясло меня описание первого выхода в Зимнем Дворце, когда массы народные, повинуясь неотразимому и верному инстинкту, опустились перед Царем на колени в исступлении и восторге, а царственная чета шла среди любящего народа на крестный подвиг. О, как я трепетал от радости, восторга, умиления, читая это. Как будто и сам был там, как будто то видение на Ялтинской набережной теперь приняло всероссийский размер. Для меня это было явление Белого Царя своему народу, на миг блеснул и погас апокалипсический луч Белого Царства. Для меня это было откровение о Царе, и я надеялся, что это – откровение для всей России. В газетах стали появляться новые речи о примирении властей (читай: Царя) с народом, за этим последовали восторженные студенческие манифестации. Улицы столицы увидели неслыханное в истории зрелище: манифестации молодежи с царским портретом и пением гимна. Государь ответил на студенческий привет достойной и теплой телеграммой. Мое сердце рвалось от восторга»[962].

В книге «Свет невечерний» (1917) Булгаков отверг свой же «рассудочный утилитаризм» о власти, устроенной «деловым образом, по-европейски», «вне всяких обольщений, при холодном, прозаическом свете рабочего буднего дня». Здесь власть предстает как «темный инстинкт»: «Народное сознание, пока оно не затянуто еще в своих глубинах песком рационализма, не колеблясь, исповедует особый священный авторитет власти»[963]. На востоке царская власть всегда обладала харизмой: «На востоке царская власть стала рассматриваться как один из видов церковного служения, которые вообще могут быть различны и многообразны, а каждому служению соответствует своя особая харисма. Молитвенное же освящение Церкви царская власть получала в обряде венчания на царство, которым устанавливалась некая брачность»[964]. Через идею «Белого Царя» русский народ воспринимал самодержавие: «Земной царь в этом свете становился как бы некоей иконой Царя царей, на которой в торжественные, священные миги мог загореться луч Белого Царства»[965]. Русский народ лелеял апокалиптический идеал «Белого Царя», когда будет преодолена власть[966].

Ослабление религиозного мирочувствия приводило к ослаблению харизмы власти: «Секуларизация власти состоит в ослаблении религиозных уз, взаимно связывающих ее и подданных, в отрицании теургийного начала власти и в сведении ее преимущественно к началам политического утилитаризма, к натурально-человеческой звериности»[967]. Секуляризируются и носители власти, которые «теряя веру в церковную для нее опору и живое чувство религиозной связи с подданными, все больше становились представителями вполне светского абсолютизма, борющегося с подданными за свою власть под предлогом защиты своих священных прав: священная империя, накануне своего падения, вырождается в полицейское государство, пораженное страхом за свое существование»[968]. Народ проникался утилитарным пониманием власти, а утилитаризм в политике есть перманентная революция, то скрытая, то вспыхивающая.

После Февральской революции 1917 года Булгаков писал в примечании о «тяжелой болезни русского самодержавия и перспективе возможного его исчезновения»[969]. Харизматическая власть царей заменяется народобожием, мистической «волей народной», «гуманистической теократией». Государство становится «лжецерковью», «земным богом». Булгаков пророчествовал – народобожие потребует для себя личного воплощения: «Государственность народобожия рано или поздно должна получить такого личного главу, который всем существом своим вместит притязания царства от мира сего. Этим и будет предельно выявлена мистика человекобожия в сознательном противлении христианству»[970]. Человечеству следует пережить период полной секуляризации, «отрицательное откровение о власти», чтобы могло явиться «новое откровение о власти». В этом и состоит положительная сторона секуляризации[971]. Вся человечески-относительная правда секулярного государства не может угасить тоски по теократическому государству. И «земной бог» уступит место «Белому Царю». Речь идет о «преображении власти, которое и будет новозаветным о ней откровением», о котором «возможны одни только чаяния да смутные предчувствия: где, когда, как зримо или незримо миру, не знаем»[972]. Здесь можно вспомнить ныне угасшее увлечение идеями монархизма в начале перестройки. Новое откровение власти будет «явлением теократии, предваряющее ее окончательное торжество за порогом этого эона»[973]. Для русского народа эти чаяния выражены в идее «Белого Царя», т. е. святого правителя, который осуществит Царствие Божие на земле.

В июне 1917 года Булгаков говорил: «Как ни была глубока и значительна идея православного царства сама по себе, но все труднее становилось узнавать ее в истории, где монарх принимал обличье языческого Ксеркса, а на церковную жизнь тяжело ложилась казенщина»[974].

После революции Булгаков вопрошал: «Зачем победа без Царя?», «Зачем Царьград без Царя?» Только для царя, а не для Милюкова приличествует Царьград: «Ведь для Царя приличествовал Царьград, он был тот первосвященник, который мог войти в этот алтарь, он и только он один. И мысль о том, что в Царьград может войти Временное правительство с Керенским, Милюковым, была для меня так отвратительна, так смертельна, что я чувствовал в сердце холодную, мертвящую пустоту»[975]. Задумываясь о причинах революции, Булгаков пришел к выводу, что все царствование Николая II было «сплошным и непрерывным самоубийством самодержавия». При этом ни Николай II, ни его семья не были виновниками этого самоубийства: «Это самоубийство было предопределено до его рождения и вступления на престол»[976]. Царь был «монархом-самоубийцей» без своей личной вины, он не был ответствен за зло, ему не принадлежащее[977]. В феврале 1923 года Булгаков записал в константинопольском дневнике: «И как становится ясно, что помимо интеллигенщины произошло самоубийство самодержавия в лице лично почти святого царя»[978]. Вслед за Царем вступила на крестный путь и Россия: «Россия вступила на свой крестный путь в день, когда перестала открыто молиться за Царя»[979].

В ноябре 1917 года Булгаков на Священном Соборе Православной Российской Церкви сделал основной доклад о правовом положении Церкви в Государстве. Здесь Булгаков возвращался к вопросу об отношении Царя и Государства. Господство христианской Церкви в Государстве Булгаков считал «сомнительным даром Константина». Но основной мыслью Константина было понимание государственной деятельности как церковного служения: «Римский император признал, что Государство должно быть вдохновляемо Церковью и что оно призвано к осуществлению церковной задачи»[980]. Эта мысль Константина воплощалась в России. Но с Петра I, когда «в отношения между Церковью и Государством вторглась протестантская стихия», возник «цезарепапизм»[981]. Связь Церкви и Государства стала излишне тесной: «Церковь была окована цепями Государства и в тело ее въелась ржавчина этих цепей»[982]. Эти цепи разорваны, но «Церковь не должна быть безучастною к Государству, а, напротив, должна требовать соответствия жизни Государства началам Церкви»[983]. Не умер и цезаре-папизм, он превратился в «эс-эро-папизм, большевизмо-папизм, демократизмо-папизм». Род папизма явило и Временное правительство, которое предписало: «Собор вырабатывает законы, которые он вносит на уважение Временного Правительства»[984].

И все же Булгаков остался принципиальным монархистом. О настроениях Булгакова в белом Крыму свидетельствует письмо В. А. Маклакова к Б. А. Бахметеву от 21 октября 1920 года: «Булгаков стал монархистом. Это явление для соловьевца-теократа ничего странного в себе не заключает… <…> В области политической Булгаков против даже парламентской монархии, он хотел бы просто возвращения к самодержавию; он признает, что никаких шансов на успех у него нет, но так как он не политик, и не тактик, он проповедник, то это вопрос об успехе его не касается»[985].

13 ноября (н. с.) 1924 года в Праге состоялось заседание Братства во имя св. Софии Премудрости Божией «О царской власти». Обсуждалась книга М. В. Зызыкина «Царская власть и закон о престолонаследии в России» (София, 1924). Вступительное слово к беседе произнес Булгаков. Он утверждал, что «идея православного царя не есть для церкви политическая идея, а чисто религиозная концепция: власть понимается как служение церкви и потому повиновение власти есть послушание церкви»[986]. Царь один и един, «харисмы, данные всей церкви, осуществляются в личности» царя. Персоналистически понял это утверждение Булгакова Н. О. Лосский: «Отец С. Булгаков указал другое важное соображение о ценности именно царской власти, указав, что благодать Св. Духа сообщается непременно лицу»[987]. Булгаков считал, что восстановление царской власти должно идти не сверху, а «снизу, из народной жажды в царе»[988], а поэтому царь должен быть избран[989]. Послушание царю есть «послушание на основе свободы». Каждый христианин обладает «царственным священством» и «богосыновством». Это и есть церковное понимание «демократии». Этим для царя «очерчена непреходимая граница»[990]. В послании ап. Павла к римлянам сказано: «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13. 1). Булгаков истолковал эти слова так: «Этим давалось понять, что зло анархии так мучительно, велико и опасно, что Сам Господь установил власть, чтобы его пресекать»[991]. Лучше тиран, чем анархия. Зызыкин говорил о «православном легитимизме» царствующего дома. Булгаков же считал, что эта идея «не может быть признана учением церкви, а лишь личным убеждением отдельных членов церкви»[992].

В 1927–1928 годах в Богословском институте в Париже Булгаков читал курс «Христианская социология», где отметил единоличность как преимущество монархической государственности: «Монархическое государство имеет то преимущество, с христианской точки зрения, что оно единолично, как вообще духовное начало»[993]. Но Царь не должен быть диктатором, а слугой Божиим. Монарху необходима активная помощь. Булгаков понимал невозможность восстановления самодержавия в России и настаивал на харизматичности единоличной власти.

Наука, философия и богословие в понимании прот. Сергия Булгакова

Софийность науки. Изначальная софийность мира есть основа производной софийности науки: «Она чужда Истине, ибо она – дитя этого мира, который находится в состоянии неистинности, но она – и дитя Софии, организующей силы, ведущей этот мир к Истине, а потому и на ней лежит печать истинности, Истины в процессе, в становлении»[994]. Хотя наука и чужда Истине, она может существовать только в предположении Истины. Наука вызывает к жизни «научный космос»: «Наука вызывает из сумрака мэона научный космос, пробуждает дремлющее мэоническое бытие к жизни и, следовательно, постольку вообще расширяет возможности жизни, ее универсальность и полет»[995]. Идеальным пределом научного знания является проникновение к космосу-Софии: «В трудовом, хозяйственном процессе наука проникает чрез кору и толщу хао-космоса к идеальному космосу, космосу-Софии. Мир предстает тогда, действительно, как единство, но не в канто-лапласовском смысле. Единство это выразит не абстрактная формула мирового детерминизма, но организм идей, механическое же единство его лишь отражает в опрокинутом и искаженном образе.

Таков идеальный предел научного знания»[996]. Булгаков верил, «что и наука увидит Бога»[997].

Философия всегда на чем-то «ориентируется»[998]. Такое ориентирование есть акт свободы. При множественности ориентировок существует множественность путей философской мысли, т. е. «не может быть единой философской системы»[999]. Философия родится из жизни и ориентируется по жизни: «…философская рефлексия есть саморефлексия жизни». В жизни рождаются и философия, и наука: «Жизнь есть то материнское лоно, в котором рождаются все ее проявления: и дремотное, полное бесконечных возможностей и грез, ночное сознание, и дневное, раздельное сознание, порождающее философскую мысль и научное ведение, – и Аполлон, и Дионис»[1000]. Жизнь есть конкретное единство логического и алогического: «Вся жизненная действительность идеально-реальна во всех своих изгибах, она алогично-логична»[1001]. Философское творчество подобно художественному, «ибо философская система есть тоже своего рода художественное произведение, “поэзия понятий”»[1002].

Наука и философия различаются не своим объектом, но способом рассмотрения объекта: «Наука вырезает для себя куски действительности и изучает их так, как будто бы это и была вся действительность. Наука дробит жизнь, разлагая действительность на отдельные части, из которых она затем складывает свой механизм. <…> Наоборот, философия мало склонна к детализации, которая так отличает науку. <…> Она рассматривает мир и отдельные его стороны как целое, в свете строения этого целого. Можно, пожалуй, выразиться и так, что философия ищет уразумения жизненного смысла и значения явлений, в отдельности изучаемых наукой»[1003]. Наука схематизирует законно, но незаконны ее притязания на исчерпание схемами живого бытия. У науки объектное отношение к жизни, омертвляющее эту жизнь: «Наука творит заведомое мироубийство и природоубийство, она изучает труп природы, она есть анатомия и механика природы, такова ее биология, и физиология, и психология»[1004]. Наука способна онтологизировать себя: «Этому условно-прагматическому механическому мировоззрению науки нередко придается онтологическое истолкование, согласно которому мир не только научно познается как механизм, допуская механическую в себе ориентировку, но и есть механизм, и на основании этого механизма истолковывается все бытие»[1005]. Так возникает «научное мировоззрение», которое не есть просто теоретическое заблуждение, но есть ущерб жизни, ее обморок, сопровождаемый обмороком и природы, ее «мертвенная бледность, бесчувствие, но не смерть»[1006]. Над оживлением природы работает человек: «Омертвевшую тварь он старается согреть теплотой своей жизни»[1007].

Богопознание как откровение

Катафатическое богословие возможно лишь в кенозисе Бога в мир через откровение. Катафатическое богословие «возможно не чрез человеческое восхождение в мир божественный, каковое было бы совершенно непосильным и недоступным для тварного сознания, но лишь чрез снисхождение от мира Божественного к миру тварному, т. е. собственное самооткровение Божие, притом такое, которое может быть принято человеком, ему доступно. Доступность же эта основана, конечно, лишь на том, что божественное существо становится в известной мере и человеческим, почему человек из себя и чрез себя, чрез свое самопознание, приобщается к богопознанию. <…> Такое самооткровение может быть лишь собственным делом Божиим в сотворении человека. Это самооткровение и совершено Богом, как основа бытия человеческого, а в нем и всего творения. Человек сотворен Богом по образу Божию (Быт. 1, 27), и этот образ есть ens realissimum в человеке, который становится чрез это тварным богом. Это ens realissimum устанавливает мост онтологического отождествления между Творцом и творением чрез обожение последнего, и оно уже изначально установляет положительное соотношение между Образом и Первообразом. <…> Исходная аксиома откровения состоит именно в том, что существует со-образность между Божеством и человечеством»[1008].

Религия и «религиозная философия». Булгаков ставит вопрос о возможности существования «религиозной философии», о возможности сочетания догматической религии и свободной философии: «Совместим ли догматизм религии с священнейшим достоянием философствования, его свободой и исканием истины, с его правилом – во всем сомневаться, все испытывать, во всем видеть не догмат, а лишь проблему, предмет критического исследования?»[1009]. Философия есть свободное искание, но свободное искание Бога: «Разумеется, философия неизбежно стремится при этом к абсолютному, к всеединству, или к Божеству, насколько оно раскрывается в мышлении; в конце концов и она имеет своей единственной и универсальной проблемой – Бога, и только Бога, она тоже есть богословие, точнее – богоискание, богоисследование, богомышление. Философия, насколько она себя достойна, проникнута amor Dei intellectualis, особым благочестием мышления. Но для философии существует лишь отвлеченное абсолютное, только постулат конкретного Бога религии, и своими силами, без прыжка над пропастью, философия не может перешагнуть от “бога интеллектуального” и “интеллектуальной любви к нему” к личной любви к живому Богу. <…> Мышление есть Абсолютное в философии, тот свет, в котором логически возникает и мир, и Бог. В этом своем проблематизме философия по существу своему есть неутолимая и всегда распаляемая “любовь к Софии”, найдя удовлетворение, она замерла бы и прекратила бы свое существование»[1010]. Восприятие догмата есть деяние свободы, деяние внутреннего самотворчества человека: «Поэтому догмат оплодотворяет, но не насилует, ибо это есть вера человека, его любовь, его чувство жизни, он сам в свободном своем самоопределении. Поэтому свобода философии не есть пустота и безмотивность, творчество из ничего или гегелева бытия, которое есть и ничто, из отвлеченности, ни от чего не отвлекаемой, ничем не оплодотворяемой. Свобода философии заключается в ее особом пути, искании, постижении. То, что человек ведает как религиозный догмат, он хочет познать и как философскую, теоретическую истину. <…> Свобода философствования, как и всякая свобода, имеет в себе известный риск, но в свободе и состоит ее царственное достоинство. Религии в философии ценна сотрудница (ancilla), но бесполезна раба»[1011]. Если философии доступна лишь истинность, но не сама Истина, то путь философии есть «постоянное постигание, без окончательного постижения»[1012].

О сносках Булгакова (идейный контекст «Философии хозяйства»)[1013]

Е. Евтухова

…Au-del" du texte philosophique, il n’y a pas une marge blanche, vierge, vide, mais un autre texte, un tissu de differences deforces sans aucun centre de reference prBsente (tout ce dont on disait – l’«histoire», la «politique», l’«economie», la «sexuality», etc. – que ce n ’etait pas ecrit dans des livres: cet ecule avec lequel on n’a pas fini, semble-t-il, de faire marche arriyre, dans les argumentations les plus regressives et en des lieux apparemment imprevisibles)…

Jacques Derrida. Tympan[1014]

В наше время постмодернистская литературная теория сделала легитимным исследование необычных аспектов литературного или философского текста. Согласно воззрению Жака Деррида, всякий текст являет собой не более и не менее чем комментарий, чем заметки, написанные на полях существующего культурного палимпсеста. Сегодня, естественно, мне хотелось бы говорить, о Булгакове, а не о Деррида. Но актуальные проблемы перевода – введения того, что в конце 1980-х годов началось «возвращением забытых имен» в общий культурный обиход, выводит на первый план именно такие проблемы, как значение сносок, ссылок и тому подобных «маргинальных» явлений, т. е. того общего культурного фона, который может восприниматься как сам собой разумеющийся для читателя с «родным языком». Здесь я имею в виду не только обилие переводной литературы в московских академических книжных лавках, но и параллельный феномен на Западе, т. е. появление и достаточно широкое распространение в переводе на английский, французский, немецкий, итальянский, испанский книг Булгакова, Франка, Флоренского, Соловьева (не говоря уже о Бердяеве). Перевод «Философии хозяйства» на английский язык вышел впервые весной 2000 года в издании Yale University Press; мне бы хотелось рассказать о некоторых наблюдениях, сделанных мною в процессе подготовки текста к печати. Ограничусь весьма «маргинальным» аспектом – заметками о научном аппарате, т. е. о сносках и ссылках, употребляемых Булгаковым в качестве основы учения о софийности хозяйства[1015].

По всей видимости, не может быть философского воззрения более «русского», чем теория о софийном начале – о возвращении если не к потерянному «райскому хозяйству», то, по крайней мере, к жизни в Софии, путем труда не в поте лица, но в радостном сознании своего участия в общем деле человеческого воскрешения. Творчество Булгакова этой эпохи с удивительной легкостью причисляют к «философии единства» и квазимистическим полетам мысли, присущим Серебряному веку русской культуры. Тем интереснее становится анализ отсылочного аппарата данной книги, который состоит почти всецело из работ европейской философии и науки. Конечно, Булгаков вполне эксплицитно выявляет в своем введении цель «перевести некоторые из учений (святых отцов церкви. – Е. Е.) на язык современного философского мышления»[1016]; но интересным является сам факт, что естественная для Булгакова традиция философии была европейской (немецкой и французской). Мне бы не хотелось впадать в искусственную оппозицию «русского» и «европейского». Но в то же время, быть может, нам полезно напомнить себе, что культурный фон, тот научный «родной язык», который выстраивается вокруг текста «Философии хозяйства» и содержится с наибольшей ясностью именно в референтном поле, одинаково далек от современного говорящего как на русском, так и на любом другом европейском языке.

Сноски и ссылки в «Философии хозяйства» можно расчленить на шесть или семь категорий. Среди них первое место, естественно, занимает немецкий идеализм и неоидеализм: Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, Фейербах и марбургская и баденская школы неокантианства. Далее следуют: 2) политическая экономия, социология и история (преимущественно немецкие); 3) русский идеализм (Вл. Соловьев, С. Трубецкой, Н. Федоров, П. Флоренский, Л. Лопатин); 4) теория познания и философия науки; 5) математика и статистика; 6) отцы Церкви и средневековые немецкие мистики (Яков Беме, Ангелус Силезиус); 7) материализм и социализм всех возможных оттенков, от британского христианского социализма до Маха, Авенариуса, Бюхнера, Молешотта. Интересен тот факт, что наиболее для нас эзотерические из этих референтных пунктов являются наиболее показательными в отношении образа мысли человека начала прошлого века, преимущественно немецко-европейской культуры, каким был Булгаков. Иными словами, оперировать категориями Кетле или Гартмана было для него так же очевидно, как ссылаться на Канта или Соловьева.

Мне бы хотелось обратить внимание именно на тех мыслителей, которые перестали составлять часть нашего культурного поля, но которые естественно входили в референтный пласт Булгакова. Мне кажется, что именно через них можно изучить некоторые глубинные аспекты булгаковского мышления и с наибольшей яркостью осветить основные стороны самой философии хозяйства. Итак, оставляя в стороне Шеллинга (значение которого для Булгакова мне приходилось обсуждать в других работах[1017]), рассмотрим лишь несколько наиболее интригующих или загадочных примеров.

Имя Adolphe Quételet достаточно часто фигурирует на страницах «Философии хозяйства», чтобы привлечь внимание любого читателя; в частности, ему посвящены две длинные сноски. Но оно встречается весьма небрежно, наряду с Марксом или Риккертом, как само собой разумеющееся, иногда в таких загадочных для современного читателя определениях, как «радикальный кетлетизм».

Кетле (1796–1874) – бельгийский математик-статистик, считавшийся в начале XX века отцом статистической науки. Он предложил впервые применение точных научных методов в исследовании человеческого поведения, основал науку «нравственной статистики» и ввел понятие «среднего человека», тип которого можно было вычислить из статистических данных. Его основные работы: «Physique sociale, ou essai sur le développement des facultés de lʼhomme» («Социальная физика, или Очерк о развитии качеств человека», 1835; 2-е изд. 1869); «Lettres sur la théorie des probabilités» («Письма о теории вероятностей», 1846); «Du système social et des lois que le régissent» («Социальная система и законы, ею управляющие», 1848).

Мне хочется попробовать представить себе тот интеллектуальный мир, в котором Кетле мог являться очевидной ссылкой. В процессе внимательной работы со сносками выясняется, что они перекликаются между собой и с основным текстом. Вокруг Кетле возникают на полях «Философии хозяйства» (пользуясь выражением Деррида) целые миры сцеплений научных идей, идеологических контекстов и духовных эволюций их создателей. Внедрение Кетле в кругозор Булгакова можно было бы разделить на три этапа.

Прежде всего Кетле вписывается в ряд ссылок на различных представителей европейской традиции статистической мысли, также выступающих в той или иной роли в булгаковском тексте. Простой перечень имен уже создает определенную картину того разреза статистической науки, который входил в научный лексикон Булгакова. В начале списка (хронологически) стоит лютеранский пастор И. П. Зюссмильх (Johann Peter Süßmilch; 1707–1767), чьи попытки применить математику в области статистики, очевидно, неведомые Кетле, предвосхищали работы последнего. Зюссмильх в особенности уделял внимание законам прироста населения, в котором он видел следы Божественного провидения. Здесь интересно раннее развитие статистики в согласии с общими позициями христианства и даже на почве христианского мировоззрения[1018]. Зюссмильх, между прочим, имел широкий круг интересов, который включал лингвистику: в грамматических структурах он также наблюдал действие Божества. К этому же кругу принадлежат В. Лексис (Wilhelm Lexis; 1837–1914), выдающийся немецкий экономист, среди прочего, исследовавший теорию демографической статистики (1871) и почитавшийся как один из немногих в мире специалистов по математической статистике; Ж. Бертран (Joseph Bertrand; 1822–1900), французский математик, который, помимо работ по математической физике, написал книгу «Calcul des probabilités» («Вычисление вероятностей», 1889). В какой-то степени сюда можно причислить и более известного французского философа A. Kуpно (Antoine Cournot, 1801–1877), который у Булгакова выступает в качестве первого ученого, успешно применившего математические модели к области политической экономии, с тем чтобы ограничить свои исследования квантифицируемыми объектами, такими как цены или прибыль. В ассоциации с Кетле возникает целый мир европейской статистической науки, в котором Булгаков, конечно, ориентировался с полной естественностью.

Однако истинное значение «кетлетизма» раскрывается только при разборе собственно русского восприятия Кетле. Множество ссылок на Кетле уводит нас в пространство, редко ассоциирующееся с Булгаковым как религиозным философом, и позволяет реконструировать интересную и пока еще очень малоисследованную нить из истории мысли. Я имею в виду область земской статистики, игравшей ключевую роль в политической жизни 1890-х и 1900-х годов и хорошо известной Булгакову не только вследствие его научных занятий, но и на почве активной политической деятельности в качестве автора аграрной программы кадетской партии, члена Вольного экономического общества (в которое он вступил в январе 1905 года), представителя небольшой фракции христианских социалистов во Второй думе. Выясняется, что Булгаков ведет диалог не столько с самим Кетле, сколько с восприятием его именно в земской среде. Усвоение Булгаковым «земского прочтения» Кетле можно считать вторым этапом в развитии его «кетлетизма».

В том, что труды Кетле сделались предметом массового обихода русской земской статистики, важную роль как посредник сыграл Г. Т Бокль (Henry Thomas Buckle), в наше время известный, если я не ошибаюсь, преимущественно исследователям творчества Чернышевского.

Именно Бокль[1019], благодаря безумному успеху «History of Civilization in England» («История цивилизации в Англии, 1857–1861), стал популяризатором социальной физики Кетле как в России, так и повсюду в Европе и Америке[1020]. Интересно то, что в вульгаризованном переложении Бокля, так же как в первом переводе Кетле на русский язык[1021], идеи бельгийского статистика обратили на себя внимание русских статистиков-практиков, например главы московского земского статистического бюро Н. А. Каблукова[1022]. Ко времени расцвета статистики в 1870-е и 1880-е годы статистические методы Кетле стали предметом научных и политических дискуссий в среде земских и государственных статистиков, споривших между собой о применимости разных способов исчисления и каталогизации крестьянских хозяйств, что было одной из центральных задач в послереформенные годы. Вопрос об измерении земельных угодий и земском налогообложении имел самый острый характер в эпоху, когда земля переходила из рук в руки. В то время как административным статистикам (Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел) импонировали понятия «средний человек» и «закон больших чисел», согласно которым точность статистического вычисления увеличивается по мере увеличения базы данных, земские практики искали методы, способные учитывать индивидуальные или местные условия[1023].

Можно сказать, что Кетле ассоциировался для Булгакова, как для многих, с вопросом о детерминизме vs. свободе воли. Наиболее показательна десятая сноска к главе «Границы социального детерминизма» (цитата из Кетле): «Следует ли отрицать свободную волю в человеке? Мне кажется, что нет. Я думаю только, что деятельность этой свободной воли заключается в слишком тесных пределах и играет в общественных явлениях роль причины случайной… Премудрость Высшего Существа положила пределы нашим нравственным свойствам так же, как и физическим; Ему не угодно было, чтоб человек мог посягать на Его вечные законы»[1024].

В качестве положительной альтернативы к чересчур узким рамкам, оставляемым Кетле для человеческой свободы, Булгаков предлагает то, что можно было бы назвать «статистическим агностицизмом» A. A. Чупрова, автора книги «Очерки по теории статистики» (1909). Чупров, согласно Булгакову, стремился отграничить область статистического исследования от философских вопросов. Суммируя целый ряд цитат из Чупрова (в том числе «Свобода самая неограниченная отлично мирится с фактом устойчивости чисел нравственной статистики»), Булгаков замечает: «Утверждения статистики относятся к совершенно иной плоскости, нежели та, в которой мы встречаем конкретное и индивидуальное»[1025]. Итак, согласно Булгакову, не следует делать никаких выводов вообще о свободе воли на основании статистических теорий или исследований.

Наконец, третий этап – это форма, которую принимали рассуждения о применении точных методов к изучению общества и возможных философских или метафизических последствиях в определенном кругу немецких, а также многих русских ученых, современников Булгакова. Сегодня из этой полемики, средоточием которой являлся журнал «Archiv für Sozialwißenschaft und Sozialpolitik», запомнился едва ли не один Макс Вебер. Сопоставление Булгакова с Вебером проводилось не раз[1026]. Его сноски, однако, свидетельствуют о том, что здесь идет речь не столько о взаимосвязи двух «великих мыслителей», сколько о полной и естественной погруженности Булгакова в подробности немецкой полемики. Участники журнала в тесном общении с неокантианским движением ставили себе задачу выяснить точные правила социально-научной методологии, одновременно сохраняя момент индивидуального свободного действия[1027].

О знакомстве с данными дебатами Булгакова свидетельствует обилие имен из тех кругов немецкой академической жизни, на которые он ссылается. Шмоллер, Брентано, Бюхер[1028], Родбертус, Штольцман[1029], Лист[1030], Зиммель, Зомбарт[1031], Мейер[1032], Пельманн[1033], Штаммлер[1034] присоединяются к самому Веберу как представители немецкой политико-экономической, социологической и социально-исторической мысли. Здесь важен, естественно, не сам факт ссылок, а то идеологическое и научное содержание, на которое они указывают. Шмоллер, Брентано и Бюхер, например, выступают для Булгакова в качестве представителей немарксистской политической экономии, которые, тем не менее, выражают с наибольшей яркостью скрытый материализм или «экономизм», согласно Булгакову присущий экономической науке вообще. (Аналогия с Кетле очевидна.) Любопытно, что интеллектуальный путь этих немецких ученых был не менее сложным и изломанным, чем путь самого Булгакова и других русских мыслителей, прошедших дорогу «от марксизма к идеализму». Г. Шмоллер (Gustav Schmoller; 1838–1917), выдвинувший теорию народного хозяйства в качестве противовеса манчестеровскому индивидуализму и стоявший близко к принципам государственного социализма, на более позднем этапе сблизился с Л. Брентано (Lujo Brentano; 1844–1931) – историком рабочего движения, который, пройдя через этап увлечения Kathedersozialismus[1035], вместе с Шмоллером основал Verein für Sozialpolitik (Союз социальной политики), направленный против государственного социализма. И.-К. Родбертус-Ягецов (Johann– Karl Rodbertus-Jagetzow; 1805–1875) – прусский экономист, историк и политический деятель, начинал с синтеза монархизма, национализма и социализма под общей эгидой теории постепенности (Kontinuität), но со временем, в силу выдвижения труда на первый план в его экономических работах, пришел к союзу с SDP. Философ и социолог Г. Зиммель (Georg Simmel; 1858–1917) начинал под влиянием Дарвина и Спенсера как биологический эволюционист, но перешел на позицию метафизического идеализма. Его интерес к теории ценности в истории сближал его с юго-западной (т. е. баденской) школой неокантианства; еще позднее он проповедовал бергсоновскую метафизику, сосредоточенную на «вопросах жизни». В соответствии с общей тенденцией начала ХХ века переводить фокус с внешних на «внутренние» аспекты социальной и духовной жизни и в какой-то степени предвосхищая Булгакова, работа Зиммеля «Философия денег» (1900) предлагала в качестве начального пункта социальной философии сам вопрос денег или ценностей вместо механизмов народного хозяйства.

Обилие неисследованных тем весьма очевидно. Здесь мне приходится ограничиться двумя наблюдениями. Во-первых, постоянные ссылки на немецкие дебаты показывают, насколько близкими Булгакову оставались жгучие вопросы его собственной юности. В седьмой главе он пишет с очевидной симпатией: «Еще до сих пор не вполне прошло то изумление и даже оцепенение, которое охватило Кетле (а ранее Зюссмильха) после его открытия статистических единообразий общественной жизни, с тех пор усердно разрабатываемых в разных проявлениях»[1036]. Это замечание прямо отсылает к полемике со Струве по поводу Штаммлера, которая впервые выдвинула Булгакова на общественную сцену (1897). В ранних работах Булгакова «О закономерности социальных явлений» (1896) и «Закон причинности и свобода человеческих действий» (1897) просвечивает откровенное упоение понятием исторической закономерности и возможностью вносить единство и закономерность в хаос постоянно сменяющихся явлений социальной истории»[1037]. Понимание соблазна абсолютной закономерности имело глубокие корни в интеллектуальном развитии Булгакова; в попытке найти альтернативное решение он стремился ответить не только «кетлетистам» или «марксистам», но и самому себе.

Второе наблюдение: сопоставление идейного мира Булгакова с немецкой наукой еще раз подтверждает степень, в которой русские и немецкие ученые составляли единый круг. Цитаты из немецкой научной литературы у Булгакова находят зеркальное отражение у тех же немцев: если Булгаков цитирует Штаммлера и Зиммеля, то Вебер полемизирует с «Проблемами идеализма», в особенности с Б. А. Кистяковским, с такой же простотой и естественностью, как со своими соотечественниками[1038]. Вебер также подробно отвечает на аргументы Чупрова, известные ему из статьи на немецком языке в сборнике Шмоллера[1039].

Я надеюсь, что мне удалось передать в какой-то мере ту увлекательность, которую для меня представляла работа над сносками у Булгакова. Здесь прослежена лишь одна нить, связанная с именем бельгийского статистика Адольфа Кетле: как видно из предыдущего, понятие о нравственной статистике и связанный круг вопросов о детерминизме и свободе воли перешли из Бельгии в Англию (Бокль), из Англии в среду земской статистики в России, через Чупрова в Германию («Archiv für Sozialwißenschaft») и обратно к Булгакову, определяя те задачи, которые он себе поставил в «Философии хозяйства». В более привычном анализе текста это имя (Кетле), скорее всего, не фигурировало бы вовсе, поскольку оно не бросается в глаза как определяющее для образа мысли Булгакова. Однако, как показывает проделанный разбор, именно такие «маргинальные» упоминания «на полях» основного текста иногда указывают на наиболее глубокие аспекты культурного контекста и способны далее вывести на первый план прежде не замеченные, но важные эпизоды из истории идей. Даже на основании этого единственного примера перед современным исследователем наглядно возникают именно те миры, которые составляли богатство культурного «багажа» философа. (Можно также обратить внимание на множество соблазнительных историй и деталей, в рамках которых формировались булгаковские идеи о софийности хозяйства.) Такие референтные пункты, как статуя Кондильяка[1040], теория Канта – Лапласа[1041], «гилогизм» Эрнста Геккеля[1042]; увлечение неевклидовой геометрией; кажущееся нам наивным удивление перед фактами современной технологии (телефон, трамвай); и на более серьезном уровне упоминание таких забытых мыслителей, как венгерский философ М. Паладжи (Melchior Paljgyi), чья работа «Neue Theorie des Raumes und der Zeit» («Теория пространства и времени», 1901) выдвигала некоторые из философских основ теории относительности, одним штрихом определяют Булгакова как человека, имевшего прочные корни в общеевропейской буржуазной культуре начала XX века. Именно эти, может быть, даже неосознанные детали создают не менее выразительный портрет мыслителя, чем собственно философский разбор самого текста.

А как все-таки с философией хозяйства? Добавляет ли наше «маргинальное» прочтение что-нибудь к основной концепции софийности хозяйства? Прежде всего Булгакова занимает проблема отношения субъекта и объекта. Вся предшествующая философия делится для него на два основных направления, делающих чрезмерный упор то на идеализм, то на материализм или, в булгаковской терминологии, интеллектуализм и антиинтеллектуализм. Едва ли не единственные исключения – Шеллинг и Владимир Соловьев. Сам Булгаков разрешает проблему субъекта и объекта путем труда: погружение субъекта – объекта вместе в жизнь, в трудовой процесс, снимает их оппозицию и преобразовывает банальность ежедневной работы, будь то вспашка борозды в поле или написание страницы научного текста, в Божественное действие в той степени, в которой оно стремится к воплощению софийного начала. Мне приходилось слышать от моих коллег, что Булгаков (в отличие, например, от Бердяева) мало внимания уделяет свободе воли, что воспроизводить данное Богом – это еще не свобода. Тот идейный контекст, который я пыталась здесь восстановить, как мне кажется, достаточно явно отвергает подобное утверждение. Работа «Философия хозяйства» – это не только антимарксистский или постмарксистский текст. Скорее, в ней содержится отрицание способности любых статистических или «объективных» данных предрешать проблемы человеческого действия. Этика радостного, софийного труда – та инструкция, которую Булгаков дает каждому человеку как хозяину, отвечает одновременно всем попыткам «железного» XIX века свести на нет человеческую свободу, выражая на языке философии те же стремления, которые побудили Булгакова стать на сторону освободительного движения в годы, предшествовавшие революции 1905 года.

Призывал ли о. Сергий Булгаков к еврейским погромам в 1920 году?[1043]

М. А. Колеров

Старый друг С. Н. Булгакова (1871–1944) по его студенческим 1890-м годам в Московском университете, где Булгаков учился на юридическом факультете, М. О. Гершензон (1869–1925), бывший с 1893 по 1901 год личным секретарем историка профессора этого университета П. Г Виноградова, пронес внимание к трудам и личности Булгакова через всю свою творческую жизнь. Вершиной их творческого сотрудничества стало совместное участие в сборнике «Вехи» (к участию в котором Булгакова пригласил именно Гершензон). Основой их взаимного доверия была юношеская искренность, когда они выяснили взаимные согласия и разногласия, сошлись в пристрастии к марксизму[1044], а затем разошлись в пристрастиях религиозно-конфессиональных. «Еврейский вопрос», очевидно, был выяснен между ними с первых же лет знакомства[1045], несомненно, под особым влиянием «Национального вопроса в России» В. С. Соловьева. Собственное наследие Булгакова дает достаточно общедоступного и хрестоматийного материала по исследованию булгаковских интерпретаций «еврейского вопроса», хотя несомненно, что далеко не все относящиеся к делу тексты (особенно из повременной печати) известны и введены в научный оборот[1046].

Когда Гершензон умер, о. Сергий Булгаков, уже высланный из советской России, написал его вдове 12 (25) апреля 1925 года в Москву: «Христос Воскресе! Дорогая Мария Борисовна! Давно испытываю потребность подать Вам свой голос, послать благословение, сказать, как я с Вами в постигшем Вас горе. Я искренно любил и уважал его и, кроме того, привык чувствовать себя благодарным ему в течение всей своей жизни, за которую видел столько горячей к себе любви, ревнующей, верной, преданной. Мне трудно и скорбно, что я не могу о нем молиться как о своем духовном сыне или хотя единоверце, т. е. за литургией, но молюсь о нем, как можно. Храню благодарную память о наших последних встречах, особенно в Даниловом[1047] монастыре. Мы настолько сверстники и вместе прожили жизнь, что вместе с ним уходит в могилу уже и кусок моей жизни». Поэтому так важны именно суждение и свидетельство Гершензона об участии Булгакова в общественной судьбе «еврейского вопроса» на излете Гражданской войны в России, как известно, идеологически и исторически неразрывно связанной с ярким участием русского еврейства в революционной борьбе и установлении советской власти на стороне красных, со страдательной и в целом неудачной борьбой русских евреев на стороне белых. Русским евреям пришлось разделить наибольшую часть морально-исторических претензий русского общества к красным, не говоря уже о взрыве идеологического и бытового антисемитизма в стране, где во власти и политической оппозиции резко увеличилось присутствие евреев, более не ограниченных ни чертой оседлости, ни государственной церковностью.

Гершензон писал Льву Шестову 13 января 1923 года из германского Баденвейлера, где был на лечении, о своих хлопотах за Булгакова перед одним из всемогущих большевистских вождей, председателем Московского совета, членом Политбюро РКП(б) Л. Б. Каменевым, перед которым хлопотали многие: «…прошлой осенью, решил я пойти к нему и начисто поговорить о возможности для С. Н. Булгакова вернуться в Москву. Я знал из письма С. Н. и от Маруси [Булгаковой], что он все время держался в стороне от политики; но К<аменев> не слушал моих уверений; в конце концов он заявил: разве вы не знаете, что Б<улгаков> написал призыв к еврейским погромам, который был расклеен во всех городах Крыма? Я ответил, конечно, что это возмутительная ложь, что Б. на это не способен; а он мне: сам Родичев подтвердил этот факт в заграничной газете, и Б. ведь не опроверг»[1048]. Как будет подробно сказано ниже, к выяснению этого факта идейно-политической биографии Булгакова уже осенью 1920 года был привлечен и соученик М. О. Гершензона по семинарию П. Г Виноградова на историко-философском факультете Московского университета, близкий знакомый Булгакова с 1890-х годов[1049], адвокат, защитник М. Бейлиса на процессе по делу о ритуальном убийстве А. Ющинского (1913), масон, либеральный политик, посол Временного правительства и белых правительств во Франции В. А. Маклаков (1869–1957), бывший непосредственно в ходе инкриминируемых Булгакову событий во врангелевском Крыму.

Авторитетный исследователь «еврейского вопроса» в России и русской эмиграции О. В. Будницкий указывает, что о погромных проповедях Булгакова в Крыму и о том, что они даже расклеивались на стенах в виде прокламаций, действительно было подробно написано в эмигрантской печати в конце октября 1920 года, но вскоре опровергнуто другом Булгакова. «По газетным сведениям, – писал в “Еврейской трибуне” известный публицист Бор. Мирский (Миркин-Гецевич), – С. Булгаков, проживая в Крыму, принимает активное участие в антисемитской, попросту даже погромной агитации; философ и священник, ученый и монах, писательским авторитетом и клобуком подкрепляет черное дело чиновников Освага, ретивых полицмейстеров и темной, злобствующей, без вины виноватой площадной черни. Писатель, вдумчивый и умный, философствующий, ставший антисемитом. от этого нельзя отмахнуться. Булгаков в российских условиях фигура значительная, идеологическая, и его внезапный антисемитизм нужно выделить из всей группы однородных явлений, именуемых на юге России “общественным антисемитизмом”. Булгаков стоит совсем особняком; его нынешний антисемитизм, – дикий, безобразный, выявляющийся, по газетным сообщениям, чуть ли не в церковной санкции еврейского истребления, – тоже особенный. После “На пиру богов” – уличная погромная агитация на севастопольских стенах.» На страницах той же «Еврейской трибуны» в защиту Булгакова в частности и русской церкви вообще выступил А. В. Карташев: «К сожалению, – писал он, – в число проповедников погромов впопыхах записали профессора, ныне священника С. Н. Булгакова. Мог ли ученик и продолжатель словом и делом В. С. Соловьева стать автором погромных прокламаций? Для меня ни на минуту не было сомнения, что это обычная неграмотность информаторов в вещах по существу им непонятных. Булгаков стал монархистом. Это явление для соловьевца-теократа ничего странного в себе не заключает. Пошлая связь монархизма с антисемитизмом во всяком случае неприменима к такому благородному, вершинному достижению русской культуры, каким рисуется личность С. Н. Булгакова». Карташев допускал, что на почве монархизма мог вырасти «даже своего рода антисемитизм». «Но только высокоидеологический, в форме религиозного антагонизма или культурной борьбы идей, и уж никак не в пошлой, грязной и глупой форме погромной агитации. из С. Н. Булгакова сделали карикатуру глупого погромщика, расклеивающего смрадную дичь по заборам Севастополя. Такого рода невежественное, непродуманное смешение всякой монархической идеологии с погромностью не способствует объективному выяснению истины и утишению политических и национальных страстей. Церкви всегда были глубоким культурообразующим фактором в чеканке национальных типов и государственных организмов. Русская церковь никогда не была антисемитской.»

Каково было содержание «прокламаций», принадлежавших перу Булгакова, и можно ли было в них усмотреть призыв к погрому, судить трудно, ибо их тексты не сохранились. Но в том, что какие-то «соблазнительные» тексты Булгакова распространялись, вряд ли можно сомневаться. Об этом говорят не только «еврейские» и советские источники. По возвращении в Париж Маклаков рассказывал своему коллеге по Русской политической делегации Н. В. Чайковскому, что Врангель просил его при содействии Булгакова помочь воспрепятствовать распространению некоего обращения священников к населению, способного спровоцировать погромы. При первых же словах Маклакова об этом обращении к населению Булгакова сказал: «Я сам его написал». В итоге О. В. Будницкий утвердительно заключает об авторстве С. Н. Булгакова антиеврейской прокламации священников Крыма, появившейся в сентябре 1920 года[1050].

В ноябре 1920 года врангелевский Крым был взят большевиками. Разумеется, сам Булгаков не имел никакой возможности читать в Крыму эмигрантскую прессу, которую в то время в советской России регулярно не читали даже высшие чины власти[1051], равно как и не мог опровергнуть ее сообщений. Биограф Булгакова С. М. Половинкин сообщает: «В это время в еврейской среде прошел слух, что Булгаков приехал устроить еврейский погром. Этот слух был “подтвержден” большевистской печатью, которая писала, что Булгаков написал воззвание духовенства с призывом избивать евреев»[1052]. След советской печати в обсуждении этого вопроса вновь выводит на фактические события. О. В. Будницкий заключает: «По-видимому, авторы советского антирелигиозного журнала каким-то образом получили информацию из Парижа. Говоря о Булгакове как авторе погромной прокламации, анонимный советский публицист ссылался на “очень известного русского дипломата”. Несомненно, им мог быть только В. А. Маклаков»[1053].

Здесь надо уточнить, что – как широко известно исследователям, – никакой сложности для высших советских специальных служб в получении оперативной информации из заграничной печати не было, представительный комплект периодических изданий русской эмиграции также был доступен широкому кругу политического руководства большевиков, а его содержание ретранслировалось в специальных внутрипартийных и внутриведомственных бюллетенях. Интересно также, что в 1920 году в Париже в качестве неофициального представителя большевиков появился экс-министр Временного правительства, меньшевик и масон, бакинский знакомый И. В. Сталина, близкий сотрудник другого члена Политбюро ЦК РКП(б) Л. Б. Каменева и представителя большевиков в Лондоне Л. Б. Красина (в 1894 году он встречался с Булгаковым в крымском имении родителей жены Булгакова Токмаковых в Олеизе) М. И. Скобелев, который близко общался в Париже с Маклаковым, а Сталин в Политбюро непосредственно курировал вопросы большевистского присутствия в заграничной печати.

Следует восстановить специально еврейский контекст событий в Крыму, где традиционно проводил лето Булгаков еще с середины 1890-х годов и где он поселился, вслед за семьей, постоянно в 1918-м, чтобы оценить остроту инкриминируемого Булгакову выступления. Число евреев в Крыму в дореволюционную эпоху было невелико, но интенсивно росло, особенно с началом Первой мировой войны, прямо затронувшей боевыми действиями «черту оседлости»: в 1881–1882 годах – от 2 % в Севастополе до 10 % всего населения Крыма (точным числом) 2709 чел.) в Симферополе, в 1914 году в Крыму было 40–45 тыс. евреев-раввинистов и до 8 тыс. караимов. Первые еврейские погромы прошли в Крыму в 1905 году: Евпатория, Симферополь, Севастополь, Феодосия, Керчь. В 1918-м – по Крыму прокатился классовый «матросский» террор против еврейской и караимской элиты, прекратившийся в 1918–1919 годах при немецкой оккупации и кадетском Втором Крымском правительстве во главе с С. С. Крымом [министр юстиции

B. Д. Набоков, министр внешних сношений М. М. Винавер, Д. С. Пасманик (в 1917–1919 годах – редактор газет «Ялтинский голос» и симферопольской «Таврический голос»)][1054]. При Врангеле в 1920-м бытовой антисемитизм в Крыму носил политический антибольшевистский характер, но, несмотря на это, численность еврейского населения Крыма резко увеличилось (до 100–150 тыс. чел.)[1055] за счет бежавших от большевиков евреев. Исследователь приводит слова Врангеля: «В народных массах действительно замечается обострение ненависти к евреям. Народ не разбирается, кто виноват. Он видит евреев-комиссаров, евреев-коммунистов и не останавливается на том, что это часть еврейского населения, может быть, оторвавшаяся от другой части еврейства, не разделяющего коммунистических учений и отвергающего советскую власть», и продолжает уже о новой власти: «В ноябре 1920 года Крымом окончательно завладевает большевистское правительство. По полуострову прокатывается новая волна погромов, на этот раз проводившихся не столько по этническому, сколько по имущественному признаку. Вновь гибнут не успевшие уехать из Крыма промышленники, интеллигенты, бывшие белогвардейцы и просто непохожие на пролетариат люди. Следует сказать, что евреи были не только среди пострадавших в ходе красного террора, но и, что называется, по ту сторону баррикад. Массовым террором и расстрелами белогвардейцев и “буржуазных элементов” в Крыму заведовали венгерский еврей Бела Кун и Р. С. Землячка-Самойлова (Р С. Залкинд). (в 1920–1921 гг. в Крыму было расстреляно более 40 000[1056] сдавшихся белых). В результате погромов, голода 1921–1922 годов, военных действий, террора и массового отъезда за рубеж, население Крымской Иудеи резко сокращается. По некоторым данным, в 1923 году в Крыму проживало около 40 000 евреев-раввинистов и около 4–5 тысяч крымчаков»[1057].

Историк крымского периода Булгакова С. М. Половинкин так описывает крымский контекст событий: 16 октября 1919 года Булгаков был избран профессором Таврического университета в Симферополе при ректоре Р Гельвиге. 9 декабря 1919 года Г. В. Вернадский писал А. А. Корнилову: «Здесь теперь С. Н. Булгаков, избранный профессором нашего университета по кафедре политической экономии. Ты ведь знаешь, что Булгаков теперь священник. Он служит по воскресеньям и праздникам, очень хорошо говорит проповеди. Вообще замечательно много вносит он в симферопольскую жизнь, как светскую, так и церковную. Деятельное участие он принимает в здешнем религиозно-философском кружке». Ядро кружка составляли: Булгаков, Г. В. Вернадский, П. П. Кудрявцев,

B. А. Тернавцев, И. Четвериков[1058]. 28 сентября 1920 года ректором университета был избран В. И. Вернадский. После занятия Крыма большевиками в ноябре 1920 года Булгаков был изгнан из университета[1059]. Он писал по этому случаю: «Из числа же профессоров университета я был исключен за принятие священства дважды: из Московского – немедленно по рукоположении, из Симферопольского – по занятии его большевиками».

Епископ армии и флота при Врангеле, митрополит Вениамин (Федченков) свидетельствовал в своих воспоминаниях, что Булгакову, бывшему с 1920 года членом Временного высшего церковного управления (ВВЦУ) епархий Юга России, Крымский архиерейский Синод действительно поручил составить «покаянное послание» для богослужений во Владимирском соборе в Севастополе 12–14 сентября 1920 года[1060]. Изучение история участия Булгакова в переустройстве и жизни Русской православной церкви сначала как мирянина, а затем и как духовного лица, обнаруживает, что Булгакову не впервые поручалась выработка церковной позиции по отношению к острым общественным вопросам во вполне специфическом их контексте. В конце ноября 1917 года 33 члена Поместного Собора Православной Всероссийской Церкви духовного звания (в основном епископы) обратились к Собору с инициативой поручить именно члену Собора от мирян Булгакову выработать позицию церкви одновременно об отношении к масонству и к социализму. Они писали: «Так как масонство и социализм приобретают все больше и больше последователей среди православного русского населения, то просим Собор отозваться на это явление особым посланием, каковое желательно поручить Члену Собора[1061], профессору С. Н. Булгакову»[1062]. Результативного продолжения эта инициатива не имела, но постановка проблемы социализма в контексте антимасонской конспирологии была примечательным принуждением Булгакова к тому, чтобы увидеть в социалистическом перевороте России «двойное дно». Можно предполагать, что в Крыму это «двойное дно» Булгаков видел яснее.

В воскресенье 22 сентября (5 октября) 1919 года в Религиозно-философском обществе в Симферополе Булгаков выступил с докладом «Духовные корни большевизма». Его содержание изложили крымские газеты. 24 сентября «Таврический голос» опубликовал запись доклада, где воспроизвел, в частности, следующие положения: «К. Маркс, создавший наукообразную форму социализма, – апостол всемирного большевизма, и это из него русские большевики взяли девиз: “экспроприируй экспроприирующих”. Наукообразный социализм, только и говорящий о непрерывной борьбе за материальные интересы, явление очень древнее. Его знает история еврейского народа, встретившись с ним более 2000 лет назад, и когда ждали прихода Мессии, который создал бы рай на земле. И это ожидание вызвало чисто большевистские революции, как, например, в Иерусалиме, когда в нем, осажденном римскими войсками, свирепствовал тот же террор, какой мы видим сейчас у нас, то же истребление буржуазии, такой же захват власти. К. Маркс, иудейский апокалиптик, только повторил древнюю иудейскую веру в мессианизм. Победа над большевизмом должна быть не в плодах, а в корнях. Победить нужно всю “новую историю” и заменить ее новейшей, которая должна стать христианской»[1063]. В тот же день симферопольские «Южные ведомости» сообщали: «Революционное движение в еврействе 2000 лет тому назад (в момент зарождения христианства) и ожидание пришествия Мессии для установления рая на земле С. Н. Булгаков считает чуть ли не первым проявлением большевизма. Силою оружия удастся победить большевиков. Но большевизм остается пока непобежденным, так как корни его лежат глубоко в сердцах людей.»[1064]

25 сентября 1919 года в публичном заседании Религиознофилософского общества, посвященном памяти В. В. Розанова, Булгаков (наряду с тогдашним епископом Вениамином[1065]) выступил с новым докладом о Розанове. Газета «Южные ведомости» обратила внимание на то, что он «довольно подробно остановился на отношении Розанова к еврейскому вопросу, отношении, вытекающем из его религиозного миросозерцания: сначала филосемитизм, потом, в дни дела Бейлиса, антисемитизм, а в дни большевиков – опять своеобразный филосемитизм»[1066]. Примечательно, что в русской общеполитической и литературно-научной периодике, расколотой тогда на белую и красную, а также в эмиграции, с особым вниманием собиравшей взаимно неточные сведения и слухи о смертях известных лиц по обе взаимно изолированные стороны фронта Гражданской войны, в некий сводный некролог, наряду с Розановым (тоже не раз похороненным в белой прессе при жизни), летом 1920 года был включен и сам Булгаков: слухи о его смерти, не имея достаточных данных для их полной проверки, воспроизвел орган старой интеллигенции «Вестник литературы» в заметке «Мнимоумерший писатель. Умершие и заживо погребенные»[1067].

Антибольшевистская газета «Великая Россия», выходившая тогда в белом Ростове-на-Дону, тоже обратила внимание на общественную активность Булгакова в Крыму и зафиксировала первые «погромные» обвинения. В давно введенном в научный оборот обзоре корреспондента газеты, опубликованном под заглавием «Неделя о Булгакове» 6 (19) ноября 1919 года, в частности, тоже рассказывалось о докладе Булгакова «Духовные корни большевизма», поставившего в ряд предтеч большевизма «Иерусалимских большевиков 2000 лет назад» и вождей радикальной интеллигенции Белинского, Чернышевского и других. В связи с этим газета свидетельствовала: «Некоторые социалисты обиделись за Чернышевского; в еврейской среде прошел слух, что Булгаков приехал устраивать еврейский погром. Не скоро еще совершится обновление в русском обществе»[1068].

Итак, год спустя после крымского выступления Булгакова с докладом о большевизме Крымский архиерейский Синод поручил о. С. Булгакову составить «покаянное послание» для богослужений во Владимирском соборе в Севастополе 12–14 сентября 1920 года. Исследователь приводит сообщение газеты «Крымский вестник» от 11 (24) августа 1920 года: «День покаяния. Высшее Церковное Управление на юго-востоке России имело суждение о мерах к поднятию в тылу религиознонравственного чувства. С этой целью решено: назначить на 14 сентября день покаяния, подготовив христиан к этому дню трехдневным постом – 12, 13 и 14 сентября. В послании среди многочисленных грехов россиян поминалось и убийство царской семьи с невинными детьми»[1069]. По этому поводу решено обратиться с воззванием к народу и красноармейцам, текст воззвания будет выработан профессором священником С. Н. Булгаковым. Духовенству предложено подготовить паству ко дню покаяния. Кроме того, поручено председателю Высшего Церковного Управления преосвященному Димитрию, архиепископу Таврическому и Симферопольскому, обратиться с ходатайством к Главнокомандующему [Вооруженными силами Юга России П. Н. Врангелю] и начальнику управления внешних сношений [П. Б. Струве] о доставлении к этому времени из Сербии вывезенного туда образа Чудотворной иконы Божией Матери». Образ Знаменской (Курской) Божьей Матери был доставлен из Сербии 14 (27) сентября 1920 года и 20 октября (2 ноября) был перевезен в Ялту, откуда 14 ноября, накануне вступления Красной армии, был эвакуирован за границу[1070].

Дополнительный свет на кратко описанные в повременной печати события проливает переписка В. А. Маклакова. Ее ярчайшая часть – переписка с послом Временного правительства в США Б. А. Бахметевым – давно опубликована О. В. Будницким, но случайно не встретила заинтересованного внимания со стороны исследователей Булгакова.

Посетив с конца сентября по 6 октября 1920[1071] в качестве главы Совещания русских послов врангелевский Крым для выяснения перспектив его устойчивости в условиях готовящегося наступления красных, Маклаков подробно информировал Бахметева об итогах поездки о встрече с П. Н. Врангелем в письме от 21 октября 1920 года: «Когда я был в Севастополе, то мне передавали о проповедях, которые духовенство произносит в церквах, а иногда даже и на площадях; говорили, будто [прот. В. И.] Востоков призывает к погромам[1072] (…) в церквах ведется реставрационная [монархическая. – М. К.] пропаганда, а отдельные намеки на роль еврейства [в революции, делаемые] в этой пропаганде, конечно, питают и настоящих погромщиков. Этого рода проповеди, как раз во время моего приезда, получили некоторое обострение… Произведя в пределах доступного анкету [опрос. – М. К.] в Севастополе, я не могу не признать, что все это страшно преувеличено».

Маклаков признал реальной опасность погромов и погромного настроения духовенства и высказал уверенность в том, что если они будут преодолены, это будет иметь позитивное внешнеполитическое значение: «Направление мысли нашего духовенства при перевороте в религиозную сторону, вообще народное настроение, конечно, покажет демократическому Западу и Соединенным Штатам, насколько, с их точки зрения, была бы выгоднее победа Колчака, Деникина или Врангеля, то есть смена одной власти другой, хотя бы имеющей реакционные задатки, но все-таки же властью, понимающей обязанности государства, насколько такая победа была бы предпочтительнее стихийного крушения большевизма народной волной». В «погромных» слухах упоминалось и имя Булгакова. Как сообщил Маклаков, Врангель в разговоре с ним высказался за то, чтобы погромная пропаганда была преодолена силами самой церковной иерархии: «Он не только со мной не спорил, но сейчас же во всем согласился, согласился в том, что вообще проповеди духовенства принимают уродливую форму; я запретил, сказал он, печатать в газетах послания этих епископов, и действительно, в газетах были напечатаны только краткие изложения со смягчением всех углов. Было бы желательно, говорил он, чтобы. проповедь была обуздана самими же епископами, чтобы в самой церкви пробивались другие течения. И он настойчиво рекомендовал мне дружески поговорить с Булгаковым, который был моим товарищем по университету, с которым мы были в самых лучших отношениях, который был, наконец, совершенно культурным человеком и на которого он рассчитывал как на возможного представителя такого рода культурного духовенства». По итогам встречи и беседы с самим Булгаковым Маклаков однозначно опроверг слухи об участии Булгакова в погромной агитации, возложив ответственность за распространяемые о нем слухи на «неграмотность информаторов» (именно эту формулу, несомненно восходящую к формулировке Маклакова, употребил в печати и А. В. Карташев, адвокатируя Булгакова), но то, что далее подробно рассказал Маклаков, позволяет заключить, что развивая в своих публичных докладах философский поиск «корней большевизма» в иудейском духе революции, Булгаков вовсе не случайно получил задание сформулировать антиреволюционное обращение к пастве и вовсе не далеко отстоял от идейного строя упомянутой агитации, понимая, что дело собственно погромной агитации проистекает из того же строя идей. Не призывая к погромам, он был убежден и убеждал других, что именно иудейский корень русской революции должен быть преодолен на пути христианизации.

Маклаков свидетельствовал в письме к Бахметеву от 21 октября 1920 года: «Я действительно говорил с Булгаковым и после этого много стало для меня понятным. Мы с Булгаковым встретились очень дружески и дружески разошлись, проговорив целую ночь и целое утро. Я скажу больше, мы кое до чего договорились, но все-таки между нами обнаружилась такая пропасть в исходных точках, после которой никакое соглашение не представляется возможным. Основная позиция Булгакова все-таки же та, что у духовенства сейчас совершенно задача не политическая, не партийная, а задача воспитательная; Россия погибла именно потому, думает он, что народ испортился, что русская душа развратилась, и развратилась она потому, что она забыла религиозные идеалы и усвоила начала современного мировоззрения, жаждущего материальных благ, и т. д. Поэтому Булгаков думает, что духовенству нужно полностью и целиком сделать призыв к этим чувствам и настроениям народной души, не смущаясь никакими политическими, тактическими и партийными соображениями. Говоря грубо, он мне сказал, что предпочитает, чтобы Россия сделалась большевистской вся целиком, откуда она выйдет перерожденною в духе христианства, чем стала бы буржуазно-демократической, самодовольной, благоустроенной, но забывшей Бога. Но Булгаков совершенно признает, что государство не может стать на эту точку зрения, что у него свои задачи; он согласился со мною, что хотя он мне указывал, что эти проповеди в Крыму возможны потому, что Врангель стоит на Перекопе, а последнее мыслимо только потому, что Запад дает ему ружья; и что если бы Врангель исчез, то те чудотворные иконы, которые были привезены в Севастополь при громадном стечении народа (я видел эту встречу), были бы исщеплены на кусочки, и потом синематографы это бы показывали. Булгаков согласился и с этим, но вывод у него простой: Врангель не устоит, и они будут побиты. Но что же делать. Это Божеское попущение.

Что же касается до того, что они своими проповедями мешают Врангелю, то в конце концов, хотя из этого и не следует, что они должны от своей точки зрения отказаться, но даже не согласен в том, чтобы духовенство ему мешало; напротив, нам, дипломатам, следует только использовать эту реакционную тенденцию духовенства, чтобы еще на больший пьедестал поставить культурность Врангеля и его сравнительный либерализм. В области политической Булгаков против даже парламентской монархии, он хотел бы просто возвращения к самодержавию; он признает, что никаких шансов на успех у него нет, но так как он не политик и не тактик, он проповедник, то этот вопрос об успехе его не касается. Что же касается до антисемитизма, то здесь я встретил, пожалуй, самый опасный вид антисемитизма: подозрение, если не говорить убеждение, что вообще всем миром владеет объединенный еврейский кагал, организованный где-то такое в Америке в коллегию, и что большевизм был сознательно напущен им на Россию. У него большие сомнения, что это правда, и он настойчиво и очень подробно допрашивал меня о том, в какой мере теми данными, которыми я располагаю, можно было бы опровергнуть это представление. Он выпытывал у меня о моих связях с масонством, о том, что мне приходилось там видеть и слышать, и о raison d’Ktre существования масонства и т. д.; словом, я вижу, что для Булгакова, если не теперь, то в будущем, а для менее культурных епископов и в настоящее время, преобладающая роль евреев среди большевистских главарей не случайность и объясняется не историческими причинами, а есть только проявление той тенденции завоевать мир, которая приписывается [евреям]. Булгаков определенный противник погромов и с этой стороны признает, что проповеди Востокова, хотя и не погромные, – он это отрицает, – но могут вызвать не христианские и очень опасные чувства в массе. Он достаточно культурен, чтобы это признать, но, с другой стороны, Булгаков мог бы дать опору гораздо более опасной, я бы сказал, отжитой тенденции государства смотреть с совершенным удовлетворением на самозащиту от еврейства; я бы не удивился, если бы Булгаков одобрил, если не черту оседлости, то запрет вступать в государственную службу и вообще правовые ограничения еврейства»[1073].

Вскоре врангелевский белый Крым был взят красными и погрузился в массовый красный террор. В истории Белого движения он остался во многом уникальным, хоть и обреченным, опытом «левой политики правыми руками», военной автократии, реализовавшей рыночную аграрную реформу и остановившей столь распространенные в белом тылу еврейские погромы. Исследователь резюмирует: «Недолгий опыт врангелевского периода Белого движения продемонстрировал, что при наличии политической воли и решительности погромы и антисемитскую агитацию вполне можно было пресечь даже в условиях Гражданской войны и морального разложения рядовых солдат и значительной части офицерского корпуса. Правда, следует иметь в виду, что врангелевский эксперимент был локализован во времени и пространстве: длился в течение чуть более полугода и проводился на территории лишь одной из губерний бывшей Российской империи»[1074].

Булгаков был изгнан с кафедр. Оказалось, что, если не считать участия в мемориальном пушкинском заседании Таврической ученой архивной комиссии 18 октября 1920 года, последним общественным деянием Булгакова стало составление текста «покаянного воззвания» церкви. Можно утверждать, что и разговор его с Маклаковым, и предположительно продолженная им в воззвании линия церковно-философского преодоления «большевистского» иудаизма, которая в откликах эмигрантской печати и советских вождей превратилась в «призывы к еврейским погромам», стали не только предметом его творческих размышлений, но и причиной его общественно-политического, «репутационного» беспокойства. Два года спустя, высланный из советской России властями, Булгаков все еще держал в голове этот «погромный» идейный след, который, как видно, появился еще до церковного проповедничества 1920 года – осенью 1919 года, как реакция не на церковное, а на сугубо идейное выступление Булгакова. Мемуарист свидетельствовал о Булгакове: «Я был одним из последних, с кем он простился в Севастополе и я же оказался, вероятно, первым русским, встретившим его в Константинополе после высылки из СССР[1075]. Не могу, конечно, этого утверждать, но и не могу отделаться от тогдашнего впечатления, что годы советчины как-то его внутренне надломили. И наши разговоры на разные темы привели меня к некоторому общему заключению: даже для людей самого большого ума их эмоции играют огромную роль, временами даже смещающую их основную духовную линию. Между прочим, помню, что вскоре после приезда, он сказал мне, что П. Б. Струве хочет собрать оставшихся в живых участников “Вех” и выпустить новый сборник[1076]. Но у Струве возникли разногласия с Бердяевым. “П. Б. пишет все о смуте. Нет уж, какая там смута!” Очень беспокоило о. Сергия то, что кто-то приписал ему погромные проповеди в Крыму у белых, чего, конечно, не было. И он спрашивал, где это было напечатано»[1077].

Когда в конце 1920 годов (в статье Б. Кандидова «“Дни покаяния в Крыму” в сентябре 1920 года (историческая справка по неопубликованным материалам)» в журнале «Антирелигиозник» (1929, № 7)) вновь появились сведения о погромной агитации Булгакова, тот встревожился и в письме в редакцию «Пути» сообщил подробности дела, как оно ему представлялось. Он напомнил о заседании Высшего Церковного управления на Юге России (председатель архиеп. Димитрий, архим. Феофан, еп. Вениамин, прот. Г. Спасский, П. Н. Апраксин, прот. С. Булгаков, секретарь Е. И. Махараблидзе) – и по просьбе прот. Востокова о «церковном осуждении» с поручением Булгакову «составить проект вероучительного определения о природе социализма и представить его ВЦУ (в этом случае Булгаков использовал сокращенную аббревиатуру). Такой проект, по его словам, был составлен, но в ВЦУ не рассмотрен. И далее Булгаков разъяснил, что в своем проекте сообщил ВЦУ об отсутствии оснований к вероучительному осуждению социализма[1078].

Из изложенного следует сделать вывод о том, что по поручению церковного руководства в сентябре 1920 года Булгаков составил как минимум проект «покаянного послания» к пастве, которое получило широкое распространение в Севастополе, в том числе в виде «прокламаций», и не содержало в себе прямой призыв к погромам, но давало для них – в конкретных общественно-исторических условиях – идейную и «церковную санкцию». Конфликтный и опасный общественно-политический смысл такого рода «послания» был очевиден главе военной и гражданской власти белого Крыма генералу Врангелю и не мог не быть очевиден самому Булгакову, имевшему, в отличие от самого Врангеля, личный многодесятилетний опыт публичной политики, революционной, парламентской и церковно-общественной. Сведения о такой косвенной «погромной агитации» Булгакова по мере его публичных выступлений в Крыму распространялись в печати уже с 1919 года и в 1920-м и в дальнейшие годы получили лишь новое подтверждение и дыхание. Легко ли соединялась эта публичная политика Булгакова с его культурно-философскими убеждениями – вопрос риторический, ибо с любыми убеждениями практическая политика вступает в конфликт и любые индивидуальные, а не школьные, убеждения оставляют достаточный простор для противоречащих им применений.

О. Сергий Булгаков и духовная мобилизация против «мировой Panzerdivision»[1079]

В. Э. Молодяков

О. Сергий Булгаков остался в истории русской философской мысли прежде всего как богослов и метафизик, хотя путь автора работ «о рынках при капиталистическом производстве» и «трудовой ценности» к теологии и софиологии кажется необычным даже по сравнению с другими отечественными мыслителями ХХ века, эволюционировавшими «от марксизма к идеализму». Сосредоточившись на богословской проблематике, на «мыслях о вечном», Булгаков и в поздние годы не переставал следить за политическими событиями вокруг себя и откликаться на них, но эта сторона его деятельности и ее корни, несмотря на публикации текстов, до сих пор изучены недостаточно. Сказанное относится к критике Булгаковым национал-социализма и к его откликам на события Второй мировой войны – откликам проповедника, а не аналитика, не претендующим на объективность и продиктованным в первую очередь личными убеждениями и пристрастиями.

Настоящая статья посвящена анализу поздних работ Булгакова «Размышления о войне» и «Расизм и христианство»[1080], написанных после начала Второй мировой войны и опубликованных лишь в конце 1980-х и начале 1990-х годов, когда они утратили политическую злободневность. «Размышления о войне», созданные до поражения Франции летом 1940 года, еще могли писаться в расчете на публикацию, но оккупация Парижа немцами сделала ее невозможной. Статья «Расизм и христианство», работа над которой шла примерно с августа-сентября 1941 года (после первых поражений Красной армии) до конца весны 1942 года (после битвы под Москвой, но до поражений Красной армии лета 1942 года), в силу своего антинацистского характера изначально не могла быть опубликована или обнародована перед сколько-нибудь значительной аудиторией до поражения Германии или хотя бы освобождения Франции. То же относится к написанному в 1942 году «догматическому очерку» «Гонения на Израиль», который тематически и хронологически примыкает к работе «Расизм и христианство».

Можно сказать, что Булгаков писал эти работы «для истории». Теперь пришло время осмыслить и проанализировать их. Сделать это можно с разных точек зрения, прежде всего богословской, однако в настоящей статье выбран иной подход – историко-политологический.

Начнем с работы «Расизм и христианство», обращенной не только к современным написанию событиям войны, но и к тому, что ей непосредственно предшествовало. Речь идет о критике книги Альфреда Розенберга «Миф ХХ века» (1930), которая была объявлена наиболее полной и аутентичной формулировкой философии германского национал-социализма. В нем Булгаков видел не только основного виновника войны с точки зрения международных отношений, но и главного духовного и философского противника христианства.

Следует отметить, что это – первый опыт развернутой критики национал-социализма со стороны православного мыслителя. В 1930-е годы книга «Миф ХХ века» ожидаемо вызвала резкое осуждение со стороны представителей многих конфессий и философских направлений. Однако в списке основных работ, посвященных «конфессиональной» критике Розенберга, который в 1941 году (т. е. практически одновременно с написанием работы Булгакова) составил один из первых исследователей его философии Питер Вирек[1081], знаменательно отсутствуют именно православные авторы.

Критикуя христианские конфессии, Розенберг – выходец из лютеранской среды и уроженец Российской империи – обошел стороной православие, на что обратил внимание Булгаков: «восточное православие здесь вовсе игнорируется, словно исторически как бы не существующее»[1082]. Не в этом ли причина отсутствия православной критики в адрес главного нацистского философа? В свою очередь, Булгаков проигнорировал русское влияние на Розенберга, отмеченное Виреком[1083], а именно воздействие «Протоколов сионских мудрецов», которые тот привез в Германию и с которыми познакомил будущих единомышленников, и прочей «черносотенной» литературы. Мы мало знаем о круге «русского» чтения Розенберга в годы его молодости, проведенные в России (известно, что он восхищался Достоевским и читал Чаадаева, первое собрание сочинений которого появилось как раз в 1913–1914 годах), поэтому остается лишь гадать, что могло входить в него. Учитывая круг интересов Розенберга, в котором важное место занимали философия, история и искусство, там могли быть сочинения не только «черносотенцев», но серьезных историков философии и религиозных мыслителей. Не самого ли Булгакова? Живя в годы Первой мировой войны в Москве, молодой Розенберг вращался в среде русской либеральной оппозиции кадетского толка, к которой был близок и его будущий критик.

Особого внимания заслуживает использование Булгаковым термина «расизм», который он употребляет как синоним германского национал-социализма в изложении Розенберга. Это непривычно для современного читателя, у которого слово «расизм» ассоциируется с учениями Жозефа Артюра де Гобино, Хьюстона Стюарта Чемберлена и Мэдисона Гранта, с деятельностью Ку-Клукс-Клана и практикой «апартеида» и лишь опосредованно с Третьим рейхом. Между тем Булгаков верно отметил именно то, что отличало национал-социализм от других тоталитарных и авторитарных идеологий – акцент на «крови и расе» в противоположность «государству» в фашизме, «классу» в коммунизме, «религии» или «конфессии» в фундаменталистских учениях. Далеко не все в булгаковской критике национал-социализма можно признать убедительным, но его подход оказался принципиально более верным, нежели марксистские рассуждения о «классовой сущности» доктрины Гитлера – Розенберга.

Прежде чем перейти к анализу сущности булгаковской критики национал-социализма в связи со Второй мировой войной, необходимо сказать о ее форме. «Расизм и христианство» представляет собой пространный, возможно, неотредактированный текст, с большим количеством смысловых и лексических повторов, основные положения которого можно изложить на нескольких страницах. Эта работа больше похожа на «мысли вслух», на попытку самого автора разобраться, уяснить себе происходящее или на проповедь, обращенную к единомышленникам, чем на четко выстроенный и логично обоснованный трактат, рассчитанный на еще не убежденных. Последнее характерно и для «Размышлений о войне».

Форма этих сочинений непосредственно связана с их содержанием. То, о чем пишет Булгаков, – вопрос веры, а не знания. Его утверждения основаны либо на библейских текстах (нередко в собственной интерпретации), либо на личных убеждениях. Он мыслил и писал аксиоматически и догматически. Приводимые им «доказательства» относятся к сфере веры, а не разума, поэтому спорить с ними невозможно. Почти так же мыслил и писал его оппонент Розенберг. Это спор двух мифологов, рассудить который невозможно в принципе.

Отметив в «Мифе ХХ века» «литературный блеск и остроту»[1084], Булгаков вынес вердикт в отношении автора: «Розенберг не является значительным как мыслитель, но в пользу его говорит исторический контекст, та стихия, которую он несет в себе, именно немецкой национальной гордости и мощи»[1085]. Объясняя, почему он уделяет его критике столько внимания, Булгаков характеризует национал-социализм в исполнении Розенберга как «целое мировоззрение, действенную идеологию», «философию истории» и «религиозное мироощущение»[1086], а его труд как «симптом духовного состояния, определяющего волю германства к гегемонии в мире»[1087]. Выделим ключевые слова: «религиозное мироощущение», «германство», «гегемония в мире».

Откровенно нехристианский, а во многих случаях и антихристианский характер философствования и проповеди Розенберга был очевиден для его современников, хотя сам автор «Мифа ХХ века», отвечая критикам в предисловии к третьему изданию книги (1931), постарался смягчить этот момент, утверждая, что его высказывания преувеличены и извращены оппонентами[1088]. В целом верно изложив то, что главный нацистский мифолог писал о христианстве, Булгаков подчеркнул, что «его поправки и дополнения к образу “Иисуса” также, конечно, не мирятся с сокровищем нашей веры и упования и не заслуживают опровержения», но «мир не может забыть его или просто отречься, сделав как бы несуществующим»[1089]. Иными словами, он считал себя обязанным критиковать Розенберга и показать пагубность его учения.

В чем главная опасность нацистского «расизма» с точки зрения православного мыслителя Булгакова? В том, что учение Розенберга не только противопоставляет себя христианству и борется с ним, но выступает как религиозная альтернатива ему[1090], «суррогат религии»[1091]. Булгаков признавал силу и привлекательность этой альтернативы для современников, что делало его оценки еще более резкими. «Расизм в религиозном своем самоопределении представляет собой острейшую форму антихристианства, злее которой вообще не бывало в истории христианского мира. Она злее прямого воинствующего безбожия французских энциклопедистов, ненависти к святыне марксистов и варварства большевиков, потому что все они противопоставляют христианской вере неверие, пустоту отрицания и насилие гонения, не имея собственного положительного содержания»[1092]. «Положительное содержание» здесь – не оценка, но указание на действенную альтернативу христианству, которую предлагает национал-социализм в отличие от антихристианских доктрин энциклопедистов, марксистов и большевиков (в них Булгаков видит только отрицание христианства, а не попытку заменить его). К этому вопросу мы еще вернемся.

В критике Булгаковым национал-социализма, особенно в «Расизме и христианстве», написанном после нападения Германии на СССР, следует выделить – кроме собственно православия – три ключевых идеологических и мировоззренческих компонента, причем некоторые из них автор затушевывает. Это – германофобия, выходящая за рамки неприятия теории и практики национал-социализма; идейный антибольшевизм в сочетании с искренней тревогой за судьбу России как государства и русской культуры; филосемитизм, но филосемитизм христианский и даже индивидуально булгаковский. Отношение мыслителя к событиям начавшейся войны определялось сочетанием этих компонентов.

Булгаков не афишировал свою германофобию, пытаясь скрыть ее за упоминаниями о «начале психеи, которое составляло душу романтизма»[1093], за ссылками на Гете и оговорками о «признании и величия и духовного здоровья Германии, которая преодолеет и теперешнее свое духовное заболевание»[1094], поскольку «разумеется, нельзя ставить вполне знак равенства между германством и расизмом»[1095]. Однако он настойчиво утверждал, что «гитлеризм есть, хотя по-своему, также звериный образ, но есть и настоящее порождение немецкого духа»[1096], неоднократно повторяя эту популярную в те годы мысль.

Для читателя «Размышлений о войне» и особенно «Расизма и христианства» очевидно, что Булгаков видел главного врага в «вечной» Германии – не конкретно в нацистском Третьем рейхе и даже не просто в германском государстве – и в «германстве», новейшим выражением которого является идеология Розенберга. Дело не только в христианстве и антихристианстве. Корни германофобии Булгакова очевидны. Это Первая мировая война, точнее, настроения начального периода войны, символизирующиеся знаменитыми формулами его друга Владимира Эрна «от Канта к Круппу» и «время славянофильствует». Один из несомненных источников вдохновения Булгакова – статья Николая Бердяева «Религия германизма» (1915), позднее вошедшая в сборник «Судьба России» (1918). В ее заглавии мы видим оба ключевых слова булгаковской критики национал-социализма.

Германофобия Булгакова в основе своей эмоциональна и иррациональна, что очевидно, например, из его рассуждений об отношении «германства» и России. «Есть особая предустановленность во взаимоотношении Германии и России, род эроса, поработительного со стороны германской и пассивно-притягательного с русской. <…> Между германством и Россией доселе – странно сказать – существовал род культурно-исторического романа взаимного притяжения (хищнического со стороны Германии), один как-то не мог обойтись без другого»[1097]. Давнее «взаимное притяжение» между Россией и Германией, прежде всего в сфере культуры, настолько очевидно и общеизвестно, что может казаться «странным» только убежденному германофобу.

Многие аргументы, приводимые Булгаковым (как, замечу, и Розенбергом), невозможно подвергнуть рациональной критике. Например, такое утверждение, которое могло бы принадлежать и первому, и второму: «Германство выражает собой мужеское начало духа, русская же стихия – женское»[1098]. Естественно вспоминается знаменитая фраза Бердяева по поводу Василия Розанова из статьи «О “вечно-бабьем” в русской душе», вошедшей в тот же сборник «Судьба России»: «В самых недрах русского характера обнаруживается вечно-бабье, не вечно-женственное, а вечно-бабье». «У русского народа есть государственный дар покорности, смирения личности перед коллективом, – продолжал Бердяев, не смущаясь говорить за весь русский народ. – Русский народ не чувствует себя мужем, он все невестится, чувствует себя женщиной перед колоссом государственности». Правда, Бердяев восставал против этого, возражая не только Розанову, но персонально названным Булгакову и Эрну: «В розановской стихии есть вечная опасность, вечный соблазн русского народа, источник его бессилия стать народом мужественным, свободным, созревшим для самостоятельной жизни в мире. <…> Это какое-то мление, недостойное народа, призванного к существованию совершеннолетнему, мужественно-зрелому». Между тем кайзер Вильгельм II – источник в своем роде авторитетный – придерживался иного мнения, считая «мужскими» народами и немцев, и русских в противоположность «женской» природе английской и французской цивилизаций[1099]. Кто прав, судить не берусь.

С началом войны в Европе в сентябре 1939 года, еще не приобретшей глобального характера, для Булгакова было очевидно, что главный враг – Германия и что вооружаться, во всех смыслах слова, надо против нее. Он сразу стал рассматривать новый конфликт эсхатологически, как четвертью века ранее – Первую мировую: «Прагматически мы можем, конечно, искать и находить виновника или виновников войны, “агрессоров” (например, в лице Гитлера и иже с ним), – говорится далее в “Размышлениях о войне”. – Не умаляя их вины и их значения в этом печальном стечении обстоятельств, которые привели к войне, хотя и всячески все хотели ее избежать, все-таки следует сказать, что война не только учиняется людьми, как их личный грех и преступление, но и происходит как судьба, исторический фатум, Божие попущение»[1100].

Особый интерес представляет следующий фрагмент, в котором встречается понятие «духовная мобилизация», распространенное в то время в разных странах и в разных идеологиях, в основном праворадикальных, против которых выступал Булгаков. Он понимал «духовную мобилизацию» как христианский мистик: «Когда наступают ужасы войны или другие общественные бедствия, духовные силы святых, отшедших из этого мира, особливо напрягаются в помощи, навстречу его нуждам и молениям. Однако этим не ограничивается небесная помощь страдающему человечеству. Происходит еще и то, что может быть названо духовной мобилизацией. Ангельские воинства приходят на помощь миру человеческому»[1101].

Содержащаяся в последней фразе трактовка событий не нова. Она была распространена не только во времена крестовых походов, но и в начале Первой мировой войны. Как писал тогда Николай Гумилев:

И воистину светло и свято

Дело величавое войны.

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Разумеется, это относилось лишь к воинам России и ее союзников, которым в обоих случаях противостоял «в каске вагнеровский шут» (Михаил Кузмин, 1914). Этими словами можно суммировать основное содержание первой части «Размышлений о войне», включая критику «моралистического осуждения войны, по примеру Толстого, или вообще абсолютизированного пацифизма»[1102]. Кстати, пацифизм Толстого резко критиковал и Розенберг.

В 1939–1940 годах Булгаков выражал свои переживания, сознательно или бессознательно, но явно повторяя слова Бердяева 1914–1915 годов, сказанные по поводу схватки с тем же врагом: «Все, что совершается ныне на войне материально и внешне, – лишь знаки того, что совершается в иной, более глубокой, духовной действительности»[1103]. Тезисы о войне как трагедии и о ее антиномичности – если не прямо из того же источника, то из общности ощущений двух мыслителей четвертьвековой давности. Если составить мозаику из их высказываний, не указывая автора, угадать его будет непросто. «Война – явление глубоко трагическое, антиномическое и страшное, а нынешняя война более чем какая-либо из войн мировой истории. <…> Война есть внутренняя трагедия для каждого существа, она бесконечно серьезна» (Бердяев). «Антиномична природа войны, как и всякая жизнь. <…> Жизнь есть трагедия»[1104]. Следующее высказывание Бердяева могло бы понравиться и Розенбергу: «Нужно самому приобщиться к мистерии крови, чтобы иметь право до конца видеть в ней радость, благо, очищение и спасение». Этот уроженец Ревеля, в годы Первой мировой войны учившийся в Москве, вполне мог читать публицистику Бердяева, позднее составившую сборник «Судьба России».

Пока Германия не напала на Советский Союз, а тот воспринимался, в том числе во Франции, как ее союзник против «западных демократий», германофобия и антибольшевизм Булгакова не противоречили друг другу. Сомнений относительно природы и характера большевистского режима у него не было: «СССР – не Россия, это чудовищная маска, дьявольская гримаса»[1105]. Однако отношение философа к нему было принципиально иным, чем к национал-социализму. Последний он считал, напомню, «настоящим (т. е. естественным. – В. М.) порождением немецкого духа», а в большевизме видел лишь «дьявольское прельщение», «морок», поразивший Россию, но не естественный – хотя и прискорбный – результат ее политической, социальной и духовной эволюции, как многие другие мыслители зарубежья, начиная с Бердяева.

Пакт Молотова – Риббентропа в августе 1939 года не слишком удивил Булгакова, поскольку «оба они представляют собой разновидности одного и того же апокалиптического “зверя”»[1106]. «Большевизм в России, в лице ее правителей, представляет собой сатанинское начало лжи и ненависти в мире. Пусть так. И ныне, – развил он эту мысль в “Размышлениях о войне”, – мир содрогается перед лицом союза и объединения обоих “вождей”: Гитлера и Сталина. И, однако, можем ли забыть, что только недавно представители двух “демократий” били челом в Москве, домогались союза с одним из них (конечно, против другого). Теперь же они находятся в великом гневе, что московский султан обратил свой милостивый взор не на запад, а на восток (так! – В. М.) заключив союз с Гитлером. Кто правдивей и лучше. Или все хуже. Конечно, ни то, ни другое или, вернее, и то, и другое»[1107]. Последняя фраза с исчерпывающей полнотой характеризует ясность политических оценок Булгакова.

Схватка между Германией и СССР летом 1941 года неизбежно привела к внутреннему конфликту Булгакова-антибольшевика и Булгакова-патриота, каковым он всегда оставался. Об этом наглядно свидетельствуют его записи, делавшиеся для себя, например, следующая, датированная 22 июля 1941 года, через месяц после начала Великой Отечественной войны: «Это война мировая, сначала западная, а теперь восточная, в которой взвешиваются судьбы моей родины, кровавый меч заносится над главой Матери. И пред этой бедой и опасностью я чувствую себя – почти всецело – лишь ее сыном, забывая или отвлекаясь или закрываясь от злодеев, захвативших над нею власть. Все равно, я ей могу желать только спасения, победы, одоления, жить ее судьбами, скорбеть ее скорбью, радоваться ее доблести»[1108].

Булгаков объявил большевизм меньшим злом, чем национал-социализм, утверждая, что «русское гонение на веру» «при всей свирепости своей гораздо безвреднее отравы расизма, поскольку он хочет соперничать с христианством и в этом качестве есть активное антихристианство»[1109]. С этой оценкой – во всяком случае, глядя из дня сегодняшнего – едва ли возможно согласиться, поскольку большевизм не просто боролся с христианством, но именно «хотел соперничать» с ним и заменить его собой – сначала уничтожением «в лоб», потом подчинением и вытеснением. С историко-политической точки зрения мы можем констатировать, что философ ошибся.

Войну 1941 года Булгаков трактовал практически в тех же выражениях, что и войну 1914 года: «Военная авантюра, направленная к уничтожению русской государственности и к превращению России в немецкую колонию, маскируется как освободительный поход. Общая и последняя цель германского милитаризма, всемирная супрематия, цезаризм “фюрерства”, не терпит на своем пути существования России вообще – а не большевизма»[1110]. Военная победа Германии – в обоих случаях – для него была равна «внутренней победе антихристианства в Германии, а далее и вне ее»[1111], то есть наихудшему из возможных вариантов.

Задаваясь вопросом: «может ли победить отпавшая от христианства – в руководящей своей части – страна», Булгаков имел в виду только Германию[1112]. Вопрос о том, что будет в случае победы большевиков, он не ставил, ибо это сразу же вскрыло бы глубинное противоречие его проповеди. О грядущей победе СССР автор «Расизма и христианства» говорит лишь вскользь, но зато утверждает неизбежность поражения Германии, мотивируя это философскими и религиозными факторами: «Отпадение от Христа не может пройти безнаказанно, каковы бы ни были чисто человеческие достижения, дисциплина и воля, оборудование и вообще вся техника жизни. <…> Она в своем расизме обречена на катастрофу и, несмотря на временные успехи, окончательно победить она не может»[1113]. Один из его аргументов интересен в биографическом плане, поскольку принадлежит бывшему члену либеральной оппозиции царскому режиму: «Легче допустить (как это уже и имело место в русско-японской войне) победу не-христианского или, может быть, еще не-христианского язычества Японии, нежели победу христианской апостазии, в какие бы цвета крестоносцев она ни маскировалась»[1114].

Прав ли был Булгаков? С вступлением США в мировую войну 7 декабря 1941 года – приведенные выше слова, как видно из сказанного Булгаковым несколькими абзацами ранее, написаны уже после этого события – Германия и ее союзники были обречены, но отнюдь не по причинам религиозного характера.

«Советская власть – надо быть справедливым – имеет национальные заслуги. Может быть, благодаря ей наша родина, вместе со всем миром, спасется от гитлеризма»[1115]. От этих фраз из «Расизма и христианства» – один шаг до послевоенных визитов эмигрантов, включая Бердяева, к послу СССР в Париже Александру Богомолову и до получения советского паспорта, который взял даже митрополит Евлогий (Георгиевский). Булгаков до этих событий не дожил, но, исходя из сказанного выше, вряд ли занял бы «непримиримую» позицию.

Разрешение вопроса о том, кто победит в эсхатологическом конфликте, в котором «сатанинский» большевизм стоит на стороне сил Света, потому что противостоящие им силы Тьмы возглавляет еще более «сатанинский» германский национал-социализм, требует, по Булгакову, привлечения третьей силы – еврейства.

В анализируемых текстах Булгаков выступает как несомненный филосемит, мотивируя свою позицию следующим образом: «Еврейство есть подлинная “ось” всемирной истории в том смысле, что оно присутствует в ней с самого ее начала до конца. Это есть единственный народ, удерживающий свое место в пестрой смене разных народов, в их исторической очереди. При этом его сила не ослабевает ни количественно, ни качественно»[1116]; «Историческое чудо Израиля есть его неистребимость»[1117]. На разные лады автор повторяет эту мысль так часто и настойчиво, что ее следует признать одной из основ его тогдашнего мировидения.

Помимо исторической «неистребимости» еврейства, автор постоянно подчеркивает, что оно «не только сохраняется, но и умножается, крепнет и побеждает в историческом соревновании народов»[1118]: «Происходит мирная, но победоносная борьба еврейства со всем миром, меняющая формы, но неизменная по содержанию. При всей уродливости расизма нельзя не отдать ему справедливости в том, что самый факт этот здесь почувствован и констатирован с исключительной пронзительностью»[1119]. Сказанное имеет непосредственное отношение к событиям, на которые он откликался, а именно к драматическим отношениям еврейства с германством (а не только с национал-социализмом!) и с большевизмом.

В оппозиции «еврейство – германство» Булгакову все ясно: налицо «бессознательная зависть к еврейству и соперничество с ним»[1120]. По его мнению, немецкий народ «конечно, не может соперничать с избранным народом, этой осью мировой истории от начала ее и до конца. Такая претензия есть притязание исторических выскочек, которых не существовало в историческом вчера, т. е. во всей древней истории, и которые могут прекратиться в историческом завтра»[1121]. Более того, «германский расизм воспроизводит собой иудейский мессианизм, который является противником и соперником христианства уже при самом его возникновении»[1122]. Можно представить себе реакцию Розенберга, если бы он это прочитал!

Проблема «еврейство – большевизм» оказалась для Булгакова гораздо более сложной, пересекаясь с проблемой «еврейство – Россия». «Между Россией и еврейством, – утверждал он, – очевидно, существует взаимное влечение и предустановленная связь, которая проявляется, несмотря на всю внешнюю разность и даже чуждость, как будто естественно существующую между русской женственностью и еврейской волей. <…> Одно в другом в каком-то смысле нуждается, одно на другое взаимно опирается. Можно даже сказать больше: одно без другого не может обойтись»[1123]. С исторической точки зрения утверждение как минимум не бесспорное.

Подобные радикальные формулировки редко встречаются даже у такого несомненного филосемита и несомненного предшественника Булгакова, как Владимир Соловьев. Ранее он занимал куда более «умеренную» позицию по отношению к евреям, а в его дневниковых записях пореволюционных лет встречаются выражения вроде «мерзкие и подлые коммунист<ические> морды, почти без исключения жидовские» или «жиды сладострастничали, что Россия их, и издевались над верой в Бога»[1124]. С начала 1920-х годов за Булгаковым тянулся слух о причастности к еврейским погромам в Крыму, к которым он будто бы призывал[1125]. Когда Михаил Гершензон в конце 1922 года хлопотал перед председателем Моссовета Львом Каменевым о возвращении философа в Москву, тот уверенно заявил: «Разве вы не знаете, что Б<улгаков> написал призыв к еврейским погромам, который был расклеен во всех городах Крыма? Я ответил, конечно, что это возмутительная ложь, что Б<улгаков> на это не способен; а он мне: сам Родичев подтвердил этот факт в заграничной газете, и Б<улгаков> ведь не опроверг»[1126].

Когда Булгаков окончательно стал филосемитом? Вероятно, во второй половине 1930-х годов, на что могли повлиять, с одной стороны, настроения во французском обществе (в 1926 году драматург и эссеист Эдмон Флег создал движение «Иудео-христианская дружба»), а с другой – этнические преследования евреев в Третьем рейхе, вызвавшие возмущение всего мира. Трудно было подобрать более убедительное доказательство «звериной» природы «германства». Напомню также, что русская эмиграция в Париже, даже в своей наиболее консервативной части, была настроена антинацистски и антигитлеровски, в том числе в силу «остаточной» германофобии времен Первой мировой войны.

Отношение Булгакова к евреям оставалось двойственным из-за их роли в событиях русской революции. Эту роль он, в том числе исходя из личного опыта, оценивал сугубо отрицательно и не преуменьшал ее масштаб: «Историческая правда требует все-таки признать здесь роковой характер рокового влияния еврейства в верхушке коммунистической клики»[1127]. Подобные высказывания неоднократно повторяются на страницах «Расизма и христианства». «Еврейство, при относительной, процентной своей малочисленности, неудержимо проникает во все области творчества и труда, которые только ему доступны и приемлемы. А с теми же, которые ему по существу чужды и враждебны, – сюда относится, конечно, все, связанное с христианством и церковью, – оно ведет борьбу на уничтожение. Это мы можем наблюдать в большевистской России. <…> Мировое еврейство вообще, а в России в особенности, оказывается в борьбе с христианскими началами европейской культуры»[1128]. До прихода Гитлера к власти под этими словами подписался бы любой европейский консерватор, да и после установления нацистского режима согласились бы многие. Тем более Розенберг, который видел события русской революции своими глазами.

Перед Булгаковым стояла трудноразрешимая – прежде всего внутренняя – задача: примирить искренний филосемитизм с искренним же антибольшевизмом. Он вышел из положения весьма изящно. Вот философское, богословское объяснение: «Еврейская доля участия в русском большевизме – увы – непомерно и несоразмерно велика. И она есть, прежде всего, грех еврейства против святого Израиля, избранного народа»[1129]. Ему предшествовало политико-историческое объяснение: большевизм «насаждался именно Германией, доставившей в Россию в запломбированном вагоне чумную бациллу большевизма – Ленина, – не будем забывать этого факта, который есть и исторический символ»[1130]; «Большевизм есть также и немецкое, точнее, немецко-еврейское засилье над русской душой»[1131]. Иными словами, евреи виноваты в русской революции, но немцы виноваты перед Россией еще больше.

В начале весны 1942 года, после битвы под Москвой, но до крупных поражений Красной армии весны-лета 1942-го, у Булгакова появился еще один аргумент. Именно в это время он начал признавать за советской властью «национальные заслуги»[1132], в первую очередь в деле возможного спасения от гитлеризма. Здесь автор сделал еще один логический кульбит: «В большевизме более всего проявлялись волевая сила и энергия еврейства. В историческую заслугу этой власти можно вменить ту волевую энергию, которая проявилась для всех неожиданно – в технических ее достижениях в области военной подготовки»[1133]. Булгаков ошибся дважды. Во-первых, он явно преувеличил роль «волевой энергии и силы еврейства» в Красной армии образца 1941 года, видимо, находясь под воздействием расхожих представлений об «армии Троцкого» времен Гражданской войны. Во-вторых, как раз в области «военной подготовки», в человеческом факторе, в том числе в «комиссарском», Красная армия в первые месяцы войны, да и на протяжении большей части 1942 года, показала себя слабее и вермахта, и русской армии времен Первой мировой войны.

Как преодолеть противоречия между еврейством, Россией, большевизмом и христианством? Единственный возможный путь к этому для Булгакова лежал через его христианский филосемитизм, с акцентом на первом слове, ибо он прежде всего был православным христианином, а потом филосемитом. Сестра Иоанна Рейтлингер, его духовная дочь, много позже вспоминала: «Последние годы своей жизни о. Сергий часто употребляет этот термин (иудео-христианство. – В. М.), тогда еще не так распространенный, как, например, сейчас во Франции, и очень много говорил об этом вопросе с большим вдохновением. Он говорил, что антисемитизм – это антихристианство»[1134].

Рецепт Булгакова прост: «Ветхозаветный религиозный национализм единственного избранничества истаивает в лучах солнца Христова»[1135]. Иными словами, он учил евреев, как им исполнить свою миссию: «Иудаизм есть все-таки Ветхий Завет для христианства, а последнее хочет стать Новым Заветом для еврейства, его продолжением и исполнением»[1136]. «Христианство без иудео-христианства себя до конца не осуществляет, остается неполным», – снова подчеркнул он в «Гонениях на Израиль»[1137].

Именно здесь филосемитизм Булгакова столкнулся с более серьезным препятствием, чем «жидобольшевистский» фактор. Это явное нежелание евреев следовать его предписаниям и отрицательное отношение к выкрестам в политически и социально активной еврейской среде, артикулированное Зеевом Жаботинским. «Еврейство в целом недоступно особым организованным усилиям для обращения его в христианство[1138] – такие признания не раз встречаются в анализируемых нами работах Булгакова, равно как и констатация «взаимного неприятия иудейства и христианства»[1139].

Что делать? Христианство не может быть неправо. Значит, неправо еврейство, не понимающее, согласно Булгакову, своей истинной, высшей миссии и потому не способное реализовать свою главную задачу. Булгаков обрушил критику на Израиль, который, «сохраняя всю неистребимую силу свою духовную, остается лишен той истинной духовности, которая была вверена и дана ему в Ветхом Завете и явлена в Новом. <…> В своей апостазии (курсив мой. – В. М) Израиль утерял свой гений, взамен же его остается лишь полнота талантливости. <…> Поэтому и творчество еврейское онтологически второсортно, как бы ни было оно в своем роде ценно. <…> Это суждение, проистекающее из признания единственности и избранности Израиля, может показаться – и, несомненно, покажется – многим умалением или уничтожением даров и дел еврейства, но на самом деле как раз наоборот, оно вытекает из признания высшего его призвания»[1140]. Короче говоря, евреям надо помочь – как заблудшим братьям и самым сильным потенциальным союзникам в борьбе против «германства» путем духовной мобилизации.

Рецепт опять же прост: «Здесь одна лишь сила бесспорная: христианская святость, которая дается только церковью и недостижима одним силам человеческим»[1141]. «Для нас является естественным, – продолжал он, – любить спасающегося с нами во Христе Израиля, и это так естественно и легко любить его, трудно даже не любить. Однако нельзя не бороться с ним в состоянии его отпадения и противоборства церкви Христовой»[1142]. Перед глазами Булгакова были примеры «спасающегося с нами во Христе Израиля», например, в лице Ильи Фондаминского, но примеры единичные и мотивированные чрезвычайными обстоятельствами.

«Доживаю в такое страшное время в судьбах мира, родины и окружающих, – записал Булгаков 27 июля 1942 года, уже после окончания работы над “Расизмом и христианством”, подводя итоги высказанного и выстраданного. – Наступил – и все более наступает тот самый апокалипсис, о котором столько говорилось и писалось, но как трудно жить им с полной душой, ответственно, сильно и победно пред лицом всего, всего. А это все таково: катастрофа России, которая неизвестно, как и главное – когда окончится, катастрофа Европы, а далее и всего мира, и, наконец, если еще – увы! – еще не катастрофа еврейства, <1 слово нрзб.> в нем жидовства, то во всяком случае всеевропейский еврейский погром, устраиваемый Аттилой. Вся историческая эпоха, вся мировая война стала под этот знак, – с жидовством и о еврействе. И эта война никого не оставляет равнодушным, но каждого затрагивает, потрясает, – общечеловечески, лично, апокалиптически».

Оценивая события начавшейся 1 сентября 1939 года новой войны в Европе, которая в 1941 году с нападением Германии на СССР и Японии на США переросла в мировую, о. Сергий Булгаков исходил из сложившихся у него задолго до того симпатий и антипатий. Начиная как минимум с 1914 года он считал Германию главным политическим и духовным противником России, к чему во второй половине 1930-х годов прибавились представления о национал-социализме (который он называл «расизмом») как наиболее антихристианском учении современности, как самой опасной альтернативе христианству и как естественном продукте развития «германства», в отличие от большевизма, в котором философ видел поработивший Россию «морок». В борьбе против Германии он выступал за союз с еврейством и даже с ненавистным ему большевизмом, в котором пытался увидеть «национальные» черты. Можно предположить, что, доживи он до победы СССР над Германией и до изменения советской политики в отношении эмиграции, Булгаков занял бы «примиренческую» позицию по отношению к большевизму, подобно его давнему соратнику-оппоненту Бердяеву.

«Отец и друг»: к истории взаимоотношений матери Марии (Скобцовой) и прот. Сергия Булгакова[1143]

Т. В. Викторова

Отец Сергий Булгаков, духовный и идейный руководитель русской эмиграции, и мать Мария Скобцова, ищущая в изгнании новых путей монашеского служения, связаны тесными духовными узами, глубоким взаимопониманием и общими путями церковного творчества.

Мать Мария дает почувствовать, что значило для нее (и для ее поколения в эмиграции) это общение в стихотворении, написанном в марте 1939 года, когда она узнала о болезни и предстоящей операции отца Сергия[1144]:

Отцу Сергию Булгакову

Руководитель, друг, отец,

Неужто и тебя терять навеки?

Какие огненные реки

Влекут туда, где дням конец?

Когда вернусь, куда? Бог весть.

О многолюдная трущоба,

Лишь здесь, где горечь, боль и злоба,

Мне надо знать, ты в мире есть.

Приемлю радость и беду,

Я средь метелицы слепящей.

Отец и друг – руководящий,

Прощай и будь – я в мглу иду[1145].

Стихотворение написано во время поездки матери Марии в Страсбург, один из многочисленных французских городов, которые она посетила в качестве разъездного секретаря РСХД по местам русского рассеяния[1146]. Страсбург особенно привлекал ее как место, в котором она обнаружила большой интерес к русской культуре и обширное поле для деятельности[1147].

Стихотворение родилось, очевидно, сразу по получении известия и записано на ходу, в свойственной матери Марии «вулканической» манере как мысль, требующая незамедлительного выражения, где ее менее всего беспокоит форма.

Характерно, однако, что боль об утрате обретает форму поэтического выражения: в минуты горя мать Мария остается поэтом или, быть может, становится большим поэтом именно в минуты потерь, поэт Георгий Раевский отмечает в связи с этим ее стихи, написанные после смерти дочери Гаяны.

Мысль о новой утрате настигает ее в «многолюдной трущобе» – мире, ставшем пустынью, где между людьми утрачены сущностные связи и где опасность для жизни духовного отца равносильна потере последней опоры. Однако в заключительных строках она словно «созревает» и для этого– «приемлю радость и беду», точно воплощая духовное завещание отца Сергия, находя собственные духовные и душевные силы для борьбы с мраком.

Эмоциональная сила этих строк позволяет понять, какое место занимал отец Сергий в ее жизни и творчестве.

* * *

Их знакомство состоялось, вероятнее всего, уже в Париже, где они оказались в одной интеллектуальной и духовной среде. С середины 1920-х годов они часто мелькают рядом на общих снимках съездов РСХД, во время чтения докладов и совместных чаепитий. Мать Мария (в то время Елизавета Юрьевна Скобцова) нередко выступает в роли секретаря о. Сергия, доклады которого появляются в «Вестнике РСХД» в ее изложении[1148].

Студенческие съезды Движения Елизавета Юрьевна описывает от лица участницы, в частности, в газете «Дни». В этих живописных рассказах непременно присутствует образ отца Сергия. Так, в связи с конференцией в Клермон-Ферране летом 1926 года она пишет: «…общая культурная и духовная насыщенность [съезда] была безмерно превзойдена в докладе о. Сергия Булгакова[1149]. Трудно представить себе возможность словесного обозначения того мистического видения, которое ему присуще. И такое словесное обозначение возможно лишь при очень большом ведении тех, кто его слушал»[1150].

Столь высокая оценка не исключает критических высказываний: в докладе отца Сергия на годовом Акте Богословского института в 1926 году (где он выступает в роли ведущего профессора с лекцией «Заветы св. Сергия русскому богословствованию»), с точки зрения хроникера, «несколько пугает то, что Булгаков сам называет схоластическим подходом к богословию». «Несмотря на это, духовное напряжение и собранность духа все же преобладают», – заключает она словно с облегчением[1151]. «Схоластический подход» ее уже настораживал в докладе о. Сергия на столь спорную для русских православных тему, как «Теософия и христианство», прочитанном 23 мая 1926 года: «.рядом с точеными и определенными научными и философскими понятиями, логически выводимыми из определенных предпосылок, в момент, когда он начинает оперировать с понятиями религиозными, начинаются одни утверждения»[1152].

Автору этих строк, известной в эмиграции как неутомимой спорщице, явно хотелось бы не только утверждений. Известна ее полемика с Бердяевым о рождении и творении[1153], с Федотовым – о своеобразии русской святости, с Карташовым – о национальной идее русского народа[1154]. На съезде в Буасси, под Парижем, она высказалась против одного докладчика, обвинив его в «мудро– и хитро-среднем равнодействующем выступлении». «Ему нельзя возразить, и это плохо». Докладчиком был председатель РСХД В. В. Зеньковский[1155].

Ее собственные выступления пробуждали бурю мнений и споров. Даже исповедь, как мы узнаем из ее дневника 1930 года, превращалась для нее в «единоборство» с о. Сергием[1156]. Однако это свидетельствует и о возрастающей духовной связи, что можно проследить по записным книжкам начала 1930-х годов. «Отец Сергий – мой духовный отец, я ему всем обязана. Через сто лет его будут почитать, как отца Церкви», – делится она в это время с К. В. Мочульским[1157].

Ее выбор монашеского пути, вызвавший бурную реакцию в среде эмиграции (напомним, что Н. А. Бердяев полагал, что уставное монашество не соответствует ее «свободолюбивой бунтарской природе», а Ф. Т. Пьянов в виде протеста даже не пришел на постриг[1158]), несомненно созрел и принял окончательную форму благодаря беседам с отцом Сергием. Монашество в миру рождается как органичная форма благовествования в современном мире, «активное», «преображающее» творчество, о котором с такой силой пишет отец Сергий в сочинениях 1930-х годов. Именно в этих словах мать Мария обосновывает свой духовный выбор, в частности, в мистерии «Анна» (1938), где монахиня Анна (которой автор вверяет свои самые сокровенные мысли) объясняет свой уход из монастыря сестрам – монашенкам и Архимандриту (в котором можно узнать черты отца Киприана Керна, бывшего священником в основанной ею церкви Покрова Пресвятой Богородицы при общежитии на ул. Лурмель)[1159]:

Мы крест мирской несем на наших спинах,

Забрызганы монашеские рясы

Земною грязью, – в мире мы живем[1160].

Это созвучно тому, что о. Сергий писал о «расширении сердца в любви на все кресты человеческие», о возможности «через принятие креста выйти из замкнутости только личной судьбы… участвовать в несении всех крестов мира»[1161]. Эта мысль последовательно и реально претворяется матерью Марией в жизнь, превращая общежитие на ул. Лурмель не только в «Шаталову пустынь» (прибежище для шатающихся, как шутливо называл его о. Сергий[1162]), но и в один из центров духовной и интеллектуальной жизни эмиграции, куда, в частности, перебирается с бульвара Монпарнас религиозно-философская академия, основанная Н. А. Бердяевым. В лурмельской столовой отец Сергий читал доклады, в частности, развивая темы, изложенные в книге «О чудесах евангельских». Эти выступления породили ряд других со стороны отца Льва Жилле, отца Дмитрия Клепинина и матери Марии, объединенных общей темой «О чуде». (Мать Мария, со свойственной ей склонностью к парадоксальным формулировкам, прочла сообщение «О злом чуде»[1163].) Атмосфера этих собраний запечатлена на одной из фотографий, сохранившихся в парижском архиве матери Марии, где можно увидеть о. Сергия, читающего доклад, мать Марию и ее сына Юру, конспектирующего выступление о. Сергия, в окружении слушателей.

Идеи тем самым воспринимались непосредственно, из первых уст: черновики матери Марии пестрят выписками из докладов о. Сергия, нередко сопровождаемые рисунками на полях. В записных книжках о. Сергия также имеются отметки о выступлениях матери Марии (в частности, выписки из ее доклада «О монашестве» от 24 марта 1933 года)[1164]. Оба нередко излагали свои мысли в диалогической форме, следуя их общему учителю Владимиру Соловьеву. Известно, насколько привилась эта форма в творчестве о. Сергия, автора диалогов «На пиру богов» (1918), а затем и «У стен Херсониса» (1922). Мать Мария, в свою очередь, подготовила для одного из лурмельских заседаний о русской идее доклад (позднее переработанный в обширную статью) в виде воображаемого спора русских мыслителей. Чаадаеву, Хомякову, Достоевскому, Соловьеву в нем предоставлена нелегкая роль защищать свои идеи перед лицом (точно приведенными цитатами) собеседника, часто прямо опровергающего его мысли.

Главной темой русской мысли она считает «обращенность к миру» и «богопричастность мира», развивая эти мысли, в частности, на семинарах о. Сергия на квартире у Зандеров в ходе дискуссий об аскетизме и христианском творчестве. Именно там она точно формулирует свой ответ Бердяеву: «за свое творчество люди достойны Царствия». «Я бы ответил условно – да», – лаконично выражает свое согласие отец Сергий[1165].

Вопросы христианской культуры на семинарах рассматривались в свете «социальной проповеди христианства», что позволило матери Марии уже c середины 1930-х годов окончательно определить собственную линию работы при тесном сотрудничестве с РСХД, но на иных основаниях, «более самостоятельно и независимо». Центром этой работы становится социальное служение, что привело к созданию объединения с простым и выразительным названием: «Православное Дело», ибо «вера без дел мертва»[1166]. Булгаков, наряду с Г. П. Федотовым, Н. А. Бердяевым и К. В. Мочульским, был одним из основателей нового объединения и поддерживал его духовно и идейно. Он принял участие в первом сборнике объединения в 1939 году, в котором мать Мария писала во введении в связи с его статьей: «Редакция дорожит ею из глубокого уважения к ее автору, богословие которого так богато социальными вдохновениями». Его имя – «живое воплощение той традиции социально-христианской мысли, в которой мы укоренены духовно»[1167].

Эта причастность к общей традиции с опорой на социальное измерение христианства подтверждается характерными перегласовками в статьях, написанных в 1930-е годы. Прямые параллели, которые мы находим у матери Марии, не сводимы лишь к очевидному влиянию отца Сергия. Скорее, это совместно выбранный путь для решения общих проблем современности.

Так, решение социального вопроса («Разреши мою задачу, или я тебя съем», – говорит социальный Сфинкс современному Эдипу» – так определяет ситуацию 1930-х годов о. Сергий[1168]) прямо связывается обоими с социальным истолкованием христианской любви.

«Христианская социология должна находить обоснование в евхаристическом богословии», – пишет о. Сергий. «Лучи света Евхаристической чаши проникают через всю тьму нашей жизни, и тьма не может объять этого света».

Для матери Марии Евхаристия также осознана как «таинство самоотдающейся любви». «Христос не только спасает мир Своей жертвой, но делает каждого человека собою, Христом, т. е. приобщает его к Своей любви к миру». Эти размышления, программные в рамках объединения «Православное Дело», венчают мысли обоих о литургии, выходящей за пределы храма. Для отца Сергия «евхаристические вдохновения должны сопровождать нас во всем творчестве жизни, и литургия, общее дело, должна становится внехрамовой литургией, общим делом не только в храме, но и вне храма»[1169]. Эта мысль положена в основу всего богословского наследия матери Марии с характерным для нее акцентом на теме жертвенной любви к человеку:

«Но если в центре церковной жизни стоит жертвенная, самоотдающаяся любовь Евхаристии, то где ее границы, где периферии этого центра? В этом смысле можно говорить о всем христианстве как о вечно совершаемой внехрамовой литургии <…> весь мир в этом смысле является единым престолом единого храма, и для этой вселенской Евхаристии, подобно хлебу и вину, мы должны приносить наши сердца, чтобы они пресуществлялись в Христову любовь…»[1170]

Близость их мысли часто явлена уже в названиях статей. Намечу лишь некоторые характерные темы. Одна из самых волнующих – осмысление смерти, где оба подчеркивают парадоксальную христианскую мысль о «Радости креста» (отец Сергий)[1171], или «Рождении в смерть»[1172], как мать Мария выражает схожий опыт на языке, знакомом каждой матери. Тем самым, он становится и опытом преодоления смерти, «распахнутых ворот в жизнь вечную».

Эти мысли вырастают из размышлений отца Сергия о «творческом принятии креста» как о внутреннем законе жизни. «Свободное взятие» креста становится творческим кредо матери Марии, которому она следует до конца, реально воплощая идею «жизнетворчества» русских символистов, к эстетическим поискам в этом направлении которых она была причастна в России в 1910-е годы. Все ее многообразное творчество – поэтическое, философско-богословское, иконографическое – свидетельство этого пути, пройденного в эмиграции с отцом Сергием.

Быть может, самый наглядный пример – иконы матери Марии, прямо навеянные богословскими откровениями отца Сергия.

Большинство из них рождается из практической необходимости: при основании общежитий на улицах Villa de Saxe, Lourmel, дома отдыха в Noisy le Grand ее стараниями возводятся церкви, которые она украсила при помощи сестры Иоанны Рейтлингер и С. А. Раевской иконами, вышивками и витражами. Уже их сюжеты указывают на общие с отцом Сергием темы: огромная вышивка-гобелен, покрывающая левую стену лурмельской церкви (по образу западных соборов) была посвящена житию царя Давида, псалмопевца и поэта (который появляется в их богословских трудах как образ боговдохновенного творчества, адресованного «Не нам, не нам, а имени Твоему»). На оконных стеклах мать Мария изобразила житие Марии Египетской, образ, которой, по мнению митрополита Евлогия и отца Сергия, наиболее соответствовал характеру ее монашеского призвания, обращенного к миру. Наконец, вышивка «София, Премудрость Божия» – быть может, самый явный отголосок их богословского диалога, прямое подтверждение которому можно найти, в частности, в работах матери Марии о софиологической заданности русской религиозной мысли («К истокам», «В поисках синтеза»). (На некоторых фотографиях съездов РСХД можно видеть мать Марию, вышивающую во время докладов о. Сергия. Не рождались ли эти иконы при непосредственном внимании его голосу?)

Для нужд лурмельской церкви мать Мария вышивала и облачения – красное пасхальное с крестами из бисера; фиолетовое, украшенное сценами главных богородичных праздников, особо почитаемых в лурмельской церкви, посвященной Покрову Божьей матери.

Отец Сергий, один из ее приходских священников, часто служил в этих облачениях. К. В. Мочульский вспоминает об этих богослужениях: «Львиная голова, порывистые движения, хриплый взволнованный голос. Когда он стоит перед престолом, кажется, что он в огне»[1173]. Этот голос – быть может, самый мощный призыв к творчеству, которому следует мать Мария. (Впоследствии она участвовала в публикации проповедей отца Сергия в сборнике «Радость церковная», изданном в 1938 году при поддержке объединения «Православное Дело». Отец Сергий вспоминает об этом эпизоде в предисловии к книге: «Некоторые из друзей обратились ко мне с просьбой о разрешении издать в особом сборнике мои разрозненные слова…»[1174])

Эти проповеди дают своеобразное пояснение к некоторым иконам матери Марии, сюжеты которых «всегда были необычны», как вспоминает Т. П. Милютина[1175]. Она упоминает, в частности, вышитую икону матери Марии «Страстное Благовещение» (на которой Архангел вместо лилии держит крест), написанную по случаю совпадения праздника Благовещения и Страстной Пятницы.

Отец Сергий в проповеди под тем же названием «Страстное Благовещение», несомненно хорошо известной Е. Ю. Скобцовой[1176], указывает на глубинный смысл этого совпадения: «Само Благовещение содержит весть о кресте и тяжким крестом ложится на Саму Пречистую Деву, Которая ныне отрекается от всего самоличного… Она приемлет орудие, пронзающее Ее сердце… Крестный путь Сына и есть Ее собственный, с Ним Она сораспинается у креста Его. Радость Благовещения совершается через крест и в нем находит свое основание»[1177].

В этой же проповеди отец Сергий уточняет, что этот сюжет в иконографии не столь необычен, напоминая об одном из новгородских изводов иконы Благовещения XII века, «поражающий смелостью вдохновенья». В ней Архангел Гавриил является с восьмиконечным крестом к Богоматери, уже держащей на руках Младенца. «Не есть ли это прямая икона и нынешнего праздника Кресто-Благовещения?» – вопрошает отец Сергий.

И, как ответ, мысли о сокровенной вести Благовещения ложатся в руках Елизаветы Юрьевны киевским швом на ткань.

О том, как выглядела эта вышивка (к сожалению, до нас не дошедшая), мы можем судить по иконе Иоанны Рейтлингер, другой духовной дочери отца Сергия, с которой они работали совместно, в частности, в росписи лурмельской церкви.

Характерно, что сестра Иоанна выбирает свой собственный монашеский путь «в миру», следуя примеру матери Марии, который, по ее мысли, «открывает возможности оставаться на месте, постричься и заниматься своим искусством»[1178].

Двух монахинь роднят схожие сюжеты, смелые иконографические решения и, главное, вдохновенье, черпаемое из одного источника – богословия о. Сергия Булгакова, который в своих статьях и проповедях возвращается к мысли о том, что «торжество Рождества Христова сливается для нас с радостью пасхальной воскресения Спасителя»[1179].

Откровения о. Сергия о радости креста созвучны и другой иконе-вышивке матери Марии, Божья Матерь с распятым Младенцем, выполненной в концлагере Равенсбрюк во время многочасовых перекличек на ледяном ветру. Эта вышивка изображала Богоматерь, держащую Младенца Христа, уже распятого на кресте.

Этот пронзительный образ– ее видение, ее предсмертное свидетельство о распинаемом человечестве. Ее подруга по бараку Е. Новикова рассказала, что мать Мария, уже «отмеченная смертью», находила в себе силы для вышивания этой иконы, которой придавала большое значение, говоря, что выживет, если успеет ее закончить. Смерть наступила раньше, и вышивка исчезла в пепле уничтожаемого нацистами концлагеря в момент освобождения заключенных американской армией.

Однако, по рассказам соузниц матери Марии, которым удалось выйти из ада, сестра Иоанна Рейтлингер сделала прорись[1180], а иконописица Софья Александровна Раевская-Оцуп выполнила икону, которая ныне находится в монастыре Знамения в горах Центрального массива Франции[1181].

Ее композиция близка к иконе «Божья Матерь Умиление». Однако на ней Богоматерь прижимает к Себе не Младенца, но Крест, к которому Он пригвожден.

Лучшее объяснение этому парадоксальному образу можно найти в размышлениях самой матери Марии о восприятии образов Богоматери и Христа в православии и в ее собственной судьбе.

«Самое главное, – пишет мать Мария в статье “О почитании Богоматери”, откликаясь на работу отца Сергия с тем же названием, – почувствовать, что такое Голгофа Сына для Матери». Это и ее собственное крестоношение: на иконе крест Христа-Младенца «рассекает» и Богоматерь, «душу прошло крестное оружие». Это Голгофа Христа и Богоматери, сораспинаемой через со-страдание. В осмыслении отца Сергия и матери Марии вся тайна Богоматери заключается в этом соединении с судьбой Христа.

И «Вечна Голгофа Сына человеческого, вечны Его крестные муки, вечны муки от оружия, пронзающего душу Матери», – пишет мать Мария в начале 1940 года, видя повсюду знаки отмеченности крестом в те дни, когда «человечество действительно возводится на Голгофу…»[1182]. Отец Сергий почти одновременно пишет: «Ныне весь мир восходит на крест, страх и изнеможение и недоумение охватывают души»[1183]. Для обоих особенно значимым становится «Богоматеринский путь нашей души», разделяющей муки распинаемого.

Однако эта трагичная икона (на которой Богоматерь изначально знает всю скорбь крестного пути Сына, своего собственного, каждого человека) вместе с тем и радостна, ибо в ней есть уже весть о воскресении. Одновременно с крестным страданием это и радость креста, как поет вся Церковь на каждой воскресной утрене: «се боприиде крестом радость всему миру». Все творчество отца Сергия и матери Марии пронизано этим настроением наступления сроков, активного, сострадательного пути Богоматери.

Тема Апокалипсиса обретает особое звучание к концу 1930-х годов. Можно проследить это по характерным параллелям, которые появляются в очерке отца Сергия «Размышления о войне» (1940) и в статье матери Марии «Прозрение в войне» (ок. 1942).

прот. Сергий Булгаков (1940)

«В войне открываются человеку его глубины, как во всяком великом испытании. В особой интенсивности истории, которая свойственна эпохе войны, главный духовный плод есть то изменение, кот<орое> совершается в душах человеческих. Оно ведомо лишь промыслу Божьему в его путях» (с. 75).

«Посему в час испытаний да будут чресла наши препоясаны и светильники горящи. В нас да не дрогнет наша вера <…>. Напротив, новые исторические потрясения да ведут нас к новому постижению истины. Плод духовный, кот<орый> рождается через них, есть новое явление Христа для нас <…>. Это есть возможный и желанный итог вой ны в ее софийности, которым имеет быть преодолена и упразднена ее звериность… Мы не смеем дерзновенно призывать трагедию, но еще менее мы можем ее отрицаться, когда она послана. То, что от нас требуется, это встретить трагические судьбы с софийной верой и достоинством»1.

«После катаклизмов и пожарищ войны лицо мира выходит измененным и в этом смысле обновленным <…> Вот и теперь становится оно иным, новым, неузнаваемым»2.

«…И тогда солнце не затмится, но взойдет в душах наших, и совершится то дело истории, которое хочет от нас Бог».

Мать Мария (1942)

«Есть в войне нечто, что заставляет не всех – но многих прислушаться, – и вдруг среди рева пушек, стрекотания пулеметов, стонов раненых – услышать иное, услышать далекую архангельскую предваряющую трубу» (145).

«Есть в войне нечто, что в известном смысле может ее освятить, есть в войне нечто, что делает ее ступенью к преображению человеческой души.

«…Это не значит, что ее можно хотеть. Но, раз она уже разразилась, ее надо использовать», «война есть для тысячи и тысячи людей открытые ворота в вечность… война есть призыв, война есть прозрение

Война подобна грозе. После нее может быть на земле какой-то новый, почти райский воздух».

«И, наконец, я знаю, всем своим существом знаю, всей своей верой, всей силою духа, данной человеческой душе, что в эту минуту Бог посещает Свой мир»3.

1 Размышления о войне // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. М., 1997. В 2 т. Т. 2. С. 692. Уточнено по рукописи, хранящейся в архиве Сергиевского Подворья.

2 В дыму // Архив Сергиевского Подворья (машинопись). С. 79.

3 Прозрение в войне // Мать Мария. Стихотворения, поэмы, мистерии, воспоминания об аресте и лагере в Равенсбрюк. Париж, 1947. С. 145–148.

Развить и прокомментировать эти параллели – тема для отдельного исследования. В рамках этих предварительных заметок ограничимся их выявлением и отметим их общий фон, попытку различить, в терминах отца Сергия, «софийный смысл войны». Вместе с тем видение и оценка матери Марии оказываются еще более апокалиптичными, в то время как для о. Сергия война является испытанием человека (через которое он «пробивается» к Богу и открывает сам себя), для матери Марии она становится откровением: в страшные для человека будни войны Бог посещает свой мир.

На этой волне каждый обращается в ее первые дни войны к сражающимся: отец Сергий в проповеди «Русским воинам на день Рождества Христова» (1939), мать Мария в «Письме к солдатам», рассылаемом объединением «Православное Дело». Найденные в них слова утешения и вдохновения обретают особое звучание в последних предсмертных произведениях обоих – мистерии матери Марии «Семь чаш» (1942) и книге «Апокалипсис Иоанна» (1944) о. Сергия[1184]. Авторы предлагают в них метаисторическое прочтение современных событий, которое позволяет, при всей их абсурдности и бесчеловечности, увидеть в них отголоски божественного замысла о мире, той теодицеи, которая так бурно оспаривается и утверждается в эмигрантских кругах. Это отнюдь не умаляет тяжесть реальных потерь. Оба знают, «что такое смерть», как скупо записывает мать Мария после утраты двух дочерей, младшую из которых она сопровождала на больничной койке до последних мгновений агонии, запечатленных на пронзительных рисунках[1185]. Но для матери Марии, как и для отца Сергия, в описанных им минутах собственной агонии, смерть «теряет свое жало», как в Евангелии. «Прощай и будь», – заключает мать Мария свои прощальные и одновременно жизнеутверждающие строки отцу Сергию, который в это время сам отправлял, как ему казалось, последние письма своим близким и друзьям и записал в дневнике: «.наиболее вероятным исходом является смерть, в благоприятном же случае – потеря голоса навсегда…»)[1186].

Тем радостнее звучат строки, приветствующие его возвращение к жизни, которые мать Мария адресует ему в день рукоположения 28 мая 1939 года:

«Дорогой отец Сергий, мне хочется написать Вам только хоть два слова, чтобы Вы их получили в Духов День. У меня на Вас просто голод. Все время думаю о Вас. Когда-то можно будет Вас хоть на минутку повидать. Мне кажется, что за эти два месяца Вы так далеко и высоко ушли, что не хочется говорить о моем: все то же самое и все мелкое.

Ваша монахиня Мария»[1187].

Их диалог не прекращается вплоть до ареста матери Марии в феврале 1943 года. Характерно, что живя в одном городе, по самым главным вопросам мать Мария писала отцу Сергию письма[1188]. В виде письменного свидетельства из концлагеря Равенсбрюк сохранились и последние предсмертные слова матери Марии, адресованные владыке Евлогию и отцу Сергию:

«Мое состояние сейчас – это то, что у меня полная покорность к страданию: это то, что должно быть со мною и что если я умру, в этом я вижу благословение свыше. Самое тяжелое и о чем я жалею, что я оставила свою престарелую мать одну».

Отец Сергий умер на несколько месяцев раньше своей духовной дочери, сожженной в печах Равенсбрюка в Страстную Пятницу 31 марта 1945 года.

«Отец и друг, руководящий», – возвращается мать Мария в конце стихотворения к начальным строкам. «Прощай и будь, я в мглу иду». Идет вслед за отцом Сергием, как и он, многократно пережив смерть и ее не страшась. Идет навстречу мученической гибели, предчувствованной в ее стихах с ранней юности как вступление «в крылатый мир» через преодоление мглы.

Приложение

Письма матери Марии отцу Сергию Булгакову[1189]

1

16.07.38 г.

Дорогой отец Сергий!

Мне хочется написать Вам о том, как дальше развивались наши дела с отцом Киприаном[1190] и как все разрешилось. Вчера вечером Владыка окончательно подтвердил, что он остается у нас. Но решение это достигнуто после целого ряда колебаний и настоящих мук. Эти дни были буквально совершенно изнурительны. В четверг утром он пришел ко мне сказать, что окончательно решил уходить. Причины все те же: абсолютная неприемлемость для него «Православного дела»[1191], – при одном упоминании о нем он вздрагивает, как от прикосновения к электрическому току, – полный личный разрыв с нами, нежелание заниматься ничем, кроме книжек, и еще, и еще без конца. Он, мол, знает, что это его пастырский грех, говорит с проекцией на страшный суд, на котором ответит за такое малодушное решение, он, уходя от нас, должен понимать, что это его смерть как священника, но тем не менее сил нет оставаться, терпения нет и т. д. Он знает, что у нас ему нет места, и в Подворье нет места, и на всем Божьем свете нет места. Все это, и еще многое другое, было сказано так, что я уже не могла сомневаться, что просто передо мной человек в припадке острой неврастении. Мне было очень мучительно от какой-то беспомощной жалости. Не буду Вам передавать того, что я говорила. Руководствовалась я главным образом этим чувством жалости. Но все же, все время настаивала, что ни в чем не хочу его убеждать, ни на чем не хочу настаивать, что принимаю любое его решение, поскольку оно свободно. Единственно, что для меня неприемлемо, – это если Владыка прикажет ему оставаться у нас. На это он заявил, что Святитель должен крикнуть на нас и приказать, – тогда все будет просто. Как бы то ни было, мы решили опять-таки ни на чем не останавливаться, а ждать разговоров с Владыкой. В тот же вечер я отправилась на Дарю, два часа рассказывала Владыке все подробности этих дней, старалась быть как можно более объективной и ни на чем не настаивала. Вчера утром отец Киприан пришел ко мне спрашивать о разговоре с Владыкой. За это время у него был отец Михаил[1192] и просто нашумел за истерику. Отец Киприан уже как будто забыл о своем вчерашнем решении и был опять в полной неопределенности. Он начал мне ставить условия: никакой работы в Православном деле, отказ от преподавания в четверговой школе, право свободного выбора друзей и еще какая-то ерунда. Я даже не слушала особенно, а на все соглашалась. Сказала только, что мне и моим друзьям не хотелось бы по-прежнему быть отлученными от церкви и что я считаю необходимым, если он останется, то хоть изредка иметь с ним серьезный разговор. Я ему сказала, наконец, что для меня вопрос ясен: если из всякой моей невнятицы, из самого факта, что я пробилась к нему через бойкот, недоброжелательство и злобу, из всех моих подспудных мотивов, – до него ничего не дошло, – то он должен уходить. Если же дошло хоть что-нибудь, пусть в самом непонятном виде, как отзвук какой-то, – то он должен оставаться, потому что говорила я о самом главном, а остальное только как некоторый гардероб человеческой души, который и не так уж важен. Во всяком случае, решение должно быть свободным, и я заранее принимаю любое решение. Трудно в письме передать и эти наши разговоры, и вообще атмосферу вчерашнего дня. В какой-то промежуток ко мне забежал еще отец Михаил, – он умолял считаться с тем, что отец Киприан находится в состоянии острого неврастенического припадка и ни на какие его слова нельзя обращать внимания. Вечером он отправился к Владыке. Я ждала его возвращения до одиннадцати. Наконец он пришел, совершенно замученный, прямо упал в кресло и сказал трагическим голосом, что очевидно он остается у нас, но это ему нестерпимо тяжело. Я пыталась его утешить в этом горе. Теперь мы оба мечтаем два месяца отдыхать друг от друга.

Легко мне или тяжело, – я сама не знаю. Знаю, что я с невероятным упорством и напряжением шла эти 20 дней и против собственной воли, и против воли отца Киприана. И совершенно убеждена, что так было нужно. Во всяком случае, сейчас как-то дьявол посрамлен. Надолго ли? Думаю, что отец Михаил прав, – и, помимо всего прочего, мы имеем дело с разливанным морем неврастении.

Конечно, я понимаю, что, идя на все эти разговоры, я раз и навсегда отказалась от возможности сожалеть и раскаиваться в том, что получилось. Я и не сожалею. Но задумываться приходится: как налаживать эту нашу будущую совместную жизнь, учитывая и неврастению, и какую-то одержимость, и неприязнь ко мне, и трудности работы, и неизбежное непонимание всего происшедшего со стороны моих друзей и сотрудников? Думаю, что в личных наших отношениях по его возвращении буду устанавливать некий душевно-лазаретный режим. В смысле работы трогать не буду. А там, что Бог даст[1193].

Вот и вся наша повесть. Хочу надеяться, что дальше будет и легче, и лучше. Написала Вам, и немного от души отлегло.

Ваша монахиня Мария.

2

17.09.1939 г.

Дорогой отец Сергий,

с большим сомнением берусь я писать Вам это письмо: с одной стороны, знаю, что все Ваши близкие не хотят Вас волновать[1194], с другой стороны, ставлю себя на Ваше место и знаю, что не простила бы никому, если бы от меня скрыли какую-нибудь беду, происходящую с моим другом. Кроме того, имею формальное поручение, которое должна Вам передать. Знаете ли Вы, что Василий Васильевич Зеньковский арестован?[1195] Он сидит сейчас в тюрьме Санте, числится за военной властью, и до сих пор никому не удалось добиться свидания с ним, – даже отцу Михаилу, который вообще допускается к русским арестованным. Наверное, все это недоразумение, которое выяснится, когда власти разберутся в его деле. Сейчас оно еще не дошло до прокурора, – так много арестованных, что поэтому происходят всякие путаницы и задержки. Во всяком случае, нам удалось установить, где он, и отец Михаил передал ему 200 франков. Кроме того, я просила адвоката, бывшего депутата и министра Лафона взяться за его дело. Тот написал Вас. Вас. письмо. Сегодня я получила от В. В. письмо, в котором он пишет, что ответил Лафону, просит денег, просит, чтобы мы ему исхлопотали разрешение на посещение священника со Святыми Дарами, и пишет несколько слов о себе. Он, видимо, очень подавлен. Письмо его производит очень тяжелое впечатление. Он просит, чтобы я написала Вам, так как он «испытывает крайнюю потребность в Ваших молитвах». При чтении письма я даже расплакалась, – до того он там одинок и подавлен. Считаю, что я не имею права не передать Вам его просьбы. В ответ на его письмо я немедленно написала Лафону, чтобы он хлопотал о переводе его в тюремную больницу и о разрешении отцу Михаилу причастить его. Пьянов послал ему деньги. Вообще, мы будем делать все, что в наших силах, во-первых, чтоб облегчить его пребывание в тюрьме, во-вторых, чтобы добиться скорейшей его реабилитации и выхода на свободу.

Больше сейчас ни о чем писать не хочется.

Я буду рада, если мы сможем ему помочь.

Ваша монахиня Мария.

Хроника жизни и деятельности С. Н. Булгакова

1871 – родился 16 (28) июля в г. Ливны Орловской губернии. Отец – протоиерей Николай Булгаков; мать – Александра Косминишна, рожденная Азбукина.

1881 – поступление в 1-й класс Ливенского духовного училища.

1884 – окончание Ливенского духовного училища и поступление в Орловскую духовную семинарию.

1888 – оставление Орловской духовной семинарии и поступление в 8-й класс Елецкой гимназии.

1890 – окончание Елецкой гимназии. Поступление на юридический факультет Московского университета.

1894 – окончание Московского университета и оставление на два года по кафедре политической экономии и статистики у проф. А. И. Чупрова для подготовки к профессорскому званию.

1895 – начало педагогической деятельности (преподаватель политической экономии в Московском техническом училище).

1896 – начало публикаций в периодической печати.

1897 – выход в издательстве М. И. Водовозовой первой книги «О рынках при капиталистическом производстве». Сдача магистерского экзамена.

1898 – 14 (26) января вступление в брак с Еленой Ивановной Токмаковой в Кореизе в Крыму. Отправление в научную командировку (в Берлин, с выездами в Париж, Лондон, Венецию, Женеву, Цюрих. Знакомство с германскими социал-демократами А. Бебелем, К. Каутским, Э. Бернштейном, В. Адлером, а также с Г. В. Плехановым. 17 (29) ноября – рождение дочери Марии (Муны).

1900 – возвращение в Москву из заграничной командировки.

1901 – защита магистерской диссертации «Капитализм и земледелие» (2 тома). Переезд в Киев. Избрание экстраординарным профессором Киевского политехнического института по кафедре политической экономии и приват-доцентом Императорского Киевского университета св. Владимира. 12 (25) марта – рождение сына Фёдора. 21 ноября – публичная лекция «Иван Карамазов как философский тип».

1902 – участие в сборнике «Проблемы идеализма» со статьей «Основные проблемы теории прогресса».

1903 – выход авторского сборника «От марксизма к идеализму». Участие в деятельности киевского «Союза освобождения».

1904 – редактирование (совместно с Н. А. Бердяевым) журнала «Новый путь».

1905 – редактирование (совместно с Н. А. Бердяевым) журнала «Вопросы жизни». Март – участие в основании Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева в Москве. 25 декабря рождение сына Ивана (Ивашечки).

1906 – издание в Киеве газеты Союза христианской политики «Народ». Переезд в Москву. Избрание профессором политической экономии Московского коммерческого института и приват-доцентом Московского университета. Избрание во II Государственную думу (в качестве беспартийного «христианского социалиста», депутата от Орловской губернии). Статья «Карл Маркс как религиозный тип».

1908 – приват-доцент в Народном университете имени А. Шанявского (до 1918).

1909 – март – участие в сборнике «Вехи» со статьей «Героизм и подвижничество». 27 июля (8 августа) – смерть сына Ивана.

1910 – добровольное оставление в числе 130 коллег Московского университета в знак протеста против политики министра народного просвещения Л. А. Кассо и в защиту университетской автономии. Знакомство и начало дружбы со свящ. Павлом Флоренским. Сближение с Новоселовским кружком («Кружок ревнителей христианского просвещения»). Редактор московского книгоиздательства «Путь», основанного М. К. Морозовой (до 1918).

1911 – выход книги «Два града, Исследования о природе общественных идеалов» (2 тома). 11 (24) мая рождение сына Сергея.

1912 – 21 сентября – защита докторской диссертации по политической экономии в Московском университете «Философия хозяйства. Мир как хозяйство» Ч. I.

1917 – выход книги «Свет Невечерний. Созерцания и умозрения». Избрание ординарным профессором политической экономии Московского университета (до 1918). Основание вместе с Н. А. Бердяевым Вольной академии духовной культуры в Москве. Участие в качестве представителя от Таврической епархии в работе 1-й и 2-й сессий Поместного Собора Православной Церкви (1917–1918), в подкомиссии Девятого отдела Поместного Собора под председательством архиеп. Феофана Полтавского (Быстрова) по изучению дела об имяславцах. Сотрудничество с новоизбранным патр. Тихоном (был автором Патриаршего послания о вступлении на Престол). Начало работы над книгой «Философия имени» (1917–1920).

1918 – выход авторского сборника «Тихие думы. Статьи 1911–1915 гг.». Май – участие в сборнике «Из глубины», запрещенном большевистской цензурой, со статьей «На пиру богов. Pro и contra. (Современные диалоги)» (опубл. в 1921 г.). 10 июня (Троица) рукоположение во диакона, 11 июня (Духов День) рукоположение во священника (в храме Святого Духа при Даниловом монастыре в Москве) епископом Феодором Волоколамским (Поздеевским). Избрание членом Высшего Церковного Совета. Священнический сорокоуст в храме пророка Илии Обыденного на Остоженке. Июль – отъезд к семье в Крым.

1919 – с 16 октября – профессор по кафедре политической экономии в Таврическом университете (до 13 ноября 1920 года). Служба священником в храме Кореиза.

1920 – начало работы над книгой «Трагедия философии». Священническое служение в храме св. Елены в Симферополе.

1921 – сентябрь – становится настоятелем собора св. Александра Невского в Ялте. Ноябрь – увольнение по причине священства из Таврического университета после занятия Крыма Красной армией.

1922 – диалоги «У стен Херсониса». 20 сентября – первый обыск на квартире у Булгакова. 14 октября – арест в Ялте. 27 октября – перевод в тюрьму ЧК в Симферополь, отпущен 4 ноября с предписанием о высылке. 18 декабря – отъезд в Севастополь. 30 декабря – «бессрочная высылка из территории РСФСР» в Константинополь с семьей (кроме сына Федора) по постановлению ГПУ на пароходе “Jeanne”.

1923 – конец апреля – переезд в Прагу. 18 мая – избрание профессором кафедры церковного права и богословия Русского юридического факультета в Праге. 16–22 июля – христианская студенческая конференция в Штернберге под Прагой, читает доклад «Первоверховные апостолы Христовы Петр и Иоанн». 1–8 октября – участие в русской студенческой христианской конференции в Пшерове. 9 октября – учреждение на квартире у о. Сергия Братства Святой Софии и избрание Булгакова его главой. Служение в домовом храме студенческого общежития в Свободарне.

1924 – февраль – поездка в Берлин. 5—12 мая – поездка в Сербию (Сремски Карловцы, Хопово, Белград) для чтения публичных лекций. Начало критики софиологии церковной иерархией зарубежного Синода (митр. Антоний Храповицкий, еп. Феофан Быстров). 27 июля – 10 августа – поездка в Париж и на I съезд РСХД в Аржерон. 8—14 сентября – участие во II съезде РСХД в Пшерове. 13–31 декабря – поездка в Париж и Лондон, установление связей и переговоры с англиканскими епископами и богословами о помощи в открытии Богословской академии, чтение лекций. Статья «Ипостась и ипостасность», критика со стороны П. Н. Савицкого и евразийцев.

1925 – начало апреля – поездка в Париж, первое богослужение на Сергиевском Подворье. Начало июля – переезд в Париж. Назначение профессором кафедры догматического богословия Православного Богословского института преп. Сергия в Париже. В августе поездка в Сербию на III съезд РСХД в Хоповском монастыре.

1926 – выход книги «Петр и Иоанн – два Первоапостола». 19–26 июля – третий съезд РСХД в Клермоне.

1927 – 11–15 января – участие в Первом англо-русском съезде в городке Сент-Олбанс (Великобритания) и начало Содружества имени св. мученика Албания и преп. Сергия. В августе – участие в I Всемирном христианском съезде по вопросам «Веры и церковного строя» в Лозанне. Выход книг «Купина Неопалимая», «Друг Жениха».

1928 – 28 декабря 1927 года – 2 января – участие во Втором англо-русском религиозном съезде в Сент-Олбансе. Выход «Глав о Троичности».

1929 – участие в съезде комитета продолжения Лозаннской конференции в дер. Малоя (Швейцария). Выход книги «Лествица Иаковля. Об ангелах».

1930 – участие в съезде комитета продолжения Лозаннской конференции в дер. Мюррен (Швейцария).

1931 – выход книги «Икона и иконопочитание. Догматический очерк». После ухода из Православного Богословского института преп. Сергия митр. Вениамина (Федченкова) становится его инспектором. Выход книги «Икона и иконопочитание», публикация в журнале «Путь» работы «Иуда-Искариот – апостол-предатель».

1932 – выход книг «Православие», «О чудесах евангельских».

1933 – выход первого тома большой трилогии «О богочеловечестве» «Агнец Божий».

1934 – 29 сентября – 8 декабря – первая поездка в США для чтения лекций и сбора средств для Православного Богословского института преп. Сергия.

1935 – выход указов заместителя Местоблюстителя патриаршего престола митр. Сергия (Страгородского) митр. Литовскому и Виленскому Елевферию с осуждением софиологического учения прот. проф. Сергия Булгакова от 7 сентября и 27 декабря. Определение Архиерейского собора в Сремских Карловцах от 17–30 октября по поводу учения о Софии Премудрости Божией.

1936 – 26 апреля – 1 мая – участие в англо-русском богословском съезде в Мёрфилде (Англия). 29 сентября – 6 ноября – вторая поездка в США на конвенцию епископальной церкви и для чтения ряда лекций. Выход второго тома большой трилогии «О богочеловечестве» «Утешитель». 29 ноября – 4 декабря – участие в общеправославном съезде богословов в Афинах.

1937 – июнь – участие во II Всемирном христианском съезде по вопросам «Жизни и труда» в Оксфорде. Август – участие во II Всемирном христианском съезде по вопросам «Веры и церковного строя» в Эдинбурге. Выход английского перевода книги «София, Премудрость Божия» («The Wisdom of God»).

1938 – публикация сборника проповедей «Радость церковная».

1939 – 20 марта – первая операция по поводу рака горла. 4 апреля (Страстной вторник) – вторая операция по поводу рака горла. Потеря голоса. Июль – октябрь – написание «Софиологии смерти» (опубл. в 1978 г.).

1940–1944 – написание работ «Расизм и христианство» (опубл. в 1991 г.), «Размышления о войне» (опубл. в 1991), «Автобиографические заметки» (опубл. в 1946 г.), «Апокалипсис Иоанна» (опубл. в 1948 г.).

1943 – 14 июня присуждение степени доктора церковных наук honoris causa Православным Богословским институтом преп. Сергия в Париже.

1944 – в ночь на 6 июня (Духов день) – кровоизлияние в мозг. 40-дневная смертельная болезнь. 13 июля – смерть. 15 июля – отпевание в храме преп. Сергия Богословского института и погребение в русской части кладбища Ste-Genevinve-des-Bois под Парижем.

Составитель А. П. Козырев

Библиография трудов С. Н. Булгакова[1196]

1895

Третий том «Капитала» К. Маркса // Русская мысль. 1895. № 3. С. 1—20. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 31–53.

1896

К вопросу о биметализме // Русские ведомости. 1896. № 280. С. 3. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 91–93.

Летрон (Гильом-Франсуа, 1728–1780) // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Эфрона. СПб., 1896. С. 608–609.

О закономерности социальных явлений // Вопросы философии и психологии. 1896. № 35. С. 575–611. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 1–34.

Памяти Н. В. Водовозова // Русские ведомости. 1896. № 149. С. 3. Новое издание: Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1999 год. М., 1999. С. 232–233; От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 94–95

Что такое трудовая ценность? // Сборник правоведения и общественных знаний. Т. VI. СПб., 1896. С. 221–258. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 54–90.

1897

Еще несколько слов по поводу неурожая // Новое слово. 1897. № 12. С. 268–272. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 156–161.

Закон причинности и свобода человеческих действий // Новое слово. 1897. № 5. С. 189–199. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 35–52.

Перевод: итальянский: Legge di causalit" elibert" dell’agireumano // Pier Cesare Bori (Hg.): S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 3-20.

Земледельческие артели Херсонской губернии // Новое слово. 1897. № 9. С. 98–96. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 96–114.

Классическая школа и историко-этическое направление в политической экономии // Новое слово. 1897. № 11. С. 39–53. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 170–185.

Манифест народной партии (Несколько слов по поводу книги К. Ф. Одаренко «Нравственный и правовые основы русского народного хозяйства») // Новое слово. 1897. № 11. С. 23–34. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 130–143.

О рынках при капиталистическом производстве: Теоретический этюд. М., 1897. Новое издание: О рынках при капиталистическом производстве. М., 2006. С. 11–164.

«Проблемы философии истории» Г. Зиммеля // Научное слово. 1897. № 2. С. 86–88. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 192–195.

Простая речь о мудреных вещах (А. А. Исаев. Настоящее и будущее русского общественного хозяйства. С. Петербург, 1896) // Новое слово. 1897. № 9. С. 47–57. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 117–129.

Работа и ритм (Karl BYCher. Arbeit und Rhythmus. Leipzig, 1897) // Русские ведомости. 1897. № 228. С. 2–3. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 144155.

Рецензии на книги Г. Шмоллера и Д. К. Ингрема // Новое слово. 1897. № 1. С. 96–101. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 162–169.

Ф. Г. Гиддингс. Основания социологии. Анализ ассоциации и социальной организации [Franklin Henry Giddings: «The principles of sociology: an analysis of the phenomena of association and of social organization». New York, 1896] // Новое слово. 1897. № 2. С. 91–95. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 186–191.

Lujo Brentano. Agrarpolitik // Новое слово. 1897. № 3. С. 127129. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 196–199.

1898

О некоторых основных понятиях политической экономии: 1. Ценность; 2. Капитал // Научное обозрение. 1898. № 2. С. 331–353; № 9. С. 1475–1483; № 10. С. 1647–1676. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 200–255.

Хозяйство и право // Сборник по общественно-юридическим наукам. Выпуск первый. СПб., 1899. С. 137–170. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 53–82; От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 433–462.

Перевод: итальянский: Economia i diritto // Pier Cesare Bori (Hg.): S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 21–50.

1899

К вопросу о капиталистической эволюции земледелия // Начало. 1899. № 1/2. С. 1–21; № 3. С. 25–33. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 256–291.

Kautsky Karl. Die Agrarfrage. Eine Uebersicht Yber die Tendenzen der modernen Landwirtschaft und die Agrarpolitik der Sozialdemokratie. Stuttgart, 1899 // Archiv fYr soziale Gesetzgebung und Statistik. 1899. № 13. С. 710–734.

1900

Капитализм и земледелие. I–II. СПб., 1900.

Ралахайнский эксперимент // Мир Божий. 1900. № 2. С. 218233. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 292–309.

1901

Интересы хозяйства Германии и России в русско-германских торговых договорах // Русские ведомости. 1901. № 37.

К вопросу о законодательном регулировании домашней промышленности // Помощь евреям, пострадавшим от неурожая. СПб., 1901. С. 189–195.

1902

Васнецов, Достоевский, Вл. Соловьев, Толстой: Параллели // Литературное дело. СПб., 1902. С. 119–139. Новое издание: Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 142–158; От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 321–342; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 193–215.

[Псевдоним: Ak] Высшее образование (Письма из России) // Освобождение. 1902. № 3. С. 43–45; № 4. С. 59–60; № 5. С. 72–73; № 6. С. 86–87. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 3–20; От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 344–365.

Душевная драма Герцена // Вопросы философии и психологии. 1902. № 64. С. 1248–1275; № 65. С. 1363–1378. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб.,1903. С. 161194; Душевная драма Герцена. Киев, 1905; Соч. В 2 т. Т II. М., 1993. С. 95–130; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 48–90.

Иван Карамазов (в романе Достоевского «Братья Карамазовы») как философский тип // Вопросы философии и психологии. 1902. № 61. С. 826–863. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 83–112; Соч. В 2 т. Т. II. М., 1993. С. 15–45; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 91–128.

Переводы:

английский: Ivan Karamazov as a Philosophical Type // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 36–41;

итальянский: Ivan Karamazov Come Tipo Filosofico // Russia Cristiana. 1979. № 164. С. 36–66;

польский: Iwan Karamazow jako typ filozoficzny // J. Dobieszewski (Hg.), Wokol Tolstoja i Dostojewskiego. Almanach mysli rosyjskiej, Warszawa, 2000;

сербский: Иван Карамазов као филозофски тип. Beograd, 2009.

Основные проблемы теории прогресса // Проблемы идеализма. М., 1902. С. 1–47. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 113–155; Философия хозяйства. М., 1990. С. 261–309; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 258–337; Соч. В 2 т. Т. II. М., 1993. С. 46–94; Проблемы идеализма. М., 2002. С. 237–290.

Переводы:

итальянский: Problemi fundamentali della teoria del progresso // Pier Cesare Bori (Hg.): Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 51–96;

английский: Basic Problems of the Theory of Progress // Randall A. Poole (Hg.): The Problems of Idealism. Essays in Russian Social Philosophy. Yale, 2003. Р 85-123.

[Псевдоним: Ak] Православие и самодержавие (Письма из России) // Освобождение. 1902. № 4. С. 51–60; № 5. С. 72–73; № 6. С. 86–87. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 7–20; От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 18951903. М., 2006. С. 344–365.

1903

Задачи политической экономии // От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 317–347. Новое издание: От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 691724.

[Псевдоним: L.] К аграрному вопросу // Освобождение. 1903. № 9 (33). С. 153–158.

О социальном идеале // Вопросы философии и психологии. 1903. № 68. С. 291–327. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 288–316; Политико-правовая утопия в России: Конец XIX – начало XX века. М., 1991. С. 237–252; Апокриф. 1992. № 1. С. 90–106.

Об экономическом идеале // Научное слово. 1903. № 5. С. 102125. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 263–287; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 338–379.

Перевод: английский: Economic Ideals // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 31–35; The Economic Ideal // Rowan Williams (Hg.): Sergii Bulgakov. Towards a Russian Political Theology. Edinburgh, 1999. Р 23–54.

От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. Michigan, 1965; Frankfurt a/M: Posev, 1968; Труды по социологии и теологии. Т. I. М., 1997. С. 3–300; От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006. С. 367–724.

Перевод: итальянский: (Vorwort) Dal marxismo all’idealismo // Pier Cesare Bori (Hg.): S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 97—112.

Что дает современному сознанию философия Вл. Соловьева // Вопросы философии и психологии. 1903. № 66. С. 52–96; № 67. С. 125–166. Новое издание: От марксизма к идеализму: Сборник статей. СПб., 1903. С. 195–262; Книга о Владимире Соловьеве. М., 1991. С. 389–447; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 162–241.

Перевод: английский: V Solovyov: Scholar and Seer // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 42–50.

1904

Батрак или мужик? // Экономическая газета. 1904. № 3. С. 3941; № 15. С. 243–246. Новое издание: Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1999 год. М., 1999. С. 234–244.

Без плана: «Идеализм» и общественные программы // Новый путь. 1904. № 10. С. 260–277; № 11. С. 342–360; № 12. С. 302329. Новое издание: Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. 1989. № 6. С. 51–61.

Из жизни идей: Научно-популярные статьи проф. С.-Петербургского университета Ф. Зелинского. СПб., 1905 // Новый путь. 1904. № 11. С. 333–334.

К. К. Арсеньев. Свобода совести и веротерпимость. Сборник статей. СПб., 1905 // Новый путь. 1904 [sic!]. № 11. С. 334–335.

[Псевдоним: Nemo] К очередным вопросам. Открытое письмо в редакцию // Освобождение. 1904. № 58. С. 190–231. Новое издание: Исследования по истории русской Мысли 2006/2007. М., 2009. С. 545–550.

Карлейль и Толстой // Новый путь. 1904. № 12. С. 227–260. То же // Вопросы жизни. 1905. № 1. С. 16–38. Новое издание: О социальном морализме (Т Карлейль) // Два Града. Т. I. М., 1911. С. 106149; Памятные книжные даты. М., 1991. С. 52–55; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 159–186.

Кн. Евгений Трубецкой: Философия Ницше. Критический очерк // Журнал для всех. 1904. № 7. С. 448. Новое издание: Исследования по истории русской мысли 2006/2007. М., 2009. С. 365–366.

Литературные заметки: Н. Г. Чернышевский // Новый путь. 1904. № 1. С. 318–320.

[Псевдоним: L.] Новогодний подарок нашим славянофилам // Освобождение. 1904. № 17 (41). С. 306–308.

Нужды деревни по работам комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Т. 1. Издание Н. Н. Львова и А. А. Стаховича при участии редакции газеты «Право». СПб., 1904 // Новый путь. 1904. № 10. С. 298–300.

О реалистическом мировоззрении: Несколько слов по поводу выхода в свет сборника «Очерки реалистического мировоззрения» // Вопросы философии и психологии. 1904. № 73. С. 380–403. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 21–38.

Перевод: итальянский: La visione realistica del mondo //S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 113–134.

Очерки по крестьянскому вопросу. Собрание статей под ред. А. А. Мануилова. Вып. 1. Изд-во Горшкова. М., 1904 // Новый путь. 1904. № 10. С. 300–302.

Пора! // Наша жизнь. 1904. № 1.

С Новым годом! 1-е января 1904 года // Юго-Западная неделя. 1904. № 1/2. С. 1–3.

Чехов как мыслитель // Новый путь. 1904. № 10. С. 32–54; № 11. С. 138–152. Новое издание: Чехов как мыслитель. Киев, 1905; Чехов как мыслитель. М., 1910; Мир философии: Книга для чтения: Человек, общество, культура. М., 1991. С. 341–343; Соч.: в 2 т.

T. II. М., 1993. С. 131–161; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 128–162.

1905

А. С. Пругавин: Монастырские тюрьмы в борьбе с сектанством (К вопросу о веротерпимости) // Вопросы жизни. 1905. № 1. С. 292293.

Без плана: Несколько замечаний по поводу статьи Г. И. Чулкова о поэзии Вл. Соловьева. Совместимо ли христианство с любовью к жизни? Связь аскетизма и трагизма. Позитивная и трагическая теория прогресса. Снова об аскетизме. Афродита Простонародная и Афродита Небесная // Вопросы жизни. 1905. № 6. С. 393–417. Новое издание: Поэзия: Альманах. 1990. № 56. С. 184–200; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 216–233; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 256–280.

Без плана (Несколько слов о задачах журнала. – Жизнь и ее истинный объем и запросы. – Исторические задачи нашего времени. – Основной вопрос современной русской жизни: delenda est Carthago) I. «Вопросы Жизни» и вопросы жизни. II. По поводу выхода в свет шестого тома «Собрания сочинений» В. С. Соловьева // Вопросы жизни. 1905. № 2. С. 347–368.

Без плана: О пути Соловьева, – ответ кн. Е. Н. Трубецкому (Философия и религия. – Дальнейшие задачи идеалистического движения. – Религиозно-философское общество в С.-Петербурге. – О христианской политике. – Письмо Л. Н. Толстого в “Times” и слово епископа Антония в «Московских ведомостях». – О книге пастора Куттера. – Кто из трех правее?) // Вопросы жизни. 1905. № 3. С. 388–414. Новое издание: С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 225–249.

Без плана: С Новым годом! – Полуторавековой юбилей Московского университета. – Нет на свете мук сильнее муки слова // Вопросы жизни. 1905. № 1. С. 309–317.

«Вопросы философии и психологии» в 1904 году // Вопросы жизни. 1905. № 2. С. 299–304.

Из некролога кн. С. Н. Трубецкому // Вопросы жизни. 1905. № 10/11. С. 280–289.

Куно Фишер. История новой философии. Т. III – Лейбниц; Т. VII – Шеллинг // Вопросы жизни. 1905. № 3. С. 315–316.

Л. А. Сулержицкий: В Америку с духоборами // Вопросы жизни. 1905. № 3. С. 320.

Неотложная задача: О союзе христианской политики // Вопросы жизни. 1905. № 9. С. 332–360. Новое издание: Неотложная задача: О союзе христианской политики. М., 1906; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 25–60.

Политическое освобождение и церковная реформа // Вопросы жизни. 1905. № 4/5. С. 491–522.

Религиозно-общественная хроника, политическое освобождение и церковная реформа // Вопросы жизни. 1905. № 4–5. С. 491–522.

Религия человекобожия у Л. Фейербаха // Вопросы жизни. 1905. № 10/11. С. 236–279; № 12. С. 74—102. Новое издание: Религия человекобожия у Л. Фейербаха. М., 1906; Два Града. Т I. М., 1911. С. 1—68; Соч. В 2 т. Т. II. М., 1993. С. 162–221.

«Трагедия человечества» Эмериха Мадача // Вопросы жизни. 1905. № 2. С. 205–222.

“Post scriptum” по поводу грузинской церкви // Вопросы жизни. 1905. № 8. С. 291–295.

1906

Апофеоз «ведомства православного исповедания» // Московский еженедельник. 1906. № 12. С. 369–371.

Венец терновый: Памяти Ф. М. Достоевского // Свобода и культура. 1906. № 1. С. 17–36. Новое издание: Венец терновый: Памяти Ф. М. Достоевского. СПб., 1907 [текст пересмотрен Булгаковым]; Два Града. Т. II. М., 1911. С. 223–243; Соч. В 2 т. Т. II. М., 1993. С. 222–239; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 95–115.

Воскресение Христа и современное сознание // Народ. 1906. № 1. С. 2–3. Новое издание: Век. 1907. № 16. С. 215–219; Интеллигенция и религия. М., 1908; Два Града. Т II. М., 1911. С. 166–176; Русские философы (Конец XIX – середина XX века): Антология. М., 1993. С. 81–89.

Временное и вечное // Век. 1906. № 7. С. 79.

Горе русского пастыря // Новь. 1906. 29 дек.

Духовенство и политика // Товарищ. 1906. 6 дек.

Из записной книжки: 10 апреля // Народ. 1906. № 7. С. 1.

Индивидуализм или соборность? // Народ. 1906. № 6. С. 3–4.

К вопросу о церковном соборе // Московский еженедельник. 1906. № 13. С. 387–389.

Кабинет министров и обер-прокурор Св. Синода // Дума. 1906. № 24. С. 1.

Карл Маркс как религиозный тип: Из этюдов о религии челове-кобожества // Московский еженедельник. 1906. № 22. С. 34–43; № 23. С. 24–33; № 24. С. 42–50; № 25. С. 46–54. Новое издание: Карл Маркс как религиозный тип. СПб., 1907; Два Града. Т. I. М., 1911. С. 69–105; Карл Маркс как религиозный тип. Париж; Варшава, 1929; Кубань. 1989. № 11. С. 60–68; Вопросы экономики. 1990. № 11; Наш современник. 1990. № 11. С. 137–144; Философия хозяйства. М., 1990. С. 310–342; Под заголовком: «Карл Маркс и еврейский вопрос» // Христианство и еврейский вопрос. Париж, 1991. С. 165–168; Край Смоленский. 1992. № 5. С. 71–75; № 6. С. 2228; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 54–105; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 240–272.

Переводы:

болгарский: Карл Маркс като религиозен тип. Plovdiv, 1909;

английский: Karl Marx as a Religious Type (Ausschnitt) // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 57–60; Karl Marx as a Religious Type. Belmont, 1979;

французский: Karl Marx comme type religieux // Istina. 1982. Vol. 27. № 2. Р 137–162;

итальянский: Karl Marx come tipo religioso // S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 135–164;

польский: Karol Marks jako typ religijny // Przeglqd Filozoficzno-Literacki. 2004. № 3.

Краткий очерк политической экономии. Основные черты современного хозяйственного строя. М., 1906 (Религиозно-общественная библиотека. Серия 1). Новое издание: О рынках при капиталистическом производстве. М., 2006. С. 165–286.

Кто убил Абрамова? // Народ. 1906. № 5. С. 1.

Л. Н. Толстой о значении русской революции // Книга. 1906. № 8. С. 6–7. Новое издание: Исследования по истории русской мысли 1998. М., 1998. С. 298–300.

Мундир и ряса: По поводу речи свящ. Афанасьева в Государственной Думе 1 июня // Дума. 1906. № 37. С. 1–2.

О задачах народного представительства в России // Народ. 1906. № 2.С. 1.

О необходимости введения общественных наук в программу духовной школы // Богословский вестник. 1906. 2. С. 345–356. Новое издание: Исследования по истории русской мысли 2004/2005. М., 2007. С. 265–277.

О смертной казни // Против смертной казни. М., 1906. С. 53–57. Новое издание: О смертной казни. М., 1907; Смертная казнь: за и против. М., 1989. С. 210–213.

Ответ И. Ветрову на его письмо [по вопросу о Союзе христианской политики, опубликованном 7 (20) апреля 1906 в газете «Народ»] // Народ. 1906. № 5.

Ответ на письмо интеллигента // Народ. 1906. № 7.

Очерк о Ф. М. Достоевском. Чрез четверть века // Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. Юбилейное издание. Т. I. СПб., 1906. С. III–X. Новое издание: Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 187–215; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 216–255; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 5094.

Пасхальные думы // Народ. 1906. № 1. С. 1.

Под знамением университета [Вступительная лекция в Московском университете к курсу «Критическое исследование проблем и идеалов политической экономии (очерки социальной философии]» // Вопросы философии и психологии. 1906. № 85. С. 453–468. Новое издание: Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 273–285; История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 13–25; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 163–177.

Предисловие к русскому изданию // Brentano Lujo: Христианско-социальное движение в Англии. М., 1906. С. 3–7.

Религия и политика: К вопросу об образовании политических партий // Полярная звезда. 1906. № 13. С. 118–127. Новое издание: Новый мир. 1989. № 10. С. 230–234; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 60–68; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 39–45; С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 252–260.

Социальные обязанности церкви // Народ. 1906. № 5. С. 1–2.

Христианская общественность: Моим корреспондентам // Народ. 1906. № 1. С. 4–5.

Церковь и государство // Вопросы религии. 1906. Вып. 1. С. 53100. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т II. М., 1997. С. 46–72.

Церковь и культура // Вопросы религии. 1906. Вып. 1. С. 38–52. Новое издание: Вопросы философии и психологии. 1910. Кн. 103. С. 385–412; Два Града. Т. II. М., 1911. С. 303–313; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 68–79; Искусство кино. 1991. № 8. С. 13–17.

Переводы:

болгарский: Црква и култура // ХришЬанска Мисао 7–8 (1935). С. 17–20; Црква и култура // Теоложки погледи 4 (1977). С. 197203;

польский: Kosciol i kultura // J. Dobieszewski (Hg.): Wokol Leontjewa i Bierdiajewa. Warszawa, 2001;

итальянский: Chiesa i cultura // Lo spirituale della cultura. Юта, 2006.

Церковь и социальный вопрос // Вопросы религии. 1906. Вып. 1. С. 298–334. Новое издание: Христианство и социальный вопрос // Два Града. Т. I. М., 1911. С. 206–233; Vladimir N. Akulinin (Hg.): Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 79–105.

Перевод: болгарский: ХришЬанство и соцфално питанье // Православна мисао. 1959. № 1. С. 61–75.

Post-scriptum к «Письму интеллигента» // Народ. 1906. № 7. С. 2.

1907

Выступления на заседании Государственной Думы: Стенографический отчет: Государственная Дума: Сессия II. М., 1907, Т. I. С. 27–28; 84–85; 210–212; 397–401; 546–548; 1245–1249; Т II. С. 281284; 577–580; 749–753. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т II. М., 1997, 73–89.

Из думских впечатлений: прения о военно-полевых судах // Век. 1907. № 12. С. 144–145.

История политической экономии: Лекции, читанные в Московском коммерческом институте в 1907 г. М., 1907. Новое издание (в обработке): 1910, 1911, 1913, 1918, 1919, 2007.

Карл Бюхер. Возникновение народного хозяйства // Речь. 1907. № 97. С. 3.

Комиссия по церковным вопросам при Государственной Думе // Век. 1907. № 11. С. 130.

Средневековый идеал и новейшая культура (По поводу книги Г. Эйкена «История и система средневекового миросозерцания», СПб., 1907) // Русская мысль. 1907. № 1. С. 61–83. Новое издание: Два Града. Т. I. М., 1911, 150–177; Избранное. М., 2010, 405–430.

Необходимое разъяснение // Век. 1907. № 5. С. 58–59.

Николай Бердяев. Sub specie aeternitatis. Опыты философские, социальные и литературные (1900–1906) // Книга. 1907. № 10. С. 14–15. Новое издание: Исследования по истории русской мысли 1998. М., 1998. С. 302–304.

Письмо в редакцию // Речь. 1907. № 1.24 января.

Свобода совести и принудительная религиозность // Речь. 1907. № 198.

Церковные поборы // Век. 1907. № 19. С. 279–280.

Церковный вопрос в Государственной думе // Век. 1907. № 10. С. 119–120.

1908

А. Богданов. Красная звезда // Русское богатство. 1908. № 3. С. 148–149.

Аграрный вопрос: Лекции, читанные в Московском коммерческом институте в 1907–1908 годах. М., 1908.

Вильям Крукс. Хлебный вопрос и особенно вопрос о производстве и потреблении пшеницы // Критическое обозрение. 1908. № VIII (XIII). С. 57–67.

Загадочный мыслитель: Н. Ф. Федоров // Московский еженедельник. 1908. № 48. С. 28–46. Новое издание: Два Града. Т. II. М., 1911. С. 260–277; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 286–301; Н. Ф. Фёдоров: Pro et eontra, СПб., 2004, Т. 1. С. 391–399.

Интеллигенция и религия: О противоречивости современного без-религиозного мировоззрения // Русская мысль. 1908. № 3. С. 72103. Новое издание: Интеллигенция и религия. М., 1908; История религии. М., 1909/1991. С. 212–245; Религия человекобожия в русской революции // Два Града. Т. II. М., 1911. С. 128–166; Наука и религия. 1989. № 11. С. 24–29; Новый мир. 1989. № 10. С. 211–229; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 105–138; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 5–47.

Интеллигенция и религия (о противоречивости современного без-религиозного мировоззрения) (I); Воскресение Христа и современное сознание (II). М., 1908. Новое издание: см. предыдущий пункт.

Кн. С. Н. Трубецкой как религиозный мыслитель // Московский еженедельник. 1908. № 14. С. 11–22. Новое издание: Сборник речей, посвященных памяти князя С. Н. Трубецкого. М., 1909. С. 16–26.

Н. Денисюк. Н. Г. Чернышевский // Русское богатство. 1908. № 3. С. 157–158.

По поводу разъяснений Св. Синода относительно чествования Л. Н. Толстого // Московский еженедельник. 1908. № 36. С. 24–30.

Сельма Лагерлеф. Легенды о Христе // Критическое обозрение. 1908. № 2 (7). С. 42–45.

1909

Героизм и подвижничество: Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909. С. 23–69. Новое издание: Два Града. Т. II. М., 1911. С. 176–222; Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. Frankfurt am Main, 1967; Литературное обозрение. 1990. № 8. С. 87–99; Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1990; О просвещении просветителей (Фрагмент) // Новое время. 1990. № 29. С. 40–42; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 138–178; Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 31–72; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 106–172; Соч. В 2 т. Т II. М., 1993. С. 302–342; Неуслышанные голоса. М., 2003. С. 18–34; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 116–161; Вехи. Из глубины. М., 2010; Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. СПб., 2011.

Переводы:

немецкий: (Фрагмент) Zur Psychologie des politischen Heroismus // Hurwicz E.: Russlands Politische Seele. Russische Bekenntnisse. Berlin, 1918. S. 14–43; Heroentum und geistiger Kampf // Schlsgel, Karl: Vechi/Wegzeichen. Zur Krise der russischen Intelligenz. Frankfurt am Main, 1990. S. 80-139;

английский: (Фрагмент) Heroism and Service. Thoughts on the Religious Character of the Russian Intelligentsia // The Russian Review. 1914. № 3 (2). Р 13–38; Heroism and Asceticism (Reflections on the Religious Nature of the Russian Intelligentsia) // Canadian Slavonic Studies. 1968. № 2 (3). Р 291–310; № 2 (4). Р 447–463; Heroism and Other worldliness // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 51–56; B. Shragin, A. Todd (Hgs.): Landmarks. A Collection of Essays on the Russian Intelligentsia. New York, 1977. Р 23–63; Heroism and Asceticism. Reflections on the Religious Nature of the Russian Intelligentsia // M. S. Shatz, J. E. Zimmermann (Hgs.): Vekhi: Landmarks: a collection of articles about the Russian intelligentsia. London, 1994. Р 17–49; Heroism and the Spiritual Struggle // Rowan Williams (Hg.): Sergii Bulgakov. Towards a Russian Political Theology. Edinburgh, 1999. Р 55-112;

итальянский: L’Eroe laico e l’asceta. Considerazioni sulla natura religiosa de l’intelligencija russa // La Svolta Vechi. L’lntelligencija Russa Tra Il 1905 E Il 1917. Milano, 1970. Р 31–66;

чешский: I. Mesnjankina (Hg.): Vechi = Miln’ky: sborn’k clfnkuo ruskfi inteligenci / [z rus. orig. prel. S. Filovf et al.]. Cerveno Kostelec, 2003;

французский: Hhro*sme et exploit ascfitique. Rfflexions sur la nature religieuse de l’intelligentsia russe // Jalons: Paris, 2011.

Две Цусимы // Слово. 1909. 19 марта.

История социальных учений в XIX в (Англия и Германия). М., 1908–1909. Новое издание: История социальных учений в XIX в (Англия и Германия). М., 1910/1913; История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 383–698; Избранное. М., 2010. С. 39–404.

Народное хозяйство и религиозная личность // Московский еженедельник. 1909. № 23. С. 25–38; № 24. С. 17–34. Новое издание: Два Града. Т. I. М., 1911. С. 178–205; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 343–367.

Перевод: английский: The National Economy and the Religious Personality (1909) // Journal of Markets & Morality. 2008. № 11/1. Р 157–179.

О вневероисповедном состоянии // Слово. 1909. 3 июля.

О первохристианстве: О том, что было в нем и чего не было: Опыт характеристики // Русская мысль. 1909. № 5. С. 68–92; № 6. С. 97124. Новое издание: Два Града. Т. I. М., 1911. С. 234–308; Вестник Ленинградской духовной академии. 1990. № 1. С. 87–106; № 2. С. 81–104.

Перевод: итальянский: A proposito del cristianesimo primitive // Bori P. C., Bettiolo P.: Movimenti religiosi in Russia prima della rivoluzione (1900–1917). Queriniana, Brescia, 1978. Р 182–211.

Первохристианство и новейший социализм // Вопросы философии и психологии. 1909. Кн. 98. С. 214–268. Новое издание: Два Града. Т. II. М., 1911. С. 1–50; Избранное. М., 2010. С. 431–474.

Перевод: болгарский: Първото християнство и най-новият социализъм. Sofia, 1910.

Социальное мировоззрение Джона Рескина // Вопросы философии и психологии. 1909. № 100. С. 395–436. Новое издание: История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 764–792.

Философия кн. С. Н. Трубецкого и духовная борьба современности // Критическое обозрение. 1909. № 1. С. 5—16. Новое издание: Два Града. Т. II. М., 1911. С. 243–254.

1910

Апокалиптика, социология, философия истории, социализм: Религиозно-философские параллели [Апокалиптика и социализм] // Русская мысль. 1910. № 6. С. 66–90; № 7. С. 1–28. Новое издание: Два Града. Т. II. М., 1911. С. 51–127; Соч. В 2 т. Т. II. М., 1993. С. 368–434; Труды по социологии и теологии. Т II. М., 1997. С. 97142; Избранное. М., 2010. С. 475–541.

Перевод: немецкий: Apokalyptik und Sozialismus // Ruppert H.-J.: Sozialismus im Christentum? Gsttingen, 1977. S. 53-134.

Владимир Кожевников. О значении христианского подвижничества в прошлом и настоящем. Религиозно-философская библиотека // Московский еженедельник. 1910. № 22. С. 50.

Из размышлений о национальности // Вопросы философии и психологии. 1910. № 103. С. 385–412. Новое издание: Два Града. Т. II. М., 1911. С. 278–303; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 178–194; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 435–457; Душа и держава (Фрагмент) // Новое время. 1995. № 13. С. 44–45.

Перевод: польский: Rozmyslania o narodowosci // M-j-kraj rodzinny i inne pisma o Rosji i narodowosci. Zielona G-ra, 2009.

История экономических учений. Лекции, читанные в Московском коммерческом институте в 1908/09 академ. году. М., 1910 [1907].

М. Чернышевский. Библиографический указатель статей о Н. Г. Чернышевском // Русское богатство. 1910. № 3. С. 162.

На смерть Толстого // Русская мысль. 1910. № 12. С. 151–156. Новое издание: О религии Льва Толстого: Сборник второй. М., 1912. С. 1–26; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 240–243; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 281–288.

Природа в философии Вл. Соловьева // Вопросы философии и психологии. 1910. № 105. С. 661–696. Новое издание: О Владимире Соловьеве: Сборник первый. М., 1911; Томск, 1997. С. 1–31; Соч.: в 2 т. Т. I. М., 1993. С. 17–48.

Перевод: немецкий: Die Natur in der Philosophie Vl. Solov’‘vs // Sergij Bulgakov. Philosophie der Wirtschaft (= Epiphania 5). MXhster, 2014. S. 262–291 (iibersetzt von Katharina A. Breckner und Regula M. Zwahlen).

Проблемы философии хозяйства // Вопросы философии и психологии. 1910. Кн. IV (104). С. 504–527. Новое издание: Философия хозяйства. Часть первая: Мир как хозяйство. М., 1912.

Революция и реакция // Московский еженедельник. 1910. № 8. С. 23–36.

Религиозная мысль на Западе: Профессорская религия // Русская мысль. 1910. № 12. С. 188–195. Новое издание: Современное арианство // Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 102–109].

Перевод: английский: A Professorial Religion // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 73–78.

Спор о прагматизме // Русская мысль. 1910. № 5. С. 138–142.

1911

Два града: Исследования о природе общественных идеалов. Т. I, II. М., 1911. Новое издание: Два града. Farnborough, 1971; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 33–53, 173–209; Два града. СПб., 1997; М., 2002; М., 2008.

Переводы:

английский: Two Cities (Fragment aus “Das Urchristentum und der moderne Sozialismus”) // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 5766;

итальянский: Le due citt" (“Vom Autor”) // S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 165–177.

История экономических учений. М., 1911 [1907].

Кризис христианства в современном протестантизме // Русская мысль. 1911. № 11. С. 44–48. Новое издание: Современное арианство // Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 109–113].

Религиозная мысль на Западе: “Hat Jesus gelebt?” // Русская мысль. 1911. № 6. С. 31–39. Новое издание: Современное арианство // Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 113–121].

Рим и Восток // Русская мысль. 1911. № 3. С. 31–36.

Социальная философия Р Оуэна // Вопросы философии и психологии. 1911. № 107. С. 167–185. Новое издание: История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 750–763.

Толстой и Церковь // Русская мысль. 1911. № 1. С. 218–222. Новое издание: О религии Льва Толстого. М., 1912. С. 1–26; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 244–250.

Христианство и мифология // Русская мысль. 1911. № 8. С. 112–133. Новое издание: Современное арианство // Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 121–140].

1912

Л. Н. Толстой // О религии Льва Толстого. М., 1912. С. 1–26. Новое издание: О религии Льва Толстого. Париж, 1978; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 234–250; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 295–305.

На выборах: Из дневника // Русская мысль. 1912. № 11. С. 185192. Новое издание: Новый мир. 1989. № 10. С. 234–238; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 194–202; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 90–96; Протоиерей Сергий Булгаков. Из памяти сердца. Орел, 2001. С. 31–44.

Перевод: немецкий: Anden Wahlen // Aus meinem Leben. Mit einer vollstSndigen Bibliographie (= Epiphania 7). MYbster, 2015.

Немецкая наука о толковании Апокалипсиса Морозовым // Одесский листок. 1912. № 96.

Природа науки // Философский сборник: Льву Михайловичу Лопатину к тридцатилетию науч. – пед. деятельности: От Моск. психол. о-ва. 1881–1911. М., 1912. С. 10–48. Новое издание: Философия хозяйства. Часть первая: Мир как хозяйство. М., 1912.

Простота и опрощение // О религии Л. Н. Толстого. М., 1912. С. 114–141. Новое издание: Л. Н. Толстой: pro et contra. СПб., 2000. С. 274–298.

Самозащита Экземплярского. За что меня осудили? // Русская мысль. 1912. № 8. С. 39–40.

Философия хозяйства. Часть первая: Мир как хозяйство. М., 1912. Новое издание: Философия хозяйства. Часть первая: Мир как хозяйство. Париж, 1971; London, 1971; New York, 1982; М., 1990; СПб., 1993; М., 2008; Соч.: в 2 т. I. М., 1993. С. 49–297; Фрагмент // Русская философия собственности: XVIII–XX века. СПб., 1993.

Переводы:

немецкий: (Фрагмент) Die naturphilosophischen Grundlagen der Wirtschaftstheorie // Archiv fYr Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. 1913. Bd. 36. № 2. S. 359–393; Was ist die Wirtschaft: Drei Kapitel aus einer Wirtschaftsphilosophie // Yakovenko B. Internationale Bibliothek der Philosophie: Periodische Sammelschrift. Prag, 1942. Bd. 5. № 4. S. 121–154; Die Philosophie der Wirtschaft. Die Welt als Wirtschaftsgeschehen. MYbster, 2014;

японский: Keizai Tetsugaku. Tokyo, 1928;

французский: Philosophie de l'tconomie. Lausanne, 1987;

английский: Philosophy of Economy: The World as Household. New Haven, 2000;

польский: (Фрагмент) Sofijnosc swiata stworzonego // Lilianna Kiejzik (Hg.): Niemarksistowska filozofia rosyjska, cz. 1. Lodz, 2001.

Человекобог и человекозверь: По поводу последних произведений Л. Н. Толстого «Дьявол» и «Отец Сергий» // Вопросы философии и психологии. 1912. № 112. С. 55—105. Новое издание: Человекобог и человекозверь. М., 1913; Мир философии: Книги для чтения: Человек, общество, культура. М., 1991. С. 341–343; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 458–498; Феномен человека: Антология. М., 1993. С. 59–62; Лики культуры: Альманах. М., 1995. С. 276–321; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 178–226.

Чему учит дело Гермогена // Русская мысль. 1912. № 2. С. 50–53.

«Экономический материализм» как философия хозяйства // Русская мысль. 1912. № 1. С. 44–64. Новое издание: Философия хозяйства. М., 1912; История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 793–812.

The Russian Public and Religion // The Russian Review. 1912. № 1 (4). Р 11–27.

1913

Афонское дело // Русская мысль. 1913. № 9. С. 37–46. Новое издание: С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 292–304.

История социальных учений в XIX в. М., 1913. Новое издание: История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 383–698; Избранное. М., 2010. С. 39–404.

Ответ В. П. Соколову // Русская мысль. 1913. № 7. С. 108–114. Новое издание: С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 285291.

Очерки по истории экономических учений. М., 1913. Новое издание: Очерки по истории экономических учений. М., 1918; История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 13–224.

Предисловие к русскому изданию [Vorwort zur russischen Ausgabe: Ignaz Seipel: Die wirtschaftsethischen Lehren der KirchenvSter (Wien 1907)] // I. Zejpel. Хозяйственно-этические взгляды отцов Церкви. М., 1913, Tbersetzt von Sergej N. Bulgakov, I–IV Новое издание: М., 2013.

Три идеи // Русская мысль. 1913. № 2. С. 142–149.

Перевод: польский: Trzy idee // M-j-kraj rodzinny i inne pisma o’Rosji narodowosci. Zielona G-ra, 2009.

Философия хозяйства: Речь на докторском диспуте // Русская мысль. 1913. № 5. С. 70–79. Новое издание: Философия хозяйства. М., 1990. С. 251–260; Соч.: в 2 т. Т. I. М., 1993. С. 298–310.

Переводы:

немецкий: Philosophic der.konomie // Schmid Ulrich. Russische Religionsphilosophen des 20. Jahrhunderts. Freiburg i. Br. 2003. S. 195–206; Philosophie der Wirtschaft (Disputationsrede) // Sergij Bulgakov, Philosophie der Wirtschaft, Münster, 2014. S. 251–261;

итальянский: Filosofia dell‘economia // Pier Cesare Bori (Hg.): S. N. Bulgakov. Il prezzo del progresso. Saggi 1897–1913 (Collana di filosofia, 13). Casale Monferrato, 1984. Р 178–188;

польский: Filozofia gospodarki // Kronos. 2009. № 1–2.

Человекобог и человекозверь: по поводу последних произведений Л. Н. Толстого: «Дьявол» и «Отец Сергий»: Публичная лекция. М., 1913 [1912].

1914

Дополнение по курсу политической экономии (земледелии). М., 1914. Новое издание: О рынках при капиталистическом производстве. М., 2006. С. 287–326; Поверженный кумир // Утро России. 1914. 30 августа; Родине // Там же. 5 августа.

Русская трагедия: О «Бесах» Достоевского в связи с инсценировкой романа в Московском художественном театре // Русская мысль. 1914. № 4. С. 1–26. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 6–25]; Современная драматургия. 1989. № 5. С. 216–226; О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов. М., 1990. С. 193–214; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 499–526.

Русские думы // Русская мысль. 1914. № 12. С. 108–115.

Перевод: польский: Rosyjskie rozmyslania // M-j-kraj rodzinny i inne pisma o’Rosji narodowosci. Zielona G-ra, 2009.

Смысл учения св. Григория Нисского об именах // Итоги жизни. 1914. № 12/13. С. 15–21. Новое издание: С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 336–343.

Трансцендентальная проблема религии // Вопросы философии и психологии. 1914. № 124. С. 580–652; № 125. С. 728–780. Новое издание: Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1917.

1915

Война и русское самосознание. Публичная лекция. М., 1915. Новое издание: Идейные горизонты мировой войны. М., 1915. С. 40–44; Forum. 1993. № 5. С. 134–153; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 143–171.

Из рукописей А. Н. Шмидт // Биржевые ведомости. 1915. 29 декабря. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 55–58].

Моцарт и Сальери (По поводу Пушкинского спектакля в Московском Художественном театре) // Русская мысль. 1915. № 5. С. 1621. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 46–51]; Театральная жизнь. 1989. № 2. С. 22–23; Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 294–301.

О тварности // Вопросы философии и психологии. 1915. № 129. С. 293–344. Новое издание: Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1917.

Перевод: немецкий: Kosmodizee // Hans Ehrenberg, Nicolai von Bubnoff (Hgs.):..stliches Christentum, II Philosophie. M5hchen, 1925. S. 195–245.

Отрицательное богословие // Вопросы философии и психологии. 1915. № 126. С. 1–86; № 128. С. 244–291. Новое издание: Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1917.

Предисловие // Из сочинений Анны Шмидт. М., 1915.

Россия собирается // Утро России. 1915. 19 июня.

Сион // Щит. Литературный сборник. М., 1915. С. 42–45. Новое издание: Христианство и еврейский вопрос. Париж, 1991. С. 7–12; Тайна Израиля: «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX – первой половины XX века. СПб., 1993. С. 345–348; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 172–174.

Стихотворения Владимира Соловьева // Русская мысль. 1915. № 2. С. 14–17. Новое издание: Тихие думы: Из статей 19111915 гг. М., 1918 [1996. С. 51–55].

Тоска: На выставке А. С. Голубкиной // Русская мысль. 1915. № 4. С. 14–20. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 39–46].

Труп красоты: По поводу картин Пикассо // Русская мысль. 1915. № 8. С. 90–106. Новое издание: Тихие думы: Из статей 19111915 гг. М., 1918 [1996. С. 26–39].

Переводы:

французский: Picassoou «Le Cadavre de la Beauth». Extraits choisis et traduits par Emile Simond // Le Messager Orthodoxe. 1972. № 57. Р 65–71;

английский: The Corpse of Beauty // Pain J., Zernov N. (Hg.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 67–72;

итальянский: Il cadavere della bellezza. La crisi dell’arte. Milano, 2012.

Характер германской философии. Вступительный доклад в Религиозно-философском обществе // Утро России. 1915. № 71. 30 марта.

1916

Владимир Соловьев и Анна Шмидт // Биржевые ведомости. 1916. 29 декабря. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 55–58]; Русский эрос, или Философия любви в России. М., 1991. С. 315–320.

Заметка по случаю смерти Ф. Д. Самарина (23.X.1916) // Богословский вестник. 1916. № 10/12. С. 578–581.

Искусство и теургия (Фрагмент) // Русская мысль. 1916. № 12. С. 1—24. Новое издание: Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1917. С. 370–390.

Новый опыт преодоления гносеологии (С. Л. Франк. Предмет знания об основах и пределах отвлеченного знания) // Богословский вестник. 1916. № 1. С. 136–154.

Основные мотивы философии хозяйства в платонизме и раннем христианстве // История экономической мысли. В память 19 февраля 1861. М., 1916. Новое издание: Русская философия собственности: XVIII–XX века. СПб., 1993. С. 230–237; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 191–235; История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 701–749.

Письма к М. А. Новоселову // Богословский вестник. 1916. № 10/12. С. 575–581.

Победитель – побежденный: Судьба К. Н. Леонтьева // Биржевые ведомости. 1916. 9, 16, 22 декабря. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 82–95]; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 546–563; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 242–262.

Пол в человеке (фрагмент из антропологии) // Христианская мысль. 1916. № 11. С. 87–104. Новое издание: Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1917, 287–305; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 175–190.

Сны Геи // Утро России. 1916. 30 апреля. Новое издание: Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [1996. С. 95–102].

Софийность твари: Космодицея // Вопросы философии и психологии. 1916. № 132/133. С. 79–194. Новое издание: Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1917, 210–276; Русская философия (Конец XIX – начало XX века): Антология. СПб., 1993. С. 303–332; Север. 1993. № 9. С. 144–151.

Переводы:

немецкий: Kosmodizee //Hans Ehrenberg, Nicolai von Bubnoff (Hgs.):..stliches Christentum, II Philosophie. MYhchen, 1925. S. 195245;

польский: Sofijnoscs tworzenia // L. Kiejzik (red.), Niemarksistowska filozofia rosyjska, cz. 1. Lodz, 2001.

1917

Из мира религиозных созерцаний [Рец. на кн.] (Божественные гимны преподобного Симеона Нового Богослова) // Русская мысль. 1917. № 5/6. С. 135–139.

О даре свободы // Русская свобода. 1917. № 2. С. 12–15. Новое издание: Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 202–205.

О правовом положении церкви в государстве // Доклад отдела о правовом положении Церкви в государстве Священному Собору Православной Российской Церкви (И. Астров, С. Н. Булгаков, Ф. И. Мищенко). М., 1917. № 1–6. Новое издание: Священный Собор Православной Российской Церкви: Деяния. Т III. Пг., 1918. Дополнение IV С. 6–13; Священный Собор Православной Российской Церкви. Т. I. М., 2012. С. 836–841.

Об отношении Церкви к Государству. М., 1917. Новое издание: Священный Собор Православной Российской Церкви: Деяния. Т. III. Пг., 1918. Дополнение IV С. 13–15; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 293–295.

Памяти В. А. Кожевникова // Христианская мысль. 1917. № 11/12. С. 75–83.

Памяти В. Ф. Эрна // Христианская мысль. 1917. № 11–12. С. 6268. Новое издание: Афродите-Деметре (Памяти В. Ф. Эрна) // Ветвь: Сборник Клуба московских писателей. М., 1917. С. 263–265.

Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. Сергиев Посад, 1917. Новое издание: Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. Париж, 1971; М., 1994; Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. Т. I. М., СПб., 1999.

Переводы:

французский: La luminre sans dhclin. Lausanne, 1990;

английский: The Unfading Light (extract) // Williams Rowan (Hg.): Sergii Bulgakov. Towards a Russian Political Theology. Edinburgh, 1999. Р 113–162; The Unfading Light. Grand Rapids, 2012; Unfading Light. E-Book, 2012;

румынский: Lumina neinserata: Contemplatii si reflectii metafizice. Bucuresti, 1999;

польский: (Фрагмент) Sofijnosc stworzenia // Lilianna Kiejzik (Hg.), Niemarksistowska filozofia rosyjska, cz. 1. Lodz, 2001; Swiatlo wiecznosci: medytacje i spekulacje. K?ty, 2010;

итальянский: La luce senza tramonto. Roma, 2002;

сербский: Светлост невечерша. Сазрцаше и умозреше Beograd, 2005.

Смысл патриаршества в России // Утро России. 1917. № 268. 23 ноября. С. 1–2. Новое издание: Священный Собор Православной Российской Церкви: Деяния. Т. III. М., 1918; Прибавления 1—28. 1918. Октябрь. С. 17–21; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 296–300.

Перевод: итальянский: Il significato del patriarcate in Russia // Russia Cristiana. 1975. № 141. Р 3-10.

Христианство и социализм // под ред. Н. Н. Алексеева. Брошюры Московской просветительной комиссии при Временном комитете Государственной Думы. Вып. 16. М., 1917. Новое издание: Социологические исследования. 1990. № 4. С. 111–131; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 205–234; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 210–257; Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XIX – начала XX века: Избранные произведения. М., 1994. С. 275–293; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 264–285.

Перевод: немецкий: Christentum und Sozialismus // Ruppert H.-J. (Hg.): Sozialismus im Christentum? Gsttingen, 1977. S. 17–51.

Церковь и демократия (Речь, произнесенная на первом Всероссийском съезде духовенства и мирян 2 июня 1917 г. в Москве). М., 1917. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т II. М., 1997. С. 286–292.

Человечность против человекобожия: Историческое оправдание англо-русского сближения // Христианская мысль. 1917. № 5/6. С. 1–32. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 236–263.

1918

Доклад о правовом положении Церкви в государстве Священному Собору Православной Российской Церкви // Священный Собор Православной Российской Церкви: Деяния. М., 1918. С. 6–13 [1917].

Доклад об отношении Церкви к государству // Священный Собор Православной Российской Церкви: Деяния. М., 1918. С. 13–15 [1917].

На пиру богов: Pro и contra: Современные диалоги. Киев, 1918. Новое издание: Из глубины (“De Profundis”). Сборник статей о русской революции. М., 1918. С. 91–156; На пиру богов: Pro и contra: Современные диалоги. София, 1921; Из глубины. Сборник статей о русской революции. Париж, 1968. С. 107–170; На пиру богов: Pro и contra: Современные диалоги. М., 1988; Дальний Восток. 1990. № 11. С. 94—131; Молодой коммунист. 1990. № 12. С. 33–68; Наше наследие. 1991. № 1. С. 77–97; Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1991; Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 290–353; Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 234–295; Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 380–481; Соч. В 2 т. Т II. М., 1993. С. 564–626; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 301–350; На пиру богов: Pro и contra: Современные диалоги. М., 2002; Интеллигенция и религия. СПб., 2010. С. 227–302.

Переводы:

английский: At the Feast of Gods: Contemporary Dialogues // The Slavonic and East European Review. 1922/1923. № 1. Р 172–183; № 2. Р 391–400; № 3. Р 604–622; Out of the Depths (De Profundis): A Collection of Articles on the Russian Revolution. Irvine, Calif., 1986. P 65–11;

итальянский: A Banchetto con gli Dei. Pro e contra // Russia Cristiana. 1971. № 166. Р 5-35; № 117. Р 18–42; Dal Profondo. Milano, 1971.

Очерки по истории экономических учений. М., 1918 [1913].

[Статья напечатана под инициалом B.]: Свобода и церковь // Слово. 1918. № 9. Новое издание: Исследования по истории русской мысли 1997. СПб., 1997. С. 230–231; С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 208–211.

Проект воззвания к русскому народу // Священный Собор Православной Российской Церкви: Деяния. Т. III. Пг., 1918. С. 185–187.

Тихие думы: Из статей 1911–1915 гг. М., 1918 [Посвящение Павлу Флоренскому]. Новое издание: Тихие думы: Из статей 19111915 гг. Париж, 1976; Фрагменты из «Тихих дум» // Декоративное искусство СССР. 1990. № 1. С. 38–40; Тихие думы: Из статей 19111915 гг. М., 1996. С. 6–140; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 5–192.

[Христианство и труд]. Доклад, прочитанный 9/22 февраля 1918 года на заседании Отдела о внутренней и внешней миссии Поместного Собора Российской Православной Церкви // Отечественные записки. 2004. № 6 (21). С. 50–53.

1919

История экономических учений. Лекции, читанные автором в Московском Коммерческом институте. М., 1919 [1913]. Новое издание: История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 227–382.

1920

Памяти князя Е. Н. Трубецкого // Ялтинская газета. 1920. 2 февраля. Новое издание: Вестник РСХД. 1970. № 97. С. 145–147.

1923

В Айя-Софии: Из записной книжки // Русская мысль. 1923. С. 6/8. С. 229–237. Новое издание: Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки: Посмертное издание. Париж, 1946/1991. С. 94–102; Новый мир. 1989. № 10. С. 242–246.

Переводы:

английский: HagiaS ophia // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 12–14;

немецкий: Aus meinem Leben. Mit einer vollstSndigen Bibliographie. Münster, 2015. x-y.

Две встречи (1898–1924): Из записной книжки // Русская мысль. 1923. № 9/10 (1923/1924). С. 425–433. Новое издание: Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки: Посмертное издание. Париж, 1946/1991. С. 103–113; Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 627–636; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 389396; Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1999. С. 380–386.

Переводы:

французский: Deux rencontres (1898–1924) // Le Message Orthodoxe. 1972. № 57. Р 60–65;

немецкий: Aus meinem Leben. Mit einer vollstSndigen Bibliographie. Münster, 2015. x-y.

Новозаветное учение о Царствии Божием: Протоколы семинария проф. прот. С. Н. Булгакова // Духовный мир студенчества. 1923. № 3. С. 47–69; № 4. С. 51–71; № 5. С. 48–60. Новое издание: Религиозно-философский путь. М., 2003. С. 427–520.

О путях и формах христианской активности // Духовный мир студенчества. 1923. № 3. С. 36–38.

Об особом религиозном призвании нашего времени (Вступление в чтения по богословию в Праге. 6/19 октября 1923) // Духовный мир студенчества. 1923. № 3. С. 5–11. Новое издание: Об особом религиозном призвании нашего времени. Прага, 1924; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 403–411.

Перевод: болгарский: За особенното религиозно призвание на нашето време // Нова ераб. 1924. № 1. С. 6–13.

1924

Письмо Велеградскому съезду // Последние новости. 1924. № 1319. 13 августа. С. 14. Новое издание: Ad Congressum Velehradensem; Olomucii // Acta IV Conventus Velehradensis, Anno MCMXXIV Прага, 1925. С. 129–136.

Письмо митрополиту Евлогию (по поводу фельетона митрополита Антония Храповицкого) // Вечернее время. 1924. 20 сентября.

Церковное право и кризис правосознания [Вступительная лекция, прочитанная на русском юридическом факультете в Праге 17 (30) мая 1923 г.] // Ученые записки Русского юридического факультета в Праге. 1924. Т. I. № 3. С. 9–27.

The Old and the New: A Study in Russian Religion // The Slavonic and East European Review. 1924. № 2 (6). Р 487–513.

Перевод: французский: L’Ancien et le Nouveau // Cahiers de la Nouvelle Journte 8 (L’Ame Russe). 1927. Р 35–65.

1925

Аскетизм в условиях студенческой жизни // Духовный мир студенчества. 1925. № 8. Новое издание: Россия, эмиграция, православие // Вестник РСХД. 1975. № 116. С. 155–165; Русские философы [Антология] Конец XIX – середина XX в. М., 1993. С. 110–119.

Ипостась и ипостасность: Scholia к «Свету Невечернему» // Сборник статей, посвященных Петру Бернгардовичу Струве ко дню тридцатипятилетия его научно-публицистической деятельности. 18901925. Прага, 1925. С. 353–372. Новое издание: Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1999. С. 313–322; Труды о Троичности. М., 2001. С. 19–53.

Переводы:

английский: Hypostasis and Hypostaticity: Scholia to the Unfading Light // St Vladimir’s Theological Quarterly 2005. 49/1-2. Р 5-46;

польский: Hipostaza i hipostatycznosc (Scholia do ksi^zki Swiet Niewieczerny) // Kiejzik, Lilianna (Hg.): Palamas, Bulgakow, Losiew. Warszawa, 2010. S. 168–187.

Очерки учения о церкви // Путь. 1925. № 1. С. 40–58; 1926. № 2. С. 34–42 (Обладает ли Православие внешним авторитетом догматической непогрешительности?); № 4. С. 3–20 (Церковь и «инославие»); 1929. № 15. С. 39–70; № 16. С. 19–48 (О ватиканском догмате). Новое издание: Путь: Кн. 1. М., 1992. С. 46–64, 176–184, 384–404; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 6–85.

Переводы:

болгарский: Поседу]е ли православлье спольашньи ауторитет догматске непогрешивости? // ХришЬански живот. 1925. № 4. С. 149162;

английский: Outlines of the teaching about the church: Does Orthodoxy possess an outward authority of dogmatic infallibility? // The Christian East. 1926. № 1. Р 12–24; Outlines of the teaching about the church: The Church and Non-Orthodoxy // The American Church Monthly. 1931. Vol. 30. № 6. Р 411–423; 1932. Vol. 31. № 1. Р 1316; Orthodoxy in its Relation to Non-Orthodoxy // The American Church Monthly. 1936. Vol. 40. № 4. Р 251–263; The Vatican Dogma. South Canaan, 1959;

эстонский: Vatikani dogmast. Tartu, 1938;

немецкий: Die Lehre von der Kirche in orthodoxer Sicht // Internationale Kirchliche Zeitschrift. 1957. № 3. S. 168–200;

французский: Le Dogme du Vatican. Le Messager Orthodoxe. 1959. № 6. Р 19-133; № 7. Р 30–41; № 8. Р 11–22; 1960. № 10. Р 1826; Essais sur la doctrine de l’Eglise // Le Messager Orthodoxe. 1984. № 96. Р 32–61.

The Guardian of the House of the Lord (To the memory of the Most Holy Patriarch Tikhon). An address delivered at Prague 27 Apr. 1925. Translated by D. Mirsky // The Slavonic and East European Review. 1925. Vol. 4. № 10. Р 156–164.

1926

Благодатные заветы преп. Сергия русскому богословию // Путь. 1926. № 5. С. 3–14. Новое издание: Путь: Кн. 1. М., 1992. С. 541–552; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 86–106.

Ответ на письмо проф. Г. Эренберга о православии и протестантизме // Путь. 1926. № 5. С. 69–71. Новое издание: Путь. Кн. 1. М., 1992. С. 607–609; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 107117.

Перевод: немецкий:.. stliches Christentum und Protestantismus. Ein Briefwechsel // Religisse Besinnung. 1928. № 1. S. 5-22.

Св. Петр и Иоанн: Два первоапостола. Париж, 1926.

Переводы:

английский: (Фрагмент) St. Peter and St. John // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р. 79–85.

польский: Swi^ci Piotr i Jan. Dwaj pierwsi z apostolow Białystok, 2005;

французский: Les deux saints premiers apTtres Pierre et Jean. Paris, 2010.

Светлый покров над миром: Слово в день Покрова // Вестник РСХД. 1926. № 10. С. 3–6. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 9–12; Вестник РСХД. 1949. № 9/10; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 45–50.

Смысл и оправдание христианских студенческих кружков // Вестник РСХД. 1926. № 4. С. 4–6. Новое издание: Вестник РСХД. 1951. № 6. С. 13–15.

1927

Друг Жениха: О православном почитании Предтечи (Io 3, 28–30). Париж, 1927. Новое издание: Протоиерей Сергий Булгаков. Малая трилогия. М., 2008. С. 185–389.

Переводы:

французский: L’Ami de l’/poux // Le Messager Orthodoxe. 1968. № 42/43. Р 46–60; La Fiancte de l’/poux. Chap. VI // Le Messager Orthodoxe. 1982. № 90. Р 3-36; L’ami de I’epoux: de la vfinfiration orthodoxe du prtcurseur. Lausanne, 1997;

английский: The Friend of the Bridegroom // Pain J., Zernov N., (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 86–90; The Friend of the Bridegroom. Cambridge, 2003.

Купина Неопалимая: Опыт догматического истолкования некоторых черт в православном почитании Богоматери. Париж, 1927. Новое издание: Купина Неопалимая. Вильнюс, 1990; Прославление Богоматери (Фрагмент) // Журнал Московской Патриархии. 1992. № 7. С. 40–44; Протоиерей Сергий Булгаков. Малая трилогия. М., 2008. С. 7–182.

Переводы:

английский: On the Veneration of the Blessed Virgin // Ashram Poona, Christa Seva Sangha Review (Special Women’s Number). 1932. № 2. Р. 31–35; The Burning Bush // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р. 90–96; The burning bush: on the Orthodox veneration of the Mother of God. Grand Rapids, 2009;

румынский: (Фрагмент) Rugul Ce Ardea Si Nu Se Mistuie. Chisinau, 1935.

немецкий: f ber die Verehrung der Gottesmutter in der Orthodoxie // Die Schildgenossen. 1939. № 2. S. 146–157;

французский: Le buisson ardent: aspects de la vfinfiration orthodoxe de la mnre de Dieu: essai d’une interprfitation dogmatique. Lausanne, 1987;

итальянский: Il roveto ardente. Aspetti della venerazione ortodossa della Madre di Dio. San Paolo, 1998;

польский: Krzak gorejqcy. Białystok, 2003.

Небо – вертеп // Вестник РСХД. 1927. № 1. С. 6–9. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 17–21; Вестник РСХД. 1949. № 9/10. С. 1–5.

Перевод: английский: Heaven – A Cave // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1928. № 3. Р 14–18; Sermon for the nativity of Christ: “Heaven – a cave” // Sourozh. 1984. № 18. Р 1–8.

Объяснение, данное митрополиту Евлогию [по поводу послания Архиерейского Синода Русской Православной церкви за границей от 18 (31) марта 1927 г.] // Церковные ведомости. 1927. № 17/18. С. 2–4. Новое издание: Церковный вестник Западно-Европейской Епархии. 1927. № 5. С. 21–30.

Развитие церковного самосознания. Доклад (Изложение Е. Скобцовой) // Вестник РСХД. 1927. № 12. С. 18–21.

Слово в день Собора Пр. Богородицы // Сергиевские листки. 1927. № 1.

Die Tragsdie der Philosophie [рус. рукопись 1920–1921]. Darmstadt, 1927 (пер. Alexander Kresling).

Переводы:

польский: Filozoficzny sens troistosci. Białystok, 1992;

словенский: Tragedija filozofije: filozofija in dogma. Celje, 2006, Tbersetzt von Borut Krasevec.

О природе мысли (Фрагмент) // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 87–104.

Философский смысл троичности (Фрагмент) // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 90–98.

Трагедия философии // Соч. В 2 т. I. М., 1993. С. 310–518.

О природе мысли (Фрагмент) // Русские философы [Антология]. Конец XIX – середина XX в. М., 1993. С. 89–104.

Философский смысл троичности (Фрагмент) // Из истории русской гуманистической мысли: Хрестоматия для учащихся старших классов. М., 1993. С. 247–252.

Le Ciel sur la Terre // Die Ostkirche: Sonderheft Vierteljahrsschrift der “Una Sancta”. 1927. Р 42–63.

Переводы:

румынский: Cerul pe pamant // Raze de Lumina. 1933. № 1. Р 4150; № 2. Р 127–135;

russisch: Небо на земле // Вестник РСХД. 1958. № 48. С. 3–11; № 49. С. 13–23.

Le Ministnre de l’Eglise // Actes officiels de la confhrence mondiale en Lausanne 3-21 aobi 1927. Paris, 1927. Р 296–303.

Перевод: немецкий: Das geistliche Amt // Sasse, H. (Hg.): Die Weltkonferenz № Glauben und Kirchenverfassung. Deutscher amtlicher Bericht Xber die Weltkirchenkonferenz zu Lausanne 3. 21. August 1927. Berlin, 1929. S. 320–325.

1928

Г. В. Вильямс // Путь. 1928. № 14. С. 108–110. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 155–157.

Главы о Троичности // Православная мысль. 1928. № 1. С. 31–88; 2. С. 57–85; здесь: Учение об ипостаси и сущности в восточном и западном Богословии // Православная мысль. 1928. № 1. С. 70–88. Новое издание: Труды о Троичности. М., 2001. С. 54–180.

Переводы:

немецкий: Capita de Trinitate // Internationale Kirchliche Zeitschrift. 1936. № 26(3). S. 144–167; № 26 (4). S. 210–230; 1945. № 35 (1–2). S. 24–55;

итальянский: Capitoli sulla trinitarieL // Coda, Piero: Sergej Bulgakov. Brescia, 2003.

Двери покаяния // Сергиевские листки. 1928. № 4. С. 4–5. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 44–46.

Переводы:

английский: The Doors of Repentance // The American Church Monthly. 1932. № 3. Р 183–186; The Doors of Penitence // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 175–177;

французский: Les portes de la pfinitence. Luminre du Thabor. Bulletin des Pages Orthodoxes La Transfiguration. 2010. № 38. Р 19–20.

Догматическое богословие: Dictionnaire de Theologie Catholique (A. Vacant, E. Mangenot, E. Amann, Париж, 1902–1927); Scheeben M. I. Handbuch der katholischen Dogmatik. Bd. I–IV, Freiburg i. Br. 1873/1925; Pohle, Joseph: Lehrbuch der Dogmatik. Bd. 1–3, Paderborn 1920–1922 // Православная мысль. 1928. № 1. С. 213215.

К вопросу о Лозаннской конференции: Лозаннская конференция и энциклика папы Пия XI “Mortalium Animos” // Путь. 1928. № 13. С. 71–82. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 140–154.

Перевод: английский: The Papal Encyclical and the Lausanne Conference // The Christian East. 1928. Vol. 9. № 3. Р 116–127.

О Царстве Божием // Путь. 1928. № 11. С. 3–30. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 118–139.

Пречистое материнство: Слово на день Собора Пресвятой Богородицы. Посвящается русским матерям // Сергиевские листки. 1928. № 1 (4). С. 4–5. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 14–17.

Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 121–125.

Сия есть благословенная суббота: Размышления пред св. Плащаницей // Сергиевские листки. 1928. № 7. С. 14–17. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 64–67.

Переводы:

английский: Behold the Blessed Saturday: Meditations before the Cerements of Our Lord // The American Church Monthly. 1933. № 4. Р 291–295;

французский: Le Jour du Sabbat Bini: Mfiditation devant le Sipulcre // Le Messager Orthodoxe. 1959. № 5. Р 2–6.

Слово в день Рождества Христова [Predigt zum Tag Christi Geburt] // Сергиевские листки. 1928. № 15.

Слово на день Введения во храм Пресвятой Богородицы // Сергиевские листки. 1928. № 15. С. 2–4. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 12–14.

Keizai Tetsugaku [Философия экономики]. Tokio, 1928/1930 / пер. Сабуро Симано.

1929

К вопросу о дисциплине покаяния и причащения: По поводу тезисов проф. прот. о. Г. Налимова // Путь. 1929. № 19. С. 70–95. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 219–228.

Переводы:

немецкий: Das Sakrament der Bu§e in der orthodoxen Kirche des Ostens // Eine Heilige Kirche. 1935. № 7/9. S. 228–232;

английский: On the Sacrament of Penance in the Russian Orthodox Church // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1932. № 18. Р 12–15.

Карл Маркс как религиозный тип. Варшава, 1929 [1906].

Лествица Иаковля: Об ангелах. Париж, 1929. Новое издание: Протоиерей Сергий Булгаков. Малая трилогия. М., 2008. С. 391563.

Переводы:

английский: On Love (An Extract from Jacob’s Ladder) // Sobornost. 1946. № 33. Р 24–25á Jacob’s Ladder // A Bulgakov Anthology. London, 1976. H. 97–99; Jacob’s ladder: on angels. Grand Rapids, 2010;

французский: Sur l’Ami CiHeste (Extrait de l’/chelle de Jacob) // Le Messager Orthodoxe 57 (1972). Р 49–59; L’echelle de Jacob: des anges. Lausanne, 1987;

польский: Drabina Jakubowa. Recz o aniolach. Warszawa, 2005;

итальянский: La scala di Giacobbe: sugli angeli. Romn, 2005.

Слово о Пятидесятнице // Сергиевские листки. 1929. № 5 (21). С. 2–5. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 315–319.

Перевод: английский: A Sermon on Pentecost // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1930. № 7. Р 25–27.

Страстное Благовещение // Вестник РСХД. 1929. № 3 (19). С. 2–4. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 54–56.

Перевод: английский: Passion’s Annunciation // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1929. № 4. Р 22–25.

Творческий лик Церкви // Вестник РСХД. 1929. № 1–2. С. 3–5. Новое издание: Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 335–339.

Переводы:

болгарский: Творческият лик на църквата // Народен страж. 1933. № 3. С. 9–10;

итальянский: Il volto creativo della Chiesa //Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Церковь, Мир, Движение // Вестник РСХД. 1929. № 11. С. 2–5. Новое издание: Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 340–344.

On Original Sin // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1929. № 7. Р 15–26.

1930

Благословен грядый Царь Израилев: Размышления в день праздника Входа Господня в Иерусалим // Сергиевские листки. 1930. № 4 (30). С. 2–5. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 233–237.

Das Selbstbewusstsein der Kirche // Orient und Occident. 1930. № 3. S. 1-22.

Die Wesensart der russischen Kirche // Internationale Kirchliche Zeitschrift. 1930. № 3. S. 181–185.

Догматическое обоснование культуры (Речь на съезде Лиги православной культуры 17–19 мая 1930 г.) // Вестник РСХД. 1930. № 7. С. 8–12. Новое издание: Соч. В 2 т. Т II. М., 1993. С. 637–643.

Перевод: итальянский: I fondamenti dogmatici della cultura // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Евхаристический догмат // Путь. 1930. № 20. С. 3—46; № 21. С. 3—33. Новое издание: Евхаристия. М., Париж, 2005. С. 188–205; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 229–286.

Переводы:

английский: The Eucharistic Dogma // Sobornost. 1960. № 2. Р 66–77, aus dem Russischen Xbersetzt von N. Hill; The Eucharistic Dogma // Jakim Boris (Hg.): Sergius Bulgakov: The Holy Grail and the Eucharist. New York, 1997. Р 63—138;

немецкий: Die Verwandlungslehre im Eucharistischen Dogma der Orthodoxen Kirche des Morgenlandes // Internationale Kirchliche Zeitschrift. 1932. № 3. S. 129–147; Das Eucharistische Dogma // Kyrios. 1963. № 1. S. 32–57; № 2. S. 78–96;

болгарский: Евхаристическият догмат // Народен страж. 1931. № 3. С. 9–11; № 4. С. 8–11; № 6. С. 11–13; № 8. С. 10–11; № 9. С. 8–10; № 15. С. 8–10; № 16. С. 7–8; № 17. С. 9–11;

румынский: Dogma Eucharistica // Apostolul. 1932. № 8. Р 130133; № 9. Р 150–153; № 10. Р 164–167; № 13/14. Р 210–213; Dogma Eucharistica. Buchare^ti, 1936, 2000;

итальянский: L’Eucaristia // Bulgakov, Sergej: Il Santo Graal. L’Eucaristia. Romа, 2005. Р 45–99.

Зов апостольства: Слово на день памяти свв. первоверховных апостолов Петра и Павла, 29 июня // Сергиевские листки. 1930. № 7 (33). С. 2–5. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 80–83; Русско-американский православный вестник. 1963. № 7. С. 97, 109–110.

Князь Г. Н. Трубецкой // Церковный вестник Западно-Европейской Епархии. 1930. № 3. С. 9–12. Новое издание: Вестник РСХД. 1930. № 2. С. 3–4; Памяти кн. Григория Николаевича Трубецкого: Сборник статей. Париж, 1930.

Московскому университету ко дню его 175-летия // Россия и славянство. 1930. № 61.

Новый соблазн в христианском мире // Вестник РСХД. 1930. № 3. С. 7–12. Новое издание: Воскресное чтение. 1930. № 12. С. 188189.

Переводы:

французский: Un nouveau scandale dans le mond echretien // Irmikon. 1930. № 4. Р 464–465;

немецкий: Zur Verfolgung der Orthodoxen in Poland. Ein neues flrgernis in der christlichen Welt // Orient und Occident. 1931. № 5. S. 77–79.

По поводу двух писем // Вестник РСХД. 1930. № 7. С. 25–27.

Православие и социализм: Письмо в редакцию // Путь. 1930. № 20. С. 93–95. Новое издание: Вестник РСХД. 1930. № 1. С. 7–9; Социологические исследования. 1990. № 3. С. 110–111; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 566–568; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 287–290.

Перевод: итальянский: Ortodossia i socialismo // Lo spirituale della cultura. Юта, 2006.

Православный Богословский институт в Париже // Церковный вестник Западно-Европейской Епархии. 1930. № 1. С. 20–23.

Церковное служение Движения // Вестник РСХД. 1930. № 11. С. 5—10.

Sermon preached to the 4th Conference // Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1930. № 9. С. 8–9.

1931

Веселимся Божественне // Сергиевские листки. 1931. № 4 (42). С. 2–5. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 67–70; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 269–273.

Переводы:

немецкий: Lasset uns Gsttlicherweise freuen // Eltheto. 1936. № 7. S. 246–251;

английский: Let us Rejoice in the Lord // Schmemann A. (Hg.): Ultimate Questions. An Anthology of Modern Russian Religious Thought. New York, 1965, 1977. Р 299–309; Divine Gladness // Pain J., Zernov N. (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 178–182.

Вечность и время: Слово на Новый год // Сергиевские листки. 1931. № 1 (39). С. 2–4. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 28–30; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 126–128.

Душа социализма // Новый град. 1931. № 1. С. 49–58; 1932. № 3. С. 33–45; 1933. № 7. С. 35–43. Новое издание: Избранное / под ред. О. Иванцовой. М., 2010. С. 542–569.

Переводы:

немецкий: Die Seele des Sozialismus // Ruppert H.-J. (Hg.): Sozialismus im Christentum? Gsttingen, 1977. S. 135–170;

английский: The Soul of Socialism // Rowan Williams (Hg.): Sergii Bulgakov. Towards a Russian Political Theology. Edinburgh, 1999. Р. 229–268.

Икона и иконопочитание: Догматический очерк. Париж, 1931. Новое издание: Икона и иконопочитание: Догматический очерк. Париж, 1991; М., 1996; Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1999. С. 241–312.

Переводы:

французский: La vfinfiration des icTMes // Le Messager Orthodoxe. 1961. № 15–16. Р 29–30; 1972. № 57. Р 72–73; L’icTMe et sa vfinfiration: aperau dogmatique. Lausanne, 1996;

польский: Ikona i kult ikon w Prawoslawiu // Wiadomosci Polskiego Autokefalicznego Kosciola Prawoslawnego. 1975. № 6. S. 33–40; Ikona i kult ikony. Zarys dogmatyczny. Bydgoszcz, 2002; Kraków, 2005;

сербский: Икона и иконопоштоваше: догматички оглед. Beograd, 1998;

румынский: Icoana si cinstirea sfintelor icoane. Bucuresti, 2000;

английский: Icons and the Name of God. Grand Rapids, 2012.

Иуда Искариот – апостол-предатель // Путь. 1931. № 26. С. 3–16; № 27. С. 3–42. Новое издание: Труды о Троичности. М., 2001. С. 181–320; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 291363.

Переводы:

английский: Judas or Saul? Thoughts on the Russian People // The Slavonic and East European Review. 1931. № 27. Р 525–535;

немецкий: Judas Ischarioth der VerrSter-Apostel // Orient und Occident. 1932. № 11. S. 8-24;

французский: Judas Iscarioth, l’apTtre Mon. Gennve, 2015, Tbersetzt von Michel Niqueux.

Православие и культура (Доклад на съезде Лиги православной культуры. Сокращенная запись) // Вестник РСХД. 1931. № 10. С. 11–18.

Перевод: итальянский: Ortodossia i cultura // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Радость Креста // Вестник РСХД. 1931. № 2. С. 5–9. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 457–462.

Слово на Рождество Христово // Сергиевские листки. 1931. № 12 (50). С. 2–4. Новое издание: Из далече пришли мы (Слово на Рождество Христово) // Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 21–23; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 87–90.

Перевод: английский: We have come from afar: Christmas Oration // Bulgakov Sergius: Churchly Joy. Grand Rapids, 2008. Р 30–32.

Храм и град // Вестник РСХД. 1931. № 1. С. 5–7. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 453–456.

Apostolische Sukzession, Eucharistie und kirchliche Einheit // Hochkirche. 1931. № 8. S. 269–280.

Die Gottesmutter und die skumenische Bewegung // Hochkirche. Sonderheft “Die Gottesmutter”. 1931. № 6–7. S. 243–246.

I believe in one Holy, Catholic and Apostolic Church (Conference address High Leigh, 16–21. April 1931) [Верую во единую Святую, Соборную и Апостольскую церковь (Речь на конференции в High Leigh, 16–21 апреля 1931 г.)] // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1931. № 12. Р 17–31. Новое издание: The Christian East. 1931. № 12 (3). Р 90-104.

Перевод: эстонский: Uks pYha, katoliku ja apostollik kogudus. Tartu, 1935.

L’Orthodoxie et la vie ficonomique // Stockholm. 1931. № 3. P 216227.

On primitive Christianity // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1931. № 14. Р 20–26.

The Problem of the Church in the modern Russian Theology // Theology. 1931. № 133. Р 63–69; № 134. Р 9-14.

Un thfiologien russe sur l’/glise // Irfinikon. 1931. № 8 (6). Р 690706.

1932

О почитании св. мощей // Сергиевские листки. 1932. № 6 (56). С. 10–13. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 501–527.

Перевод: французский: La Vfinfiration des Saintes Reliques // Le Messager Orthodoxe. 1981. № 89. Р 39–41.

О Царстве Божием // Сергиевские листки. 1932. № 5 (55). С. 2–4.

О чудесах евангельских. Париж, 1932. Новое издание: О чудесах евангельских. М., 1994.

Переводы:

болгарский: Власт над светом // ХришЬанска мисао. 1934. № 7/8. С. 104–106;

французский: Les Miracles de l’Evangile // Le Messager Orthodoxe. 1965. № 31. Р 5-16; La Resurrection // Le Messager Orthodoxe. 1966. № 36. Р 2-20;

польский: Cuda Ewangelii. Warszawa, 2007;

английский: On the Gospel Miracles // Bulgakov Sergius: Relics and Miracles. Two Theological Essays. Grand Rapids, 2011. Р. 43–114;

сербский: О [еван^елским чудима. Beograd, 2011.

Речь Булгакова // Речи Н. А. Бердяева, В. Н. Ильина, Г. П. Федотова, прот. С. Булгакова в открытом собрании Религиозно-философской Академии. Париж, 1932. С. 27–32.

Святый Грааль: Опыт догматической экзегезы (Ин. 19, 34) // Путь. 1932. № 32. С. 3—42. Новое издание: Первообраз и образ. Соч. В 2 т. Т. II. М., 1999. С. 324–342; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 364–393.

Переводы:

французский: Le Saint Graal (Jean 19, 34) // Contacts. 1975. № 28. Р 281–318;

английский: The holy grail and the eucharist / Trans. Boris Jakim. Hudson (N. Y.), 1997;

польский: Swiqty Graal. Pr-ba dogmatycznej egzegezy wersetu z Ewangelii sw. Jana 19, 34 // Gnosis. 1999. № 11;

итальянский: Il Santo Graal // Bulgakov Sergej: Il Santo Graal. L’Eucaristia, Rom3, 2005. Р 15–44.

Христианство перед современной социальной действительностью // Путь. 1932. № 32. Дополнение. С. 27–31.

L’orthodoxie: essai sur la doctrine de l’Eglise [Православие: очерк учения Церкви]. Париж, 1932. Новое издание: L’orthodoxie: essai sur la doctrine de l’Eglise. Париж, 1958; Lausanne, 1980; 1997.

Переводы:

болгарский: (Фрагмент) Православлье и држава // Светосавлье 1 (1933). С. 29–36; (Фрагмент) Православлье и економски живот // Светосавлье. 1933. № 2. С. 57–65;

румынский: Orthodoxia. Sibiu, 1933; Cultul Orthodox // Apostul. 1935. № 6. Р. 8–9; (Фрагмент) Orthodoxia // Renaşterea. Revista de culture creştină şi viaţa bisericească orthodoxă. 1935. № 2; Orthodoxia. Paideia, 1994;

английский: (Фрагмент) The Bible and Tradition // Student World. 1934. 27(2). Р 135–143; The Orthodox Church. London, 1935; 1938; Crestwood 1988; (Фрагмент) The Church as Tradition. New York, 1966;

немецкий: (Фрагмент) Die Heiligenverehrung in der Orthodoxen Kirche des Ostens // Die Heiligenverehrung der Christlichen Kirchen. Sonderheft der “Einen Heiligen Kirche”. 1936 № 10/12. S. 301–305; (Фрагмент) Grundsätzliches über die Heiligenverehrung in der Orthodoxen Kirche des Ostens // Benz, E., Zander, Lev A. (Hgs.): Evangelisches und Orthodoxes Christentum in Begegnung und Auseinandersetzung. Hamburg 1952. S. 219–227; (Фрагмент) Grundsätzliches über die Heiligenverehrung in der Orthodoxen Kirche des Ostens // Orthodoxe Stimmen. 1969. № 2. S. 8–13; Die Orthodoxie. Die Lehre der orthodoxen Kirche. Trier, 1996/2004;

греческий: (Фрагмент) Ό ΜΥΣΤΙΚΟΣ ΧΑΡΑΚΤΗΡΑΣ ΤΗΣ’ ΟΡΘΟΔΟΞΙΑΣ // Κιβοτος. 1952. № 11. Σ. 419–420; (Фрагмент) Ή ΈΚΚΛΗΣΙΑ // Κιβοτος, Άθηναι. № 26. Σ. 35–36; № 28. Σ. 90; (Фрагмент) Ή ΆΓΙΑ ΤΡΙΑΣ ΣΤΗΝ ΈΝΟΤΗΤΑ ΤΗΣ ΣΚΚΛΗΣΙΑΣ // Κιβοτος. 1954. № 30/31. Σ. 133–134; (Фрагмент) Ή ΟΡΘΟΔΟΞΙΑ // Άποστολος Άνδρέας. 15.3.1962–3.7.1963. Σ. 557–625; (Фрагмент) Ή ΟΡΘΟΔΟΞΙΑ ΚΑΙ ΟΙΚΟΝΟΜΙΚΗ ΖΩΗ // Σύνορο, Αθηναι. 1964. № 31. Σ. 153–161;

русский: Православие: Очерки учения Православной Церкви. Париж, 1965; 1989; М., 1991; 2001; 2007; Этика в православии (Фрагмент) // Церковный вестник. 1978. № 9. С. 32; № 10/11. С. 53–54; Мистика в православии (Фрагмент) // Церковный вестник. 1979. № 3. С. 9–15; Церковь (Фрагмент) // Журнал Московской Патриархии. 1989. № 11. С. 71–74; Церковь как Предание // Журнал Московской Патриархии. 1989. № 12. С. 67–73; Священное Писание и Священное Предание (Фрагмент) // Журнал Московской Патриархии. 1990. № 1. С. 70–73;

сербский: Православие: огледи о учешу Православне Цркве. Будва, 1991;

польский: Prawoslawie: Zarys nauki kosciola prawoslawnego. Białystok, 1992.

The Church – Holy – Soborny (Catholic) // The American Church Monthly. 1932. № 32(6). Р 414–431.

The Work of the Holy Spirit in Worship // The Christian East. 1932. № 13(1). Р 30–42.

1933

Агнец Божий (Автореферат) // Путь. 1933. № 41. С. 101–105. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 419–423.

Переводы:

немецкий: Das Lamm Gottes // Theologische BlStter. 1934. № 7. S. 214–218;

английский: The Lamb of God // Theology. 1936. № 136. Р 23–26.

Агнец Божий: О Богочеловечестве. Ч. 1: Христология. Париж, 1933. Новое издание: Божественная София: Агнец Божий (Фрагмент) // Франк С. Л. Из истории русской философской мысли конца XIX – начала XX века. Вашингтон; Нью-Йорк, 1964. С. 213–232; Агнец Божий: О Богочеловечестве. Ч. 1: Христология. М., 2000.

Переводы:

французский: Du Verbe Incarni: Agnus Dei. La Sagesse Divine et la Thfiantropie. Vol. 1. Париж, 1943; Du verbe incarnii, l’agneau de Dieu. La sagesse divine et la Thiianthropie I. Lausanne, 1982;

английский: The Lamb of God (Фрагмент) // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 114–118; The Lamb of God: On the Divine Humanity // Rowan Williams (Hg.): Sergii Bulgakov. Towards a Russian Political Theology. Edinburgh, 1999. Р 163–228; The Lamb of God. Grand Rapids, 2008;

итальянский: Da “L’Agnello di Dio”. La Sofia Divina // Frank S. (Hg.): Il pensiero religioso russo. Da Tolstoj a Losskij. Milano, 1977. Р 211–222; L’Agnello di Dio, Il mistero del Verbo incarnato. Roma, 1991;

польский: (Фрагмент) Dogmat Bogoczlowieczenstwa // Lilianna Kiejzik (Hg.): Niemarksistowska filozofia rosyjska, cz. 2. Lodz, 2002;

сербский: Jarire Божфе. Beograd, 2011 (О богочовечанству: трилоги)а Bd. 1);

чешский: Berfnek Bozi: (o Boholidstv’). Olomouc, 2011.

Креститель и Иродиада: Размышления на день Усекновения главы Предтечи // Сергиевские листки. 1933. № 8 (70). С. 2–5.

На путях догмы (После семи Вселенских Соборов). Актовая речь в Православном Богословском Институте в Париже в 1932 г. // Путь. 1933. № 37. С. 3—15. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 394–418.

Почтенному Велеградскому съезду // Acta VI Conventus Velehradensis. Anno MCMXXXII, Olomucensis. Prag, 1933. С. 39–41.

У кладезя Иаковля (Ио. 4. 23): О реальном единстве разделенной Церкви в вере, молитвах и таинствах // Христианское воссоединение: Экуменическая проблема в христианском сознании. Париж, 1933. С. 9—32. Новое издание: Православие и экуменизм. Документы и материалы (1902–1998). М., 1999. С. 96–108.

Переводы:

английский: By Jacob’s Well (John. 4. 23): On the Actual Unity of the Divided Church in Faith, Prayer and Sacraments // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1933. № 22. Р 7-17; A Collection of Articles, for the Fellowship of St. Alban and St. Sergius. London, 1969. Р 1-11; James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р. 100–113; Michael Plekon (Hg.): Tradition Alive: On the Church and the Christian Life in Our Time – Readings from the Eastern Church. Lanham: MD, 2003. Р. 55–66;

итальянский: Al pozza di Giacobbe // Alle mura del Chersoneso e altri scritti. Milano, 1998.

Уголь пламенеющий: День преп. Серафима Саровского // Сергиевские листки. 1933. № 1 (63). С. 3–7. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 30–34; Уголь пламенеющий: День преп. Серафима Саровского // Русско-американский православный вестник. 1971. № 7/8. С. 110–113; Литературная учеба. 1990. № 5. С. 154–157.

Перевод: английский: The Flaming Coal: Oration on the Centenary of the Passing of St. Seraphim of Sarov // Bulgakov Sergius: Churchly Joy. Grand Rapids, 2008. Р 44–50.

The Eucharist and the Social Problems of Modern Society // The Journal of the Fellowship of St Alban and St Sergius. 1933. № 23. Р 10–21.

1934

Идея «Общего дела» Н. Ф. Федорова // Вестник РСХД. 1934. № 10. С. 9–18.

Перевод: итальянский: L’idea dell’ «opera comune» // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Нация и человечество // Новый град. 1934. № 8. С. 28–38. Новое издание: Соч: в 2 т. Т. II. М., 1993. С. 644–653.

Перевод: итальянский: Nazioni e umanit" // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Наше знамя // Вестник РСХД. 1934. № 1. С. 5–6. Новое издание: Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 350–352.

О. Александр Ельчанинов // Путь. 1934. № 45. С. 56–59. Новое издание: Памяти отца А. Ельчанинова. Сборник статей. Париж, 1935/1991; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 504–508; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 424–427.

Сотница молитв ко Святой Троице и Господу Иисусу с созерцанием дел Божиих миру и человеку // Сергиевские листки. 1934. № 3 (77). С. 2–9. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 91–98.

Уничижение Господа // Сергиевские листки. 1934. № 76.

On Prayer to the Holy Spirit in the Holy Orthodox Church // Journal of the Fellowship of St. Alban and St. Sergius. 1934. № 23. Р 25–28.

Religion and Art // Mascall E. (Hg.): The Church of God: An Anglo-Russian Symposium by Members of the Fellowship of St Alban and St Sergius. London, 1934. Р. 175–191.

The Bible and Tradition // Student World. 1934. № 27(2). Р 135143 [1932].

The Church Universal // Journal of the Fellowship of St. Alban and St. Sergius. 1934. № 25. Р 10–14.

The Social Teaching in Modern Russian Orthodox Theology // Seabury Western Theological Seminary. 1934. № 7. Р 28.

1935

Вода, скачущая в жизнь вечную: Слово в Навечерие Богоявления // Сергиевские листки. 1935. № 8 (94). С. 3–6. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 34–36; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 139–142.

Перевод: английский: The Water Leaping into Eternal Life: Oration on the Eve of the Epiphany // Bulgakov Sergius: Churchly Joy. Grand Rapids, 2008. Р 51–54.

Докладная записка митр. Евлогию по поводу определения Архиерейского Собора в Карловцах относительно учения о Софии Премудрости Божией // О Софии Премудрости Божией. Указ Московской Патриархии и докладные записки прот. Сергия Булгакова Митрополиту Евлогию. Париж, 1935. С. 54–64. Новое издание: Докладная записка митр. Евлогию по поводу определения Архиерейского Собора в Карловцах относительно учения о Софии Премудрости Божией. Париж, 1936.

Перевод: немецкий: Rechenschaftsbericht des Professors und Oberpriesters Sergius Bulgakov, erstattet im Oktober 1935 an seine Heiligkeit den Metropoliten Elogius // Orient und Occident. Staat – Gesellschaft – Kirche. Blätter für Theologie und Soziologie. Neue Folge. 1936. № 1. S. 11–27.

Знамение пещеры Вифлеемской: Слово на Рождество Христово // Сергиевские листки. 1935. № 11/12 (97/98). С. 2–5. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 25–28; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 94–98.

Перевод: английский: Sign of the Betlehem Manger: Christmas Oration // Bulgakov Sergius. Churchly Joy. Grand Rapids, 2008. Р 36–40.

Иерархия и таинства // Путь. 1935. № 49. С. 23–47. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 432–460.

Перевод: английский: The Hierarchy and Sacraments // Dunkerley R. (Hg.): Report of the Theological Commission appointed by the Continuation Committee of the Faith and Order Movement under the Chairmanship of Rt. Rev. A. C. Headlam, Bishop of Gloucester. London, 1937. Р 95—123.

О молитве Св. Духу // Сергиевские листки. 1935. № 6 (92). С. 2–5.

Перевод: английский: On Prayer to the Holy Spirit in the Holy Orthodox Church // Journal of the Fellowship of St. Alban and St. Sergius. 1934. № 23. Р 25–28; Father Sergius Bulgakov 1871–1944. A Collection of articles by Fr. Bulgakov for the Fellowship of St. Alban and St. Sergius. London: The Fellowship of St. Alban and St. Sergius. 1969. Р 12–15.

О Софии Премудрости Божией: Докладные записки, представленные митрополиту Евлогию весной 1927 г. и в октябре 1935 г. Париж,

1935.

Переводы:

английский: Memorandum presented […] to the Metropoliten Eulogius [Abstracts] // The Christian East. 1936. № 16 (1/2). Р 48–49;

немецкий: Rechenschaftsbericht des Professors und Oberpriesters Sergius Bulgakov, erstattet in Oktober 1935 an Seine Heiligkeit den Metropoliten Eulogius // Orient und Okzident. 1936. № 1. S. 11–27.

Перед началом // Вестник РСХД. 1935. № 6–7. С. 3–5. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 486–488; Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 333–335.

Преображение Господне // Сергиевские листки. 1935. № 93–94.

При реке Ховаре (Речь на акте в день десятилетия Парижского Богословского Института) // Путь. 1935. № 47. С. 66–70. Новое издание: Вестник РСХД. 1935. № 4–5. С. 19–23; Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 345–350; Путь парижского богословия. М., 2007. С. 428–432.

Перевод: итальянский: «Presso il fiume Chebar» // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Слово в день Рождества Христова (1934/1935) // Сергиевские листки. 1935. № 1/2 (87/88). С. 2–3. Новое издание: Дары волхвов (1934) // Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 23–25; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 91–93.

Перевод: английский: The Gifts of the Magi // Churchly Joy. Grand Rapids, 2008. Р 33–35.

Слово об Утешителе // Вестник РСХД. 1935. № 12. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 429–431.

Слово, сказанное на отпевании о. А. Ельчанинова 27 августа 1934 г. // Памяти отца А. Ельчанинова. Париж, 1935/1991. С. 1015. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 504508; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 282–286.

Смертию смерть поправ (Диптих) // Сергиевские листки. 1935. № 4/5 (90/91). С. 2–5. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 70–73; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 274–278.

Перевод: английский: Having Trampled on Death by Death: Diptych // Schmemann A. (Hg.): Ultimate Questions. An Anthology of Modern Russian Religious Thought. New York, 1965/1977; Trampling Down Death by Death // Bulgakov Sergius. Churchly Joy, Grand Rapids, 2008. Р 116–120.

Христианство и штейнерианство // Переселение душ: Проблема бессмертия в оккультизме и христианстве. Париж, 1935. С. 34–64. Новое издание: Сборник: Переселение душ. М., 1994. С. 229–253.

Христос воскресе! // Вестник РСХД. 1935. № 6/7. С. 3–5.

Эсхатология и прогресс // Вестник РСХД. 1935. № 3. С. 33–40.

A Prayer: Composed […] for a special service of the Fellowship of St Alban and St Sergius at High-Leigh, 25–27 June 1935 [Молитва: Составленный […] специально для службы Общества Св. Албана и Св. Сергия в High-Leigh, 25–27 июня 1935] // Sobornost’. 1935. № 3. Р. 12.

Das Dogma in der sstlichen orthodoxen Kirche [Догма в восточной православной Церкви] // Eine Heilige Kirche. 1935. № 4/6. S. 121–125.

Spiritual Intercommunion [Духовное общение] // Sobornost’. 1935. № 4. Р 3–7.

Ways to Church Reunion [Пути к церковному воссоединению] // Sobornost’. 1935. № 2. Р. 7–14.

1936

Догмат и догматика // Живое предание: Православие в современности. Париж, 1936/1941. С. 9–24.

Переводы:

немецкий: Dogma und Dogmatik // Internationale Kirchliche Zeitschrift. 1943. № 6. S. 139–158;

английский: Dogma and Dogmatic Theology // Plekon M. (Hgs.): Tradition Alive: On the Church and the Christian Life in Our Time – Readings from the Eastern Church. Lanham, 2003. Р 67–80 (пер. Peter Bouteneff);

итальянский: Dogma i dogmatica // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

Еще к вопросу о Софии Премудрости Божией: По поводу определения Архиерейского Собора в Карловцах // Путь. 1936. № 50. Дополнение. С. 1—24. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 461–492.

О светлой печали: В преддверии Великого поста // Сергиевские листки. 1936. № 99/100. С. 2–6. Новое издание: Радость церковная. Париж, 1938. С. 46–49; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 171–176.

Перевод: английский: Luminous Sorrow: In Preparation for the Great Feast // Bulgakov Sergius. Churchly Joy, Grand Rapids, 2008. Р. 73–78.

Предисловие // Живое предание: Православие в современности. Париж, 1936/1941. С. 5–7.

Проблема «условного бессмертия»: Из введения в эсхатологию // Путь. 1936. № 52. С. 3–23; № 53. С. 3–19. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 493–539.

Радость разлучения // Сергиевские листки. 1936. № 101. С. 2–6. Новое издание: Радость Церковная. Слова и поучения. Париж, 1938. С. 73–77; Русско-американский православный вестник. 1966. № 5. С. 65–66.

Перевод: английский: The Joy of Separation // Bulgakov Sergius. Churchly Joy, Grand Rapids, 2008. Р 121–126.

Утешитель (Автореферат) // Путь 1936. № 50. С. 66–69. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 493–498.

Утешитель: О богочеловечестве: Учение о Духе Святом. Ч. 2: Пневматология. Париж, 1936. Новое издание: Утешитель: О богочеловечестве: Учение о Духе Святом. Ч. 2: Пневматология. М., 2003.

Переводы:

французский: Le Paraclet: La Sagesse Divine et la Thfianthropie. Vol. 2. Paris, 1946; Le Paraclet: La Sagesse Divine et la Thfianthropie. Vol. 2. Lausanne, 1996;

английский: The Comforter (Fragments) // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 139–143; The Comforter. Grand Rapids, 2004;

итальянский: Il Paraclito. Bologna, 1974, 1987, 2012; La bellezza delle cose come opera d’artista: il Paraclito (Utesitel) Capitolo 4, 2. Cefalnj 2002.

Freedom of Thought in the Orthodox Church [Свобода мысли в Православной Церкви] // Sobornost’. 1936. № 6. Р 4–8.

La Religion orthodoxe // Grand Memento Encyclopedique. I. Paris,

1936. Р 467–469; 573–574.

Zur Frage nach der Weisheit Gottes: Thesen zum Vortrag Vber die Sophiology vorgelegt auf der englisch-russischen Theologen-Konferenz in Mirfield “The Society of Resurrection”, am 28 April 1936 // Kyrios. 1936. № 2. S. 93-101, ins Deutsche Vbersetzt von Lev Zander, VberprVft von Sergij Bulgakov.

Оригинал: Центральная проблема софиологии // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 104–108.

1937

Животе, како умираеши // Сергиевские листки. 1937. № 103. С. 2–5. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 255–259.

Жребий Пушкина // Новый град. 1937. № 12. С. 19–47. Новое издание: Лик Пушкина // Речи, читанные на торжественном заседании Богословского Института в Париже. Париж, 1938/1977. С. 3—29; Наше наследие. 1989. № 3, 9. С. 15–21; Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 270–294; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 251–268; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 305–330; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 21–49.

Сила Церкви // Вестник. Орган церковно-общественной жизни. 1937. № 1/2. С. 38; 1938. № 1. С. 3–8, 432–439. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987.

Die christliche Anthropologie [Христианская антропология] // Forschungsabteilung, des Oekumenischen Rates fYt Praktisches Christentum (Hg.): Kirche, Staat und Mensch. Russisch-orthodoxe Studien. Genf, 1937. S. 209–255.

The Question of the Veneration of the Virgin at the Edinburgh Conference and a Brief Statement of the Place of the Virgin Mary in the Thought and Worship of the Orthodox Church [Вопрос почитания Девы на Эдинбургской конференции и краткое сообщение о месте Девы Марии в мысли и вероисповедании Православной церкви] // Sobornost’. 1937. № 12. Р 28–31.

The Wisdom of God: A Brief Summary of Sophiology. New York,

1937. Новое издание: The Wisdom of God (Фрагмент) // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.): A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 144156; Sophia. The Wisdom of God. An Outline of Sophiology. New York, 1993.

Перевод: французский: La sagesse de Dieu: résumé de sophiologie. Lausanne 1983, übersetzt vom russischen Manuskript von Constantin Andronikof.

Оригинальный русский текст: София. Премудрость Божия. Очерк софиологии. Бялосток, 2010.

1938

Епископ Вальтер Фрир (1863–1938) // Путь. 1938. № 56. С. 6668. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 543545.

Перевод: английский: To G. Curtis // Phillips C.: Walter Frere. A Memoir. London, 1947. Р 197–198.

Праздник Богословия: День Собора Свв. Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста // Сергиевские листки. 1938. № 1. С. 3–7. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 149–154.

Радость Церковная: Слова и поучения. Париж, 1938. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987; Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998.

Переводы:

английский: Pentecost and the Descent of the Spirit (Фрагмент) // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 183–187; The Exceeding Glory (Фрагмент) // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 188–192; The Power of Cross (Фрагмент) // A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 169–174; Churchly joy: Orthodox devotions for the church year. Grand Rapids, 2008;

французский: La gloire magnifique (2. P. 1, 17). Homélie pour la fête de la Transfiguration du Seigneur. Lumière du Thabor. Bulletin des Pages Orthodoxes La Transfiguration. 2010. № 38. Р. 20–22.

La pentecôte et la descente de l’Esprit. Lumière du Thabor [Троица и схождение Духа. Фаворский свет] // Bulletin des Pages Orthodoxes La Transfiguration. 2010. № 38. С. 22–23.

Frank Gavin // Путь. 1938. № 56. С. 63–65. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 540–542.

Una Sancta: Основания экуменизма // Путь. 1938-39. № 58. С. 3–14. Новое издание: Путь парижского богословия. М., 2007. С. 546–557.

Перевод: итальянский: “Una Sancta”: I fondamenti dell’ecu-menismo // Russia Cristiana 6 (1981). Р. 60–71.

On the Past and Future: Notes of a Paper at the Fellowship Conference, July 1938 [О прошлом и будущем. Заметки на полях конференции Братства, Июль 1938] // Sobornost’. 1938. № 15. Р 8-12.

The Incarnation and the Virgin Birth [Воплощение и непорочное зачатие] // Sobornost’. 1938. № 14. Р 32–37.

1939

Благовещение – Гроб Господень // Сергиевские листки. 1939. № 2. С. 6–8. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 221–224.

Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова // Современные записки. 1939. № 68. С. 305–323. Новое издание: Соч. В 2 т. I. М., 1993. С. 519–537; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 298–319.

Русским воинам на день Рождества Христова. Париж, 1939.

The Spirit of Prophecy [Дух Пророчества]. A paper read in S. Bulgakov’s absence at the Fellowship conference 1939 // Sobornost’. 1939. № 19. Р 3–7.

Thesen über die Kirche [Тезисы о Церкви] // Alivisatos H. S. (Hg.). Procès verbaux du Premier Congrès de Théologie Orthodoxe à Athènes, 29 nov – 6 dec 1936. Athènes, 1939. Р. 127–134.

1940

Hoc Signo Vinces: An Open Letter to the Members of the Fellowship of St Alban and St Sergius // Sobornost’. 1940. № 21. Р 23–26.

1941

Догмат и догматика // Живое предание. Православие в современности / под ред. Н. Н. Афанасьева и др. Париж, 1941 [1936]. С. 9—24.

1942

Крест Богоматери: Из размышлений Страстной седмицы // Богословская мысль. 1942. № 4. С. 5—42.

Посмертные публикации

1945

Невеста Агнца: О Богочеловечестве. Ч. III. Париж, 1945. Новое издание: Невеста Агнца: О Богочеловечестве. Ч. 3. Париж, 1971; М., 2005.

Переводы:

итальянский: La Sposa dell’Agnello. La creazione, l’uomo, la Chiesa e la storia. Bologna 1991;

французский: L’épouse de l’agneau: la création, l’homme, l’Eglise et la foi. La sagesse divine et la théanthropie III. Lausanne, 1997;

английский: The Bride of the Lamb. Edinburgh, 2002;

чешский: Nevesta Berfnkova: (O boholidstvi). Olomouc, 2004.

1946

Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки: Посмертное издание. Париж, 1946. Новое издание: Новый мир. 1989. № 10. С. 204–211 (Раздел «Моя родина»); Автобиографические заметки. Париж, 1991; Фрагмент: Агония [Пять лет] // Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 295–314; Московский вестник. 1992. № 4. С. 299–347; № 5. С. 284–332; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 308–419; (Фрагмент) Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 7—74; Православие. М., 2001. С. 273–464; С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 63—111; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 382–525; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 325–402.

Переводы:

немецкий: (Фрагмент) Mein Leben in der Orthodoxie und im Priesteramt // Kirche im Osten. 1959. № 2. S. 50–61; (Фрагмент)

Meine Ordination // Kirche im Osten. 1966. № 9. S. 22–30; (Фрагмент) Meine Heimat // Kirche im Osten. 1975. № 8. S. 11–19; Aus meinem Leben. Mit einer vollstSndigen Bibliographie (= Epiphania 7). Münster, 2015;

английский: (Fragments) Autobiographical Notes, My Conversion, Hagia Sophia, The Episcopate, Dying before Death // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.). A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 3-30;

французский: Mon Ordination // Bulletin Mensuel du Séminaire Académique de la Faculté Catholique de Lille. 1948. № 1. Р 10–20; Deux rencontres (1898–1924) // Le Messager Orthodoxe. 1972. № 57. Р 60–65; Ma vie dans l’orthodoxie et dans le sacerdoce. Le Messager Orthodoxe. 2006/2007. № 144. Р 30–41; La terre natale. Le Messager Orthodoxe. 2008. № 146. Р 22–38; Appels et rencontres. Le messager orthodoxe. 2009. № 148. Р 3–8; Ma vie dans l’Orthodoxie. Notes autobiographiques. Genwe 2015, Ybersetzt von Irnne Rovere-Sova et Mireille Rovere-Tsivikis;

польский: Choroba – Śmierć – Życíe // Novum. 1978. № 11. S. 148–177; Elpis. 2010. № 21–22; Mój kraj rodzinny // Mój kraj rodzinny i inne pisma o Rosji i narodowości. Zielona Góra, 2009;

итальянский: Note autobiografiche // Alle mura del Chersoneso e altri scritti. Milano, 1998.

1947

Из предсмертных писем // Православная мысль. 1947. № 5. С. 153.

To G. Curtis (9 апреля1938 г., по поводу смерти W Frere) // C. S. Phillips and others (Hgs.): Walter Frere. A Memoir. London, 1947. Р. 197–198.

1948

Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна: Опыт догматического истолкования. Париж, 1948. Новое издание: Апокалипсис Иоанна: Опыт догматического истолкования. М., 1991; Антихрист: Антология. М., 1995. С. 277–306.

Переводы:

английский: The Apocalypse of John [extract] // James Pain, Nicolas Zernov (Hgs.). A Bulgakov Anthology. London, 1976. Р 157–162;

французский: L’Apocalypse de Jean. Paris, 2015.

1949

Образ Пушкина // Вестник РСХД. 1949. № 3. [1937].

О моих похоронах: Завещание // Православная мысль. 1951. № 8. С. 8–9. Новое издание: Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 419; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 526.

Перевод: немецкий: Mein Begräbnis (Vermächtnis) // Aus meinem Leben. Mit einer vollständigen Bibliographie (= Epiphania 7). Münster, 2015.

Смысл и оправдание христианских студенческих кружков // Вестник РСХД. 1951. № 6. С. 13–15 [1926].

1952

Надгробное слово, прочитанное на отпевании П. Б. Струве 29 февраля 1944 // Социальная и экономическая история России. Париж, 1952. С. V–VI. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 523–526; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 320–324.

Слово на Успение Пресвятой Богородицы // Вестник РСХД. 1952. № 3. С. 5–7. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 363–366.

1953

День преподобного Серафима // Вестник РСХД. 1953. № 26. С. 3–4.

Философия имени. Париж, 1953 [Рукопись, 1918, Симферополь; Post Scriptum, Париж, 1942]. Новое издание: Язык и мысль (Фрагмент) // Ступени. 1994. № 1 (8). С. 77–116; Философия имени. СПб., 1999; Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. Т II. М., 1999. С. 5–240.

Переводы:

немецкий: Was ist das Wort? [1 Kapitel] // Festschrift Th. G. Masaryk zum 80. Geburtstage, I. Bonn, 1930. S. 25–70;

английский: The Name of God [6 Kapitel und Post Scriptum] // Icons and the Name of God. Grand Rapids, 2012. Р 115–177;

французский: Philosophie du verbe et du nom. Lausanne, 1991.

1955

Видения и Откровения Господни // Вестник РСХД. 1955. № 37. С. 2–5.

1957

Крещение Господне // Вестник РСХД. 1957. № 47.

1958

Небо на земле (Прага, май 1925) // Вестник РСХД. 1958. № 48. С. 3—11; № 49. С. 13–23 [vgl. 1927: Le Cielsurla Terre].

1961

Из переписки Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова и Л. И. Шестова // Мосты. 1961. № 8. С. 255–261.

1964

Божественная София: Агнец Божий (Фрагмент) // Франк С. Л. Из истории русской философской мысли конца XIX – начала XX века. Вашингтон; Нью-Йорк, 1964. С. 213–232.

Отрывки из «Дневника духовного»: О России, о грехе, о смерти, о любви // Вестник РСХД. 1964. № 74. С. 9—18.

1965

Православие: Очерки учения Православной Церкви. Париж, 1965. Новое издание: Православие: Очерки учения Православной Церкви. Париж, 1989; М., 1991; М., 2001.

1966

Metropolitan Council Publications Committee (Hg.). Serge Bulgakov: The Church as Tradition (=Orthodox Education Service, 14). New York, 1966.

1968

Письмо Н. О. Лосскому // Лосский Н. О. Воспоминания. Мюнхен, 1968. С. 273–274.

1969

Вхождение во храм со Пресвятой Богородицей (1943) // Вестник РСХД. 1969. № 93. С. 51–54. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 71–74.

Fellowship of St. Alban and St. Sergius (Hg.). Father Sergius Bulgakov, 1871–1944: a collection of articles by Fr. Bulgakov for the Fellowship of St. Alban and St. Sergius and now reproduced by the Fellowship to commemorate the 25th Anniversary of the death of this great ecumenist. London, 1969.

Voies pour la réunion de l’Eglise [Пути к единению Церкви] // Istina. 1969. № 14(2). Р. 238–245 [1935: Ways to Church Reunion].

1971

В преддверии Великого поста (1941) // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 115–117. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 182–185.

Вечеря Агнца // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 117–119. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 243–246.

Восхождение ко Христу // Вестник РСХД. 1971. № 100. С. 31–33. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 67–70.

Два Града. Исследования о природе общественных идеалов. Farnborough; Hants. 1971 [1911].

Из переписки о. Сергия Булгакова с Л. А. и В. А. Зандер // Вестник РСХД. 1971. № 3–4 (101–102). С. 71–84.

Мариология в Четвертом Евангелии (7-я глава «Богословия Иоанна Богослова» [1980]) // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 109–114. Новое издание: Вестник РСХД. 1982. № 137. С. 92107; Русские философы (Конец XIX – начало XX века): Антология. М., 1993. С. 108–110.

О подвиге радости // Вестник РСХД. 1971. № 101–102. С. 124125. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 266–268.

Письма к М. О. Гершензону, Л. А. и В. А. Зандер // Вестник РСХД. 1971. № 101–102. С. 69–84.

Письмо к П. Б. Струве // Вестник РСХД. 1971. № 101–102. С. 136–137.

Священник о. Павел Флоренский // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 126–135. Новое издание: Свящ. Павел Флоренский. Собр. соч. Т. I. Париж, 1985; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 509–520; Слово: В мире книг. 1989. № 12. С. 26–29; Философская и социологическая мысль. 1990. № 4. С. 103–108; Соч.: в 2 т. Т. I. М., 1993. С. 538–547; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 287–297.

Переводы:

французский: Hommage au père Paul Florensky // Paul Florensky. La perspective inversée: L’iconostase et autres écrits sur l’art, Lausanne, 1992, trad. Françoise Lhoest; Lumière du Thabor. 2008. 35. Р. 10–14;

итальянский: Il sacerdote Pavel Florenskij // Lo spirituale della cultura. Юта, 2006.

Слово Пасхальное // Вестник РСХД. 1971. № 99. С. 22–25. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 283–290.

У гроба Господня // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 119123. Новое издание: Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 250–254.

Философия хозяйства. Часть I: Мир как хозяйство. Farnborough; Hants. 1971 [1912].

Центральная проблема софиологии // Вестник РСХД. 1971. № 101/102. С. 104–108, russischer Text von: Zur Frage nach der Weis heit Gottes // Kyrios. 1936. № 2. S. 93-101. Новое издание: Русские философы (Конец XIX – начало XX века): Антология. М., 1993. С. 104–108; Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 269–272; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 331–335.

Переводы:

французский: Le problème central de la sophiologie // Le Messager Orthodoxe. 1985. № 98 (I–II). Р. 83–87;

польский: Bogoczłowieczeństwo i Sofia // Lilianna Kiejzik (Hg.). Niemarksistowska filozofia rosyjska, cz. 2. Łódź, 2002.

1973

Гонения на Израиль // Вестник РСХД. № 108/110. С. 62–76. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 569–581.

Перевод: французский: Les Persecutions contre Israel // Le Messager orthodoxe. 1976. № 71. Р 1 – 18.

К Е. Герцык (по случаю смерти А. Герцык) // Герцык Е. Воспоминания. Париж, 1973. С. 152–153.

К М. С. Шагинян (28.6.1909) // Новый мир. 1973. № 6. С. 130–131. Новое издание: Шагинян М. Человек и время. История человеческого становления. М., 1980. С. 716.

1975

Слово, сказанное перед молебствием о Святейшем Патриархе Тихоне в храме Св. Николая в Праге 27 мая 1923 г. // Вестник. 1975. № 115. С. 91–96. Новое издание: Тихие думы: из статей 1911–1915 гг. Париж, 1976; Слова, поучения, беседы. Париж, 1987. С. 463–482; Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 263–281.

Россия. Эмиграция. Православие // Вестник РСХД. 1975. № 116. С. 155–165.

Перевод: итальянский: Russia, emigrazione, ortodossia // Lo spirituale della cultura. Romа, 2006.

1976

Судьба Израиля как крест Богоматери // Вестник РСХД. 1976. № 119. С. 108–112. Новое издание: Христианство и еврейский вопрос. Париж, 1991. С. 13–18; Тайна Израиля: «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX – первой половины XX века. СПб., 1993. С. 348–352.

1977

Два избранника: Иоанн и Иуда, «возлюбленный» и «сын погибели» // Вестник РСХД. 1977. № 123. С. 11–31.

1978

Софиология смерти // Вестник РСХД. 1978. № 127. С. 18–41; № 128. С. 13–32. Новое издание: Тихие думы. Из статей 19111915 гг. М., 1996. С. 273–307; Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 353–404; Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008. С. 336–381.

Переводы:

итальянский: Sofiologia della morte // Piero Coda: L’altro di Dio. Rivelazione е Kenosi in Sergej Bulgakov. Roma, 1998. Р 161–222;

сербский: Софиологфа смрти. Beograd, 2001.

Этика в православии (Фрагмент) // Церковный вестник. 1978. № 9. С. 32; № 10/11. С. 53–54.

1979

Из «Дневника» // Вестник РСХД. 1979. № 129. С. 237–268; № 130. С. 256–274. Новое издание: Тихие думы. М., 1996. С. 351388; Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 115–172; С. Н. Булгаков: pro et contra. СПб., 2003. С. 144–158.

Мистика в православии (Фрагмент) // Церковный вестник. 1979. № 3. С. 9–15.

Письма к В. В. Розанову (Семь писем 1914–1915) // Вестник РСХД. 1979. № 130. С. 168–176. Новое издание: Вопросы философии. 1992. № 10. С. 147–157.

1980

Богословие Евангелия Иоанна Богослова // Вестник РСХД. 1980. № 131. С. 10–33; 1981. № 134. С. 59–81; № 135. С. 26–37; 1982. № 136. С. 51–67; № 137. С. 92–107.

1983

Письма к Л. И. Шестову // Баранова-Шестова Н. Л. Жизнь Льва Шестова. Т. II. Париж, 1983.

1984

5 писем к Плеханову // Первая марксистская организация в России – группа «Освобождение труда». М., 1984. С. 241–247.

Письма к М. К. Морозовой // Вестник РСХД. 1985. № 144. С. 123–135.

1987

Жизнь за гробом. Париж, 1987.

Переводы:

немецкий: Jenseits des Grabes triumphiert das Leben! // Stimme der Orthodoxie. 2004. № 2. S. 11–17;

польский: Zycie za grobem. Białystok, 1994.

Слова, поучения, беседы. Париж, 1987.

1989

Моя Родина: Статьи, очерки, письма / сост. И. Б. Роднянская // Новый мир. 1989. № 10. С. 201–246.

Церковь (Фрагмент) // Журнал Московской Патриархии. 1989. № 11. С. 71–74.

Церковь как Предание // Журнал Московской Патриархии. 1989. № 12. С. 67–73.

1990

Письма к А. Г. Достоевской // Минувшее. 1990. № 9. С. 235–293.

Письма к М. Э. Здеховскому // Вильнюс. 1990. № 4. С. 153–162.

Письма к С. Н. Дурылину // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 156–164.

Священное Писание и Священное Предание (Фрагмент) // Журнал Московской Патриархии. 1990. № 1. С. 70–73.

Философия хозяйства. М., 1990 [1912].

1991

На пиру богов. Pro et contra. Современные диалоги // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1991. С. 91–156.

Письма к В. В. Розанову, к Р М. Плехановой // Логос. 1991. № 2. С. 234–237.

Православие. Очерки учения православной церкви. Париж, 1991 [1932].

Расизм и христианство // Христианство и еврейский вопрос. Париж, 1991. С. 19–140 [рукопись 1941–1942]. Новое издание: [Отрывок] Вестник РСХД. 1991. № 1. С. 156–158; Тайна Израиля. «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX – первой половины XX века. СПб., 1993. С. 352–405; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 582–649; Избранное. М., 2010. С. 570–658.

Три письма С. Булгакова Н. Г. Петухову // Вестник РСХД. 1991. № 161. С. 60–70.

У стен Херсониса // Социологические исследования. 1991. № 1. С. 109–123 [рукопись 25 апреля – 30 августа 1922 г., Ялта]. Новое издание: Символ. 1991. № 25. С. 167–342; У стен Херсониса. СПб., 1993; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 351–500.

Переводы:

итальянский: Alle mura del Chersoneso e altri scritti. Milano, 1998; Presso le mura di Chersoneso. Per una teologia della cultura. Roma, 1998;

французский: Sous les remparts de Chersonèse. Genève, 1999.

Христианский социализм. Новосибирск, 1991.

Христианство и еврейский вопрос. Париж, 1991.

Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1991 [1918].

Христианская социология (Курс лекции, прочитанный в Богословском институте в Париже в 1927–1928 гг. По записям студентов) // Вестник РХД. 1991. № 161. С. 5—59. Новое издание: Социологические исследования. 1993. № 10. С. 120–149; Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 528–565; История экономических и социальных учений. М., 2007. С. 813–855.

1992

В ожидании Палестины: 17 писем С. Н. Булгакова к М. О. Гершензону и его жене: 1897–1925 // Неизвестная Россия. ХХ век. Т. II. М., 1992. С. 113–143.

Все или ничего? // Новое время. 1992. № 47. С. 41–43.

Героизм и подвижничество // Вехи. М., 1992 [1909].

Неопубликованные письма С. Н. Булгакова к В. В. Розанову [предисл. и примеч. M. A. Колерова] // Вопросы философии. 1992. № 10. С. 147–157.

О святых мощах. По поводу их поругания // Вестник РСХД. 1992. № 166 [Рукопись, 1919–1920, Симферополь].

Перевод: английский: On holy relics (in response to their desecration) // Relics and miracles. Two theological essays. Grand Rapids, 2011. Р 1—40.

Письма к А. Г. Достоевской // Минувшее. 1992. № 9. С. 249–257.

Письма к В. В. Розанову // Вопросы философии. 1992. № 10. С. 147–157.

Прощенное Воскресенье. Слово в неделю сыропустную // Дон. 1992. № 10/12. С. 237–240.

1993

О противоречивости современного безрелигиозного мировоззрения (интеллигенция и религия). СПб., 1993.

Письма к П. А. Флоренскому // Начала. 1993. № 4. С. 84–94. Новое издание: Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. Томск, 2001.

Письма к П. Б. Струве // Новый круг. 1993. № 1. С. 246–259. Новое издание: Исследования по истории русской мысли 2003. М., 2004. С. 514–532 [исправление версии 1993 г.].

Размышления о войне // Звезда. 1993. № 5. С. 138–162 [Рукопись, 1940]. Новое издание: Труды по социологии и теологии. Т. II. М., 1997. С. 650–692; Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. Т. II. М., 1999. С. 380–386.

Соч.: в 2 т. М., 1993.

Судьбы мира, грядущее // Наш современник. 1993. № 7. С. 126142.

У стен Херсониса. СПб., 1993 [1991].

1994

Из записной книжки [11 апреля 1906 г.]. С. Н. Булгаков // Вопросы философии. 1994. № 6. С. 144–147.

Мистические и социальные идеи глазами православного богослова // Преподавание истории в школе. 1994. № 3. С. 11–23.

Национальное, слишком национальное // Новое время. 1994. № 33. С. 42–44.

Письма к А. В. Старвровскому, П. Н. Савицкому // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 160–162, 164–166.

Свет Невечерний. М., 1994.

«Смерть первая и воскресение первое». Письма С. Н. Булгакова 1917–1923 гг. / публ. М. А. Колерова // Новый мир. 1994. № 11.

Христос в мире // Звезда. 1994. № 1. С. 150–178 [Рукопись, 1940, Париж].

1996

Моя родина. К 125-летию со дня рождения. Избранное. Орел, 1996.

Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996 [1918].

Различные письма // Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках / сост. В. И. Кейдана. М., 1997.

Два Града: исследования о природе общественных идеалов. СПб., 1997 [1911].

Труды по социологии и теологии. Т. I, II. М., 1997.

1998

Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998.

Переводы:

итальянский: Diario di Jalta // Alle mura di Chersoneso e altri scritti. Milano, 1998 [1998];

чешский: Jaltsko a Konstantinopolsko den’k: duchovn’ den’k teologa. II. Olomouc, 2011;

польский: Dziennik duchowy. Kraków, 2014.

Из памяти сердца. Прага (1923–1924) // Исследования по истории русской мысли 1998. М., 1998. С. 105–256. Новое издание: Протоиерей Сергий Булгаков. Из памяти сердца. Орел, 2001. С. 45– 160.

1999

О Вл. Соловьеве (1924) // Исследования по истории русской мысли 1999. М., 1999. С. 199–222.

Первообраз и образ. Соч.: в 2 т. М., 1999.

2000

Автобиографическое письмо С. А. Венгерову // Исследования по истории русской мысли 2000. М., 2000. С. 258–261.

Перевод:

Немецкий: Autobiographischer Brief an S. A. Vengerov // Aus meinem Leben. Mit einer vollstSndigen Bibliographie (= Epiphania 7). Münster, 2015, x-y.

Агнец Божий. М., 2000 [1933].

Письма членов Братства Святой Софии, Премудрости Божией (Письма С. Н. Булгакова к Н. А. Бердяеву и С. Л. Франку) // Братство Святой Софии. Материалы и документы 1923–1939. М.; Париж, 2000. С. 167–279.

Протоколы семинаров отца Сергия Булгакова о Софии, Премудрости Божией // Братство Святой Софии. Материалы и документы 1923–1939. М.; Париж, 2000. С. 115–143.

Протоколы семинаров отца Сергия Булгакова о христианском аскетизме и православной культуре // Братство Святой Софии. Материалы и документы. 1923–1939. М.; Париж, 2000. С. 146–165.

2001

Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. Томск, 2001.

Письма к Ю. Н. Рейтлингер // Вестник РХД. 2001. № 182. С. 67–98.

Православие. Очерки об учении православной церкви. М., 2001 [1932].

Труды о Троичности. М., 2001 (Серия: Исследования по истории русской мысли. Т. 6).

2002

Письма к Г. В. Флоровскому (1923–1938) // Исследования по истории русской мысли 2001/2002. М., 2002. С. 195–226.

Письма о. Сергия Булгакова Юлии Рейтлингер // Умное небо. Переписка протоиерея Александра Меня с монахиней Иоанной (Ю. Н. Рейтлингер). М., 2002. С. 490–547.

2003

Дневник духовный [1924–1925]. М., 2003 [1998]. Новое издание: Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008. С. 412–524.

Перевод: чешский: Zápiski a duchovní deník teologa. Olomouc, 2009.

Мужское и женское // С. Н. Булгаков: Религозно-философский путь. М., 2003. С. 343–395 [Рукопись, ноябрь/декабрь 1921, Олеиз].

Мужское и женское в божестве // С. Н. Булгаков: Религозно-философский путь. М., 2003. С. 343–395 [Рукопись, январь 1921, Олеиз].

Утешитель. М., 2003 [1936].

2004

Письма к П. Б. Струве // Исследования по истории русской мысли 2003. М., 2004. С. 514–532.

Программы учебных курсов в Московском коммерческом институте (1911–1912) // Исследования по истории русской мысли 2003. М., 2004. С. 572–587.

2005

Евхаристия. М., Париж, 2005.

О рынках при капиталистическом производстве. М., 2006.

2006

От марксизма к идеализму: Статьи и рецензии 1895–1903. М., 2006 [1895–1903].

Русский философ в Берлине: Эпилог (неизвестное письмо о. С. Булгакова) // Русский Берлин. Сборник статей. М., 2006.

2007

История экономических и социальных учений. М., 2007.

Переписка С. Н. Булгакова с С. Симано; Предисловие С. Н. Булгакова к японскому изданию «Философии хозяйства» / публ. Хориэ Хироюки // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник 2004/2005. М. 2007. С. 337–354.

Проект немецкого издания «Философии хозяйства» (1912) / публ.

B. В. Янцена // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник 2004/2005. М., 2007. С. 306–311.

Протоиерей Сергий Булгаков. Путь парижского богословия. М., 2007.

2008

Дела и дни. Статьи 1903–1944. М., 2008.

Из записной книжки 1939–1942 / публ. А. П. Козырева // Протоиерей Сергий Булгаков. Малая трилогия. М., 2008. С. 564–570.

Протоиерей Сергий Булгаков. Малая трилогия. М., 2008.

Тихие думы. Этика, культура, софиология. М., 2008 [идентично изданию 1996 г.].

2009

Булгаков С. [Рец.:] Кн. Евгений Трубецкой. Философия Ницше // Исследования по истории русской мысли 2006/2007. М., 2009. C. 365–366.

2010

Избранное / сост. О. К. Иванцова. М.: РОССПЭН, 2010 (Серия: Библиотека отечественной общественной мысли с древнейших времен до начала XX века). М., 2010.

Интеллигенция и религия. М., 2010.

2011

Письмо к Ю. Н. Рейтлингер. 4/17.VIII.1930 // Ю. Н. Рейтлингер (сестра Иоанна) и о. Сергий Булгаков. Диалог художника и богослова / сост. Б. Попова. М., 2011. С. 139–142.

Пражская записная книжка 1924–1925 // Там же. С. 95–138.

2012

«Это может оказаться для журнала не подходящим по специальному характеру» (переписка Булгакова с Рудневым) // Современные записки (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. II. М., 2012. С. 687–696.

2013

Старое и новое (декабрь 1923) // Вестник ПСТГУ. Серия: История. М., 2013. № 1 (50). С. 96–128.

2016

Материалы к «Спору о Софии» // Записки русской академической группы в США. Т. XXXIX. Нью-Йорк, 2016. С. 3–409.

Черновик письма прот. С. Булгакова – митр. Евлогию и епископскому совещанию // Записки русской академической группы в США. Т. XXXIX. Нью-Йорк, 2016. С. 113–118.

Ответ прот. С. Булгакова на письмо митр. Евлогия от 14 июня 1943 г. // Записки русской академической группы в США. Т. XXXIX. Нью-Йорк, 2016. С. 123–124.

Докладная записка, представленная митр. Евлогию проф. прот. Сергием Булгаковым // Записки русской академической группы в США. Т. XXXIX. Нью-Йорк, 2016. С. 151–189.

Составитель А. П. Козырев

Избранная библиография трудов о С. Н. Булгакове (1897–2019)

1897

Кареев Н. И. Экономический материализм и закономерность социальных явлений. По поводу статьи С. Н. Булгакова «О закономерности социальных явлений» // Вопросы философии и психологии. Кн. 36. С. 107–119.

1901

В. Ул. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Капитализм и земледелие. СПб., 1900 // Научное обозрение. № 4. С. 243–245.

1902

Луначарский А. В. Русский Фауст // Вопросы философии и психологии. 1902. Кн. 63. С. 783–795.

1903

Богданов А. А. Новое Средневековье // Образование. 1903. № 3. С. 16–25.

Водовозов В. В. Философские воззрения Владимира Соловьева. Отчет о лекции проф. С. Н. Булгакова в г. Киеве и стенографическая запись прений // Новый путь. № 3 (март). С. 71–104. Отд. оттиск. СПб., 1903.

Волжский А. С. Литературные отголоски. По поводу книги г. Булгакова // Журнал для всех. 1903. № 12. С. 1482–1491.

Воронов Евг. [Рец. на кн.:] Булгаков С. От марксизма к идеализму. Сборник статей (1896–1903) // Новый путь. 1903. Декабрь. С. 200–202.

Ортодокс (Аксельрод Л. И.). Новейшие русские идеалисты (О «Проблемах идеализма»). Женева, 1903. 2-е изд.: Одесса, 1905.

Ратнер М. Б. Проблема идеализма в русской литературе // Русское богатство. 1903. № 9. С. 1—32.

1904

Богданов А. А. Отзвуки минувшего («От марксизма к идеализму». Сборник статей г. С. Булгакова) // Образование. 1904. № 1. С. 50–71.

Генович З. Социально-этическая сторона русского идеализма // Вестник знания. 1904. № 11. С. 155–160.

Луначарский А. В. Метаморфоза одного мыслителя [критика кн. С. Н. Булгакова «От марксизма к идеализму»] // Правда [журнал]. 1904. № 3. С. 172–195; № 5. С. 221–231; № 6. С. 127–145.

То же, с сокр. и ред. изм. В кн.: Луначарский А. В. Этюды критические и полемические. М., 1905. С. 284–345;

1905

Аксельрод Л. (Ортодокс) О «Проблемах идеализма». Одесса: Буревестник. 1905. 48 с.

Шестов Л. (Шварцман Л. И.) Новый журнал («Вопросы жизни», январь и февраль 1905 г.) // Киевские отклики. 1905. 11 (24) апреля. № 101. С. 3.

Шестов Л. Литературный сецессион («Вопросы жизни», январь-июнь) // Наша жизнь. 1905. 15 (28) июля. № 160. С. 2–3.

1906

Бердяев Н. А. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Краткий очерк политической экономии. Вып. 1. Религиозно-общественная библиотека. Сер. 1. 1907. 151 с. // Книга. 1906. 23 ноября. № 4. С. 10–11.

Берлин П. А. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Религия человекобожества у Л. Фейербаха. М.: Свободная совесть. 1906. 80 с.

Лурье С. В. Сектантство и партийность // Московский еженедельник. 1906. № 30. 14 октября. С. 28–36.

Струве П. Б. Несколько слов по поводу статьи С. Н. Булгакова // Полярная звезда. 1906. № 13. 12 марта. С. 128–130.

Трубецкой Е. Н. Два слова по поводу полемики г. Лурье и С. Н. Булгакова // Московский еженедельник. 1906. № 30. 14 октября. С. 37–39.

1907

Каблуков Н. А. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Краткий очерк политической экономии. Основные черты современного хозяйственного строя. М.: Труд и воля, 1907. Вып. 1. 151 с. // Критическое обозрение. 1907. Вып. 2. С. 65–68.

1908

Бердяев Н. А. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Карл Маркс как религиозный тип (из этюдов о религии человекобожества). СПб., 1907 // Критическое обозрение. 1908. Вып. 4 (IX). C. 84–88.

Ельчанинов А., Векилов Г. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Карл Маркс как религиозный тип. (Из этюдов о религии человекобожества). М., 1907 // Вопросы религии. Вып. 2. 1908. С. 412–413.

Ельчанинов А., Векилов Г. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Неотложная задача. (О Союзе христианской политики). М., 1906 // Вопросы религии. Вып. 2. 1908. С. 404.

Ильин И. А. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Карл Маркс как религиозный тип. (Из этюдов о религии человекобожества). Изд. Д. Е. Жуковского. СПб., 1907 // Временник Демидовского юридического лицея. 1908–1909. Т. II. № 1. С. 46.

1911

Страхов П. С. Антисоциалистическая религиозность. (По поводу книги С. Б. <так!> Булгакова «Два града»). Сергиев Посад: Тип. Св. – Троице-Сергиевой Лавры, 1911.41 с.

1912

Алексеев Н. Н. Опыт построения философской системы на понятии хозяйства. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Философия хозяйства. Часть I. Мир как хозяйство. М., 1912 // Вопросы философии и психологии. Кн. 115. С. 704–735.

Аскольдов С. А. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Два града. Исследование о природе общественных идеалов. Т I–II. М.: Путь, 1912 // Русская мысль. 1912. Кн. I. C. 7–8.

Трубецкой Е. Н. Старый и новый национальный мессианизм // Русская мысль. 1912. Кн. III. Перепеч.: Новый мир. 1990. № 3. С. 208–220.

Цинговатов И. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Философия хозяйства. Часть I. Мир как хозяйство // Заветы. 1912. № 6. 177–182.

Яковенко Б. В. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Философия хозяйства. Часть I. Мир как хозяйство // Логос. 1912–1913. Кн. 1–2. С. 397399.

1913

Голованенко С. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Философия хозяйства. Ч. I. Мир как хозяйство // Богословский вестник. 1913. Т. III (Декабрь). Паг. 1. С. 844–851.

Соколов Вас. Открытое письмо С. Н. Булгакову // Русская мысль. 1913. Кн. 7. Отд. 2. С. 104–108. [Отклик на ст. С. Н. Булгакова «Три идеи» // Русская мысль. 1913. Кн. 2].

Тарле Е. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Очерки по истории экономических учений // Русское богатство. 1913. № 6. С. 353–355.

1914

Яковенко Б. В. Философский экономизм (О С. Н. Булгакове) // Северные записки. СПб., 1914. № 2. С. 149–171.

1915

Александров А. А. «Германская идея» и «Русские думы». (Из отголосков войны) // Богословский вестник. 1915. Т. 1. Март. Паг. 2. С. 637–644. [Рец. на ст. А. Коральника «Германская идея» и С. Н. Булгакова «Русские думы» в журн. «Русская мысль». 1914. Декабрь].

Малахов Н. М. О курсовом сочинении Анатолия Богословского «Религиозно-философские взгляды С. Н. Булгакова и их оценка с православно-богословской точки зрения // Христианское чтение. 1915. Т. 244. Октябрь-ноябрь. С. 407–409.

Радлов Э. Л. [Рец. на кн.:] Булгаков С. Н. Война и русское самосознание. Публичная лекция. М., 1915 // Журнал Министерства Народного Просвещения, 1915. Ч. LIX. Октябрь. Отд. 3. С. 250–252.

Сперанский В. Н. Новая философия государственного хозяйства. Религиозно-экономическое учение проф. С. Н. Булгакова (Критический этюд). Пг.: Екатерининская тип., 1915. 26 с. Извлеч. из журн. «Коммерч. школа и жизнь».

1916

Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России. Возрождение православия // Русская мысль. 1916. Кн. VI. C. 1—31.

Розанов В. В. О С. Н. Булгакове // Колокол. 1916. 2 сент. [Рец. на кн.: Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России. Возрождение православия].

Розанов В. В. Религия и национализм // Колокол. 1916. 25 сент.

1924

Антоний (Храповицкий), митр. Когда это кончится? // Новое время. Белград. 1924. № 1005. 4 сент.

Антоний (Храповицкий), митр. Письмо в газету «Вечернее время» // Вечернее время. Париж. 1924. № 170. 13 нояб.

Луначарский А. В. Против идеализма. Этюды полемические. М., 1924. С. 70–129.

1925

Симано С. Булгаков и философия хозяйства (на япон. языке) // Геккан Ниппон. Токио. 1925. № 1. С. 13.

1927

Граббе Ю. П., граф. Корни церковной смуты. Парижское братство Св. Софии и розенкрейцеры. Белград, 1927. 30 с.

Послание Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей // Церковные ведомости. 1927. № 7–8. 1 (14)-15 (28) апреля. С. 2–4.

1929

Ильин В. Н. Ангелология и учение о Св. Софии Премудрости Божией (По поводу новой книги о. Сергия Булгакова) // Путь. 1929. № 15. С. 136–138.

1930

Иоанн (Максимович), иером. Учение о Софии Премудрости Божией. Варшава, 1930.

1933

Граббе П., гр.<аф>. Публичное исповедание ереси // Церковная жизнь. Издается при Архиерейском Синоде Русской Православной Церкви Заграницей. 1933. № 3. 1 марта. С. 42–44.

1934

Вениамин (Федченков), архиеп. Софианство // Православие. Париж. 1934. № 15. Март. С. 10–14.

Lialine C., Dom. [Рец. на кн.: прот. С. Булгаков «Икона и иконопочитание»]: Un idéal de l’icone // Irénikon. 1934. T. IV. P. 270–292.

Lialine C., Dom. [Рец. на кн.: Boulgakov S. L’Orthodoxie. 1932. Paris. F. Alcan. 271 p.] // Irénikon. 1934. T. XII. № 2. P. 202–203.

1935

Бердяев Н. А. Дух Великого Инквизитора // Путь. 1935. № 49. Октябрь-декабрь. С. 72–81.

Ильин В. Н. О Св. Софии, Премудрости Божией // Возрождение. 1935. № 3839. 7 декабря.

Лаговский И. А. Догматический опыт и догматические схемы. (К «осуждению» учения о. С. Булгакова) // Вестник РСХД. Декабрь 1935 – январь, февраль 1936. С. 25–37.

Серафим (Соболев), архиеп. Новое учение о Софии Премудрости Божией. София. 525 с.

Указ Московской Патриархии Преосвященному Митрополиту Литовскому и Виленскому Елевферию № 1651 от 7 сентября 1935 г. (официальное издание).

Указ Московской Патриархии Преосвященному митрополиту Литовскому и Виленскому Елевферию № 2267 от 27 декабря 1935 г. (официальное издание).

Федотов Г. П. К современным богословским спорам // Вестник РСХД. Декабрь 1935 – январь, февраль 1936. С. 19–25.

Anderson P Fater S. Bulgakov // The Living Church. 1935. 9 November. P 483–438.

1936

[Шаховской Иоанн, прот.] Разговор семи православных о Софии. Издание Бюллетеня «За Церковь». Берлин, 1936.

Антоний (Храповицкий), митр. Письмо Блаженнейшего митрополита Антония Высокопреосвященному митрополиту Евлогию // Церковная жизнь. 1936. № 1. С. 15–16.

Арсеньев Н. Еще несколько слов к софиологическому спору. Варшава: Синодальная типография, 1936.

Арсеньев Н. Мудрование в богословии? По вопросу «софианской» полемики. Варшава: Drukarnia Synodalna, 1936.

Лосский В. Б.<ратство> Ф.<отия> Спор о Софии. «Докладная Записка» прот. С. Булгакова и смысл Указа Московской Патриархии. Париж, 1936.

Определение Архиерейского Собора Русской Православной Церкви за границей от 17/30 октября 1935 г. о новом учении протоиерея Сергия Булгакова о Софии Премудрости Божией // Церковная жизнь. 1936. № 1. С. 1–15.

Тимашев Н. С. О свободе богословской мысли // Возрождение. 1936. 8 марта.

Danzas J. Les réminiscences gnostiques dans la pensée religieuse russe moderne // Revue des sciences philosophiques et théologiques. 1936. Т. XXV № 4. P 658–685. Рус. пер.: Данзас Ю. Гностические реминисценции в современной русской религиозной философии / пер. с фр. С. Стратоновского // Символ. Париж. 1998. № 39. Июль. С. 121–149.

Lialine C., Dom. Le débat sophiologique // Irénikon. 1936. T. XIII. P. 168–205.

1937

Граббе П., граф. О парижских «богословах». [Ровно], 1937. 24 с.

Лаговский И. А. Возвращение в отчий дом. (Номинализм или реализм в богословии) // Живое предание. Православие в современности: Сборник статей. Paris, YMCA-Press: [б/г]. C. 42–62.

Серафим (Соболев), архиеп. Защита софианской ереси протоиереем С. Булгаковым перед лицом Архиерейского Собора Русской Зарубежной Церкви. София, 1937.

Серафим (Соболев), архиеп. Протоиерей С. Н. Булгаков как толкователь Священного Писания. София, 1937.

1938

Jakovenko B. Dejiny ruske filosofie. Praga. Рус. пер. с чешс.: Яковенко Б. В. История русской философии / общ. ред. Ю. Н. Солодухина. М.: Республика, 2003. (о Булгакове см.: С. 339, 377–378, 388–390, 426–427).

LoVerde G. La filosofia della Trinity di S. Bulgakow // Logos. Roma, 1938, Luglio-Settembre. Anno XXI, II della Nuova Serie. Fascicolo 3. P 414–427. (рус. пер.: Кейдан В. И., 2017).

1939

Граббе П. Н. По поводу лжеучения прот. С. Булгакова. Доклад члена Всероссийского Церковного Собора // Деяния Второго Всезарубежного Собора Русской Православной Церкви Заграницей с участием представителей клира и мирян, состоявшегося 1/14-11/24 августа 1938 года в Сремских Карловцах в Югославии. Белград, 1939. С. 724–745.

Behr-Sigel E. La sophiologie du Père S. Boulgakoff // Revue d’Histoire et de Philosophie religieuses. 1939. T. XIX. Publiée par la faculté de Théologie protestante de l’Université de Strasbourg. P. 130–158.

1940

Schultze B. Der gegenwSrtige Streit um die Sophia, die gsttliche Weiheit in der Orthodoxie // Stimmen der Zeit. 1940. № 15. S. 5-40.

1944

Тимашев Н. С. Отец Сергий Булгаков // Новый журнал. 1944. Кн. 9.

A. F D. B. [Arthur F Dobbie-Bateman]. In quos fines saeculorum // Sobornost. New Series. 1944. № 30. P 6–8.

1945

Памяти о. Сергия Булгакова. Париж, 1945. 56 с.

Зандер Л. Слово редактора. С. 3–4.

Зандер Л. О. Сергий Булгаков. С. 5—17.

Слово памяти отца Сергия, сказанное митрополитом Евлогием перед чином отпевания 15/2 июля 1944 года в храме Сергиевского подворья. С. 18–20.

Надгробное слово памяти о. Сергия, сказанное на погребальной литургии после причастного стиха проф. А. В. Карташевым. С. 20–23.

Надгробное слово памяти о. Сергия, сказанное перед чтением икосов профессором протоиереем В. В. Зеньковским. С. 23–25.

Слово на погребение отца Сергия, сказанное проф. архим. Киприаном после чтения икосов. С. 25–26.

Надгробное слово памяти о. Сергия, сказанное профессорским стипендиатом А. П. Князевым перед последним целованием. С. 26–28.

1948

Зандер Л. А. Бог и мир. В 2 т. Париж: YMCA – Press, 1948.

1949

Schultze B. S. Bulgakov sur Lehre des Hl. Augustinus uber das Bild der Heiligsten Dreifaltigkeit im Menschen // Orientalia Christiana Periodica. 1949. № 15. P 5-40.

1950

Зеньковский В. В., прот. История русской философии. Т. II. Париж: YMCA – Press. (Ч. IV Гл. VI: Метафизика всеединства. B) O. П. Флоренский и о. С. Булгаков. [2-е изд.: Париж, 1989. (О Булгакове см.: С. 430–457)].

Litva A. La Sophie de creature selon Boulgakov // Orientalia Christiana Periodica. 1950. № 16. P 47–52.

1951

Вейдле В. В. Памяти отца Сергия // Православная мысль. Труды Православного Богословского Института в Париже. Вып. VIII. Париж: YМСА – Press, 1951. С. 11–16. Перепеч.: Русская религиознофилософская мысль XX века. Питтсбург, 1975. С. 214–221.

Карташев А. В. Мои ранние встречи с о. Сергием // Православная мысль. Труды Православного Богословского Института в Париже. Вып. VIII. Париж: YMCA – Press, 1951. С. 47–55.

Lossky N. O. History of Russian Philosophy. New York: International Universities Press. Рус. пер. с англ.: Лосский Н. О. История русской философии. М.: Высшая школа. 1991 (Гл. XV: Отец Сергий Булгаков. С. 248–297).

1955

Wegner A. Expérience et théologie dans la doctrine de S. Bulgakov // Nouvelle Revue Théologique. 1955. № 9. P. 939–962.

1960

Карякин Ю. Булгаков Сергей Николаевич // Философская энциклопедия. В 5 т. / под ред. Ф. В. Константинова. Т. 1. М.: Советская энциклопедия, 1960. С. 199.

Лосский Н. О. Учение о. Сергия Булгакова о Всеединстве и Божественной Софии. St. Tikhon Press, South Canaan, Pensylvania, б/г.

1964

Зандер Л. А. Памяти о. Сергия Булгакова (К двадцатилетию со дня кончины) // Вестник РСХД. 1964. № 3 (74). С. 5–8.

1966

Бобринский Борис, свящ. [Рец. на первое русское издание кн.]: Прот. Сергий Булгаков Православие. (Очерки учения Православной Церкви). 1966. 460 с. // Вестник РСХД. 1966. № 3 (81). С. 79–80.

1968

Лосский Н. О. Воспоминания. Жизнь и философский путь. Munchen: Wilhelm Fink Verlag, 1968.

1969

Р. С. [Рец. на переиздание]: С. Н. Булгаков. От марксизма к идеализму. Посев. 348 с. // Вестник РСХД. 1969. № 1–2 (91–92). С. 100–102.

Сериков Г., свящ. К 25-летию смерти о. Сергия Булгакова // Вестник РСХД. 1969. № 3 (93). С. 46–50.

1971

Вестник РСХД. № 3–4 (101–102). К столетию рождения о. Сергия Булгакова (1871–1971). Статьи, свидетельства, материалы к биографии, из неизданного.

Струве Н. К столетию со дня рождения прот. С. Булгакова. С. 3–4.

Шмеман А., прот. Три образа. С. 9—24.

Сериков Г., прот. Учение об апокатастазисе (о всеобщем восстановлении) у «Отца Отцов» (святителя Григория Нисского) и у прот. Сергия Булгакова. С. 25–35.

Евфимий [Вендт], архим. Relatio ReligiHe. С. 36–44.

Андроников К. Я. «Ревность по доме Твоем». С. 45–55.

Князев А., прот. Памяти о. Сергия Булгакова. С. 56–57.

In memoriam – Е. Бер-Сижель, В. Вейдле, Н. Арсеньев, Вл. Н. Ильин. С. 58–64.

Сериков Г., прот. Русское студенческое христианское движение и отец Сергий Булгаков. С. 65–68.

О последних днях отца Сергия (Запись очевидца). С. 85–86.

Ижболдин Б. Булгаков как экономист // Новый журнал. Нью-Йорк. 1971. № 102. С. 208–216.

1972

Joos A. L’homme et son mystère. Eléments d’antropologie dans l’oeuvre de S. Bulgakov // Irénikon. 1972. № 45. P. 332–361.

1973

Scherrer J. Die Petersburger Religiss-Philosophischen Vereinigungen: die Entwicklung des religissen SelbstverstSndnisses ihrer Intelligencija-Mitglieder (1901–1917). Wiesbaden, 1973. (Forschungen zur osteuropSischen Geschichte Bd. 19).

1975

Левицкий С. О. Сергий Булгаков // Русская религиозно-философская мысль XX века / под ред. Н. П. Полторацкого. Питтсбург: Отдел славянских языков и литератур Питтсбургского ун-та, 1975. С. 205–213.

1977

Scherrer J. Intelligentia, Religion, Révolution, premières manifestations d’un socialisme chrétien en Russie 1905–1907 // Cahiers du monde russe et soviétique. 1976. № 4. P. 427–466; 1977. № 1–2. P. 5–32.

1980

Геннадий (Эйкалович), игумен. Дело прот. Сергия Булгакова (Историческая канва спора о Софии). Сан-Франциско, 1980. 45 с.

Кувакин В. А. Религиозная философия в России. Начало ХХ века. М.: Мысль, 1980. (Метафизика всеединства – «позитивный» продукт «Нового религиозного сознания». С. Булгаков. С. 185–223).

Swierkosz S. L’Eglise visible selon Serge Bulgakov: Structure hifirarchique et sacramentelle, Roma, 1980.

1982

Шагинян М. С. Человек и время. История человеческого становления // М.: Советский писатель. 1982. С. 287–290.

Andronikof C. S. Boulgakov: Evolution prophétique de sa biographie spirituelle // The Common Christian Roots of European Nation: Intern. Colloquium in the Vatican. Florence, 1982.

1984

Andronikof C. Preface // Naumov K. Bibliographie des oeuvres de Serge Boulgakov. Paris, 1984. P 7-41.

1985

Colloque P. Serge Boulgakov [Montgeron; Paris, 22–24 juin 1984] // Le Messager orthodoxe. 1985. № 98 (I–II). Numéro special.

Nikita Struve. Une destinée exemplaire. P. 3–12.

Alexis van Bunnen. Actualité de la christologie du P. Serge Boulgakov. P. 13–44.

Constantin Andronikof. La problématique sophianique. P. 45–56.

Nadine Fuchs. Exposé du livre du P.Serge Boulgakov sur les anges. P. 96–110.

Archiprêtre Nicolas Ozoline. La doctrine boulgakovienne de la “descriptibilité” de Dieu à la lumière de la théologie orthodoxe de l’icône. P. 111–122.

Jean-Claude Roberti. La vision de la mort dans l’oeuvre du P. Serge Boulgakov. P. 123–129.

Protopresbytre Alexis Kniazeff. Le P.Serge Boulgakov tel que nous l’avons connu. P. 130–133.

Archiprêtre Élie Mélia. Le P. Serge Boulgakov tel que nous l’avons connu. P. 133–139.

P. Michael Aksionov-Meerson. La doctrine du Grand Sacerdoce du Christ selon le P. Serge Boulgakov. P. 140–148.

P. Louis Boyer. An introduction to the theme of wisdom and creation in the tradition. P. 149–161.

1986

Антоний, митр. Ленинградский и Новгородский [Гаврюшин Н. К.] Из истории новгородской иконописи // Богословские труды. 1986. Сб. 27. М.: Издание Московской патриархии. С. 61–80.

Елена [Казимирчак-Полонская], монахиня. Профессор протоиерей Сергий Булгаков // Богословские труды. 1986. Сб. 27. М.: Издание Московской патриархии. С. 107–194 (с приложением библиографии прот. С. Булгакова).

1987

А. В. Уста праведника изрекают Премудрость… Отклик на статью Н. К. Г. «…И еллини премудрости ищут» (заметки о софиологии) // Вестник РХД. 1987. № 1 (149). С. 12–45.

Геннадий (Эйкалович), игумен. О тварности // Вестник РХД. 1987. № 1 (149). С. 46–60.

Зеньковский В., прот. Дело об обвинении о. Сергия Булгакова в ереси (глава из неизданных воспоминаний) // Вестник РХД. 1987. № 1 (149). С. 61–65.

Струве Н. А. Спор о софиологическом богословии // Вестник РХД. 1987. № 1 (149). С. 5–6.

Coda P. Lo Spirito Santo come «in-mezo-persona» che compie l’unita nella teologia di S. Bulgakov // Nuova Umanità. 1987. № 52. P. 72–93.

1988

Гайденко П. П. Антиномическая диалектика Булгакова // Критика немарксистских концепций диалектики ХХ века. Диалектика и проблема иррационального / под ред. Ю. Н. Давыдова. М.: Изд-во МГУ, 1988. Серия: Марксистско-ленинская диалектика. Кн. 4. С. 180–199.

Copleston F. C. Russian Religious Philosophy: Selected Aspects. Notre Dame, 1988.

1989

Бодров В. Н. Сергей Булгаков: софиологическое видение мира // Вестник Московского ун-та. Серия 7. Философия. 1989. № 5. С. 5564.

Хоружий С. С. София – Космос – материя: устои философской мысли отца Сергия Булгакова // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 73–89. В переработанном виде в кн.: Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской философии. СПб., 1994. С. 67–99.

Coda P. Un’introduzione storica e metodologica alla christologia di S. Bulgakov // Lateranum. 1989. № 2. P 435–469.

1990

Белый А. Начало века. М.: Художественная литература, 1990 (Гл.: Религиозные философы. С. 491–497).

Иоанна (Рейтлингер), сестра. Отрывки воспоминаний об о. Сергии Булгакове // Вестник РХД. 1990. № 2 (159). С. 51–83.

Сапов В. В. От марксизма к христианской социологии (путь С. Н. Булгакова) // Социологические исследования. 1990. № 4. С. 101–111.

Coda P СНп81°1од1а della kenosi e della Gloria. Intr. a S. Bulgakov «L’Agnello di Dio. Il mistero del Verbo Incarnato». Roma: Citt" Nuova, 1990. P 11–35.

1991

Акулинин В. Н. С. Н. Булгаков: вехи жизни и творчества // Христианский социализм. С. Н. Булгаков. Новосибирск: Наука (Сибирское отд.), 1991. С. 5–24.

Давыдов Ю. Н. Голоса поверженной России [послесл. к публ. «На пиру богов» С. Н. Булгакова] // Наше наследие. 1991. № 1 (19). С. 97–99.

Колеров М. А. Архивная история сборника «Вехи» // Вестник Московского ун-та. Серия 8. История. 1991. № 4. С. 11–17.

1992

Алёшин А. И. История как эволюция (длящееся миротворение) и творчество человека («языческое» и «христианское» в концепции Богочеловечества С. Н. Булгакова) // Человек, космос, эволюция: Традиции русской религиозной философии и современность / под ред. Л. В. Фесенковой. М.: ИФ РАН, 1992. С. 12–23.

Зяблицев Г. Богословие протоиерея Сергия Булгакова // Журнал Московской Патриархии. 1992. № 7. С. 52–58.

Роднянская И. Б. Булгаков С. Н. // Русские писатели. 1800–1917: биографический словарь. Т. 1. М.: Большая российская энциклопедия, 1992. С. 343–346.

Coda P Per una rivisitazione teologica della sofiologia di S. Bulagakov // Filosofia e teologia. 1992. № 2. P 216–235.

Bosco N. Vladimir Solov’ev e S. Bulgakov. Due sofiologie // Filosofia e Teologia. 1992. № 2. P 199–215.

1993

Зартайская Ю. В. Прот. С. Булгаков: софийность и антропология смерти // Жизнь. Смерть. Бессмертие: Материалы научной конференции / под ред. А. В. Коновалова, А. И. Тафинцева. СПб.: Образование, 1993.

Колеров М. А. Архивная история сборника «Проблемы идеализма» (1902) // Вопросы философии. 1993. № 4. C. 157–165.

Колеров М. А. Лига русской культуры в Москве (1917) // De Visu. 1993. № 9. C. 55–57.

Колеров М. А. С. Н. Булгаков и религиозно-философская печать (1903–1905) // Вопросы философии. 1993. № 11. С. 101–114.

Роднянская И. Б. С. Н. Булгаков в споре с марксистской философией истории: отталкивания и притяжения // Немецко-русский диалог. Вып. 1. М., 1993. С. 59–81.

Coda P Trinit’, sofiologia e cristologia in S. Bulagakov // Lateranum. 1993. № 49. P 97-142.

1994

Андроников К. Я. О гносеологии отца Сергия Булгакова. О софиологии отца Сергия Булгакова // Хозяйство и культура. Материалы Международной конференции. Москва, 11–13 октября 1994 г. М. С. 12–32.

Давыдов Ю. Н. Вебер и Булгаков: Христианская аскеза и трудовая этика // Вопросы философии. 1994. № 2. С. 54–73.

Зеньковский Василий, прот. Мои встречи с выдающимися людьми. Отец Сергий Булгаков // Записки русской академической группы в США. Т. 26. Transactions of the association of Russian-american scholars in the U. S.A. New York, 1994. С. 18–29.

Колеров М. А. «Смерть первая и воскресение первое»: Письма С. Н. Булгакова 1917–1923 гг. // Новый мир. 1994. № 11. С. 200208.

Колеров М. А. Братство св. Софии: «веховцы» и евразийцы (1921–1925) // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 143–166.

Колеров М. А., Локтева О. К. С. Н. Булгаков и религиозно-философская печать (1906–1907) // Лица. Биографический альманах. Вып. 5. М.; СПб. 1994. С. 401–424.

Портягина Н. А. Проблема «власти» в работах С. Н. Булгакова (1903–1917) // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Серия 2. История, языкознание, литературоведение. 1994. Вып. 4. С. 19–23.

Рейтлингер Ю. Н. Последние воспоминания // Вестник РХД. 1994. № 3 (170). С. 85–114.

Роднянская И. С. Н. Булгаков и П. А. Флоренский: к философии дружбы // Новая Европа. 1994. № 4. С. 101–111.

Смирнов И. П. Понимание социализма у М. И. Туган-Барановско-го, С. Н. Булгакова и Н. А. Бердяева // Терминоведение. 1994. № 2. С. 83–101.

Струве Н. К 50-летию со дня кончины отца Сергия Булгакова // Вестник РХД. 1994. № 3 (170). С. 3–4.

1995

Бонецкая Н. К. Русская софиология и антропософия // Вопросы философии. 1995. № 7. С. 79–97.

Зартайская Ю. В. Имеславие как философия языка С. Н. Булгакова. Дис… канд. филос. наук. СПб., 1995.

Зиновьев И. В. «Философия хозяйства» С. Н. Булгакова: на пути к идеалистической системе. Дис… канд. филос. наук. Екатеринбург, 1995.

Крылов Д. А. Эволюция философских взглядов С. Н. Булгакова. Дис… канд. филос. наук. Екатеринбург, 1995.

С. Н. Булгаков: экономика и культура. Материалы Международной научной конференции (Москва, 11–13 октября 1994 г.) / отв. ред. И. Е. Дискин, Н. А. Макашева. М.: Ин-т соц. – экон. проблем народонаселения РАН, 1995. 164 с.

Смирнов И. П. «От марксизма к идеализму»: М. И. Туган-Бара-новский, С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1995. 286 с.

Хоружий С. С. Булгаков Сергей Николаевич // Русская философия: малый энциклопедический словарь. М.: Наука, 1995. С. 74–78.

Hallensleben B. .kumene als Pfingstgeschehen bei Sergij N. Bulgakov //.kumene. Das eine Ziel – die vielen Wege / I. Baumer, G. Vergauwen, Hg. Freiburg Schweiz, 1995. S. 147–180.

O’Donnell J. The Trinitarian Panenteism of S. Bulgakov // Gregorianum. 1995. № 1 (76). P. 31–45.

1996

Герцык Е. К. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1996. (О Булгакове см.: С. 174–176).

Колеров М. А. Не мир, но меч. Русская религиозно-философская печать от «Проблем идеализма» до «Вех». 1902–1909. СПб., 1996. 368 c.

Колеров М. А. Новые материалы к истории Братства Св. Софии (1918–1925) // Вопросы философии. 1996. № 4. С. 127–133.

Marani G. Il concetto di persona nel pensiero di S. Bulgakov. Roma: Pontificio Instituto Orientale, 1996.

1997

Гоготишвили Л. А. Лингвистический аспект трех версий имяславия (Лосев, Булгаков, Флоренский) / Лосев А. Ф. Имя. СПб., 1997.

Давыдов Ю. Н. Христианская аскеза и трудовая этика // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии: в 2 т. Т. 2. М., 1997. С. 797–815.

Колеров М. А. Братство Святой Софии: документы (1918–1927) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1997 год. СПб., 1998. С. 99–133.

Колеров М. А. Булгаков Сергей Николаевич // Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции: первая треть ХХ века: энциклопедический биографический словарь / под общ. ред. В. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 1997. С. 115–116.

Колеров М. А. С. Н. Булгаков в Крыму осенью 1919 года // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1997. СПб., 1998. С. 223–236.

Локтева О. К. С. Н. Булгаков в Киеве осенью 1918 года // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1997. СПб., 1998. С. 209–231.

Сапов В. В. В поисках утраченного Бога // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии: в 2 т. М.: Наука. Т. 2. С. 783–796.

Стрелков В. И. Смерть как ценность. К метафизике смерти С. Н. Булгакова и Л. П. Карсавина // Вестник Российского ун-та дружбы народов. Серия: Философия. 1997. № 2. С. 35–45.

Треушников И. А. Сравнительный анализ историософских взглядов П. А. Флоренского и С. Н. Булгакова и современное православное богословие. Дис… канд. филос. наук. Н. Новгород: 1997.

Хоружий С. С. Перепутья русской софиологии // Новая Россия. 1997. № 1. С. 122–130.

Щавелев А. В. Экклезиология С. Булгакова и православное богословие. Дис… канд. филос. наук. Н. Новгород: 1997.

Andronikof K. Philosophy versus Theology in the works of Fater Sergius Bulgakov (with particular reference to the Eucharistic writing), послесл. к кн.: The Holy Grail and the Eucharist» by fr. Sergius Bulgakov. Lindisfarne Books, 1997.

Breckner K. A. Die Sozialismusidee als Konstante der neueren russischen Ideengeschichte. Eine Analyse der den Sozialismusideen A. I. Gercens, N. G. Cernysevskijs, N. K. Michailovskijs, S. N. Trubeckojs, S. N. Bulgakovs und N. A. Berdjaevs. Hamburg, 1997.

Evtuhov C. The Cross and Sickle: Sergei Bulgakov and the Fate of Russian Religious Philosophy. 1890–1920. Cornell University Press: Ithaca&London, 1997.

Valentini N. Memotia e resurrezione in Florenskij e Bulgakov. Rimini: Pazzini Editore, 1997.

1998

Козырев А. П. Пражский дневник отца Сергия Булгакова. Прот. Сергий Булгаков «Из памяти сердца. Прага» (1923–1924) / публ. и коммент. А. П. Козырева и Н. Голубковой при участии М. А. Колерова // Исследования по истории русской мысли. [2] Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 105–256.

Колеров М. А. Неизвестные рецензии Булгакова и Бердяева в журнале «Книга» (1906–1907) // Исследования по истории русской мысли. [2] Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 285–304.

Колеров М. А. О еженедельнике «Накануне» (1918) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 305–318.

Преодоление времени (по материалам международной конференции, посвященной творческому наследию С. Н. Булгакова) / под ред. Ю. Н. Осипова. М.: МГУ: ТЕИС, 1998. 560 с.

Майминас Е. З. Уроки отца Сергия Булгакова. С. 82–86.

Платонов Д. Н. Особенности отечественной экономической мысли и научное наследие С. Н. Булгакова. С. 86–89.

Покидченко М. Г. Место Булгакова в истории русской экономической мысли. С. 90–95.

Нижегородцев Р М. Философия С. Н. Булгакова и современный кризис научного сознания. С. 95–110.

Селезнев А. З. К вопросу об оценке теоретического наследия отца Сергия Булгакова его и нашими современниками. С. 111–114.

Осипов Ю. М. Значение философии хозяйства С. Н. Булгакова для современной экономической теории. С. 115–173.

Клепач А. Н. Философия хозяйства С. Н. Булгакова и философия современной российской экономики. С. 173–194.

Николаев А. Б. С. Н. Булгаков и теория трудовой стоимости. С. 194–209.

Макашева Н. А. Новая политэкономия С. Н. Булгакова и методологические споры конца XIX – начала ХХ века. С. 210–222.

Кульков В. М. Национальный стиль экономической методологии (С. Н. Булгаков и современность). С. 222–232.

Иванов А. В. Собственность в научных и социокультурных координатах (экономизм и С. Н. Булгаков). С. 240–249.

Афанасьев Э. В. Православные принципы хозяйственной деятельности в трудах С. Н. Булгакова. С. 250–255.

Ичитовкин Н. Проблемы духовных основ хозяйства в свете теоретического наследия С. Н. Булгакова. С. 256–263.

Юдина Т. Н. О проблеме богатства русского народа по Посошкову И. Т. и по Булгакову С. Н.: историко-экономический анализ. С. 306–314.

Соболевская А. А. Уроки о. Сергия Булгакова: поиски путей социально-экономического устройства России. С. 368–397.

Калашникова Н. И. Использование методологии С. Н. Булгакова в исследовании хозяйственных связей в экономике России. С. 443–448.

Рачков П. А. С. Н. Булгаков: социально-экономическая концепция социализма. С. 486–493.

Шаповалов В. Ф. Особенности социологии С. Н. Булгакова. С. 493–509.

Дуга Чала А. (Эфиопия) Актуальность учения С. Н. Булгакова о природе. С. 509–514.

Попов А. К. О философии космического хозяйства С. Н. Булгакова. С. 515–539.

Долгов К. М. Софиология смерти. С. 539–552.

Мумриков А., диакон. Ты, Свет Невечерний, нас осияй: ко дню памяти прот. Сергия Булгакова. С. 552–556.

Burchardi K. Die Moskauer Religiss-Philosophische Vladimir Solov’ev-Gesellschaft (1905–1918). Wiesbaden. (Forschungen zur osteuropSischen Geschichte, Bd. 53).

Campatelli M. L’aspetto ecclesiale e sofiologico della cultura in S. Bulgakov a partire dal libro «U sten Chersonesa». Roma: Pontificio Instituto Orientale, 1998.

Coda P L’altro di Dio. Revelazione e kenosi in Sergej Bulgakov. Roma: Citt" Nuova, 1998.

Coda P Bulgakov e l’ecumenismo come evento dello Spirito // La nuova Europa. 1998 № 5. P 38–44.

Hallensleben B. «Intercommunion spirituelle» entre l’Orient et l’Occident. Le théologien russe S. Boulgakov (1871–1944) // Le chrisitanisme nuée de temoins – beauté de témoignage / Réd. G. Vergauwen. Éd. Universitaires. Fribourg. 1998. P. 87–104.

1999

Бонецкая Н. К. Русский Фауст и русский Вагнер // Вопросы философии. 1999. № 4. С. 120–138.

Геворкян А. Р Учение об антиномизме П. Флоренского и С. Булгакова. М., 1999. 151 с.

Козырев А. П. Священник Сергий Булгаков: возвращение к Соловьеву. Прот. Сергий Булгаков. «О Вл. Соловьеве» (1924) // Исследования по истории русской мысли. [3] Ежегодник за 1999 год. М., 1999. С. 199–222.

Колеров М. А. Булгаков-марксист и Булгаков-ревизионист. Новые тексты // Исследования по истории русской мысли. [3] Ежегодник за 1999 год. М., 1999. С. 229–244.

Хохлова Е. И. Человек и культура в творчестве С. Н. Булгакова. Орёл: Орловский государственный ун-т, 1999. 114 с.

Богослов, философ, мыслитель. Юбилейные чтения, посвященные 125-летию со дня рождения о. Сергия Булгакова (сентябрь 1996 г., Москва). М.: Дом-музей Марины Цветаевой. 152 с.

Струве Н. А. К 50-летию со дня кончины о. Сергия Булгакова. К 125-летию со дня рождения о. Сергия Булгакова. С. 16–18.

Иннокентий (Павлов), иером. Отец Сергий Булгаков (К 40-летию со дня кончины). С. 19–32.

Иннокентий (Павлов), иером. Учение С. Н. Булгакова об общественном идеале. С. 33–53.

Роднянская И. Б. Схватка С. Н. Булгакова с Иммануилом Кантом на страницах «Философии имени». С. 54–62.

Роднянская И. Б. Читатель и толмач замысла о мире. С. 63–81.

Кырлежев А. И. О. Сергий Булгаков и РСХД за рубежом. С. 82–87.

Arjakovsky A. L’Institut de thhologie orthodoxe Saint-Serge à Paris. С. 88–108.

Аржаковский А. Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже. С. 109–128.

Чистяков Г., свящ. О. Сергий Булгаков как пастырь. Проблема богословия и пастырства. С. 129–136.

Жуковская Т. Н. С. Н. Булгаков и семья Жуковских-Герцыков. С. 137–141.

Геронимус А., прот. Сочетание несочетаемого. Богословие о. Сергия Булгакова и творчество Марины Цветаевой. С. 142–151.

Campatelli M. Il Nome di Dio и Dio, la Sofia nella grammatical. «La filosofia del nome» di Sergej Bulgakov // «A due polmoni». Dalla memoria spirituale d’Europa. Roma: Lipa, 1999. P 152–186.

Hallensleben B. «Die Wiesheit hat ein Haus gebaut» (Spr 9, 1). Die Kirche in der Theologie von Hans Urs von Balthasar unr Sergej Bulgakov // «Wer ist die Kirche?» Symposion zun 10. Todesjahr von Hans Urs von Balthasar. Einsiedeln-Freiburg: Johannes Verlag, 1999. S. 33–61.

Marchadier B. Les remparts de Chersonèse, ou la “tentation catholique” d’un théologien orthodoxe // Boulgakov S. Sous les remparts de Chersonèse. Genève, 1999. P. 5–19.

Williams R. Sergei Boulgakov: Towards a Political Theology. Edinbourg. 1999.

2000

Аржаковский А. Журнал «Путь». (1925–1940). Поколение русских религиозных мыслителей в эмиграции. Киев: Феникс, 2000. 655 с.

Братство святой Софии. Материалы и документы. 1925–1939 / ред. Н. А. Струве. М.; Париж: Русский путь; YMCA – Press, 2000. 335 c.

Бурмистров К. Каббала в русской философии: особенности восприятия и истолкования // Вестник Еврейского ун-та. М., 2000. № 4 (22). С. 37–70. (о Булгакове см.: С. 47–50).

Голлербах Е. К незримому граду. Религиозно-философская группа «Путь» (1910–1919) в поисках новой русской идентичности. СПб.: Алетейя, 2000. 524 с. Серия: Исследования по истории русской мысли.

Крылов Д. А. Евхаристическая чаша. Кн. 1: О творческом пути и идеях С. Н. Булгакова. Чита: Забайкальский педагогический ун-т, 2000. 355 с.

Розанов В. В. Из жизни мечтаний и действительности // Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени // Собр. соч. под общ. ред. А. Н. Николюкина. М.: Республика, 2000. С. 254–256.

Смирнов И. П. К истории появления работ С. Н. Булгакова Очерк о Ф. М. Достоевском. Через четверть века (1881–1906) и Д. С. Мережковского Пророк русской революции // Русский исторический вестник. 2000. № 3. С. 232–241.

Смирнов И. П. Орловский край и С. Н. Булгаков: «Здесь я определился как русский» // Культура российской провинции: век XX–XXI веку. Тезисы докладов Всероссийской научно-практической конференции. Калуга, 2000. С. 168–170.

Филимонов С. Б. Выслать за границу бессрочно (Дело отца Сергия Булгакова) // Филимонов С. Б. Тайны судебно-следственных дел. Симферополь, 2000. С. 15–27.

Хоружий С. С. Булгаков Сергей Николаевич // Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. Стёпина В. С. и др. Т 1. М.: Мысль, 2000. С. 234–235.

Сlément O. La sophiologie de Boulgakov comme intégration des religions cosmiques // Contacts. Revue française de l’Orthodoxie. Paris. 2000. № 191. P. 204–210.

Lingua G. Kénosis di Dio e santità della materia. La sofiologia di S. N. Bulgakov. Napoli: ESI, 2000.

Nivière A. La philosophie de l’histoire chez Serge Boulgakov // Contacts. Revue française de l’Orthodoxie. Paris. 2000. № 191. P. 211–231.

Vallière P. Modern Russian Theology. Bukharev, Soloviev, Bulgakov. Orthodox Theology in a New Key. Edinburgh: Win. B. Eerdmans Publishing Company, 2000.

Žak L. Il «noi» ecclesiale come soggetto della teologia; la prospettiva ortodossa di A. S. Chomjakov et di S. N. Bulgakov // Nuova Umanità, 2000. № 6 (132). P. 905–914.

2001

Емельянова Т «Руководитель, друг, отец»: мать Мария (Скобцова) и прот. Сергий (Булгаков) // Вестник РХД. 2001. № 1 (182). С. 45–63.

Иоанна (Рейтлингер), сестра Апофеоз невечернего света (Из воспоминаний об о. Сергии) // Вестник РХД. 2001. № 1 (182). С. 64–66.

Козырев А. П. Религиозный материализм С. Н. Булгакова // История русской философии: учеб. для вузов / под ред. М. А. Маслина. М., 2001. С. 417–426.

Козырев А. П. Что дает современному сознанию Философия хозяйства о. Сергия Булгакова? // Философия хозяйства. 2001. № 4. С. 89–99.

Козырев А. П. Священник Сергий Булгаков: белые пятна Крымского периода // Русская философия: многообразие в единстве. Материалы VII Российского симпозиума историков русской философии. М., 2001. С. 103–107.

Половинкин С. М. Ревностная дружба // Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. Томск: Водолей, 2001.

Роднянская И. Б. Сергей Николаевич Булгаков – отец Сергий: стиль мысли и формы мысли // Вестник РХД. 2001. № 1 (182). С. 21–37.

Соловьев Э. Ю. Секуляризация – историцизм – марксизм (тема человекобожия и религии прогресса в философской публицистике С. Н. Булгакова) // Вопросы философии. 2001. № 4. С. 31–40.

Струве Н. Об евхаристическом богословии о. Сергия Булгакова // Вестник РХД. 2001. № 1 (182). С. 38–44.

Управителев А. Ф. Конструирование субъектности в антропологии С. Н. Булгакова. Барнаул: Алтайский ун-т, 2001. 199 с.

Энеева Н. Т. Спор о софиологии в русском зарубежье. 1920–1930 гг. М.: Институт всеобщей истории РАН, 2001. 126 с.

Ramonas A. L’attesa del Regno. Eschaton e apocalisse in S. Bulgakov. Roma, PUL-Mursia, 2001.

Sierzputowski G. Le fonti patristiche del pensiero dogmatico di Sergej N. Bulgakov. Roma, 2001.

2002

Алексеева И. Ю. Булгаков Сергей Николаевич // Алексеев П. В. Философы России XIX–XX столетий. Биографии, идеи, труды. М.: Академический проект, 2002. С. 147–149.

Антонов К. М. Элементы психоанализа в философской публицистике С. Н. Булгакова // Философия хозяйства. 2002. № 2. С. 45–59.

Евлампиев И. И. История русской философии. М.: Высшая школа, 2002 (О Булгакове см.: С. 509–532).

Евтухова Е. С. Н. Булгаков. Письма к Г. В. Флоровскому (1923–1938) // Исследования по истории русской мысли. [5] Ежегодник за 2001–2002 годы / под ред. М. А. Колерова. М.: Три квадрата, 2002. С. 175–226.

Колеров М. А. Заметки по археологии русской мысли: Булгаков, Новгородцев, Розанов // Исследования по истории русской мысли. [5] Ежегодник за 2001–2002 годы. М., 2002. C. 611–637.

Колеров М. А. Сборник «Проблемы идеализма» (1902): история и контекст. М., 2002. 220 с.

Козырев А. П. Об издании дневников С. Н. Булгакова в г. Орле // Исследования по истории русской мысли. [5] Ежегодник за 20012002 годы. М., 2002. С. 871–873.

Козырев А. П. Булгаков С. Н. (1871–1944) Автобиографические заметки // Литературная энциклопедия русского зарубежья (19181940). Книги. М.: РОССПЭН, 2002. С. 104–105.

Парилов О. В., Треушников И. А. Проблема «Запад – Восток» в русской религиозной философии XIX – начала ХХ века: учеб. пособие. Н. Новгород: НА МВД России, 2002. 198 с. (о С. Н. Булгакове см.: С. 90–124).

Резниченко А. И. «Свет Невечерний» Булгакова: правописание и его смысл // Исследования по истории русской мысли [5]. Ежегодник за 2001–2002 годы / под ред. М. А. Колерова. М.: Три квадрата, 2002. С. 601–611.

Смирнов И. П. Два лица русской интеллигенции // Два Булгакова. Разные судьбы. Т. 1. М.; Елец, 2002. С. 112–122.

Цуриков Н. А. Мои встречи с о. Сергием Булгаковым (1908–1934) // From The Other Shore. № 2. 2002. Р 103–113.

Янцен В. Письма русских мыслителей в базельском архиве Фрица Либа. С. Н. Булгаков. Письма к Фрицу Либу (1929–1938) // Исследования по истории русской мысли. [5] Ежегодник за 2001–2002 годы. М., 2002. C. 370–431.

2003

Гараджа Н. В. С. Н. Булгаков о природе философского познания. Дис… канд. филос. наук. М.: МГУ, 2003.

Гулыга А. В. От марксизма к идеализму (Булгаков) // Гулыга А. В. Русская идея и ее творцы. М.: ЭКСМО, 2003. С. 257–280.

Евлампиев И. И. Религиозный идеализм С. Н. Булгакова: «за» и «против» // С. Н. Булгаков: pro et contra. Т. 1 (антология). СПб.: РХГИ, 2003. С. 5—62. Серия: Русский путь.

Елена, монахиня [Казимирчак-Полонская Е. И.] Профессор протоиерей Сергий Булгаков. 1871–1944. Личность, жизнь, творческое служение, осияние Фаворским светом. М.: Православный ун-т А. Меня, 2003. 404 с.

Кантор В. К. Русское православие в имперском контексте: конфликты и противоречия // Вопросы философии. 2003. № 7. С. 3—22.

Резниченко А. И. Булгаков С. Н., прот. Энциклопедическая статья // Православная энциклопедия. М., 2003. Т 6. С. 340–358.

Филимонов С. Б. Религиозно-философские общества в Крыму. Новые материалы о С. Н. Булгакове // Вестник РХД. 2003. № 1 (185). С. 120–143.

С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь: Международная научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения / науч. ред. А. П. Козырев; сост. М. А. Васильева, А. П. Козырев. М.: Русский путь, 2003. 524 с., ил.

Половинкин С. М. Семья свящ. Сергия Булгакова. С. 9—28.

Роднянская И. Б. Сергей Николаевич Булгаков – отец Сергий: стиль мысли и формы мысли. С. 29–43.

Струве Н. А. Об евхаристическом богословии о. Сергия Булгакова. С. 44–49.

Громов М. Н. Горняя Премудрость в дольнем мире: к интерпретации софиологии о. Сергия Булгакова. С. 50–60. Переизд. в кн.: Громов М. Н. Изборник 70. Тверь: Альфа-Пресс, 2013. С. 523–533.

Берд Р. Богословие о. Сергия Булгакова: ересь или ересеология. С. 61–78.

Бибихин В. В. Софиология о. Сергия Булгакова. С. 79–85.

Климов А. Е. Г. В. Флоровский и С. Н. Булгаков. История взаимоотношений в свете споров о софиологии. С. 86—114.

Иванова Е. В. «Ангел-хранитель русского изгнания». Пол Андерсон и о. Сергий Булгаков. К истории взаимоотношений. С. 115–126.

Аржаковский А. Софиология о. Сергия Булгакова и современное западное богословие. С. 127–139.

Евтухова Е. О сносках Булгакова (идейный контекст «Философии хозяйства»). С. 140–154.

Вениамин (Новик), игумен. Христианский социализм прот. Сергия Булгакова. С. 155–169.

Лескин Димитрий, свящ. С. Н. Булгаков – участник афонских споров об Имени Божием. С. 170–190.

Хоружий С. С. Имяславие и культура Серебряного века: феномен московской школы христианского неоплатонизма. С. 191–207.

Денн М. Вклад Сергея Булгакова в дело оправдания и исследования имяславия. С. 208–217.

Резниченко А. И. «Я». К метафизике субъекта С. Н. Булгакова в работах 20-х гг. С. 218–250.

Аверинцев С. С. «Две встречи» о. Сергия Булгакова в историкокультурном контексте. С. 251–265.

Грабар М. Церковно-мистический опыт о. Сергия Булгакова как возможный корень его религиозной философии. С. 266–272.

Маршадье Б. Сергей Булгаков и «Римское искушение». С. 273284.

Делл’Аста А. Проблема церковного единства у Булгакова. С. 285300.

Кочетков Георгий, свящ. О границах Церкви (в связи с экклезиологией о. Сергия Булгакова). С. 301–311.

Викторова Т. В. «Руководитель, друг, отец»: мать Мария (Скобцова) и прот. Сергий Булгаков. С. 312–330.

Козырев А. П. Андрогин «на пиру богов». С. 333–342.

Резниченко А. И. «Новозаветное учение о Царствии Божием» и его судьба. С. 396–426.

Coda P Sergej Bulgakov. Brescia: Morcelliana. 2003. Перевод: Кода П. Сергей Булгаков / пер. с итал. О. Хмелевской. М.: Изд-во ББИ, 2015. 207 с.

Žak L. Croce come fonte della teologia. Fondazione staurologika del pensiero di S. N. Bulgakov // Dio e il suo avvento. Roma: Cittä Nuova, 2003.

2004

Ваганова Н. А. Эволюция софийной онтологии С. Н. Булгакова. Дис… канд. филос. наук. М.: МГУ, 2004.

Кейзик Л. Софиология Сергея Булгакова. Возникновение, развитие, упадок // Mi^dzy reform^ a rewoluejq. Rosyjska mysl fi lozofi czna, polityczna i spoleezna na przelomie XIX i XX wieku / Red. W Rydzewski, A. Ochotnicka. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellonskiego, 2004. S. 161–176.

Колеров М. А. С. Н. Булгаков в 1923 году: из Константинополя в Прагу // Исследования по истории русской мысли. 6. Ежегодник за 2003 год. М., 2004. С. 598–604.

Лескин Димитрий, свящ. Спор об Имени Божием. Философия имени в России в контексте афонских событий 1910-х гг. СПб.: Алетейя, 2004. 368 с. Серия: Византийская библиотека (Ч. 2. Гл. IV: Ему же слава во веки веков!» Философия имени протоиерея Сергия Булгакова. С. 232–263).

Половинкин С. М. Священник Сергий Булгаков и Крым // Крым. Историко-краеведческий альманах. М.: Москвоведение, 2004. С. 25–43.

Резниченко А. И. Категория Имени и опыты онтологии: Булгаков, Флоровский, Лосев, Хайдеггер // Вопросы философии. 2004. № 8. С. 134–144.

Сапов В. В. Булгаков Сергей Николаевич // Русская философия: энциклопедический словарь / под ред. М. А. Маслина. М.: Республика, 2004. С. 70–72.

Элоян М. Р С. Н. Булгаков: православие и капитализм (философия хозяйства). Ростов-на-Дону, 2004. 328 с.

Lehovych A. La prosessione dello Spirito Santo nelle opera di S. N.Bulgakov. Una lettura in chiave ecumenica. Roma, 2004. [Dissertatio ad Lauream in Facultate S. Theologiae apud Pontificiam Universitatem S. Thomae in Urbe], 240 p.

2005

Ойзерман Т. И. Оправдание ревизионизма. М.: Канон+. 687 с. (о С. Н. Булгакове см.: С. 374–388).

Героизм и подвижничество. Творчество С. Н. Булгакова в современном дискурсе: (к 130-летию со дня рождения С. Н. Булгакова): сборник научных трудов / Укр. акад. русистики. Киев: Радуга, 2005. 407 с. (Вестник Общества русской философии при Украинском философском фонде; вып. 2).

Филимонов С. Б. «Выслать за границу бессрочно…» (дело отца Сергия Булгакова). С. 6–16. Филимонов С. Б. Религиозно-философские общества в Крыму (новые материалы о С. Н. Булгакове). С. 17–22.

Крымский С. Софийность как святость бытия. С. 36–40.

Громов М. «У стен Софии»: сокровенный смысл софиологии о. Сергия Булгакова. С. 41–50.

Соловьев Э. Секуляризация – историцизм – марксизм (тема человекобожия и религии прогресса в философской публицистике С. Н. Булгакова). С. 50–60.

Вусатюк О. Философия прогресса в начале и в конце XX столетия. С. 60–66.

Миненков Г. Социальная философия Булгакова: концепт социального антиномизма. С. 66–77.

Кіхно О. Ідея національного месіанізму у С. Н. Булгакова і філософіянаціональної ідеї. С. 77–84.

Воронкова В. София как душа мира и олицетворение человеческой личности в творчестве С. Н. Булгакова. С. 84–91.

Кобринский Д. Проблема другого в контексте философии С. Н. Булгакова. С. 91–100.

Андреева Т. Аксиологические доминанты философии истории С. Н. Булгакова. С. 111–120.

Борозенец Т. Образ современности в историософии С. Н. Булгакова. С. 121–130.

Аляев Г. С. М1стична теор1я влади Сергея Булгакова. С. 130–140.

Честнейшин А. С. Н. Булгаков и А. Ф. Лосев: проблема сущности мифа. С. 140–151.

Шкепу М. Проблема логического поля философии С. Н. Булгакова. С. 151–161.

Жулай В. Первн1 соц1ально! (по стор1нках творчост1 С. Булгакова). С. 161–167.

Куцепал С. Ипостаси любви в русской религиозной философии. С. 169–175.

Каранда М. Проблема «активного социального поведения во имя идеала» в мировоззрении С. Н. Булгакова и русский писательский тип конца XIX – начала XX века. С. 175–187.

Наконечна О. Проблема трагічності мистецтва в творчості С. Булгакова. С. 188–196.

Бунакова И. Проблема добра и зла в религиозной метафизике С. Н. Булгакова. С. 196–204.

Луценко Е. Компаративистский анализ этических идей С. Булгакова и Б. Вышеславцева. С. 204–211.

Ширманова М. Праведники без покаяния, или С. Н. Булгаков об исканиях русской интеллигенции XIX в. С. 211–215.

Суходуб Т. Что дает современному сознанию философия Сергея Булгакова. С. 215–222.

Пролеев С. Подвижничество и власть. С. 222–226.

Кизима В. Героизм и подвижничество в эпоху постмодерна и наживы. С. 226–232.

Свириденко В. Тема науки в философии С. Н. Булгакова (Булгаков как философ науки). С. 232–238.

Вестель Ю. Грамматическая аналогия триединства у о. Сергия Булгакова. С. 239–248.

Аржаковский А. Софиология отца Сергия Булгакова и современное западное богословие. С. 249–258.

Терещенко В. Христианская антропология в рецепции С. Н. Булгакова. С. 259–264.

Черенков М. Н. Хилиазм и эсхатология в творчестве С. Н. Булгакова С. 264–269.

Носова Г. Фглософсько-релшйш штущн Серия Булгагова. С. 269278.

Величко Е. Софиология образа в философско-богословском наследии С. Н. Булгакова (вокруг полемики). С. 278–289.

Филипенко Н. Философия и догмат: конфликт онтологий (по работе о. Сергия Булгакова «Трагедия философии»). С. 290–298.

Талько Т. Антропологическая рефлексия как проблема религиозной метафизики С. Н. Булгакова. С. 298–305.

Борозинец Т Личностный аспект человека как образа Божия в творчестве о. Сергия Булгакова. С. 305–313.

Назаров И. Содержание и границы понятия хозяйства у С. Н. Булгакова в свете православного вероучения. С. 314–329.

Козловский В. Тематизация хозяйственной этики в трудах С. Булгакова. С. 329–338.

Гайдай Т. Генезис економічних поглядів С. М. Булгакова в контексті розвитку світової економічної думки. С. 338–345.

Гордица К. Философия собственности С. Булгакова. С. 345–352.

Нефьодов М. Модель економічної людини і її критика С. М. Булгаковим. С. 352–363.

Поворозник В. Критика позитивної теорїї прогресу С. Булгаковим. С. 363–369.

Мочнева С. Система взглядов С. Н. Булгакова: политика, экономика, философия. С. 369–374.

Писаренко Г. К вопросу об инвестиционно-инновационной политике государства. С. 375–383.

Богуславський О. Господарсто як синтез свободы i необхщностк С. 384–390.

Громов М. Н. «Круглый стол» по книге Антуана Аржаковского «Журнал “Путь” (1925–1940): Поколение русских религиозных мыслителей в эмиграции». С. 391–393.

Arjakovsky A. The Sophiology of Father Sergius Bulgakov and Contemporary Western Theology // St. Vladimir’s Theological Quarterly. 2005. Vol. 49/1-2. P 219–236.

Hallensleben B. Vom griechschen Russentum zur Universalen Kirche: Sergij N. Bulgakov // Russische Religionsphilosophie und Theologie um 1900 / K. Pinggéra (Hg.). Marburg, 2005. S. 109–120.

2006

Белов В. Н., Рожков В. П. История русской философии. Саратов: Саратовский ун-т, 2006 (гл.: Софиология С. Н. Булгакова. С. 185199).

Козырев А. П. Булгаков Сергей Николаевич // Большая российская энциклопедия. Т. 4. М., 2006. С. 328–330.

Россум Й. ван. Паламизм и софиология / пер. с англ. Р Г. Кульчинского // ХрисЛанская мысль. 2006. № 3. С. 62–66.

Филимонов С. Б. Протоиерей Сергий Булгаков в Крыму: жизнь, труды, изгнание // Материалы Международной церковно-исторической конференции «Духовное наследие Крыма» памяти преп. Иоанна, еп. Готфского, 7-10 июля 2005 г. Симферополь, 2006. С. 373–383.

Русское богословие в европейском контексте. С. Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль / под ред. В. Поруса. М.: ББИ св. ап. Андрея, 2006. 370 с. Серия: Религиозные мыслители.

Порус В. Н. Неизбывная актуальность предостережений С. Н. Булгакова. C. 9-30.

Раух Л. «Тезисы о Церкви» С. Н. Булгакова в сопоставлении с Догматической конституцией о Церкви II Ватиканского собора. С. 31–39.

Галлахер Б. «…Там свобода»: проблема Божественной свободы и необходимости любви у К. Барта и С. Булгакова. С. 40–80.

Валентини Н., Талалай М. Г. Восприятие о. Сергия Булгакова в Италии. С. 81–86.

Амелина Е. М. Общественный идеал С. Н. Булгакова в западноевропейском философском контексте. С. 87–98.

Бендин А. Ю. С. Н. Булгаков о взаимоотношениях церкви и государства в России (1902–1918 гг.). С. 99–110.

Николаев С. В. Значение опыта духовного единения в предложении С. Булгакова о «частичном сопричащении». С. 111–126.

Татарин М. Софийный ключ Сергея Булгакова к современной православной экклезиологии и экуменическому богословию. С. 127–138.

Гаврюшин Н. К. Два юбилея: протоиерей Сергий Булгаков и патриарх Сергий (Страгородский). С. 139–146.

Пузанова Е. Е. С. Булгаков о национальном характере православия. С. 147–153.

Морозов А. А. С. Н. Булгаков: образы власти божественной и власти земной. С. 154–157.

Аринин Е. И. С. Н. Булгаков: атеизм теизма и теизм атеизма в религиозной идентичности. С. 158–180.

Порус В. Н. Трагедия философии и философия трагедии (С. Н. Булгаков и Л. И. Шестов). С. 181–197.

Щедрина Т Г. Сергей Булгаков и Густав Шпет: разговор о соборности. С. 198–204.

Калмыкова И. В., Мартинкус П. П. Диалог С. Н. Булгакова «На пиру богов. Pro и contra»: опыт интерпретации. С. 205–213.

Назаров В. Н. Нравственно-богословские искания С. Н. Булгакова: идея Богочеловеческой этики. С. 214–223.

Цвален Р Человек как образ и подобие Божие. Сопоставление философских антропологий Сергия Булгакова и Николая Бердяева. С. 224–231.

Негров А. И. Герменевтика о. Сергия Булгакова: синергетический, антропологический и теургический аспекты. С. 232–242.

Колычева С. В. С. Н. Булгаков о проблеме кризиса культуры. С. 243–248.

Шулындина А. Б. С. Н. Булгаков и религиозная трагедия русской культуры. С. 249–258.

Гриб А. А. Проблема творения Вселенной из ничего в богословии о. Сергия Булгакова и в современной космологии. С. 259–266.

Бычков В. В. Введение в софийную эстетику С. Н. Булгакова. С. 267–277.

Кирстен Е. Реальность софийного измерения. С. 278–289.

Васина М. В. Софиологические основы иконы в учении о. Сергия Булгакова. С. 290–305.

Крылов Д. А. К синтезу эссенциального и экзистенциального в софиологии о. Сергия Булгакова. С. 306–314.

Вениамин (Новик), игум. Христианский социализм прот. Сергия Булгакова. С. 315–326.

Миненков Г. Я. Героизм и подвижничество как модели личностной и социальной идентификации. С. 327–346.

Бачинин В. А. Христианская социология вчера и сегодня (о методологической позиции С. Н. Булгакова). С. 347–357.

Воропай Т. С. Социальные идеи С. Н. Булгакова в современном философском контексте. С. 358–361.

Бессонова Л. А. Нет пророка в своем отечестве (идея христианского социализма С. Н. Булгакова). С. 362–367.

Arjakovsky A. Essai sur le père Serge Boulgakov. Philosophe et théologien chrétien. Paris, 2006.

Gallaher B. Graced Creatureliness: Ontological Tension in the Uncreated/Created Distinction in the Sophiologies of Solov’ev, Bulgakov and Milbank // Logos: A Journal of Eastern Christian Studies. 2006. Vol. 47/1-2, P 163–190.

Sergeev M. Sophiology in Russian Orthodoxy: Solov’ev, Bulgakov, Losskii, and Berdiaev. Lewiston, N. Y. 2006.

2007

Ваганова Н. А. С. Н. Булгаков: Софиология без Софии. «Католическое искушение» и отход от софиологии в произведениях Крымского периода // Вестник ПСТГУ Серия I: Богословие. Философия. 2007. Вып. 2 (18). С. 69–79.

Иоффе Д. Русская религиозная критика языка и проблема имяславия (о. Павел Флоренский, о. Сергий Булгаков, А. Ф. Лосев) // Критика и семиотика. Вып. 11, 2007. С. 109–172.

Киейзик Л. Идеал религиозного подвижничества Сергея Булгакова. (К вопросу о критике интеллигентской «стадной морали») // Сборник «Вехи» в контексте русской культуры / отв. ред. А. А. Тахо-Годи, Е. А. Тахо-Годи. М.: Наука, 2007. С. 108–113. Серия: Лосевские чтения.

Крылов Д. А. Пропедевтика спора о Софии // Вестник Русской Христианской гуманитарной академии. 2007. T. 8. № 1. C. 158–180.

Соловьев А. П. С. Н. Булгаков о религии человекобожества русской интеллигенции. (Мифологический аспект) // Сборник «Вехи» в контексте русской культуры / отв. ред. А. А. Тахо-Годи, Е. А. Тахо-Годи. М.: Наука, 2007. С. 114–124. Серия: Лосевские чтения.

Хориэ Х. О. Сергий Булгаков и переводчик японского издания «Философии хозяйства» Сабуро Симано // Исследования по истории русской мысли. 7. Ежегодник за 2004–2005 годы. М., 2007. С. 337354.

Бурега В. В. «Пражский период» жизни протоиерея Сергия Булгакова // Российские ученые-гуманитарии в межвоенной Чехословакии: Сборник статей. М.: Институт славяноведения РАН, 2008. С. 249–256.

Гаман-Голутвина О. В., Сытин А. Г. Булгаков Сергей Николаевич // Российская политическая наука: в 5 т. Т. 2. М.: РОССПЭН, 2008. С. 89–92.

Гараева Г. Ф. Софийный идеализм как историко-философский феномен: Соловьев В. С., Флоренский П. А., Булгаков С. Н. М.: Диалог-МГУ, 2008. 384 с.

Засядь-Волк Е. Я. «Россия, как ты погибла?…» С. Н. Булгаков о революции 1917 года // Magistra vitae: электронный журнал по историческим наукам и археологии. Челябинск: Челябинский государственный ун-т, 2008. № 35. С. 180–188.

Козырев А. П. Булгаков С. Н. // Розановская энциклопедия / сост. и гл. ред. А. Н. Николюкин. М.: РОССПЭН, 2008. С. 163–165.

Лескин Димитрий, прот. Метафизика слова и имени в русской религиозно-философской мысли. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2008. 575 с. (Ч. III. Гл. 2: Онтологическая теория имени С. Н. Булгакова. С. 418–463).

Назаров И. В. Булгаков С. Н. // Русский мир Украины. Энциклопедический словарь / под ред. П. П. Толочко. Киев: Радуга, 2008. С. 18–19.

Сапронов П. А. Русская философия. Проблема своеобразия и основные линии развития. СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия». (Гл.: Софиологическая экспансия в православное богословие. С. Н. Булгаков. С. 326–365).

Филимонов С. Б. Протоиерей Сергий Булгаков в Крыму: жизнь, труды, изгнание // Культура народов Причерноморья. 2008. № 134. С. 64–65.

Hallensleben B. Kosmodizee. Das Bsse im apokaliptisch-geschichtstheologischen Horizont bei Sergij N. Bulgakov // Das Bsse in der russischen Kultur (B. Zelinsky, Hg.). Ksln-Weimar-Wien, 2008. S. 13–29.

Makasheva N. Searching for an Ethical Basis of Political Economy: Bulgakov and Tugan-Baranovsky // V Barnett, J. Zweynert (Hg.), Economics in Russia. Studies in Intellectual History. Hampshire – Burlington, 2008. P. 75–90.

Seiling J. R. From Antinomy to Sophiology. Modern Russian Religious Consciousness and Sergei Bulgakov’s Critical Appropriation of German Idealism, University of Toronto (Ph.D.), 2008.

Slesinski R. Bulgakov’s Sophiological Conception of Creation // Orientalia Christiana Periodica. 2008. № 2. P 443–454.

2009

Океанская Ж. П. Ословесненный космос отца Сергия Булгакова: «Философия имени» в контексте поэтической метафизики конца Нового времени. Иваново; Шуя: Шуйский государственный педагогический ун-т, 2009. 392 с.

Яблоков С. А. С. Н. Булгаков как философ хозяйства // Научные труды Московского гуманитарного ун-та. Вып. 105. М., 2009. С. 141–148.

Arjakovsky A. Glorification of the Name and Grammar of Wisdom (Seguii Bulgakov and Jean-Marc Ferry) // Encounter Between Eastern Orthodoxy and Radical Orthodoxy: Transfiguring the World trough the Word Ed. Dr Adrian Pabst, Mr Christoph Schneider. Farnham: Ashgate,

2009. P. 29–44.

Payne D. P, Marsh Ch. Sergei Bulgakov’s “Sophic” Economy: An Eastern Orthodox Perspective on Christian Economics // Faith & Economics, 2009. V 53. P 35–51.

2010

Ваганова Н. А. Софиология протоиерея Сергия Булгакова. М.: ПСТГУ, 2010. 460 с.

Козырев А. П. Русская софиология: от Вл. Соловьева к о С. Булгакову. Стенограмма заседания Историко-методологического семинара «Русская мысль» // Соловьевские исследования. 2010. № 2 (26). С. 104–140.

Козырев А. П. Булгаков С. Н. // Императорский Московский университет: 1755–1917. Энциклопедический словарь. М.: РОССПЭН, 2010. С. 101–102.

Микешина Л. А. Современные темы в философии науки С. Н. Булгакова // Эпистемология и философия науки. 2010. Т XXIII. № 2. С. 142–161.

Преподобный Сергий в Париже: история Парижского Свято-Сер-гиевского Православного Богословского Института / отв. ред. Бобринской Борис, протопресвитер. СПб., 2010.

Резниченко А. И. «Философия имени» С. Н. Булгакова. «Философия хозяйства» // Новая философская энциклопедия. Т. 4 / ред. B. С. Степин, Г. Ю. Семигин. М.: Наука, 2010. С. 212, 237.

Софиология / отв. ред. Порус В. Н. М.: ББИ им. св. Апостола Андрея, 2010. Серия: Богословие и наука.

Брекнер К. Sophiology in Vladimir Solov’ev and in Sergej Bulgakov. A Comparative Analysis. С. 66–82.

Киейзик Л. Софиология смерти в творчестве С. Н. Булгакова. C. 88-102.

Систо У Страдания-любовь: софианское представление Сергия Булгакова о неизменности Бога Отца и божественных страданиях Сына. С. 122–136.

Васина М. В. София и Филиокве (краткий экскурс в тринитарную мысль о. Сергия Булгакова). С. 137–152.

Порус В. Н. Русская софиология в контексте кризиса культуры. С. 152–177.

Кессел Й. ван. Sophia and sobornost’: cement and organizing principle of Orthodox society. С. 208–220.

Ваганова H. A. «Храмовая завеса» епископа Клойнского: об одном софийном мотиве в «Улиссе» Джойса и софиологии С. Н. Булгакова. С. 221–232.

Kiejzik L. Sergiusza Bulgakowa filozofia wszechjednosci. Warszawa: Wydawnictwo Naukowa Scholar, 2010.

Kiejzik L. Sergei Bulgakov’s sophiology of death // Studies in East European Thought, 2010. № 1 (62). P 55–62.

Zwahlen R. Das evolutionäre Ebenbild Gottes. Anthropologien der MenscheriwYi'de bei Nikolaj A. Berdjaev und Sergej N. Bulgakov. (SYNEIDOS. Deutsch-russische Studien zur Philosophie und Ideengeschichte), Bd. 5. Münster: LIT, 2010.

Vallinre P A Russian cosmodicy: Sergei Bulgakov’s Religious Philosophy // A History of Russian Philosophy 1830–1930. Faith, Reason, and the Defense of Human Dignity / G. M. Hamburg, R. A. Poole (Hrsg.). Cambridge, 2010. P 171–189.

2011

Гиренок Ф. И. С. Н. Булгаков: между христианством и социализмом // Философия хозяйства. 2011. № 4. С. 61–65.

Козырев А. П. Софиология прот. Сергия Булгакова: теологема или философема? // Философия религии. Альманах / под ред. В. К. Шохина. М.: Наука, 2011. С. 226–240.

Козырев А. П. Философ в политике (С. Н. Булгаков – депутат II Государственной Думы) // Философские искания. Московско-Петербургский сборник. М.: Изд-во Московского ун-та, 2011. С. 76–82.

Легостаев А. С. Хозяйственная природа научного знания в философии С. Н. Булгакова // Вестник Оренбурского государственного ун-та. 2011. № 16 (135). С. 493–495.

Осипов Ю. М. С. Н. Булгаков: цена прорыва // Философия хозяйства. 2011. № 4. С. 87–93.

Покидченко М. Г. С. Булгаков – предшественник нового институционализма // Философия хозяйства. 2011. № 5. С. 86–92.

Сенина О. В. Духовные искания С. Н. Булгакова и их отражение в его философской системе // Известия Саратовского ун-та. 2011. Т. 11. Серия: Философия. Психология. Педагогика. Вып. 1. С. 41–44.

Сушенцова М. С. Проблема ценностей в философии хозяйства С. Н. Булгакова и ее актуализация в современной экономической методологии // Экономика образования. Кострома: Костромской государственный ун-т. 2011. № 3. С. 183–187.

Сушенцова М. Христианский и гуманистический подходы к образу хозяйствующего субъекта в работах С. Булгакова и Э. Фромма // Вісник Киiïвського нацiонального унiверситету iм. Тараса Шевченка. Серия: Економiка. 2011. № 131. С. 49–52.

Цвален Р. М. Право как путь к правде // Вісник Киiïвського нацiонального унiверситету iм. Тараса Шевченка. Серия: Економiка. 2011. № 131. С. 43–46.

Шапиро Н. С. Булгаков о задачах политэкономии и современное развитие экономической теории // Вісник Киiïвського нацiонального унiверситету iм. Тараса Шевченка. Серия: Економiка. 2011. № 131. С. 20–22.

Ю. Н. Рейтлингер (сестра Иоанна) и о. Сергий Булгаков. Диалог художника и богослова. Дневники. Записные книжки. Письма / сост. Б. Попова. М.: Никея, 2011.312 с.

Radu Costin lacob. Sophia, the Wisdom of God: An Eastern Christian Political Theology in the Sophiology of Sergei Bulgakov, MA Thesis, Katholieke Universiteit Leuven, 2011.

2012

Воронцова И. В. «Вселенскость есть высшая точка, к которой должны мы стремиться». Письма С. Н. Булгакова М. Э. Здзеховскому (1905–1906) // Русский сборник: Исследования по истории России. Т. XIII. 2012.

Козырев А. П. Об одном антропологическом аспекте философии С. Н. Булгакова // Вестник Пермского ун-та. Серия: Философия. Психология. Социология. 2012. № 4. С. 9—14.

Козырев А. П. Я – Россия, и она во мне, и так быть и жить я хочу.: Отец Сергий Булгаков в эмиграции // Русская философия в изгнании. Исследования и публикации / под общ. ред. Е. П. Челышева, А. Я. Дегтярева. М.: Парад, 2012. С. 116–161.

Козырев А. П. Ипостась против индивидуальности. Личность у С. Н. Булгакова // Субъективность и идентичность / отв. ред. А. В. Михайловский. М.: ИД Высшей школы экономики, 2012. С. 168–180.

Козырев А. П. Несходство стихий: Розанов и Булгаков // В. В. Розанов. Философия России 1-й половины ХХ века / под ред. А. Н. Николюкина. М.: РОССПЭН, 2012. С. 282–298.

Колеров М. А. Призывал ли о. Сергий Булгаков к еврейским погромам в 1920 году? // Исследования по истории русской мысли. 9. Ежегодник за 2008–2009 год. М., 2012. С. 425–446.

Мурадьян О. А. К вопросу о принципах современности: право и государство или наука и производство? (к 100-летию «Философии хозяйства» С. Н. Булгакова) // Философия права. Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского юридического ин-та МВД России, 2012. № 6. С. 99–102.

Осипов Ю. М. С. Н. Булгаков: век одиночества (к столетию выхода в свет работы С. Н. Булгакова «Философия хозяйства» и защиты им в Московском университете одноименной докторской диссертации) // Философия хозяйства. 2012. № 4. С. 9–17.

Резниченко А. О смыслах имен: Булгаков, Лосев, Флоренский, Франк et dii minores. М., 2012. 416 с.

Роднянская И. Сергий Булгаков // Гальцева Р, Роднянская И. К портретам русских мыслителей. M., 2012. С. 329–460.

Тутов Л. А. С. Н. Булгаков как родоначальник философии хозяйства // София. Сто лет русской софийной философии. М.: Теис, 2012. С. 30–41.

Цвален Р М. Спутники по разным путям: Николай Бердяев и Сергий Булгаков // Исследования по истории русской мысли. 9. Ежегодник за 2008–2009 годы. М., 2012. С. 334–424.

Breckner K. A. Beauty and Art in Solov’ev (1853–1900) and in Bulgakov (1871–1944). Does Beauty save the World? // Logos i ethos. Kraków. № 1 (32) 2012. S. 7-17.

Kozyrev A. Father Sergei Bulgakov’s Sophiology: Philosopheme or Theologeme? // Philosophical Teology and the Chrisitian Tradition: Russian and Western Perspectives. Cultural Heritage and Contemporary Change Series IVA, Eastern and Central Europe, Volume 44 Series VIII, Christian Philosophical Studies. V 3 / General Editor George F. McLean. Washington, 2012.

Leamy K. A comparison of the kenotic Trinitarian theology of Hans Urs Von Balthasar and Sergei Bulgakov. Marquette University, ProQuest Dissertations Publishing, 2012.

Papanikolaou A.The Mystical as Political. Democracy and NonRadical Orthodoxy, Notre Dame, Indiana, 2012.

Studies in East European Thought, 64, 3–4 (2012) – серия материалов, посвященных о. Сергию Булгакову:

Dunn D. Radical Sophiology?: Fr. Sergius Bulgakov and John Milbank on Augustine. Gallaher B. Antinomism, Trinity and the Challenge of Solov’Wan Pantheism in the Theology of Sergij Bulgakov.

Grillaert N. What’s in God’s Name: literary forerunners and philosophical allies of the imjaslavie debate.

Kessel J. H. J. van. Bulgakov’s Sophiology: Towards an Orthodox Economic Theological Engagement with the Modern World // Studies in Eastern European Thought. 2012. Vol. 64. Р 251–267.

Young G. M. The Russian Cosmists: The Esoteric Futurism of Nikolai Fedorov and His Followers. Oxford, 2012. (глава об о. Сергии Булгакове).

Zwahlen R. Sergej Bulgakov’s concept of human dignity // BrVhing

A., van der Zweerde E. (Hgs.). Orthodox Christianity and Human Rights (Eastern Christian Studies. Vol. 13). Leuven, 2012. S. 169–186.

Zwahlen R. M. Different concepts of personality: Nikolai Berdiaev and Sergei Bulgakov. 2012.

2013

Софиология и неопатристический синтез: два богословских итога философского развития. Сборник научных статей по итогам работы секции по истории русской мысли XXII Ежегодной богословской конференции ПСТГУ / сост. К. М. Антонов, Н. А. Ваганова. М.: ПСТГУ, 2013.

Ваганова Н. А. Трансцендентальный идеал Канта и софиология Булгакова. С. 73–94.

Антонов К. М. Философия религии С. Н. Булгакова и проблематика концепции неопатристического синтеза В. Н. Лосского. С. 95– 114.

Резниченко А. И. «Я не знаю, насколько тверды и самоотверженны миряне парижские.». Пятнадцать писем другу. Письма прот. Г. Флоровского к прот. С. Булгакову (1925–1943). С. 115–168.

Ван Россум Й. Взаимодействие богословия и философии в православном богословии: свт. Григорий Палама и прот. Сергий Булгаков. С. 199–224.

Мровчинский-Ван Аллен А., Гомес С. М. Аспекты русской традиции философско-теологического синтеза в постсекулярном контексте: о. Г. Флоровский, о. С. Булгаков, А. Бадью и «карлик теологии». С. 211–224.

Михайлов П. Б. Богословский метод в споре о Софии. С. 251–262.

Ваганова Н. А. Таинство, догмат и антиномия в софиологии прот. С. Булгакова // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. 2013. Вып. 4 (48). С. 40–51.

Гиренок Ф. И. Спор о Софии: С. Булгаков и П. Флоренский // Философия хозяйства. 2013. № 3. С. 103–112.

Емельянов А. Н. «Иоанновская Пятидесятница» в работах архим. Кассиана (Безобразова) и прот. Сергия Булгакова // Вестник ПСТГУ 2013. № 5 (49). С. 7–25.

Конева Л. А. С. Н. Булгаков: человек, способный быть // Интеллектуальная культура России. 2013. № 4 (13). С. 21–26.

Паромов К. Ю. Религиозно-политические искания С. Н. Булгакова (1905–1917): от «антихристова самодержавия» к «теократии Белого Царя» // Вестник ПСТГУ. 2013. Серия II: История, История Русской Православной Церкви. № 6 (55). С. 7–30.

Резниченко А. И. Генезис и артикуляционные формы языка русской философии (С. Л. Франк, С. Н. Булгаков, А. С. Глинка-Волж-ский, П. П. Перцов, С. Н. Дурылин): Историко-философский анализ. Дис…..д-ра филос. наук. М.: РГГУ, 2013. 358 с.

Gallaher B. Great and full of Grace. Partial Intercommunication and Sophiology in Sergii Bulgakov // Church and World. Essays in Honor of Mikhel Plekon. New Hampshire, 2013. S. 69-121.

Gavrilyuk P L. Georges Florovsky and the Russian Religious Renaissance. Oxford, 2013 (ch. 7: Bulgakov’s Antipode; ch. 8: The Sophiological Subtext of Neopatristic Theology).

Miller M. L. The American YMCA and Russian Culture. The Preservation and Expansion of Orthodox Christianity, 1900–1940. Plymouth, 2013.

Sisto W. N. The Soul of The Human Race: The Mother of God In The Theology of Sergius Bulgakov. University of St. Michael’s College Faculty of Theology and University of Toronto (Canada), ProQuest Dissertations Publishing, 2013.

2014

Кириленко Г. Г. Сергей Николаевич Булгаков (1871–1944). Теория и догмат // Судьбы творцов российской науки и культуры М.: Аргамак-Медиа, 2014. С. 828–842. Серия: Люди Московского университета.

Козырев А. П. У стен Херсонеса: русская философия и Крым // Тетради по консерватизму. 2014. № 3. С. 114–124.

Козырев А. П. Под знаком Софии. Творчество христианского философа Сергия Булгакова. Беседа с С. Громовым // СВОЙ [Журнал]. 2014. Октябрь. С. 6–9.

Козырев А. П. Социалист во Христе. Сергий Булгаков: идеология «третьего пути». Беседа с С. Громовым // Там же. Ноябрь. С. 6–9.

Паромов К. Я. «…Вся мысль и забота… была о Нем, о Помазаннике»: С. Н. Булгаков о «падении русского самодержавия» (1917–1922) // Вопросы философии. 2014. № 4. С. 99—112.

Резвых Т Н. Постановка проблемы времени у С. Н. Булгакова: контекст антиномии природы и свободы // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. 2014. Вып. 3 (53). С. 55–68.

Цвален Р М. Право как путь к правде. Размышления о праве и справедливости С. Н. Булгакова / пер. с нем. М. Варгина // Исследования по истории русской мысли. [10]. Ежегодник за 2010–2011 гг. М., 2014. С. 33–46.

Makasheva N. Sergij Bulgakovs «Philosophie der Wirtschaft». Historischer Kontext und Aktualität // Bulgakov S. Die Philosophie der Wirtschaft. Die Welt als Wirtschaftsgeschehen. (Epiphania, Bd. 5). Münster, 2014. P. VIII–XXVII.

Obolevitch T. La philosophie religieuse russe. Trad. du russe M. Gawron-Zaborska. Paris: Les éditions du CERF, 2014. 275 p. (La philosophie du nom de Serge Boulgakov. P. 221–228).

Oravecz J. M. God as Love. The Concept and Spiritual Aspects of Agape in Modern Russian Religious Thought. Grand Rapids, 2014 (глава о Булгакове: Godʼs Love-Humility for His Creation. P. 292–323).

Sharman S. A. The Hour is Coming, and is Now Come: Sergei Bulgakov and the Search for the Ecumenical Future. University of St. Michaelʼs College Faculty of Theology (Canada), ProQuest Dissertations Publishing, 2014.

2015

Батурина И. В. Философия творчества С. Н. Булгакова // Вестник МГОУ. 2015. № 3.

Сизоненко Д. Борьба за истину и рецепция наследия Булгакова в России // Вестник РХД. 2015. № 203. С. 37–44.

Смирнов И. П. Спор о Софии Премудрости Божией и его судьба в истории русской мысли // Хозяйство и мысль. Юбилейный монографический сборник. 25 лет Центру общественных наук при МГУ. 1990–2015 / под ред. Ю. М. Осипова, Е. С. Зотовой. М.: ТЕИС, 2015. С. 51–61.

Френч М. Лик Премудрости. Дилемма философии и перспектива софиологии / пер. с нем. Н. К. Бонецкой. СПб.: Росток, 2015. 523 с.

Цыганков А. С., Оболевич Т. Булгаков в Швейцарии: современные исследования философии Сергея Булгакова в Фрибурге // Вестник РХГА. 2015. Т. 16. № 4.

Шапошников Л. Е. Персоналистические центры русской религиозной философии XIX–XX вв. Н. Новгород, 2015. 390 с. (гл.: С. Н. Булгаков. С. 278–316).

Kiejzik L. Sergiusz Bułgakow i filozofowie Srebrnego Wieku. Rozważania o przyjaźni, Warsaw, 2015.

Louth A. F. Sergii Bulgakov and the nature of theology // Modern Orthodox Thinkers. From the Philokalia to the Present Day, Downers Grove. II. 2015. P 42–59.

2016

Верланов Д. Философия С. Н. Булгакова в российской, украинской и греческой историографии // 1стор1я фглософп у вггчизнянш духовнш культур1 / под ред. Г. Е. Аляева и др. Полтава: АСМ1, 2016. С. 191–196.

Крылов Д. А. Сергей Булгаков. СПб.: Наука, 2016. 255 с. Серия: Мыслители прошлого.

Оболевич Т. Русская религиозная философия между Востоком и Западом: пути русской софиологии // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2016. Вып. 4 (66). С. 47–63.

Хориэ Х. Амбивалентность «первобытной материи» и генезис человеческой свободы в «Философии хозяйства» о. Сергия Булгакова // Вестник МГУ Серия 7. Философия. 2016. № 3. С. 3–21.

Цвален Р. М. Оправдание истории у Сергия Булгакова // Страницы: богословие, культура. Образование. Т. 20. Вып. 2. С. 211–224.

Gallaher B. «А Supertemporal Continuum»: Christocentric Trinity and the Dialectical Reenvisioning of Divine Freedom in Bulgakov and Barth // Ashley John Moyse etc. (eds.): Correlating Sobornost: Conversations Between Karl Barth and Russian Orthodox Theology. Minneapolis, 2016. P. 95–133.

Gallaher B. Freedom and Necessity in Modern Trinitarian Theology. Oxford Theology and Religion Monographs. Oxford 2016.

Thompson R. From Glory to Glory: The Sophianic Vision of Fr. Sergius Bulgakov. Memphis, 2016. (PhD 2010).

2017

Антонов К. М. Проблема личности в мышлении протоиерея Сергия Булгакова и проблематика богословского персонализма в XX веке // Христианское чтение. 2017. № 4. С. 178–206. Также в: Рождение персонализма из духа Нового времени. Сборник статей по генеалогии богословского персонализма в России / под ред. В. Н. Болдарева. М.: ПСТГУ, 2018. С. 176–204.

Ваганова Н. А. Об особенностях противопоставления софиологии

В. С. Соловьева и С. Н. Булгакова в рецепции и критике Е. Н. Трубецкого // Русский Логос: горизонты осмысления. Материалы международной философской конференции. 25–28 сентября 2017 г. СПб.: РХГА, 2017. С. 99–104.

Гайда Ф. А. Булгаков Сергей Николаевич // Россия в 1917 году: энциклопедия. М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 114–115.

Кейдан В. И. Итальянская рецепция русской философской системы: Джузеппе Ло Верде о тринитарной онтологии протоиерея Сергия Булгаков // Вестник РГГУ. 2017. № 1 (7). С. 106–126.

Козырев А. П. Русская Православная Церковь Заграницей и софиология отца Сергия Булгакова // Русское Зарубежье – история и наследие: к 10-летию воссоединения РПЦ и РПЦЗ: сборник выступлений. М., 2017. С. 20–30.

Колеров М. А. От марксизма к идеализму и церкви (1897–1927): Исследования, материалы, указатели. М., 2017. 368 с.

Колеров М. А. С. Н. Булгаков редактирует «Из глубины»: «На пиру богов» (1918–1920) // Тетради по консерватизму: альманах. М., 2017. № 4. С. 197–201.

Angelov A., Pavlov P, Tanev S. The Sophiological controversy as a clash of different patristic interpretations // Hainthaler T. (Hg.), Sophia. The Wisdom of God – Die Weisheit Gottes. Forscher aus dem Osten und Westen Europas an den Quellen des gemeinsamen Glaubens (Pro Oriente. Wiener Patristische Tagungen), Innsbruck, Wien, 2017. S. 55–81.

Arjakovsky A. L’arrivfie des penseurs orthodoxes en Europe occidentale à la suite de la revolution d’octobre // Recherches de science religieuse № 4 (105), 2017.

Sisto W N. The Mother of God in the Theology of Sergius Bulgakov. The Soul of the World, London, 2017.

Slesinski R. F The Theology of Sergius Bulgakov. St. Vladimir’s Seminary Press, New York, 2017.

Zwahlen R. M. Zum “Philosophen”-Porträt (1917) von Michail V Nesterov // Sergij Bulgakov: Aus meinem Leben. Autobiographische Zeugnisse, hg. von Barbara Hallensleben und Regula M. Zwahlen, Münster 2017. S. 160–166.

2018

Ворожихина К. В., Козырев А. П., Синеокая Ю. В. Дневник. Письмо. Личное свидетельство: Лев Шестов – С. Н. Булгаков // Философский журнал. 2018. Т. 11. № 1. С. 125–142.

Гараджа Н. В. С. Н. Булгаков как ученый-марксист о нравственном измерении науки // Философские опыты. История, теория, практика / под ред. Н. В. Гоноцкой, Г. Г. Кириленко. Т. 11. М., 2018. С. 88–94.

Гараджа Н. В. С. Н. Булгаков: этические корни «русского марксизма» // Творческое наследие Карла Маркса – философа, экономиста, писателя и журналиста. Орел: ОГИК, 2018. С. 26–30.

Козырев А. П. Сергий Булгаков и Ю. Н. Рейтлингер: к истории духовного романа // Философские эманации любви / под ред. Синеокой Ю. В. М.: ИД ЯСК, 2018. С. 148–170.

Колеров М. А. Археология русского политического идеализма: 1904–1927. Очерки и документы. М., 2018. 352 с.

Колеров М. А. Идеологи антисоветской интеллигенции в начале Гражданской войны: сборник «Из глубины», Братство св. Софии и примирение с большевистской диктатурой (1918). Новые данные // Гражданская война и российская провинция: современное восприятие, подходы и оценка: сборник материалов Международной научнопрактической конференции (Уфа, 29–30 ноября 2018 г.) / отв. ред. Р А. Хазиев. Уфа, 2018. С. 280–289.

Колеров М. А. Изнутри: Письма Бердяева, Булгакова, Новгородцева и Франка к Струве. Переписка Франка и Струве (1898–1905 / 1921–1925). М., 2018. 256 с.

Колеров М. А. Сборник «Из глубины» (1918): осознание диктатуры. Новые данные // Философические письма. Русско-европейский диалог. М., 2018. № 1. С. 28–40.

Morgan, Brandon L. Reimaging Aesthetics: Sergius Bulgakov on Seeing the Wisdom of Creation // Irish Theological Quarterly № 2 (83), 2018. P 149–163.

Papanikolaou A. From Sophia to Personhood. The Development of 20th Century // Orthodox Trinitarian Theology. Phronema, № 2 (33). 2018. Р 1—20.

Salapatas D. F. The Fellowship of St Alban and St Sergius. Orthodox and Anglican Ecumenical Relations 1927–2012. Cambridge Scholars Publishing, 2018.

Sisto W The Beginning of the End: Bulgakov and the Ascension // Irish Theological Quarterly. № 2 (83). 2018. P 164–179.

Zwahlen R. Sergij Bulgakov und Vasilij Kandinskij «über das Geistige in der Kunst» // Veni, Sancte Spiritus! Festschrift für Barbara Hallensleben zum 60. Geburtstag. Münster: Aschendorff Verlag, 2018. Р. 684–698.

2019

Никитин А. П. «Философия хозяйства» С. Н. Булгакова и современная метафизика денег // Русский Логос – 2: Модерн – границы контроля. Материалы международной философской конференции,

С.-Петербург, 22–28 сентября 2019 г. СПб.: РГПУ им. А. И. Герцена, 2019. С. 144–146.

Паромов К. Я. От Петербургских религиозно-философских собраний к «Вехам»: религиозно-политические взгляды В. А.Тернавцева и С. Н. Булгакова // История России: с древнейших времен до XXI века (Междунар. науч. – практ. школа молодых ученых 8–9 октбяря 2019 г.). М.: ИРИ РАН, 2019. С. 162–168.

Тесля А. «Протестантская этика» в русском контексте: Струве и Булгаков читают Вебера // Социологическое обозрение. 2019. Т. 18. № 2. С. 107–119.

Цветкова Л. А. Религиозно-реформаторские искания в России на рубеже XIX–XX веков. С. Н. Булгаков в поисках этических абсолютов // Русский Логос – 2: Модерн – границы контроля. Материалы международной философской конференции, С.-Петербург, 2228 сентября 2019 г. СПб.: РГПУ им. А. И. Герцена, 2019. С. 287–290.

Ladouceur P Modern Orthodox Theology. Behold, I Make All Things New. London: Bloomsbury, 2019

Составитель А. П. Козырев

Сведения об авторах

Антонов Константин Михайлович — доктор философских наук, профессор и заведующий кафедрой философии религии и религиозных аспектов культуры Богословского факультета ПСТГУ.

Аржаковский Антуан – доктор истории (Высшая школа социальных наук, Париж), историк русской эмиграции, общественный и экуменический деятель.

Ваганова Наталья Анатольевна – кандидат философских наук, преподаватель ПСТГУ.

Викторова Татьяна Владимировна – профессор Страсбургского университета, главный редактор журнала «Вестник РХД» (Франция).

Гоготишвили Людмила Арчиловна (1954–2018) – кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института философии РАН.

Евтухова Екатерина – профессор кафедры истории Джоржтаунского университета (США).

Исупов Константин Глебович – доктор философских наук, профессор кафедры этики и эстетики РГПУ имени А. И. Герцена (г. Санкт-Петербург).

Козырев Алексей Павлович – кандидат философских наук, доцент кафедры истории русской философии философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, заместитель декана по научной работе.

Колеров Модест Алексеевич – кандидат исторических наук, профессор кафедры информационной политики Высшей школы экономики, главный редактор информационного агентства REGNUM.

Микешина Людмила Александровна — доктор философских наук, профессор кафедры философии МПГУ, заслуженный деятель науки РФ.

Молодяков Василий Элинархович – доктор политических наук, кандидат исторических наук, доктор социальных наук (PhD, Токийский университет), профессор университета Таку-сёку (Япония), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН.

Половинкин Сергей Михайлович (1935–2018) – кандидат философских наук, выдающийся исследователь русской религиозной философии, русского лейбницианства и персонализма.

Порус Владимир Натанович – доктор философских наук, ординарный профессор Института гуманитарных наук НИУ ВШЭ.

Резниченко Анна Игоревна – доктор философских наук, профессор кафедры истории отечественной философии РГГУ, ведущий научный сотрудник Музейного объединения «Музеи наукограда Королев».

Хондзинский Павел Владимирович – священник Русской православной церкви, протоиерей, доктор богословия, кандидат теологии, декан богословского факультета ПСТГУ, заведующий кафедрой практического богословия.

Хорие Хироюки – журналист, исследователь истории русской философии (Япония).

Хоружий Сергей Сергеевич – доктор физико-математических наук, директор Института синергийной антропологии, главный научный сотрудник сектора философских проблем социальных и гуманитарных наук Института философии РАН.

Цвален Регула М. – доктор философии, ассоциированный исследователь (постдокторант) группы по изучению наследия прот. Сергия Булгакова Института экуменических исследований факультета теологии Фрибургского университета (Швейцария).

Щедрина Татьяна Геннадьевна – доктор философских наук, профессор кафедры философии МПГУ, ответственный секретарь журнала «Вопросы философии».

Иллюстрации

Н. В. Булгаков, отец С. Н. Булгакова

Храм преп. Сергия в Ливнах, где служил священником отец С. Н. Булгакова

Орловская духовная семинария

Ливенское духовное училище

От всей души благодарим за помощь в поиске и предоставление фотографий А. П. Козырева, Е. В. Пастернак, Р. Ю. Сабанчеева, Р. Цвален, Т. Г. Щедрину, а также заведующего Научно-исследовательским отделом рукописей Российской государственной библиотеки В. И. Молчанова и главного архивиста НИОР РГБ Л. А. Шевцову (Москва), директора Музея истории Крымского федерального университета имени В. И. Вернадского А. А. Непомнящего (Симферополь), журнал «Русское слово» и председателя общества «Русская традиция» И. А. Золотарева (Прага), Российскую национальную библиотеку, Российский государственный архив литературы и искусства, Архив Российской академии наук, О. А. Могилевцеву, главного хранителя Ливенского краеведческого музея

Мужская гимназия, г. Елец

Московский университет

А. И. Чупров

О рынках при капиталистическом производстве. 1897 г.

С. Н. Булгаков и Е. И. Токмакова. День свадьбы 14 января 1898 г.

С. Н. и Е. И. Булгаковы с первенцем Марией (Муной)

Киевский университет св. Владимира

С. Н. Булгаков (справа) в кругу семьи. Токмаковы и Булгаковы. В центре – И. Ф. Токмаков и Е. И. Токмакова – родители Елены Ивановны. 1900 г.

С. Н. Булгаков. Начало 1900-х гг.

Иван Карамазов (в романе Достоевского «Братья Карамазовы») как философский тип. ВФиП. 1902 г.

С. Н. и Е. И. Булгаковы, дочь Мария и братья С. Н. Булгакова

Проблемы идеализма. 1902 г.

С. Н. Булгаков. Начало 1900-х гг.

П. И. Новгородцев

П. Б. Струве

Н. А. Бердяев

С. Л. Франк

Обложка журнала «Вопросы жизни». Январь 1905 г.

Объявление о приостановке  издания журнала «Новый путь» и о подписке на журнал «Вопросы жизни»

Слева направо: Елена Ивановна, Сергей Николаевич, на руках у него Федя. Протоиерей Николай Васильевич Булгаков, Александра Косминична с внучкой Марией, стоит брат Алексей. Ливны, 1904 г.

Дети С. Н. Булгакова – Мария, Ивашек, Федор. 1907 г.

Булгаков Алексей Николаевич (брат) с женой Еленой Яковлевной

С. Н. Булгаков с детьми  в имении родителей жены.  Крым, 1910-е гг.

Вехи. 1909 г.

Два Града. 1911 г.

Обложка и содержание сборника «О Владимире Соловьеве». М.: Путь, 1911 г.

М. В. Нестеров. Философы  (С. Н. Булгаков и П. А. Флоренский). Лето 1917 г.

Свет Невечерний. 1917 г.

Из глубины. 1918 г.

Один из старейших корпусов Таврического университета (Приют графини А. М. Адлерберг)

Свящ. С. Н. Булгаков в Крыму. 1922 г.

Надгробная речь о. Сергия Булгакова на похоронах П. И. Новгородцева. За ним – недостроенный Успенский храм. 1924 г. Из собр. журнала «Русское слово»

Преподаватели Русского юридического факультета в Праге. 1923 г. Из собр. АРАН

Преподаватели и студенты Свято-Сергиевского богословского института. Б. П. Вышеславцев (стоит первый слева). 1930-е гг.

На Сергиевском подворье. 1-й ряд: П. Е. Ковалевский, Е. М. Киселевский, В. В. Зеньковский, митр. Евлогий, прот. Сергий Булгаков, С. С. Безобразов, Г П. Федотов, И. А. Лаговский. Преподаватели, студенты, хористы Сергиевского подворья. Конец 1920-х гг.

Первый лист рукописи «Мужское и женское». Jaltica. 18.XI/1.XII. 1921 г. Из архива Свято-Сергиевского богословского института

Обложка книги прот. Сергия Булгакова «Лествица Иаковля». Об ангелах. Париж, 1929 г.

Сергиевское подворье. 1930-е гг.

Обложка книги прот. Сергия Булгакова «О чудесах евангельских». Париж, 1932 г. Автограф о. Сергия на книге «О чудесах евангельских» К. М. Брайкевич.

Из собрания А. П. Козырева

Лев Шестов. Выступление в Иерусалиме. 1936 г.

Письмо С. Н. Булгакова Л. Шестову. 1936 г.

Прот. С. Булгаков.

Нью-Йорк, 1936 г.

Письмо Полу Андерсону, написанное перед операцией на горло. 1939 г.

Могила прот. Сергия Булгакова на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа

Икона «Святое Благовещение». Сестра Иоанна Рейтлингер

Икона «Матерь Божия с распятым Младенцем». Икона по сюжету матери Марии выполнена С. А. Оцуп по прориси сестры Иоанны Рейтлингер. Конец 40-х гг.

Примечания

1

Публикуется по изданию: Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской философии. СПб., 1994. С. 67–99.

2

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. СПб., 1903. С. XII.

3

Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1993. Т. I. С. 391.

4

Там же. С. 416.

5

Там же.

6

Там же. С. 391.

7

Булгаков С. Н. Философия имени. Париж, 1953. С. 23.

8

Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. I. С. 319.

9

Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 511.

10

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова // Современные записки [Париж]. 1939. № 68. С. 313.

11

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1917. С. 176.

12

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 240–241.

13

Ср., например: Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Комментарии к «Тимею» Платона // Платон. Собр. соч. Т 3 (I). М., 1971. С. 656, 673.

14

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 241.

15

Булгаков С. Н. Агнец Божий. Париж, 1933. С. 183.

16

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1917. С. 212.

17

Там же.

18

Ср. особенно: Булгаков С. Н. Купина Неопалимая. Париж, 1927 (2-е изд.: Вильнюс 1991); Он же. Ипостась и ипостасность // Сборник статей, посвященных П. Б. Струве ко дню 35-летия его научно-публицистической деятельности. 30 января. 1890–1925. Прага, 1925; Он же. Главы о троичности // Православная мысль. 1928. № 1; 1930. № 2.

19

Булгаков С. Н. Агнец Божий. С. 125.

20

Там же. С. 127.

21

Лосский В. Б<ратство> Ф<отия>: Спор о Софии. Париж, 1936. С. 82.

22

Там же. С. 68.

23

См.: О Софии Премудрости Божией. Указ Московской Патриархии и докладные записки проф. прот. Сергия Булгакова митрополиту Евлогию. Париж, 1935; Булгаков С. Н. Еще к вопросу о Софии Премудрости Божией // Путь [Париж]. 1936. № 50.

24

Новейшая работа, включающая и библиографию темы: Антоний, митрополит. Из истории новгородской иконографии // Богословские труды. 1986. № 27.

25

Иоанн Мейендорф, протоиерей. Православие в современном мире. Нью-Йорк, 1981. С. 170.

26

Шмеман А., свящ. Три образа // Вестник РСХД. 1971. № 101–102. С. 21.

27

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 1912. С. 156.

28

Там же. С. 141.

29

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 354.

30

Там же.

31

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 251.

32

Там же. С. 285.

33

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 296.

34

См., например: Булгаков С. Н. Богословие Евангелия Иоанна Богослова // Вестник РХД. 1982. № 136. С. 59.

35

Булгаков С. Н. Софиология смерти // Вестник РХД. 1978. № 127. С. 37.

36

Булгаков С. Н. Софиология смерти. С. 41.

37

Булгаков С. Н. Невеста Агнца. С. 219.

38

Там же. С. 362.

39

Там же. С. 274.

40

Там же.

41

Булгаков С. Н. Невеста Агнца. С. 583.

42

Зандер Л. А. Бог и мир. Т I. Париж, 1948. С. 186.

43

Публикуется по изданию: Софиология и неопатристический синтез: два богословских итога философского развития. Сборник научных статей по итогам работы секции по истории русской мысли XXII Ежегодной богословской конференции ПСТГУ / сост. К. М. Антонов, Н. А. Ваганова. М., 2013. С. 73–94.

44

Кроме известной и уже давней статьи А. В. Ахутина (Ахутин А. В. София и чёрт. Кант перед лицом русской религиозной метафизики // Вопросы философии. 1990. № 1), см., например: Тутлис В. П. И. Кант в России. Кантовские чтения в КРСУ (22 апреля 2004 г.); Общечеловеческое и национальное в философии: II Международная научно-практическая конференция КРСУ (27–28 мая 2004 г.). Материалы выступлений / под общ. ред. И. И. Ивановой. Бишкек, 2004. С. 8–18; а также относительно недавнюю монографию: Круглов А. Н. Философия Канта в России в конце XVIII – первой половине XIX века. М., 2009.

45

Важное пояснение – как с разновидностью «субъективного идеализма». См.: Франк С. Л. Сущность и ведущие мотивы русской философии // Франк С. Л. Русское мировоззрение. СПб., 1996. С. 156.

46

Любопытно, между прочим, что Карамзин в «Письмах русского путешественника» отечественному читателю отрекомендовал Канта как «глубокомысленного, тонкого метафизика».

47

Причем, как справедливо замечает современный исследователь «наиболее глубокие знатоки Канта и его активные пропагандисты в философско-богословской и университетской среде одновременно были его наиболее глубокими критиками. Критический интерес к философии И. Канта в духовных академиях объяснялся просто: здесь пытались выяснить, может ли его учение быть полезным для православия или же оно вредно, как рассадник западноевропейских философских ересей. Конечный итог был отрицательным. Так, выпускники Киевской духовной академии И. Гриневич и И. Михневич, считали, что “Критика чистого разума”, несомненно, содержит в себе мысли “весьма опасные для религии”. Профессор академии Скворцов был более осторожен. Он полагал, что все лучшее во взглядах Канта принадлежит Евангелию, а все худшее соотносится с его философией. Архиепископ Феофилакт ставил вопрос много резче: “Цель кантовской философии, – утверждал он, – есть двоякая: ниспровержение христианства и замена его не деизмом, а совершенным безбожием”», см.: Тутлис В. П. И. Кант в России. С. 13.

48

Кант И. Критика чистого разума. СПб., 1993. С. 351–352.

49

Там же. С. 352.

50

Там же.

51

Флоренский П. Детям моим. Воспоминания прошлых дней // Детям моим. Воспоминания прошлых дней. Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. М., 1992. С. 154.

52

Там же. С. 156.

53

Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1990. С. 4.

54

Доброхотов А. Л. «Беспредпосылочное начало» в философии Платона и Канта // Доброхотов А. Л. Избранное. С. 243–244.

55

«.В своем настойчивом стремлении вывести понятие Бога за пределы эмпирической сферы и свести его предикацию к неотъемлемым “категориям реальности” и “необходимости”, Кант продолжает традицию апофатической теологии. В этом пункте Кант выступает как сознательный противник любых попыток девальвации божественного статуса. И поскольку онтологический и гносеологический статус этой сущности слишком высок для любой мыслимой иерархии, для любых попыток не только утверждать, но и отрицать эту сущность, Кант доводит свою апофатику до логического предела», см.: Малер A. M. Трансцендентальная теология Канта // Форум молодых кантоведов (По материалам Международного конгресса, посвященного 280-летию со дня рождения и 200-летию со дня смерти Иммануила Канта). М.: 2005. С. 96.

56

См.: Парменид. О природе // Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. I. С. 295.

57

См. комментарий Лосева к «Тимею» Платона: Платон. Собр. соч.: в 4 т. М., 1994. Т. 3. С. 608.

58

Шеллинг Ф.-В.-Й. Идеи к философии природы как введение в изучение этой науки. СПб., 1998. С. 72. Новалис, когда говорит: «Поэт постигает природу лучше, нежели разум ученого», лишь повторяет Шеллинга.

59

Шеллинг Ф.-В.-Й. Философия искусства. М., 1999. С. 268.

60

Уместно напомнить здесь строки из стихотворения Ф. И. Тютчева «День и ночь»:

На мир таинственный духов,

Над этой бездной безымянной,

Покров наброшен златотканный

Высокой волею богов.

61

Булгаков С. Н. Природа в философии Вл. Соловьева // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1993. Т 1. С. 31.

62

См.: Булгаков С. Н. Труп красоты. По поводу картин Пикассо // Булгаков С. Н. Тихие думы. М., 1996. С. 37.

63

Вот лишь один характерный пример булгаковских рассуждений на эту тему: «…чисто рассудочная или, что то же, научная философия необходимо безжизненна, весь мир она опрыскивает мертвой водой. Поэтому же у живых существ нет и не может быть до конца последовательной рассудочной философии: ненавистный “психологизм” оказывается в ней неистребим, даже Спиноза из мертвой пустыни своего вещного детерминизма спасается в amor Dei intellectualis, т. е. все-таки живое, ибо любовное постижение мира, который оказывается поэтому substantia sive natura sive Deus. И Кант спасается из царства чистой рассудочности в практический, т. е. живой разум, ценою внутреннего дуализма спасая личность… Рассудочная ориентировка в жизни (идеал «чистого трансцендентализма», с исключением всякого «психологизма») мыслима только при полном упразднении живого человеческого существа в его конкретной целостности…». Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т 1. С. 25–26.

64

Лейбниц Г. В. Теодицея // Лейбниц Г. В. Соч.: в 4 т. М., 1989. Т. 4. С. 494.

65

«…Превозмогающая сила Софии, как разум мира, неисчерпаемое его богатство и красота форм» открывается «…не из дурной бесконечности кантовского опыта, но внутренним оком в целости и единстве». Булгаков С. Н. Ипостась и ипостасность (ЗсйоНа к «Свету Невечернему») // Булгаков С. Н. Труды о Троичности / сост., подгот. текста и примеч. Анны Резниченко. М., 2001. С. 36.

66

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане. 1784 // Кант И. Соч.: в 6 т. М., 1966. Т 6. С. 17–18.

67

Там же. С. 18.

68

Там же. С. 16.

69

Там же. С. 8.

70

Там же. С. 22.

71

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1994. С. 57. Здесь и далее в цитатах авторский курсив специально не оговаривается.

72

Там же. С. 57–58.

73

Там же. С. 13.

74

Там же.

75

Там же. С. 14.

76

Там же.

77

Там же.

78

Булгаков С. Н. Две встречи (1898–1924) (Из записной книжки) // Булгаков С. Н. Тихие думы. С. 390.

79

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 14.

80

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 14.

81

Там же.

82

Там же. С. 13.

83

По ходу дела: эта интенция русской философии была очень востребована в личных религиозных обращениях советского периода, «к духовной жизни через культуру», но, похоже, иссякает в настоящее время.

84

Булгаков С. Н. Две встречи. С. 390.

85

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 16.

86

Там же. С. 17.

87

Там же.

88

«Небесный огнь оживляет черты кисти его, когда он изображает божество», соединяя в образе Сикстинской мадонны «красоту, невинность, святость».

Карамзин сам беседовал с Кантом, о чем оставил выразительные страницы в «Письмах русского путешественника»: «Вчерась же после обеда был я у славного Канта, глубокомысленного, тонкого метафизика.

Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла. говоря о нашем определении, о жизни будущей и проч., предполагаем уже бытие Всевечного Творческого разума, все для чего-нибудь, и все благо творящего. Здесь разум погашает светильник свой, и мы во тьме остаемся; одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное».

89

«Час, который провел я перед этой Мадонною, принадлежит к счастливым часам жизни… Вокруг меня все было тихо; сперва с некоторым усилием вошел в самого себя; потом ясно начал чувствовать, что душа распространяется; какое-то трогательное чувство величия в нее входило; неизобразимое было для нее изображено, и она была там, где только в лучшие минуты жизни быть может. Гений чистой красоты был с нею. Он лишь в чистые мгновенья Бытия слетает к нам, И приносит откровенья, Благодатные сердцам. эта картина родилась в минуту чуда: занавес раздернулся, и тайна неба открылась глазам человека. это не пустота и не туман, а какой-то тихий, неестественный свет, полный ангелами. Он писал не для глаз. но для души, которая, чем более ищет, тем более находит». Жуковский В. А. Рафаэлева мадонна // Жуковский В. А. Полн. собр. соч. СПб., 1902. Т 12. С. 10.

90

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 16.

91

Шмеман. А., прот. Дневники. 1973–1983. М., 2005. С. 527.

92

См.: Булгаков С. Н. Владимир Соловьев и Анна Шмидт // Булгаков С. Н. Тихие думы.

93

Кант И. Критика способности суждения. СПб., 2001. С. 277.

94

Доброхотов А. Л. Телеология Канта как учение о культуре // Доброхотов А. Л. Избранное. С. 286.

95

Там же.

96

Публикуется по изданию: С. Н. Булгаков: Религиознофилософский путь: Международная научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения / науч. ред. А. П. Козырев; сост. М. А. Васильева, А. П. Козырев. М., 2003. С. 218–250.

97

Предисловие сам Булгаков датирует мартом 1925 года.

98

По датировке Булгакова – в июне 1924 года.

99

Напомним, что немецкий перевод труда Булгакова «Трагедия философии», выполненный А. Кресслингом, увидел свет в Дармштадте в 1927 году.

100

Хоружий С. С. Трагедия философии (философия и догмат). Примечания // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1991. Т. 1. С. 571.

101

Речь в данном случае идет о сюжетах интеллектуальных, намеренно отделенных – насколько это возможно – автором этих строк от сюжетов историко-биографического характера, детально и корректно изложенных в следующих исследованиях и публикациях (привожу наиболее значимые за последние годы): Козырев А., Голубкова Н., при участии М. К. Прот. С. Булгаков. Из памяти сердца. Прага (1923–1924) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник. 1998. М., 1998; Голлербах Е. К незримому граду. Религиозно-философская группа «Путь» в поисках новой русской идентичности. СПб., 2000; Колеров М. А. Братство Св. Софии: «веховцы» и «евразийцы» (1921–1925) // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 143–166; Он же. Новые материалы к истории Братства Св. Софии // Вопросы философии. 1996. № 4. С. 127–133; Он же. Заметки по археологии русской мысли: Булгаков, Новгородцев, Розанов // Логос. 2001. № 5.

102

Понятия «субъект» и «объект» приводятся здесь в традиционной европейской трактовке этих понятий, восходящих к «разуму» (т. е. когнитивной сфере бытия человека) и «природе» Ф. Бэкона и res cogitans и res existans Декарта, прочно усвоенной в европейской философской традиции и – пока без особых переосмыслений, – используемых Булгаковым.

103

Интересно сравнить эти страницы «Света Невечернего» со статьей Вяч. Иванова «Ты ЕСИ» (сб. «По звездам») и с теми интерпретациями категорий «заданность» и «данность», которые встречаются в русской философской публицистике у авторов преимущественно кантианского и неокантианского направления в нулевые – десятые годы ХХ века. Ср., например: Габрилович Л. Проблема абстракции (об основаниях достоверности суждений, исключения из которых непредставимы) // Вопросы философии и психологии. 1909. Кн. 98. С. 444–476.

104

Здесь и далее: тексты С. Н. Булгакова цитируются по: Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994; Он же. Трагедия философии (философия и догмат) // Булгаков С. Н. Соч.: В 2 т. Т 1. М., 1991; Он же. Философия имени. Париж. 1953; Он же. Ипостась и ипостасность. Главы о Троичности // Труды о Троичности. М., 2001.

105

Не случайно сам Аристотель с гордостью говорил о себе (и совершено справедливо), что новая дисциплина, единого наименования для которой у него еще не было (оно появилось позже) – его создание, что до него в сфере логического знания «мы не нашли ничего такого, что было бы сказано до нас, а должны были сами создать [ее] с большой тратой времени и сил» (О софистических опровержениях 34, 183 b 36).

106

«И по существу я пришел к заключению, что filioque – истина, и во всяком случае третья Ипостась в исхождении связана не только с Первой (что и утверждает однобоко Фотий), но и со Второй, – писал Булгаков Флоренскому в Jaltica, знаменитом письме от 1.09.1922, так и оставшемуся без ответа. – Излагать все сложные пути этой мысли здесь не стоит, для Тебя и не нужно, но и у Тебя, помимо небрежных и враждебных слов о “католическом богословии”, в твоей метафизической схеме А – В – С, третий член, С, оказывается непосредственно связан со вторым и лишь посредственно с первым, т. е. тоже выходит dia, или filioque (что, по существу, одно и то же, разнится только в оттенках мысли)», см.: Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергеем Николаевичем Булгаковым. Томск, 2001. С. 181–182. Однако метафизическая конструкция Флоренского также зависима от соловьевской, не случайно первый так обильно ссылается на Вл. Соловьева там, где необходимо определить как сферу субъекта, так и сферу соотношения природы и ипостасей в Троице, см.: Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины. М., 1990. Т I. С. 48–49, комментарии Флоренского к этому фрагменту: Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины. М., 1990. Т. II. С. 610–612. О попытке разработки модели, основанной, во-первых, на равнозначности всех трех ипостасей и, во-вторых, на введении в Троицу женского, восприемлющего начала как онтологического основания для исхождения ипостасей от Отца и от Сына свидетельствуют также работы начала 1920-х годов «Мужское и женское в Божестве» и «Мужское и женское», хранящиеся в архиве Свято-Сергиевского Православного Богословского института в Париже и введенные А. П. Козыревым в научный оборот на Международной научной конференции «С. Н. Булгаков: религиозно-философский путь. К 130-летию со дня рождения» (5–7 марта 2001 г., Москва).

107

В «Философии имени» Булгаков, пытаясь определить местоимение первого лица не как грамматическую, а как онтологическую категорию, использует еще один термин: ousia, или сущность. Функция «я» – «выражать невыразимое в слове-идее, передавать мистический жест, онтологические точки касания». Я есть точка зрения субъекта на мир, «онтологическая рама», в которую вмещается все тварное бытие – и бытие самого я, «онтологический крюк», на который «вешается» существительное.

108

Характерно, что именно в этом случае Булгаков употребляет не «я», но «я» курсивное, а словосочетание «абсолютный субъект» пишет с маленькой буквы (во всяком случае, именно такое написание присутствует во втором очерке «Трагедии философии» «Философия Троичности», опубликованном С. Хоружим).

109

«Местоимение не выражает никакой частной идеи о качестве, но оно есть словесное свидетельство о сущности, которой принадлежит бытие и все его качества. Оно выражает собою (здесь и далее в цитате курсив мой. – А. Р.) усию ousia, по отношению к которой обнаружениями энергии, энергетическими феноменами является всякое бытие, всякое высказывание: это первая ипостась бытия, в которой родится вторая, – слово, и которая, сознавая свою связь с этим словесным выражением, видя в ней себя и свое откровение, в функции предикативности осуществляет и третью свою ипостась» («Философия имени»). Ср.: «Я, как ядро человеческого духа, есть сущее, но не существующее. Можно сказать также, что я не есть, но сверхъесть, ибо есть сущее» («Трагедия философии»).

110

Термин мой. – А. Р.

111

Термин мой. – А. Р.

112

Фрейд З. Ведение в психоанализ. Лекции. Ч. III. Общая теория неврозов. Лекция 19: Сопротивление и вытеснение. М., 1988. С. 188. Этот фрагмент представляется уместным сопоставить с другой работой того же периода «По ту сторону принципа удовольствия»: «Мы избегнем неясности, – пишет Фрейд, – если мы, вместо противопоставления бессознательного сознательному, будем противополагать Я и вытесненное. Многое в Я безусловно бессознательно, именно то, что следует назвать «ядром Я». Лишь незначительную часть этого Я мы можем назвать предсознательным», см.: Фрейд З. Психология бессознательного. М., 1990, С. 189 (курсив мой. – А. Р. Курсивное написание Фрейдом «Я» выражено подчеркиванием).

113

Используемое Фрейдом сокращение субстантивированного прилагательного U^wY^ (бессознательное).

114

Фрейд З. Я и Оно // Психология бессознательного. М., 1990. С. 427–428.

115

Ср. Псалом 44, ст. 10–18: «Дочери царей между почетными у Тебя; стала царица одесную Тебя в Офирском золоте. Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и дом отца твоего. И возжелает Царь красоты твоей; ибо Он Господь твой, и ты поклонись Ему. И дочь Тира с дарами, и богатейшие из народа будут умолять лице твое. Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом. В испещренной одежде ведется она к Царю; за ней ведутся к Тебе девы, подруги ее. Приводятся с веселием и ликованием, входят в чертог Царя. Вместо отцов Твоих, будут сыновья Твои; Ты поставишь их князьями по всей земле. Сделаю имя твое памятным в род и род; посему народы будут славить Тебя во веки и веки» (текст Писания цитируется по синодальному переводу).

116

Булгаков С. Н. Ипостась и ипостасность. Приложение. Из письма П. Н. Савицкого С. Н. Булгакову // Булгаков С. Н. Труды о Троичности. М., 2001. С. 40.

117

Письмо С. Н. Булгакова П. Н. Савицкому от 30.12.1924 <старого стиля> / публ. М. А. Колерова // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 164–165.

118

«Отделенное от всякого бытия, лишенное сказуемости, я металось бы в страшной муке о бытии, в бессилии абсолютных потугов. (Не есть ли этот огонь неугасаемый последнего отделения, лишения сказуемости, бессмертия без способности к жизни, которое ожидает в геене огненной? И не есть ли всякая смерть в известном, условном и временном, смысле тоже отделение подлежащего от сказуемого, или по крайней мере паралич этой связи?) И напротив, совершенно перешедшее в не-я и погруженное в него, я утратило бы силу и остроту жизни, ее солнечность, оно впало бы в обморок до-бытия или по-бытия (таковым и является смерть, которая я оставляет в алкании и пустоте, а не-я, потенциальное сказуемое, – в обмороке бессознательности, преодолевающейся лишь воскресением)» (Трагедия философии).

119

Ср., например: «И поэтому для слова первоединицей является не буква и даже не слог как таковой, но органическая часть слова, хотя бы она и состояла даже из одной только буквы, но эта буква уже не принадлежит себе, но привязана к слову, пронизана его энергиями, окачествована ими, перерождена. И корень слова, всегда образующий сгусток букв, звуковой кристалл, есть явление sui generis, которое не исчезает чрез то, что оно входит в новые соединения; для того чтобы соединение было возможно, необходимо это своеобразие соединяющихся элементов. А поэтому сохраняет свое значение в известных пределах и звуковая природа слова, она составляет ночную, подсознательную, женственную характеристику слова, которому свойственен мужской, дневной, солнечный смысл» (Философия имени).

120

См.: Ипостась и ипостасность. Гл. 6: «Энергия» и «свойство»: «Сделанное различение Бога в Себе (трансцендентного) и в Откровении не является новым, ибо оно сделано было еще в XIV в. в Византии в результате т. н. паламитских споров, когда было установлено различие между существом Божиим, ousia, твари неведомым, и действием Божиим, energeia, причем для твари энергия Божия и есть открывающееся Божество, energeia Theos estin (хотя и не Theos). (Противники же Паламы обвиняли его в том, что учениям об энергиях вводится многобожие)».

121

См., например: Молитвослов и каноны на каждый день седмицы и всякое прошение души. М., 2000.

122

Сошлюсь на исследование медиевиста А. М. Шишкова: «Возвращаясь же к традиции метафизики света, следует сказать, что в ней роль связующего посредника свет выполняет как бы в двух плоскостях. С одной стороны, в космо– и антропологической, т. е. через свое существование в качестве “чего-то третьего” (tertium quid) между телесной и духовной субстанциями в размерах макро– и микрокосма; с другой – в символической, т. е. через иерархию причастных и уподобляющихся друг другу светов (иногда трактующихся как три стадии угасания единого света во тьме материи). Чувственно воспринимаемый свет (lux sensibilis). стоит (благодаря своей тонкости и минимальной отягощенности материей) на границе телесного мира и мира чистых форм, в котором существует свой умопостигаемый свет (lux intelligibus), чьим подобием в чувственном мире и является видимый свет солнца. Свет умопостигаемый в свою очередь выступает одновременно как а) свет бытия. б) свет прекрасного. и свет разума, просвещающий посредством иллюминации (illuminatio) интеллекты людей светом божественных истин о первоосновах бытия, чьим подобием в чувственном мире опять-таки является естественный свет солнца (подобием же мышления – зрение). Благодаря тому, что один и то же свет определяет начала как бытия, так и познания (lux est principia essendi et cognoscendi). устанавливается нерушимое соответствие между пронизывающим мир в виде формальной иерархической структуры божественным единством и строем мышления, соответствие, делающие этот мир принципиально прозрачным для разума, т. е. познаваемым. Однако над естественным (чувственным, телесным) светом и светом форм (умопостигаемым, духовным) в качестве их первообраза располагается нетварный свет славы Божией (lumen Dei), Фаворский свет…». Таким образом, «низшие света суть подобия и символические проявления высших, т. е. каждая посредствующая ступень являет собой образ по отношению к нижней ступени», см.: Шишков А. М. Метафизика света в средневековой европейской культуре (два очерка к постановке проблемы) // Вопросы философии. 2000. № 5. С. 89–90. Примечательно, что концептуализация метафизики света в средневековом латинском богословии и формирование молитвенного канона происходили практически одновременно.

123

«Софию необходимо понимать как to ontos on, умную сущность, как раскрывающийся мир божественных энергий, как всеединство, совершенный организм божественных идей, пронизанных Духом Св. и явленных в правде и силе. Премудрость Божию, понятую в этом смысле, надо строго отличать от сущности Божией или природы (ousia или fusis), она есть единая для всех ипостасей основа или существо». («Ипостась и ипостасность») Именно эта, неопаламитская трактовка Софии как совокупности энергий существенно отличается от соловьевской онтологической модели, в которой София сливается порой с ousia Божества, и фактически снимает все последующие упреки в четверении Троичности по отношению к самому Булгакову: София – ипостасность, но не ипостась.

124

«Бог ее имеет, но быть у Бога-Любви, как ее предмет, содержание, идея, возможно только живой сущности, отдающейся этой любви… Возможна ли такая, только приемлющая и ответствующая, пассивная любовь, если активность, присущая лишь ипостаси, есть самая основа любви, ее центр, возможна ли такая “женственная”, или пассивная любовь? Да, возможна, и, как вытекает из предыдущего, <даже> неизбежна. Есть дух, как ипостась, имеющая свою природу, и есть ипостасность, ипостасирующаяся около этой ипостаси, как ее содержание: есть подлежащее и сказуемое, дух и душа, или душа и тело, есть обладание и обладаемость, – только эти два и есть в мире, ибо мертвых, совершенно безучастных вещей и отношений в мире не существует… Вочеловечение Логоса предполагает не только богоснисхождение, но и богоприятие, боговоплощение есть богоматеринство. Слово предвечно рождается из недр Отчих и объемлется Духом Св., из сих же недр исходящим, так что София есть откровение Отца в Сыне, приемлемое Духом Св., получает силу к приятию Слова, к Богорождению. Мир есть лоно…»

125

Полный вариант этой работы, относящийся к 1925 году и хранящийся в архиве Свято-Сергиевского Богословского института в Париже, значительно более обширный – 18 главок вместо 13 опубликованных; а также примыкающие к ней тематически и хронологически «Лекции о Троичности» 1923–1924 годов еще ждут своей адекватной интерпретации.

126

Это заключительная сноска к основному тексту «Глав о Троичности».

127

См. главка 10 «Глав о Троичности», а также, отчасти, главу «Постулат Троичности и ее догмат» «Трагедии философии», по всей видимости, написанную после основного текста. К сожалению, форма публикации работы, предложенная С. С. Хоружим, не дает возможности утверждать это с достоверностью.

128

В философии Нового времени и эта связь нарушается: сфера субъектности уже не связывается более со сферой абсолютного и жестко противопоставляется природе как объекту; поэтому не случайно одним из наиболее общих мест в философских системах этого периода является учение о протяженной и мыслящей субстанциях, а другим – учение о «человеческом разумении», т. е. о структуре субъекта как мыслящего существа.

129

Примечателен путь, каким Боэций приходит к этому определению: «Греция отнюдь не “скудна словами”, как замечает в шутку Марк Туллий. Для обозначения [наших понятий] “сущность” (essentia), “субсистенция” (subsistentia), “субстанция” (substantia), “лицо” (persona) у греков столько же слов: сущность у них называется ousia, субсистенция – ousiosis, субстанция – hupostasis, лицо – prosopon. Что же до индивидуальных субстанций, то греки называли их hupostasis, видимо, потому, что они находятся под другими (subsunt), служа как бы под-кладкой (subpostae) и под-лежащими (subiestae) для [вещей] как акциденций. По той же самой причине и мы переводим греческие hupostasis, как “субстанции”, то есть те, что подлежат (subpositae)». Далее, рассуждая о принципиальной и привычной для него синонимичности понятий hupostasis (субстанция или ипостась) и prosopon (лицо или персона), Боэций подчеркивает все же очевидный и для него гораздо более высокий онтологический статус понятия hupostasis, – «это имя употребляется [у греков] для обозначения лучших [субстанций], чтобы выделить высшее», и разницу в словоупотреблении в том случае, когда речь идет о конечном человеке (для которого корректными являются все термины, от «essentia» до «persona») и о Боге, для которого неверным является термин «три субстанции» вместо «три лица» – или «три ипостаси»: Бог не находится под другими вещами в качестве их подлежащего (quasi subjecum supponeretur), но лишь «предшествует всем прочим вещам и тем самым как бы под-лежит им в качестве начала». Таким образом, слово substantia – подлежащее – субъект исключается из числа терминов, с помощью которых описываются Лица Троицы. Соотношение заменившего его в латинском церковном языке термина persona с термином «природа» (ousia) описывается Боэцием через родо-видовые отношения: «для нас покамест достаточно будет установить, что природа и лицо различаются, как мы сказали выше, поскольку природа есть видовая особенность (specificata proprietas) любой субстанции, а лицо – неделимая (individua) субстанция разумной природы». [Против Евтихия и Нестория // Боэций. Утешение философией и другие трактаты. М., 1990. С. 174, 175) (пер. Т. Ю. Бородай)].

130

По Августину, человек как образ Божий состоит из трех элементов в единой личности, которая «заключает в себе память, и разум, и волю, и способность размышлять соединена со способностью помнить, и способность волить связана со способностью помнить и размышлять, и в целом есть помнящая способность размышлять и волящая способность помнить». Механизм этого триединства может быть описан следующим образом: «три суть: я, и то, что люблю, и сама любовь. Но “люблю любовь” не обозначает “люблю любящего”: где нет любви, там некого любить. Следовательно, есть три: любящий, любимый, любовь. Где же нет ни “люблю”, ни “меня самого” (т. е. «я», «субъекта». – А. Р.)? не у того ли, о котором идет речь: который “люблю” и “любовь” (т. е. является объектом любви)? [Есть] любящий, который любит, и также тот, которого любят: так есть любящий и любимый, есть “что” и “кто” любви» (De Trinitate. IX. 2.2 //Patrologia cursus completus, series prima. Accurante J.-P Migne. T. XLII. Parisiis. 1845. P. 961–962), – и любовь, направленная от субъекта на объект любви, которая соединяет оба эти элемента в неразрывное единство Примечательно, что в этом красивом пассаже речь идет о любви разума, об amor intellectualis; по-видимому, именно этот механизм – «удержания» субъектом в поле своего сознания объекта любви, особое свойство сознания быть направленным на объект послужил основанием для более позднего схоластического учения об интенции.

131

Prote ousia, по Аристотелю, – это то, что «не говорится ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежащем, как, например, отдельный человек и отдельная лошадь» (Категории, V, 15), т. е. «первая сущность» есть исключительно субъект суждения, некое «что» в самом основном смысле этого слова. «Вторая сущность», deutera ousia, может выступать и в роли сказуемого: «вторыми сущностями называются те, к которым как к видам принадлежат сущности, называемые так в первичном смысле, – и эти виды, и их роды» (Там же).

132

С ощутимой недостаточностью аристотелианской модели для описания реального соотношения между сущностью и ипостасями связан пристрастный пафос «Экскурса» к «Главам о Троичности». Примечательно название «Экскурса»: «Учение об ипостаси и сущности в восточном и западном богословии».

133

Однако это не означает, что в 1920-е гг. Булгаков вовсе не писал работ, чисто богословских и по стилю (дидактивно-риторическому), и по проблематике, и по способу аргументации (постоянная апелляция к текстам Писания и Предания как наивысшим авторитетам), достаточно вспомнить «Купину Неопалимую» и «Петр и Иоанн. Два первоапостола». Классическим же образцом соединения – без смешения – богословского и философского дискурса является работа 1931 года «Иуда Искариот – апостол-предатель», первая часть которой (сам Булгаков называет ее «исторической») является сугубо богословской, заставляя вспомнить, к примеру, сочинения проф. МДА Муретова и свящ. П. Алфеева на ту же тему; вторая же часть (так называемая догматическая) представляет собой едва ли не классическое сочинение по метафизике истории.

134

Думается, здесь будет уместно определить различие между онтологией и метафизикой, чьи предметные области зачастую смешиваются: если онтология ведет речь о бытии, то метафизика – о трансцендентном бытии и о связи его с наличным и историческим бытием.

135

Равно как и другой объект мира. В системе Булгакова 1920-х годов нет области «протяженной субстанции», «res extensa», как нет и «res cogitans»; все члены этой системы предикатов в разной степени, но одновременно и когнитивны, и экзистенциальны.

136

Самый яркий пример такого внезапного разрыва – момент смерти. Эта тема вообще очень важна для Булгакова; начиная с попыток осмысления смерти сына Ивашечки до «Софиологии смерти» Булгаков не раз будет к ней возвращаться. Еще один пример – момент греха («Друг Жениха» и «Иуда Искариот»).

137

«В противоположность этому событие (Ereignis) надо мыслить так, чтобы оно не могло удержаться ни как бытие, ни как время. Оно как будто “нейтральное tantum”, нейтральное “и” в заголовке “Время и бытие”. Однако это не исключает того, что в событии сомыслятся также и посылание, и простирание, так что известным образом бытие и время остаются “существовать”. Также слушателям напомнили о тех местах “Бытия и времени”, в которых уже употреблялось “дано”, при этом оно не мыслилось прямо в направлении события. Сегодня эти места выглядят как половинчатые попытки разработки вопроса о бытии, так, например, вопрос о смерти исследуется лишь в тех пределах и исходя из тех мотивов, которые были определены конкретной целью – разработкой временности», см.: Протокол к семинару по докладу «Время и бытие» (отрывок) // Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. М., 1991. С. 185. Этот семинар проводился в сентябре 1962 года в Тоднауберге (Шварцвальд).

138

Публикуется по изданию: Субъективность и идентичность / отв. ред. А. В. Михайловский. М., 2012. С. 168–180.

139

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии: в 2 т. М., 1997. Т 1. С. 266.

140

Манчестерство – направление в экономической политике, требующее безусловного невмешательства государства в хозяйственную жизнь. Евгений Риттер (Eugen Richter, 1838–1906), с 1884 года лидер Немецкой партии свободомыслящих (Deutsche Freisinnige Partei). Его сатира на предполагаемое в будущем торжество социализма «Social demokratische Zukunftsbilder frei nach Bebel» (1891; 2-е изд.: 1898) переведена на русский язык: Социально-демократические картины будущего по Бебелю. СПб.: Изд. А. Суворина, 1893. Многие парламентские и внепарламентские речи Рихтера изданы отдельными брошюрами. Рихтера упоминает Хайек в книге «Дорога к рабству», подробное изложение взглядов Рихтера и их оценка в контексте эпохи дана американским историком Ральфом Райко (Raico, Ralf. Eugen Richter and Late German Manchester Liberalism: A Reevaluation. Review of Austrian Economics, 1990. № 4. Р 3-25).

141

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 269.

142

Там же. С. 214.

143

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1: Мир как хозяйство // Соч.: в 2 т. Т 1: Философия хозяйства. Трагедия философии. М., 1993. С. 137.

144

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 272.

145

Там же. С. 270–271.

146

Там же. С. 250.

147

Там же. С. 259.

148

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1 // Соч. Т 1. С. 63.

149

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 260.

150

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 151.

151

Там же. С. 266.

152

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 40.

153

Булгаков С. Н. Народное хозяйство и религиозная личность (Посвящается памяти И. Ф. Токмакова) // Два града. Исследования о природе общественных идеалов. СПб., 1997. С. 113.

154

Там же. С. 111–112.

155

Там же. С. 113.

156

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 264.

157

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1 // Соч. Т. 1. С. 292–293.

158

Булгаков С. Н. Народное хозяйство и религиозная личность (Посвящается памяти И. Ф. Токмакова) // Два града. Исследования о природе общественных идеалов. С. 111.

159

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 317.

160

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1 // Соч. Т 1. С. 147.

161

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1. С. 158.

162

Там же. С. 218.

163

Там же. С. 230.

164

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 52.

165

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 259.

166

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 345.

167

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 101.

168

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1 // Соч. Т. 1. С. 68.

169

Носов А. Реконструкция 12-го «Чтения по философии религии» В. С. Соловьева // Символ. 1992. № 28. С. 248, 256.

170

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1 // Соч. Т 1. С. 230.

171

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 264.

172

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Из глубины. C. 55.

173

Высшее счастье смертного – быть личностью (нем.) У Гете «Hschstes GlYck der Erdenkinder Sei nur die Perssniichkeit», см.: Стихотворение «Suleika» // West-sstlicher Divan (1819).

174

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. C. 300.

175

Булгаков С. Н. Купина Неопалимая. Париж, 1927. С. 41–42.

176

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. C. 301.

177

Булгаков С. Н. Из памяти сердца. Прага [1923–1924] // Исследования по истории русской мысль. Ежегодник за 1998 год / под ред. М. А. Колерова. М., 1998. C. 178.

178

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму // Труды по социологии и теологии. Т. 1. С. 222.

179

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1 // Соч. Т. 1. С. 153.

180

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. C. 355.

181

Всякое определение есть отрицание (лат.)

182

Булгаков С. Н. Купина Неопалимая. С. 36.

183

Там же. С. 36.

184

Там же. С. 41–42.

185

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 300.

186

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч.1. Мир как хозяйство // Сочинения: в 2 т. Т. 1. Философия хозяйства. Трагедия философии. М., 1993. С. 223.

187

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч.1. Мир как хозяйство. С. 223.

188

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 185.

189

«Ипостась означает прежде всего “самостоятельное существование” (τό καθ’ έαυτό είναι), – существуют только ипостаси (“особи”), и нет (т. е. не существует) “безипостасной природы”. “Природа” реальна только в “ипостасях”, в “неделимых” (в “атомах” или индивидах). Все существующее ипостасно, т. е. индивидуально. Но в мире духовном ипостась есть лицо, “лицо само по себе существующее” (срв. в Халкидонском оросе). Вслед затем Леонтий делает очень существенную оговорку и вводит новое понятие. Если нет “безипостасной” природы, это еще не означает, что природа реальна только в своих собственных индивидуализациях или ипостасях. “Осуществиться” природа может и в иной ипостаси, в ипостаси (или “неделимом”) иного рода (иного естества). Иначе сказать, существуют не только “одноприродные” особи или ипостаси, но еще и сложные, – в них при единстве (или единичности) ипостаси мы наблюдаем реальность двух или многих природ во всей полноте их естественных свойств. Так “человек” есть единая ипостась из двух различных природ, из души и тела, определяемых разными “естественными” понятиями. “Ипостасность” не есть индивидуализирующий признак. Можно сказать больше, – не есть признак вообще. “Ипостасность” есть начало разделения и разграничения, – не столько “различения” (“различаются” между собою “природы”, по своим существенным признакам), сколько именно “разделения”… ипостась есть “отдельное”, “раздельное существование”, – “предел”… В сложных ипостасях одна природа осуществляется в ипостаси другой… Она реальна “во ипостаси”, но не обязательно в собственной… Так Леонтий устанавливает понятие “воипостасности”, τό ένυπόστατоν. “Не одно и то же ύπόστασις и ένυπόστατоν, как не одно и то же оυσία и ένоύσιоν. Ибо каждая ипостась означает кого-то, τа ένυπόστατоν означает сущность (природу). Ипостась означает лицо, определяемое свойствами, а ‘во-ипостасность’ указывает на нечто несамослучайное, что имеет свое бытие в другом, а по себе не созерцается”… “Во-ипостасность” есть реальность в иной ипостаси. Отсюда видно, что действительность какого-нибудь естества в определенном индивиде еще не означает признания здесь ипостаси данного естества». См. об этом: Флоровский Г., свящ. Византийские отцы V–VIII веков. Париж, 1933. С.123.

190

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 186.

191

Булгаков С. Н. Ипостась и ипостасность (Scholia к «Свету Невечернему») // Труды о Троичности // сост. А. И. Резниченко. М., 2001. С. 28.

192

Там же. С. 39–40.

193

Там же. С. 31.

194

Булгаков С. Н. София, Премудрость Божия, цит. по: Рукопись из архива Свято-Сергиевского Богословского института в Париже. I. 8a.

195

Там же. V 7.

196

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 300.

197

Булгаков С. Н. София, Премудрость Божия, цит. по: Рукопись из архива Свято-Сергиевского Богословского института в Париже. V 7.

198

Там же. IV 7.

199

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 16.

200

Там же. С. 30.

201

Там же.

202

Карташев А. В. Вселенские соборы. М., 1994. С. 288.

203

Булгаков С. Н. Из памяти сердца. Прага [1923–1924] // Исследования по истории русской мысль. Ежегодник за 1998 год. C. 55.

204

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 60.

205

Булгаков С. Н. Из памяти сердца. Прага [1923–1924] // Исследования по истории русской мысль. Ежегодник за 1998 год. C. 227.

206

Там же. С. 254.

207

Берд Р Богословие отца Сергия Булгакова: ересь или ересиология? // С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь. Международная научная конференция. М., 2003. С. 61–78.

208

Роднянская И. Б. Читатель и толмач замысла о мире // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1999. Т. 1: Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 10. В другой работе этот автор отмечает у Булгакова «дар эстетической восприимчивости и мифопоэтического воображения, отклика на Красоту», см.: Роднянская И. Б. Сергей Николаевич Булгаков – отец Сергий: Стиль мысли и формы мысли // Вестник РХД. Париж; Нью-Йорк; М., 2001. № 182. С. 21–38.

209

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 74. Отметим резонное замечание оппонента: «Предикат “эстетический” ничего не спасает, и релятивизм автора обладает свойствами любого релятивизма, т. е. является точкой зрения самоотрицающей и догматической», см.: Алексеев Н. Н. Опыт построения философской системы на понятии хозяйства (1912) // С. Н. Булгаков: pro et contra. Личность и творчество Булгакова в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. СПб., 2003. Т. 1. С. 674.

210

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 111.

211

Там же.

212

Там же. С. 273.

213

В «Философии хозяйства» «.содержится отрицание способности любых статистических или “объективных” данных предрешать проблемы человеческого действия. Этика радостного, софийного труда – та инструкция, которую Булгаков дает каждому человеку как хозяину – отвечает одновременно всем попыткам “железного” девятнадцатого века свести на нет человеческую свободу, выражая на языке философии те же стремления, которые побудили Булгакова стать на сторону освободительного движения в годы, предшествовавшие революции (1905 г.)», см.: Евтухова Е. О сносках Булгакова (идейный контекст) в «Философии хозяйства» // С. Н. Булгаков: Религиознофилософский путь. С. 150.

214

Статьи Лосского и Бахтина републикованы Н. Паньковым в журнале «Диалог. Карнавал. Хронотоп» (Витебск, 1993. № 4).

215

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 83.

216

Там же. С. 85.

217

Подробнее см.: Исупов К. Г. Судьбы классического наследия и философско-эстетическая культура Серебряного века. СПб., 2010. С. 305–330 [раздел: Третий путь (О русском тейяризме)].

218

Булгаков С. Н. Агнец Божий. О Богочеловечестве. М., 2000; Бурлака Д. К. Богочеловечество // Вестник РХГА. СПб., 2005. № 6; Гайденко П. П. Человек и человечество в учении В. С. Соловьева // Вопросы философии. 1994. № 6; Ильин В. Н. Запечатанный гроб. Пасха Нетленная. Париж, 1926 (гл. 1: Страдание и искупление. Общий смысл Богочеловечества); Исупов К. Г. Богочеловечество (словарная статья) // Общество – среда – развитие. СПб., 2006. № 2. С. 133—13б; Лавлок Дж. Бог и Гея // Эко-геософский альманах. СПб., 2000. № 2. С. 21–35; Фишер Пауль. Ущелье перед Омегой // Космизм и Новое мышление на Западе на Востоке. СПб.,

1999. С. 33–41; Хоружий С. С. Исихазм, Богочеловечество, ноогенез и немного о нашем обществе // Начала. 1992. № 2; Швебс Г. И. Идея ноосферы и социальная экология // Вопросы философии. 1991. № 7. С. 36–45. См. диссертации по истории этой теологемы Л. К. Нагорной (1995), О. Ю. Ролдугиной (1998), Т. С. Оленич (1998).

219

Ср.: Ковалев А. М. Общество – развивающийся организм. М.,

2000.

220

Берталанфи Л., фон. Общая теория систем – обзор проблем и результатов (1962) // Системные исследования: Ежегодник. М., 1969. С. 23–82.

221

Келвин С. Холл, Гарднер Линдсей. Теории личности (1970) / пер. И. Б. Гриншпун. М., 1997; Терминологическая правка В. Данченко. Киев, 2005.

222

Козырев А. П. Целостная личность // Русская философия: Словарь / под общ. ред. М. А. Маслина. М., 1995. С. 598–599. Ср.: Горелов А. От расщепленного человека к целостной личности // Общественные науки и современность. 1991. № 1; Агеев В. В. Психологический критерий сформированности субъективности как основания целостной личности // Вестник КазГУ: Серия психологии и социологии. Алма-Ата, 2001. № 1 (6).

223

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 155.

224

Там же. С. 162.

225

Киссель М. А. Философский синтез А. Н. Уайтхеда // Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии / пер. с англ. М., 1990. С. 51–52.

226

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 146.

227

Там же. С. 248.

228

Там же. С. 157–158. На языке добротного компаративизма софийная эстетика Булгакова описана в: Бычков В. В. Русская теургическая эстетика. М.: Ладомир, 2007. С. 263–330. Ср.: Гаврюшин Н. Жизненный путь и религиозно-эстетические взгляды о. Сергия Булгакова // Гаврюшин Н. По следам Рыцарей Софии. М., 1998. С. 142–178.

229

См. попытки отыскать веберовский «след» в «Философии хозяйства»: Давыдов Ю. Н. Вебер и Булгаков (Христианская аскеза и трудовая этика) // Вопросы философии. 1994. № 2. С. 54–73. Ср.: Элоян М. Р Философия хозяйства С. Н. Булгакова в контексте русской и европейской философии кон. XIX – нач. XX в. Дис… д-ра филос. наук. М., 2006.

230

О диалоге Булгакова с Вебером в статье 1909 г. «Народное хозяйство и религиозная личность» говорит и С. С. Хоружий: «Никаких общих принципов, относящихся к связи религиозного и социально-экономического уровня, Булгаков здесь не высказывает. Такие принципы выдвигаются им в написанной немного позднее “Философии хозяйства”; но там Булгаков уж развивает свою софиологию, и предлагаемые принципы всецело базируются на метафизической концепции “софийных корней хозяйства”, сегодня представляющей лишь исторический интерес», см.: Хоружий С. С. От синергийной антропологии к социальной философии, или Диалог с Максом Вебером // Фонарь Диогена. Проект синергийной антропологии в современном гуманитарном контексте // сост., общ. и науч. ред. С. С. Хоружего. М., 2010. С. 714. В оппозицию последнему мнению адепты идей «Философии хозяйства» с 1999 года издают на экономфаке МГУ журнальчик «Философия хозяйства», где Булгакову посвящена культовая рубрика.

231

По исчерпывающей характеристике современного автора: «В книге “О Новом” <…> Гройс секуляризировал “Философию хозяйства” (я говорю об объективной сравнимости этих сочинений; вопрос о том, составляют ли они интертекст, не имеет значения для дальнейших соображений). История культуры, по Гройсу, всегда экономична по причине того, что она не столько протекает от бывшего к небывалому, сколько меняет местами уже присутствующие в ней полюса профанного и сакрального (каковое сосредоточено в “валоризованной” коллективной памяти», см.: Смирнов И. П. Социософия революции. СПб.: Алетейя, 2004. С. 141. См.: Гройс Б. Утопия и обмен. М., 1993. С. 118, 124, 131.

232

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 219. См.: Шманеева Л. В. «Духовная телесность» в философии С. Н. Булгакова // Булгаковские чтения. Международная научная конференция (Памяти С. Н. Булгакова). Орел, 2008. С. 334–338.

233

Мицкевич Д. Н. «Реалиоризм» Вячеслава Иванова // Христианство и русская литература. Взаимодействие этнокультурных и религиозно-этических традиций в русской мысли и литературе. СПб., 2010. Сборник 6. С. 254–242.

234

См. о Христе-Богочеловеке: «Он имеет полноту человечества, а потому и полноту его красоты, в соответствии почиванию на Нем Духа Св., ипостаси Красоты» (Сергий Булгаков, прот. Агнец Божий. О Богочеловечестве. Ч. 1. М., 2000. С. 298).

235

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 219–220.

236

Там же. С. 221.

237

Там же.

238

Там же. С. 220, 223.

239

Гальцева Р, Роднянская И. Реальное дело художника («Положительная эстетика» Владимира Соловьева и взгляд на литературное творчество). Вступ. ст. // Соловьев В. С. Философия искусства и литературная критика. М., 1991. С. 8–29.

240

Булгаков С. Н. Философия имени. СПб., 1998. С. 225.

241

Бочаров С. Г. «Европейская ночь» – как русская метафора: Ходасевич, Муратов, Вейдле // Europa orientalis. Салерно, 2003. XXII. № 2. С. 87—100.

242

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 328–338.

243

Там же. С. 305.

244

Эту ситуацию точно описал современный исследователь, завершивший статью цитатой из мемуара Г. Чулкова «Годы странствий» (1930): «Старушка Шмидт, поверившая со всей искренностью безумия, что она воплощенная София, и этою странною вестью явившаяся к Владимиру Соловьеву – это едва ли не возмездие одинокому мистику, дерзнувшему на свой страх и риск утверждать новый догмат» (Козырев А. П. Нижегородская Сивилла // История философии. М., 2000. Вып. 6. С. 84).

245

См.: Ваганова Н. А. Софиология протоиерея Сергия Булгакова. М., 2010. С. 295–296.

246

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 390–391.

247

Но, как справедливо сказано, для Рафаэля в русской традиции все же сделано исключение: Аверинцев С. С. «Две встречи» о. Сергия Булгакова в историко-культурном контексте // С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь. С. 251–256. Даже у такого решительного критика Ренессанса, как А. Ф. Лосев, не нашлось места для главы о Рафаэле в книге «Эстетика Возрождения» (1978).

248

Булгаков С. Н. «Две встречи» о. Сергия Булгакова в историко-культурном контексте. С. 628.

249

Там же. С. 629–630.

250

Там же. С. 630.

251

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 232, 307, 316.

252

Там же. 323.

253

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 424–425, 429.

254

См.: Лескин Димитрий, прот. Метафизика слова и имени в русской религиозно-философской мысли. М., 2008; Троицкий В. П. Теория множеств как «научно-аналитический слой» имяславия // Лосев А. Ф. Имя. СПб., 1997. С. 537–550; Троицкий С. В. Учение афонских имебожников и его разбор. СПб., 1914; К истории борьбы с афонской смутой. Пг., 1916; Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф – имя – культура // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Таллинн, 1992. Т 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. С. 58–75; Калинкин В. М. Поэтика онима. Донецк, 1999.

255

«Международный центр генетической эпистемологии» был создан Пиаже в Женеве в 1955 году, через год после выхода в Париже книги Булгакова «Философия имени».

256

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 20.

257

Там же. С. 16, 20.

258

Там же. С. 47.

259

Там же. С. 38, 221; Булгаков С. Н. Тихие думы / сост., подг. текста и коммент. В. В. Сапова; послесл. К. М. Долгова. М., 1996. С. 7.

260

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 384.

261

Павел Флоренский, свящ. Имена. М., 1993; Он же. Соч.: в 4. М.: Мысль, 1999. Т. 3 (2). С. 169–358; 526–528 (примеч.).

262

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 242.

263

Там же. С. 244.

264

Иванов Вяч. Родное и Вселенское / сост., вступ. ст. и примеч. В. М. Толмачева. М., 1994. С. 230; ср.: С. 145, 229, 254. См. раздел «Эпифания формы» в кн.: Дмитриев В. Символ. Философско-поэтическая мысль русского символизма. Siedlce, 2008. С. 37–48.

265

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 207–208.

266

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 210.

267

Там же. С. 209; ср.: С. 211.

268

Там же. С. 196.

269

Там же. С. 107, 191,267.

270

Там же. С. 196.

271

Там же. С. 91.

272

Там же. С. 249.

273

Там же. С. 95; ср.: С. 133.

274

Там же. С. 89.

275

Там же. С. 98.

276

Там же. С. 168.

277

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 218.

278

Там же.

279

«Кроме неисчерпаемого многообразия форм, есть и ритм смысла в стихе, есть красочная красота и выразительность образов, есть ясность и искренность содержания. Вот это соединение форм звука, ритма, смысла, образа, делают стихотворение формой форм, внедряют в него исключительное могущество красоты, дают искусству слова царственное место среди искусств как искусству самого логоса». (Там же. С. 216–217).

280

Там же. С. 206.

281

Там же. С. 242–243.

282

Там же. С. 254.

283

Там же. С. 255.

284

Там же. С. 256.

285

Там же. С. 257.

286

Там же. С. 270.

287

Там же. С. 282.

288

Булгаков С. Н. Тихие думы. С. 48.

289

Булгаков С. Н. Тихие думы. С. 8.

290

Там же. С. 16.

291

Там же. С. 15.

292

Павел Флоренский, свящ. Соч.: в 2 т. Т 2: У водоразделов мысли. 1990. С. 62–64.

293

Запись в дневнике 18.V/1.VI.1923 (Сергий Булгаков, прот. Из памяти сердца. Орел, 2001. С. 52).

294

Ильин И. А. Собр. соч.: в 10 т. М., 1994. Т. 3. С. 138 (фрагмент. IV.25 «Зависть» в: Я вглядываюсь в жизнь. Книга раздумий). Не исключено, что под влиянием Булгакова созданы два эссе В. Н. Ильина: Ильин В. Н. Трагедия дружбы и судьба Сальери // Вестник РХД. 1949. № 3; Судьба Сальери (Трагедия дружбы и метафизика зависти) // Возрождение. 1969. № 206. Февраль. С. 69–80. См.: «Моцарт и Сальери», трагедия Пушкина: Движение во времени. М., 1997; Зависть. Формы ее оправдания и разоблачения в культуре / отв. ред. В. М. Маркович. СПб., 2007.

295

Булгаков С. Н. Тихие думы. С. 47.

296

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 171.

297

Там же. С. 232.

298

Там же. С. 230.

299

Там же. С. 250.

300

Там же. С. 250–251.

301

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 252.

302

Там же. С. 253.

303

Там же. С. 305.

304

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 320.

305

Там же. С. 321.

306

Там же. С. 310.

307

Там же. С. 313.

308

Там же. С. 314.

309

Там же. С. 333.

310

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 306.

311

Там же. С. 303.

312

Там же. С. 323.

313

Булгаков С. Н. Два града. Исследования о природе общественных идеалов. СПб., 1997. С. 177–178.

314

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. С. 350.

315

Там же. С. 303–304.

316

Лейбниц Г. В. Соч.: в 4 т. М., 1989. Т. 4. С. 148, 65.

317

Вышеславцев Б. Трагическая теодицея // Путь. 1928. № 9. С. 28.

318

Трубецкой Е. Н. Смысл жизни / сост. А. П. Полякова, П. П. Апрышко. М., 1994. С. 88.

319

См.: Шукуров Ш. М. Художественное творчество и проблема теодицеи // Шукуров Ш. М. Эстетика Бытия и эстетика Текста в культурах средневекового Востока. М., 1995. С. 51–75; Проблема Зла и теодицея / под ред. В. К. Шохина. М., 2006.

320

Разве что Л. А. Зандер в своем фундаментальном исследовании «Бог и мир» вскользь говорит о ней да идеологические оппоненты Булгакова конца 1920-х – начала 1930-х годов – карловчане упоминают ее, правда, исключительно в полемическом контексте. См., например, довольно позднюю реминисценцию: Григорий (Граббе), еп. Иуда: предатель или избранник Божий? (по поводу статьи прот. С. Булгакова «Два избранника», Вестник Русского Христианского Движения, № 123, 1977 г.). // Григорий Граббе, еп. Церковь и ея учение в жизни. Собр. соч. Т. 3. Джорданвилль, 1992.

321

Первая публикация: Иуда Искариот – Апостол-предатель // Путь. 1931. № 26. С. 3—60; № 27. С. 3—42. Эта статья была практически сразу же частично (догматическая часть с небольшими сокращениями и заключение) переведена на немецкий (Orient und Occident.1932. № 11. S. 8—24) и английский с характерным изменением названия (Judas or Saul? Thoughts on the Russian People. Trad. by B. Pares // The Slavonic and East European Review. 1931. № 27. P 525–535) языки. См. об этом в письме Булгакова швейцарскому исследователю русской философской традиции и редактору журнала «Восток и Запад» Фрицу Либу: «По поводу статьи об Иуде могу сделать Вам предложение использовать вторую часть, а именно либо первую (догматическую) часть (сокращенно), либо последнюю (русскую) часть, уже вышедшую по-английски (оттисков я не получил). Посылаю Вам на всякий случай обе статьи. К сожалению, первая слишком длинна для сокращений, хотя можно сделать об этом краткую заметку в примечании» [С. Н. Булгаков. Письма к Фрицу Либу (1929–1938) / публ. и пер. Вл. Янцена// Исследования по истории русской мысли [5]. Ежегодник 2001/2002. М., 2002. С. 410–411. Письмо от 02.11.1931]. Характерно, что ни один из русских корреспондентов Булгакова этого периода, как показывает тщательный анализ короба XIII (переписка) архива проф. прот. С. Н. Булгакова в Православном Богословском институте св. преп. Сергия Радонежского (Париж), не упоминает об «Иуде».

322

То, что тема предательства как философского явления актуальна и поныне, свидетельствуют международные научные конференции, проводимые по этой теме (сообщено Вл. Яценом). Например: Янцен В. Предательство как проблема индивидуальной памяти и исторической традиции. Доклад на Мюнхенской конференции «Предательство» Международного кружка литературы, искусства и психопатологии 19 сентября 2009 г.

323

Этот же мотив человека, который «во грехе» есть хуже животного, т. е. создания, лишенного разума и свободы воли, присутствует в текстах ежедневного молитвенного обихода. Ср.: «И прости вся, елика Ти согреших днесь яко человек, паче же и не яко человек, но и горее скота, вольныя моя грехи и невольныя» (Молитва третья св. Духу из вечернего молитвенного правила).

324

Булгаков С. Н., прот. Иуда Искариот – апостол предатель // Булгаков С. Н. Труды о Троичности / сост., подг. текста и примеч. А. Резниченко (Исследования по истории русской мысли. Т 6). М.: ОГИ, 2001. Далее страницы этого издания даются в квадратных скобках.

325

Любопытно, что среди большевистского перечня памятников, которые должны быть поставлены наиболее значительным персонам в истории человечества, под номером вторым – вслед за Марксом – шел памятник Иуде, и он действительно был поставлен, кажется, в Калуге. Люцифер (сатана) тоже был в этом списке, однако не до Иуды и даже не в первом десятке.

326

Ге Н. Н. Письмо Л. Н. Толстому от 26.10.1893 // Ге Н. Н. Письма. Статьи. Критика. Воспоминания современников. М.: Искусство, 1978. С. 183.

327

См., например: Даниэль С. М. Библейские сюжеты. Священное писание в русской живописи Нового времени. СПб., 1994. Ил. 83–85, 87.

328

Волжский. «Иуда» Леонида Андреева // Живая жизнь. 1907. № 2. 20 декабря. С. 36–37.

329

Сергий Булгаков, прот. Агония // Автобиографические заметки. Париж, 1947. С. 73.

330

Курсив мой. – А. Р.

331

Булгаков С. Н., прот. Из дневника // Вестник РСХД. 1979. № 129. C. 238–239. Это онтологическое отсутствие телесного ощущения еще возникнет в булгаковской дневниковой записи 1926 года «Моя болезнь» и будет знаком начала умирания.

332

«Россия спасена, родилось в моем сердце перед большевистским переворотом в 1917 г. как откровение Богоматери (во Владычной ее иконе), и я верен и верю этому завету. Но в ответ на это исторически Россия погибла, значит, она спасется через гибель и смерть, воскресая, но воскресение нам непонятно, оно – чудо. Так толпятся в уме и сердце неисходные противоречия. Она потрясена смертельно и навечно разорвана и ранена. Она исцелится? – благодатью Духа св., но тоже чудом, новым созданием, а это цельно неисцельно ранено и болит. Конечно, на крайний случай можно обойтись и без родины <…> но и от родины я не должен, не могу и не хочу никогда отказаться и, значит, умираю всю оставшуюся жизнь, пока Господь не исцелит бесноватую Россию» [Дневник от 18 (31) декабря 1922 г. // Булгаков С. Н. Из дневника. C. 239]. Далее «Константинопольский дневник» цитируется по этому изданию без указания страниц, но с указанием даты записи.

333

См.: Сергий Булгаков, прот. Мужское и Женское в Божестве. Мужское и Женское / публ. А. П. Козырева, Н. Ю. Голубковой; коммент. и предисл. А. П. Козырева // С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь: Международная научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения / науч. ред. А. П. Козырев, сост. М. А. Васильева, А. П. Козырев. М., 2003. С. 333–395.

334

Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергеем Николаевичем Булгаковым / Архив свящ. П. А. Флоренского. Вып. 4. Томск, 2001. С. 181–182.

335

«Мое положение сугубо трудно: я со своими идеями попадаю в атмосферу доносов, сыска, атеизма, национализма и враждебности к католичеству» [Дневниковая запись от 23 февраля (8 марта) 1923 года. Курсив мой. – А. Р.].

336

Глеб В. – свящ. Глеб Верховской (Верховский) (1888–1940), католик восточного обряда. Родился в Санкт-Петербурге, в 1915 году в Болгарии принял священство, но затем вернулся в Петербург. В 1921 году эмигрировал; с июля 1922 по февраль 1923 года находился в Константинополе. См. о нем: http://krotov.info/history/20/1920/1922verh.html#_ftn1 (режим доступа: свободный).

337

Константинопольский дневник. Запись от 10 (23).01.1923.

338

Перевод термина Зои Комлевой. См.: Комлева З. В. Свобода воли и предопределение у Аврелия Августина в его полемике с пелагианами: Дис… канд. филос. наук (09.00.03). М., 2000.

339

Несмотря на всю близость к кальвинизму в вопросе о предопределении, янсенизм всегда оставался течением в рамках католицизма. Наиболее известной и значимой считается французская версия янсенизма, разработанная Антуаном Арно и членами его семьи («богословие Пор-Рояля»); последователями янсенизма были Блез Паскаль и Жан Расин, с богословием же Пор-Рояля связаны основные положения философии Декарта, в частности основные положения картезианской этики, сформулированные в пятой части «Рассуждения о методе». Правда, полностью поддерживая идею о внешней зависимости человека от его судьбы, по отношению к которой возможен только один способ должного поведения – это способ ее мужественного приятия, Декарт – впервые в истории философии – конструирует территорию разумной человеческой субъективности как территорию подлинной свободы.

340

Курсив Булгакова.

341

Курсив Булгакова.

342

Курсив мой.

343

Хотя современники Булгакова рассматривали и такую возможность. См. об этом: Резниченко А. Сергей Раевский: проекты и наброски (к реконструкции ландшафта)», а в ней раздел II: «Об ангелах и бесах. Два “Оригена на русский манер”» (Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография. Кн. I. Исследования. М., 2010. С. 442–462).

344

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т 3. М., 1995 (репринтное воспроизведение издания 1882 года). С. 438. Пример Даля: «Течение, приражая или приражаясь ко крутому берегу, подмывает его теченьем своим».

345

Вечернее правило. Молитва четвертая св. Макария Великого.

346

Разделы этой статьи легли в основу доклада на конференции «Богословие личности в восточном и западном христианстве» (21–24 октября 2010 года, Монастырь Бозе, Италия), организованной Библейско-Богословским институтом св. апостола Андрея, Москва. Благодарю за комментарии к ранней версии этой статьи Edward M. Swiderski, Drs. Josephien van Kessel и Dr. Brandon Gallaher.

347

Гиппиус З. Литературный дневник (1899–1907) // Гиппиус З. Дневники. М., 1999. С. 316–318.

348

См.: Zwahlen R. Das evolutionäre Ebenbild Gottes. Anthropologien der MenschenwYrde bei Nikolaj A. Berdjaev und Sergej N. Bulgakov. Münster, 2010; Цвален Р. Спутники по разным путям: Николай Бердяев и Сергей Булгаков // Исследования по истории русской мысли 2008/2009. М., 2012. Ежегодник 9. С. 335–425.

349

Булгаков С. Н. Карл Маркс как религиозный тип (Его отношение к религии человекобожия Л. Фейербаха) // Булгаков С. Н. Два града. СПб., 1997. С. 54.

350

Обсуждение этого см.: BrYning A., van der Zweerde E. (hrsg.).Orthodox Christianity and human rights. Leuven, 2012; Stoeckl K. The Russian Orthodox Church and Human Rights. London; New York, 2014.

351

Алексей Козырев предполагает, что русские религиозные мыслители упомянуты только косвенно, потому что авторы социальной концепции боялись, что официальная ссылка на них означала бы «преждевременную канонизацию». Вместе с тем он думает, что благодаря явным ссылкам на них, «многие положения доктрины стали бы более внятными», см.: Козырев А. Что дает современному сознанию «Философия хозяйства» отца Сергий Булгакова? // Два Булгакова. Разные судьбы / под ред. Ю. Осипова. М., 2002. Т 1. С. 60.

352

Ср.: «То, что Бердяев декларативно утверждал, Булгаков систематически разрабатывал, указывая на бесконечное содержание личности в его связи с самой структурой абсолютной божественной Личности», см.: Meerson M. A. Sergei Bulgakov’s Philosophy of Personality // Kornblatt J. D., Gustafson R. F. (hrsg.) Russian Religious Thought. Madison, 1996. С. 149.

353

Возвращение к софиологии о. Сергия Булгакова в России только началось, как говорит митрополит Иларион Алфеев. Первая всесторонняя работа о софиологии Булгакова на русском языке: Ваганова Н. А. Софиология протоиерея Сергия Булгакова. М., 2010.

354

Булгаков С., прот. Докладная записка Митрополиту Евлогию прот. проф. Сергия Булгакова по поводу определения Архиерейского собора в Карловцах относительно учения о Софии Премудрости Божией // Приложение к журналу «Путь». Париж, 1936. С. 36.

355

Философско-литературная критика Бердяева и Булгакова и их комментарии к современным им социальным проблемам обстоятельно рассмотрены в третьей главе моей книги: III. Philosophische Literaturkritik: Dostoevskij und Tolstoj и IV Die religiss-philosophischen SammelbSnde (Zwahlen R. Das evolutionäre Ebenbild Gottes. Anthropologien der MenschenwYrde bei Nikolaj A. Berdjaev und Sergej N. Bulgakov. C. 111–198).

356

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции) // Булгаков С. Н. Два града. СПб., 1997, С. 275–299.

357

Отношение Булгакова к Канту рассмотрено в: Seiling J. R. From Antinomy to Sophiology. Modern Russian Religious Consciousness and Sergei Bulgakov’s Critical Appropriation of German Idealism, University of Toronto (Ph. D.), 2008.

358

Meerson M. A. The Trinity of Love in Modern Russian Theology: The Love Paradigm and the Retrieval of Western Medieval Love Mysticism in Modern Russian Trinitarian Thought (from Solovyov to Bulgakov). Quincy, IL, 1998. P XV

359

Ахутин А. В. София и черт (Кант перед лицом русской религиозной метафизики) // Ахутин А. В. Тяжба о бытии. М., 1997. С. 261.

360

«Борьба эта заключается в максимальном прорыве замкнутого круга объективации через творческий акт, в максимальной экзистенциальности творений творца, во вторжении максимальной субъектности в объектность мира. Смысл творчества в упреждении преображения мира, а не закреплении этого мира в объективном совершенстве», см.: Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии // Бердяев Н. А. Опыт парадоксальной этики. М., 2003. С. 549.

361

«Чтобы познать ее, нужно уметь заглянуть в глубину, вовнутрь механизма, и лишь после того, как будет познана – не научно-эмпирическим, но спекулятивным или интуитивным путем – эта Ding an sich, ее незримое веяние будет почувствовано и в эмпирической действительности, и последняя станет понятна по своему внутреннему смыслу», см.: Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 2008. С. 294.

362

Haardt A., Plotnikov N. Einleitung der Herausgeber // Diskurse der Personalität. Die Begriffsgeschichte der “Person” aus deutscher und russischer Perspektive. München, 2008. S. 11–24. Именно поэтому многие церковные мыслители не понимают, что борются не с разновидностью просвещенческой автономии, но с автономией романтического индивидуализма (cf. Todorov T L’esprit des Luminres. Paris, 2006. P 34–35: «Иоанн-Павел II упрекает мораль, вышедшую из Просвещения, в том, что она целиком субъективна, то есть целиком зависит от одной только воли. Мораль Просвещения не субъективна, но интерсубъективна: принципы добра и зла являются предметом консенсуса. Мораль Просвещения вытекает не из эгоистической любви к себе, но из уважения к человечеству. Хотят того или нет, но свойственная Просвещению концепция справедливости гораздо менее революционна, чем об этом думают критики. Закон является, конечно, выражением автономной воли народа, но эта воля обнаруживает свои границы»).

363

Evtuhov C. Introduction // Bulgakov S. Philosophy of Economy. New Haven, London, 2000. P. 20.

364

Понятие «личной автономии» крайне важно для дискуссий о человеческом достоинстве и правах человека, о нравственности и либерализме. Автономия в просвещенческом смысле не есть понятие необузданного субъективизма, но самое условие ответственной жизни в пределах человеческого сообщества. Просвещение было восстанием против самоуверенных властей, а не против властей и ценностей, развитых и признанных сообществом. «Просвещенная нравственность» в меньшей степени индивидуалистическая, а в большей межличностная нравственность, ищущая равновесия между индивидуальными и общими ценностями. И Константинос Деликостантис объясняет, что интерпретация кантовской автономии как крайнего субъективизма или самообожения неверна. Применительно к подозрительному отношению современного православия к понятиям Просвещения он писал, что это не «освобождение от морали, но освобождение для морали; автономия выражает новую форму динамической и творческой свободы, для ответственного образования индивидуальной, общественной и политической жизни» [Delikostantis, Konstantinos: Orthodoxy Facing the Modern Secular State. In: Stoeckl, Kristina et al. (ed.): Political Theologies in Orthodox Christianity. London, 2017. P 243–244, 249].

365

Meerson M. A. Sergei Bulgakov’s Philosophy of Personality. P 141.

366

См.: Stoeckl K. Community after totalitarianism. The Eastern Orthodox intellectual tradition and the philosophical discourse of political modernity. Frankfurt; Berlin; Bern u. a., 2°08.

367

Stoeckl K. The Human Rights Debate in the External Relations of the Russian Orthodox Church // Religion, State and Society. 2012. № 40 (2). P 216.

368

Из переписки Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова и Л. И. Шестова // Мосты. 1961. № 8. С. 259.

369

Интересно, что в авторской рукописи текста «София. Премудрость Божия» (1935–1936) Булгаков различал «современное русское учение о Софии», которое связывает свою традицию со забытой «православной традицией», и то учение, именно Бердяева, которое связывает свою традицию более всего с учением о Софии в доктрине Якоба Беме. В рукописи, которая хранится в архиве Свято-Сергиевского Богословского института в Париже и транскрибирована и предоставлена А. П. Козыревым, читаем (в прямых скобках значимые зачеркивания, раскрывающие авторские сокращения): «Однако современное русское [богословие относительно] учение о Софии не с ними связывает свою традицию [(кроме только Бердяева, сближающегося с Беме)], но с [той православной традицией] тем преданием, которое молчаливо проходит чрез всю историю восточной церкви». Имеются в виду сочинения «Беме, Пордеджа и др.».

370

Dietrich W Nikolai Berdjajew. Sein Denken im Prozess. Hamburg, 2002. S. 28–31. Сам Бердяев отталкивается от статичного различения Парменида между ouk on и meon; меон Бердяева относится к некоторому динамическому действию между статичными понятиями «ничто» и «бытие», см.: Бердяев Н. А. Дух и реальность. Основы богочеловеческой реальности // Бердяев Н. А. Дух и реальность. М., 2003. С. 337.

371

У Бердяева отношение между Ungrund и Богом остается неопределенным, это обстоятельство было отмечено многими исследователями (см.: McLachlan J. M. The desire to be God. Freedom and the Other in Sartre and Berdyaev. New York, Bern etc., 1992. P 137; Scaringi P A. Freedom and the “Creative Act” in the Writings of Nikolai Berdiaev: An Evaluation in Light of Jürgen Moltmann’s Theology of Freedom, University of St. Andrews, 2007. P 199).

372

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. Проблематика и апология христианства // Бердяев Н. А. Диалектика божественного и человеческого. М., 2003. С. 210.

373

Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики // Бердяев Н. А. Опыт парадоксальной этики. М., 2003. С. 190.

374

Idinopulos Th. A. Nicolas Berdyaev’s Ontology of Spirit // The Journal of Religion. 1969. Vol. 49. № 1. P 90.

375

Личфилд К. Онтология и меонтология в контексте экзистенциальной апофатики Бердяева // Н. А. Бердяев и единство европейского духа / под ред. В. Н. Поруса М., 2007. С. 87.

376

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 197.

377

Герцык Е. К. Николай Бердяев // Бердяев Н. А. Самопознание. М., 1991. С. 368.

378

May G. (hrsg.): Schspfung aus dem Nichts: die Entstehung der Lehre von der “creatio ex nihilo”. Berlin; New York, 1978. S. 173.

379

Scaringi P A. Freedom and the “Creative Act” in the Writings of Nikolai Berdiaev. P 197; Евлампиев И. И. История русской метафизики в XIX–XX веках. СПб., 2000. Т. 1. С. 336; Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991. C. 287.

380

Океанская Ж. Л., Океанский В. П. Философия трагедии Н. А. Бердяева в контексте «Трагедии философии» о. Сергия Булгакова // Н. А. Бердяев и единство европейского духа. С. 33.

381

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. М., 2005. С. 52.

382

Там же. С. 52.

383

Бердяев Н. А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека М., 2004. С. 116–117.

384

Там же. С. 146–147.

385

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 191–192.

386

Там же. С. 198.

387

Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. С. 681–682.

388

Там же. С. 694–695.

389

См.: Zwahlen R. Das revolutionäre Ebenbild Gottes. S. 254, 268.

390

Hallensleben B. Sergej Bulgakov – Denker und Diener der göttlichen Weisheit // Novalis. 2003. S. 58.

391

Seiling J. R. From Antinomy to Sophiology. P. 246. См.: Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1994. С. 128–130.

392

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 150.

393

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 253.

394

Там же. С. 146.

395

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 148. О софийности хозяйства: «Ни платонизм, ни неоплатонизм, рассматривавшие тело как футляр для души или темницу для нее, ни новейший идеализм, превращающий плоть в субъективное представление, не знают того единения духа и плоти, какому учит христианство. На этом основано и учение о возможности обожения плоти, совершенного боговоплощением», см.: Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 82.

396

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 145.

397

Там же. С. 251.

398

Там же. С. 139.

399

Там же. С. 30.

400

Gavrilyuk р Universal salvation in the eschatology of Sergius Bulgakov // Journal of Theological Studies. 2006. Vol. 57 (1). P. 132.

401

Bulgakov S. Apocatastasis and transfiguration: comprising his essay. New Haven, 1995. P 28.

402

Материя и ее потребление и производство лежат в основе булгаковской «Философии хозяйства». Обсуждая книгу Бердяева «Я и мир объектов» (1934), он критикует его отделение духовного «я» от «мира» и его «природы». Братство Святой Софии: Материалы и документы 1923–1939 / под ред. Н. А. Струве. М.; Париж, 2000. С. 253.

403

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 249.

404

Sergeev M. Sophiology in Russian Orthodoxy: Solov’ev, Bulgakov, Losskii, and Berdiaev. Lewiston N. Y., 2006. P 101; Gavrilyuk P L. The kenotic theology of Sergius Bulgakov // Scottish Journal of Theology. 2005. Vol. 58. № 3. P 251.

405

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 257.

406

Там же. С. 258.

407

Есть давняя дискуссия о том, знал ли Бог заранее, что человек выберет грех. Тема стала актуальной в контексте обвинения в ереси, выдвинутого против Булгакова в 1935 году. С точки зрения Булгакова, возможность греха предполагает свободу как подарок Бога твари, и воплощение Бога в творении – часть божественного плана, вне зависимости от того, выбрал бы человек грех или нет (Zwahlen R. Das evolutionäre Ebenbild Gottes. S. 99f.).

408

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 139.

409

Scaringi P A. Freedom and the «Creative Act» in the Writings of Nikolai Berdiaev. P 72.

410

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 198–199.

411

«в некотором смысле Троица становится двоицей, потому что довольно трудно обнаружить в бердяевском творчестве Дух в тройческой Личности», см.: Scaringi P A. Freedom and the “Creative Act” in the Writings of Nikolai Berdiaev. P. 187.

412

«Таким образом, даже при том, что он заявляет, что божественная и человеческая природа человека должна быть сохранена, чтобы избежать монистической перспективы, становится трудным понять, что ценит Бердяев в человеческой природе личности. Его акцент на божественную природу личности создает впечатление, что в конечном счете он действительно не касается человеческой и телесной формы личности. Это – прискорбный поворот в его мысли, особенно если иметь в виду его постоянные ссылки на человечество Христа», см.: Scaringi P A. Freedom and the «Creative Act» in the Writings of Nikolai Berdiaev. P 195. См. также: Gajdenko P P The problem of freedom in Nicolai Berdiaev’s existential philosophy // Studies in East European Thought. 1994. № 46. P. 166; Евлампиев И. И. История русской метафизики в XIX–XX веках. С. 304.

413

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 58.

414

Булгаков С. Н. Главы о Троичности // Булгаков С. Н. Труды о Троичности. М., 2001. С. 102–106.

415

Булгаков С. Н. Главы о Троичности. С. 59–60. Было бы интересно сравнить это с концепцией коммуникативной рациональности Юргена Хабермаса: «В то время как ego совершает речевое действие, а Другой (альтер-эго) занимает относительно него определенную позицию, они оба вступают в межличностное отношение. Оно структурировано системой взаимно ограниченных перспектив говорящего, слушающего и актуально не участвующих в разговоре присутствующих. На грамматическом уровне этому соответствует система личных местоимений. Тот, кто ориентируется в этой системе, изучил, какие перспективы в каждом случае приняты в перформативной установке первыми, вторыми и третьими лицами и как они трансформируются друг в друга», см.: Habermas J. Der philosophische Diskurs der Moderne. Zwslf Vorlesungen. Frankfurt a. M., 1985. S. 346–347.

416

Bobrinskoy B. Le Mystnre de la Trinittt. Cours de thflologie orthodoxe. Paris, 1986. P 10.

417

Meerson M. A.: The Trinity of Love in Modern Russian Theology. P 104, 114–115.

418

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 137.

419

Бердяев придерживался учения Иоахима Флорского, поддержанного Мережковским, о приближении эпохи Третьего Завета Святого Духа (после Первого Завета Отца и Второго Завета Сына). По Булгакову, откровение Святого Духа уже имело место в момент его приятия Божьей Матерью. Zwahlen R. Das evolutionäre Ebenbild Gottes. S. 309.

420

Gajdenko P P The problem of freedom in Nicolai Berdiaev’s existential philosophy. P. 166.

421

Булгаков С., прот. Агнец Божий, М., 2000. С. 122.

422

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 130.

423

Scaringi P A. Freedom and the „Creative Act» in the Writings of Nikolai Berdiaev. P 64f.

424

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 146.

425

Там же. С. 217.

426

Там же. С.137, 245–246.

427

Это имело место в понимании Н. Бердяева: «В глубине духовной свободы не существует формальной автономии, там нет различия между автономией и теономией», см.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 151–152.

428

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С.139, 142, 254, 257.

429

«Но это спасение человека, которое совершено было Новым Адамом, Христом, для всего человечества свободным подвигом, свободно же усвояется и каждым отдельным человеком», Булгаков С., прот. Православие. Опыт учения православной Церкви. Париж, 1991. С. 241.

430

Булгаков С., прот. Жизнь за гробом. Париж, 1987. С. 9–10.

431

Фактически Бердяев хочет показать то же самое: «Требование свободы религиозной совести в христианском сознании ставится на несоизмеримо большей глубине, чем в сознании либеральном, гуманистическом, внерелигиозном. Насилие над человеческой душой в делах веры есть измена Христу, отрицание самого смысла христианской религии, отрицание самой природы веры», см.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 157–158.

432

См.: Zwahlen R. Das evolutionäre Ebenbild Gottes.

433

Герцык Е. К. Николай Бердяев. С. 368.

434

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 51.

435

Там же. С. 56.

436

Булгаков С., прот. Невеста Агнца, С. 241. Р. Слезинский критикует булгаковскую интерпретацию Фомы Аквинского: «Для начала [булгаковское] понимание причинности с редукционистской точки зрения «механической каузальности» может только исказить традиционное христианское, но, в особенности, схоластическое учение о причинности. Булгаков не понимает, что для схоластики творческий акт есть абсолютно sui generis, он не имеет отношения к механическому, транзитивному действию. В творении нет никакого “переноса” бытия; скорее это появляется “нетранзитивность” или, в понимании Аквината, это – отношение без движения… кажется, что Аквинат и Булгаков намного ближе к друг другу в мысли, чем последний хотел бы признать. Конечно, когда он подтверждает, что Бог – “основа” мира, он фактически говорит то же самое, что и Аквинат, когда он заявляет, что Творец – “начало” бытия в мире». Slesinski R. Bulgakov’s Sophiological Conception of Creation // Orientalia Christiana Periodica. 2008. № 2. P 448–449.

437

Братство Святой Софии. С. 265.

438

Гиппиус З. Н. Литературный дневник (1899–1907). С. 316–318.

439

Публикуется по изданию: Русское богословие в европейском контексте. С. Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль / под ред. В. Поруса. М., 2006. С. 198–204.

440

Лазарев В. В. Соборность // Новая философская энциклопедия: в 4 т. М., 2001. Т 3. С. 580.

441

См.: Vocabulaire europflen des philosophies / Sous la direction de Barbara Cassin. Paris: Seuil-Robert, 2004. P 1187. Об этом словаре см.: Автономова Н. С. О философском переводе // Вопросы философии. 2005. С. 89–101.

442

Автономова Н. С. О философском переводе // Вопросы философии. 2005. С. 93.

443

Там же. С. 93.

444

Бердяев Н. А. Личность и общинность (коммюнотарность) в русском сознании // Бердяев Н. А. Истина и откровение. СПб., 1996. С. 237.

445

Причем Бердяев сначала вводит термин «коммюнотарность», а потом уже пытается провести аналогии с соборностью. Поскольку его задача состояла не в том, чтобы определить соборность, но в том, чтобы раскрыть всю полноту отношений между личностью и социальностью. И соборность, в его понимании, – это один из возможных способов такого отношения. В более поздней работе «Царство духа и царство кесаря» Бердяев также не рассматривает понятие «коммюнотарность» только как эквивалент соборности, для него это два разных, но взаимодействующих понятия. Он пишет: «Коммюнотарность есть духовное качество людей, общность и братство в отношениях людей, и она совсем не означает какой-то реальности, стоящей над людьми и ими командующей. Коммюнотарность оставляет совесть и оценку в глубине человеческой личности. Совесть одновременно может быть личной и коммюнотарной. Коммюнотарность обозначает качество личной совести, которое не может быть замыканием и изоляцией. Религиозная коммюнотарность и называется соборностью, которая противоположна всякому авторитарному пониманию церкви», см.: Бердяев Н. А. Царство Духа и Царство Кесаря. М., 1995. С. 334.

446

Пушкин А. С. О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 6 т. М., 1947. Т. 5. С. 19.

447

Так характеризовал дом Л. Шестова С. Булгаков. См.: Булгаков С., прот. Автобиографические заметки. Paris, 1946. С. 305–306. Цит. по: Баранова-Шестова Н. Л. Жизнь Льва Шестова: в 2 т. Paris, 1983. Т. 1. С. 60.

448

Газета «Народ» выходила в Киеве с апреля 1906 года. Журнал «Вопросы жизни», в сентябрьском номере которого (1905) Булгаков опубликовал программную статью, посвященную социально-политическим проблемам религиозного сознания, к этому времени уже прекратил свое существование. Поэтому Булгаков видел в газете «Народ» идейный центр нового движения за христианский идеал свободы личности. Киевская газета «Народ» просуществовала буквально несколько дней и была закрыта по требованию цензуры. Подробнее об этом см.: Лопухов Б. Р Христианская демократия и русская мысль в начале ХХ века // Европейский альманах. 1994. М., 1994. С. 18–24.

449

Письмо С. Н. Булгакова Г. Г. Шпету. Киев, 1906 // ОР РГБ. Ф. 718.

450

Гаврюшин Н. К. Два юбилея: протоиерей Сергий Булгаков и патриарх Сергий // Русское богословие в европейском контексте. С. Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль / под ред. В. Поруса. М., 2006. С. 140.

451

А. Белый так описал споры мусагетцев: «Очень интересный был спор Эрна с Гессеном в “Мусагете”, затянувшийся на несколько часов; оба начали как непримиримые враги, оказали чудеса диалектической ловкости, расстались как теоретические противники, но дружески и хорошо. “Логосу” симпатизирует теперь и М. К. (Морозова) и Гершензон и даже. Новгородцев. Предполагается беседа в “Мусагете” о Логосе: будут Гессен, Гордон, Фохт, Кубицкий, Рубинштейн (партия “Логоса”), Эрн, Шпет, Булгаков (противники); будет Гершензон (он настаивает на беседе), Лурье; будут позваны Лопатин, Трубецкой, Новгородцев, Воден и др. философы». Письмо А. Белого к Э. К. Метнеру от начала сентября 1909 года. Цит. по: Щедрина Т Г. «Я пишу как эхо другого…». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. М., 2004. С. 56.

452

В архиве Шпета сохранился, к сожалению, только сам автограф. Его фотография опубликована в кн.: Густав Шпет: жизнь в письмах. Эпистолярное наследие. М., 2005.

453

Щедрина Т Г. «Я пишу как эхо другого». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. С. 204.

454

Шпет Г. Г. Сознание и его собственник // Шпет Г. Г. Philosophia Natalis. Избранные психолого-педагогические труды. М., 2006.

455

Там же. С. 305.

456

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 222–223.

457

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 53.

458

Общественность понимается Булгаковым как «внешняя коллективность». Здесь сама идея кафоличности связывается с внешним авторитетом. См.: Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 53. И далее: «Мы непосредственно знаем себя, однако, только как личности, обособленные центры бытия, а органичность свою ощущаем лишь чрез социальную среду как внешнюю данность, нечто случайное и принудительное, не соборность, но коллектив». Там же. С. 345.

459

Булгаков С. Н. Размышления о национальности // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т 2: Избранные статьи. М., 1993. С. 442.

460

Шпет Г. Г. История как проблема логики: Критические и методологические исследования. Часть вторая. Архивные материалы. Реконструкция Татьяны Щедриной. М.; СПб., 2016. С. 570.

461

Шпет Г. Г. Сознание и его собственник // Шпет Г. Г. Philosophia Natalis. Избранные психолого-педагогические труды. С. 304.

462

Булгаков С. Н. Трагедия философии // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 410.

463

Шпет Г. Г. История как предмет логики // Шпет Г. Г. Мысль и Слово. Избранные труды. М., 2005. С. 230.

464

Письмо Г. Г. Шпета к Н. К. Гучковой от 12 июля (29 июня) 1912 года // Густав Шпет: жизнь в письмах. М., 2005. С. 107.

465

Булгаков С. Н. Трагедия философии // Булгаков С. Н. Сочинения: в 2 т. Т 1. С. 411–412.

466

Булгаков С. Н. Там же. С. 410.

467

В контексте нашей темы важнее сосредоточить внимание именно на «разговоре» Шпета и Булгакова о слове. Не имя, куда дальше уходят Булгаков, Флоренский и др., но слово приобретает в нашем контексте принципиальную важность, поскольку, как я полагаю, в нем – центральный пункт пересечения концептуальных установок русских философов, позволяющий говорить о тематическом единстве русской философии.

468

См.: Булгаков С. Н. Философия имени. СПб., 1998. С. 18; Шпет Г. Г. Эстетические фрагменты // Шпет Г. Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии культуры. М., 2007. С. 207.

469

Понятия «смысл» и «значение» употребляются и Шпетом, и Булгаковым как синонимы, за исключением рассмотрения служебных слов, где функция означивания исчезает и остается только функция наименования. См.: Шпет Г. Г. Там же. С. 214. С. Н. Философия имени. С. 17–18.

470

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 68; Шпет Г. Г. Эстетические фрагменты. С. 208.

471

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 21–22, 26, 28.

472

Шпет Г. Г. Эстетические фрагменты. С. 208, 219, 222.

473

На развитие концептуальных установок Булгакова, Шпета, Флоренского и других русских философов, обратившихся к проблеме внутренней формы, оказал влияние Гумбольдт, формулировавший принцип динамической природы языка (svspysia) и анализирующий его «внутреннюю форму». См.: Булгаков С. Н. Философия имени. С. 33; Шпет Г. Г. Внутренняя форма слова (этюды и вариации на тему Гумбольдта) // Шпет Г. Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии культуры. С. 331; Флоренский П. А. У водоразделов мысли // Флоренский П. А. [Соч.]. В 2 т. М., 1990. Т 2. С. 154.

474

См.: Флоренский П. А. У водоразделов мысли // Флоренский П. А. [Соч.]. В 2 т. Т. 2. С. 232–236. См. также комментарии: Там же. С. 405–407.

475

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 366–367.

476

Булгаков С. Н. Там же. С. 22, 40–41, 95–96.

477

Шпет Г. Г. Язык и смысл // Шпет Г. Г. Мысль и слово. Избранные труды. С. 634.

478

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 33.

479

Шпет Г. Г. Язык и смысл // Шпет Г. Г. Мысль и слово. Избранные труды. С. 621.

480

Реконструкцию этих заметок Шпета о Шестове см.: Щедрина Т. Г. «Я пишу как эхо другого…». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. С. 323–340.

481

Н. Л. Баранова-Шестова пишет: «Появление книги “Апофеоз беспочвенности” вызвало ряд статей обо всем творчестве Шестова. Назовем статьи Ю. Айхенвальда в “Русских ведомостях” (7.03.1905) и В. Зеньковского (“Юго-Западный Край”, март 1905), любопытный фельетон Розанова “Новые вкусы в философии” (“Новое время”, 17.09.1905, № 10612), заметку Ремизова в “Вопросах жизни” (июль 1905), статью В. Базарова (“Образование” ноябрь/декабрь 1905), статью Бердяева “Трагедия и обыденность” (“Вопросы жизни”, март 1905)». Цит. по: Баранова-Шестова Н. Л. Жизнь Льва Шестова. В 2 т. Paris, 1983. Т. 1. С. 72–73.

482

Замечу, что Шпет несколько позже, чем другие русские философы, высказал свое критическое отношение к философским идеям Шестова. Он долгое время «боготворил философские опыты Шестова», был его «почитателем» (как пишет об этом А. Белый). Цит. по: Баранова-Шестова Н. Л. Жизнь Льва Шестова. Т 1. С. 92–93. Спор с Шестовым был спровоцирован статьей последнего. См.: Шестов Л. И. Memento mori (По поводу теории познания Эдмунда Гуссерля) // Вопросы философии и психологии. 1917. Кн. 139.

483

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 522.

484

Шпет Г. Г. Рабочие заметки к статьям Л. И. Шестова // Щедрина Т. Г. «Я пишу как эхо другого.». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. С. 334.

485

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова. // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 521.

486

Шпет Г. Г. Рабочие заметки к статьям Л. И. Шестова // Щедрина Т. Г. «Я пишу как эхо другого.». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. С. 334.

487

Письмо С. Н. Булгакова к П. А. Флоренскому от 1 сентября 1922 года // Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергеем Николаевичем Булгаковым. Томск, 2001. С. 165. О масштабах метаний С. Н. Булгакова см. также: Гаврюшин Н. К. Два юбилея: протоиерей Сергий Булгаков и патриарх Сергий (Страгородский) // Русское богословие в европейском контексте. С. Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль. С. 144–145.

488

Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. 1911. Кн. 1. С. 53. См. также репринтное издание. М., 2005.

489

Шпет Г. Г. Рабочие заметки к статьям Л. И. Шестова // Щедрина Т. Г. «Я пишу как эхо другого…». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. С. 334.

490

Записная книжка Г. Г. Шпета 1930 года // Архив семьи Шпета.

491

Баранова-Шестова Н. Л. Жизнь Льва Шестова: в 2 т. Т 2. С. 144.

492

Булгаков уже в 1905 году поставил Шестова в один ряд с «благочестивыми атеистами» Фейербахом, Ницше, Штирнером, которые «как коршуны, сами поедающие свою печень, столь чуждые и далекие от уравновешенного и успокоенного, “трезвого” индифферентизма позитивистов, и впрямь не найдут для себя места в одной из “многих обителей”, уготованных Отцом, и не вложат, наконец, свои пытующие персты неверующего Фомы в язвы гвоздиные». Цит. по: Булгаков С. Н. Религия человекобожия у Л. Фейербаха // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 2. С. 165.

493

Письмо С. Булгакова – Л. Шестову 12 марта 1936 года // Archives de la Sorbonne. Correspondance Lflon Chestov.Volume IX. Ms. 21 19. 1933–1936, f. 115.

494

В 1905 году Шестов, характеризуя Булгакова, заметил: «…главное преимущество веры – что она может ничего не бояться». Цит. по: Письмо Л. Шестова к сестре Фане от 14 апреля 1905 года // Баранова-Шестова Н. Л. Жизнь Льва Шестова: в 2 т. Т. 1. С. 80.

495

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 29.

496

Там же. С. 33.

497

Публикуется по изданию: Русское богословие в европейском контексте. С. Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль / под ред. В. Поруса. М., 2006. С. 181–197.

498

Эти искания вызывали у Шестова сомнение в их подлинности; он не доверял «интеллигентским» религиозным упражнениям, в особенности, когда они претендовали на преобразование веры, на «реформаторство». Обретение веры, полагал он, дело мучительное и трудное, прямо-таки невозможное для тех, кто, подобно Бердяеву, Мережковскому или Булгакову, совершает его не радостным и простым раскрытием души, а через умствование, рациональное конструирование, под результаты которого так или иначе «подгоняются» внутренние духовные движения и переживания (см.: Шестов Л. Соч. Т. 5. СПб., 1911. С. 97–98). Впрочем, едва ли не в еще большей степени это относится и к самому Шестову, надрыв и умственность религиозных исканий которого слишком очевидна. Взаимное недоверие в вопросах веры – это вообще отличительная черта общения российских интеллигентов, так резко проступающая именно в кризисные времена.

499

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова // Соч.: в 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 519, 521.

500

«Оба лица выражали для художника одно и то же постижение, но по-разному, одно из них как видение ужаса, другое же как мира, радости, победного преодоления. То было художественное ясновидение двух образов русского апокалипсиса, по сю и по ту сторону земного бытия, первый образ в борьбе и смятении (а в душе моей оно относилось именно к судьбе моего друга), другой же к победному свершению, которое ныне созерцаем.» – вспоминал С. Н. Булгаков в 1943 году, спустя шесть лет после трагической гибели о. Павла, когда жить ему самому оставалось чуть более года (Булгаков С. Н. Священник о. Павел Флоренский // Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 546).

501

Даже в его настоящей фамилии есть что-то «говорящее»: Шварцман – черный человек.

502

Ерофеев В. Одна, но пламенная страсть Льва Шестова // Шестов Л. Избр. соч. М., 1993. С. 36.

503

Интересно, что различие между «трагедией философии» и «философией трагедии» укрылось даже от такого тонкого исследователя, как В. В. Зеньковский. Будучи ознакомлен с книгой С. Н. Булгакова, вышедшей на немецком языке в 1927 году, он в своей «Истории русской философии» ошибочно назвал эту книгу “Philosophie d. Tragoedie”, тогда как ее название – “Die Tragoedie der Philosophie”, что и является правильным переводом с русского оригинала (см.: Зеньковский В. В. История русской философии. Т 2. Ч. 2. СПб., 1991. С. 200).

504

«…Булгаков, как всякий подлинный философ, исходит из гносеологии. Он называет принцип свободного искания истины “священнейшим достоянием философии”. И одна из его заслуг заключается в том, что он показал, как искание истины находит свой истинный путь в направлении идеи Всеединства» (Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М., 1996. С. 387–388).

505

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова // Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 522.

506

См.: Там же. С. 523.

507

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова. С. 523.

508

Там же. С. 525, 535.

509

«Шестов по праву может считаться одним из самых глубоких и радикальных скептиков в истории мировой философии. Его скепсис направлен против рационализма – против веры в незыблемые начала разума и в принудительную мощь истины. Шестов – иррационалист. Он явно предпочитает тертуллиановское “credo quia absurdum” ансельмовскому “credo ut intelegam”. Религиозный иррационализм в облачении радикального скепсиса – такова формальная характеристика его философской установки» (Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. С. 396–397). «Опровержение рационализма, восстание против разума – основная задача всей философской и литературной деятельности самого Шестова, единственный пафос всех его писаний и единственное их вдохновение» (Асмус В. Ф. Лев Шестов и Кьеркегор // Философские науки. 1972. № 4. С. 71). «Для Шестова характерен крайний скептицизм, источником которого явился идеал нереализуемого сверхлогического абсолютного познания» (Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991. С. 415). «Шестов, без конца доказывает, что даже самая замкнутая система, самый универсальный рационализм всегда спотыкаются об иррациональность человеческого мышления» (Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде // Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. С. 36).

510

Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 2. Ч. 2. С. 83. Ту же мысль подчеркивает В. Ерофеев: «Жесточайший парадокс состоит в том, что боготворчество Шестова все время вращается вокруг разума; разум сторожит и контролирует его, накладывает вето на трафаретное представление о творце, санкционирует иррационализм, поощряет изысканный обман самого себя, чтобы в конце концов, запутавшись в предъявленных ему самим собою доводах, заявить, что он к ним не имеет никакого отношения, и признать их трансцендентными, существующими независимо от него. Такова сущность рационалистического иррационализма Шестова» (Ерофеев В. Одна, но пламенная страсть Льва Шестова // Шестов Л. Избр. соч. С. 31).

511

«Кант подошел к самому краю бездны в своем учении об антиномиях и остановился» (Булгаков С. Н. Трагедия философии (Философия и догмат) // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 314).

512

«Болезнь, порча, искажение всего человеческого существа, которым явился первородный грех, поражает и разум и делает для него невозможным. доступ к древу райского познания» (Там же. С. 316).

513

Булгаков С. Н. Без плана. Несколько замечаний по поводу статьи Г. И. Чулкова о поэзии Вл. Соловьева // Булгаков С. Н. Тихие думы. М., 1996. С. 229.

514

Булгаков С. Н. Без плана. С. 222–223.

515

Там же. С. 224.

516

Булгаков С. Н. Основные теории прогресса // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 81.

517

Булгаков С. Н. Без плана // Там же. С. 222.

518

Там же. С. 229. Это явно перекликается с рассуждениями Н. А. Бердяева: «Прогресс превращает каждое человеческое поколение, каждое лицо человеческое, каждую эпоху истории в средство и орудие для окончательной цели – совершенства, могущества и блаженства грядущего человечества, в котором никто из нас не будет иметь удела… В истории нет по прямой линии совершающегося прогресса добра, прогресса совершенства, в силу которого грядущее поколение стоит выше поколения предшествующего; в истории нет и прогресса счастья человеческого – есть лишь трагическое, все большее и большее раскрытие внутренних начал бытия, раскрытие самых противоположных начал, как светлых, так темных, как божественных, так и дьявольских, как начал добра, так и начал зла… Если можно утверждать какой-нибудь прогресс в истории человеческого сознания, так это обострение сознания, которое является результатом внутреннего раскрытия этого трагического противоречия человеческого бытия» (Бердяев Н. А. Смысл истории. М., 1990. С. 162).

519

Булгаков С. Н. Без плана // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 226.

520

Шестов Л. Апофеоз беспочвенности (Опыт адогматического мышления) // Шестов Л. Избр. соч. С. 388.

521

Там же. С. 384.

522

Булгаков С. Н. Трагедия философии // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т 1. С. 387, 388.

523

Булгаков С. Н. Трагедия философии. С. 457, 458.

524

Там же. С. 313.

525

Там же. С. 314.

526

Там же. С. 316.

527

Там же. С. 328.

528

Там же. С. 321.

529

Булгаков С. Н. Трагедия философии. С. 327.

530

Булгаков С. Н. Догматическое обоснование культуры // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т. 2. С. 638.

531

Там же. С. 641, 642–643.

532

Бердяев Н. А. Трагедия и обыденность // Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства: в 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 219.

533

Шестов Л. Достоевский и Ницше (Философия трагедии) // Шестов Л. Избр. соч. С. 323–324.

534

Бердяев Н. А. Трагедия и обыденность // Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства: в 2 т. Т 2. С. 238.

535

Там же. С. 239.

536

Там же. С. 241.

537

Там же. С. 228.

538

«На примере философствования Л. Шестова дана одна из возможностей исследовать особое – для многих из нас недоступное, неприемлемое, но весьма распространенное в ХХ в. умонастроение: когда без бога как цели и опоры для индивида “рушится” мир – и, наоборот, только вместе с “лично обретенным” богом объединяются в целое мир и человек, его сознание, знание, нравственность, духовность» (Мотрошилова Н. В. Парабола жизненной судьбы Льва Шестова // Вопросы философии. 1989. № 1. С. 141). Шестов не спас свой мир от разрушения, поиск его «личного бога» остался незавершенным. Мы никогда не узнаем, где он остановился, но даже если бы и узнали, это никак не сказалось бы на распространении шестовского умонастроения в наше время: человеческий мир рушится не в чьем-то индивидуальном сознании (речь не о психических патологиях или невротических комплексах), грозные признаки разрушения объективны и очевидны – вот почему люди вновь и вновь пытаются найти свой путь к вере, разуверившись во многих, если не во всех, путеводителях и проводниках. В этом – трагедия веры, во многом подобная трагедии философии.

539

«Почему вечно говорят о всеединстве? Если Бог любит людей, для какой надобности Ему покорять их Своей божественной воле – и отнимать у них собственную волю, самое драгоценное из того, чем Он их одарил? Нужды нет никакой. Стало быть, идея всеединства есть идея совершенно ложная, т. к. философия обычно без этой идеи обойтись не может, то – второе стало быть – наше мышление поражено тяжкой болезнью, от которой мы должны стараться всеми силами избавиться» (Шестов Л. Афины и Иерусалим // Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 654–655).

540

См. об этом мои статьи: Вырождение трагедии // Порус В. Н. Рациональность. Наука. Культура. М., 2002. С. 316–326; С. Керкегор, Л. Шестов и проблема культуры // Страницы. 2002. Т 7. № 4. С. 504–522; В. С. Соловьев и Л. Шестов: единство в трагедии // Вопросы философии. 2004. № 2. С. 148–159.

541

Булгаков С. Н. Невеста Агнца. Париж, 1945. С. 168.

542

«Возможно, он <Булгаков> даже слишком категоричен тут, утверждая полную неизбежность неудачи, крушения истории в эмпирическом плане и настаивая на предрешенности именно катастрофического, а не «благополучного» конца истории. Но диво ли это? О. Сергий всегда был необычайно чуток к своему времени, и эсхатологическая тема возникала у него поистине в эсхатологические времена: “Свет Невечерний” писался во время первой мировой войны, а “Невеста Агнца” – во время второй.» (Хоружий С. С. София – Космос – Материя: устои философской мысли отца Сергия Булгакова // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 86).

543

Публикуется по изданию Эпистемология и философия науки. 2010. Т. XXIV № 2. С. 179–194.

544

Мамчур Е. А., Овчинников Н. Ф., Огурцов А. П. Отечественная философия науки: предварительные итоги. М., 1997. С. 7; Микешина Л. А. Систематическая теология: методологический опыт и его значение для эпистемологии гуманитарного знания // Наука. Философия. Религия. Кн. 2. М., 2007.

545

«Сама наука нуждается в оправдании или в философском объяснении, а потому и возникает наука о науке, философское наукословие», см.: Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 1990. С. 152.

546

Булгаков С. О закономерности социальных явлений // От марксизма к идеализму. СПб., 1903; Он же. «Два града» (исследования о природе общественных идеалов). В 2 т. М., 1911. См. также: Давыдов Ю. Н. Вебер и Булгаков (христианская аскеза и трудовая этика) // Вопросы философии. 1994. № 2; Маркова Л. А. Наука на своих границах с религией и хозяйством (по работам С. Н. Булгакова) // Наука и религия: проблемы границы. СПб., 2000. Научный анализ сносок и ссылок см.: Евтухова Е. О сносках Булгакова (идейный контекст «Философии хозяйства») // Наст. изд. С. 438–451.

547

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 128–129.

548

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 131.

549

Там же. С. 129.

550

Там же. С. 131–132. Для Булгакова «научная картина мира, мир как объект и, следовательно, как механизм, есть только моментальная фотография. научная картина мира как чистого механизма выражает момент созерцания перед действием, наибольшую полярность субъекта и объекта, их противопоставление, за которым последует слияние, отождествление.». Там же. С. 160.

551

Как известно, понятия научной картины мира и стиля научного мышления в отечественной философии и методологии науки стали детально разрабатываться, как ни в какой другой стране, начиная с 1970-х годов, при этом никто не учитывал и не вспоминал идеи Булгакова, относясь к нему только как к религиозному философу, идеалисту, «изменившему» марксизму.

552

Там же. С. 133.

553

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 133.

554

Horgan J. The end of science. Facing the limits of knowledge in the twilightof the scientific age. Reading: Addison-Wesley, 1966.

555

Там же.

556

Там же. С. 135, 134.

557

Там же. С. 136.

558

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 136.

559

Там же. С. 135.

560

Кант И. Пролегомены. М., 1937. С. 94 (пер. В. С. Соловьева).

561

Там же. С. 136–137. В другом месте работы он пишет: «Наука есть атрибут человека, его орудие, которое он создает для тех или иных задач. Наука насквозь антропологична, и насколько трудовая актуальность и хозяйственность есть основной нерв человеческой истории, то наука и хозяйственна, и прагматична. Чтобы понять науку, надо обратиться к пониманию человека. Не наука объясняет в себе человека, но человек объясняет собой науку. Философия науки есть отдел философской антропологии», см.: Там же. С. 142.

562

Кант И. Пролегомены. С. 149.

563

И сегодня через 100 лет эти проблемы не теряют свой актуальности, по крайней мере в умах многих отечественных преподавателей философии все еще присутствует парадигма отражения.

564

Там же. С. 164. И далее он поясняет причины своей неудовлетворенностью научным разумом: «Зеркальная теория науки закрывает глаза на то вещее и творческое, на тот анамнезис, который в действительности происходит и в науке, вопреки ее механическому мировоззрению, как и во всякой живой, следовательно основанной на всеобщем тожестве всеобщей связи вещей, деятельности. Ведь рассудок (ratio), лишь констатирующий схемы вещей, их описывающий и в своей деятельности наиболее приближающийся к зеркальной пассивности, бесплоден. Он не родит научных идей, он только пользуется уже родившимися, регистрирует проверяет, он – бухгалтер мысли, но не ее творец. Разум научный по бесплодию своему не может родить науку, наука, как и все живое и творческое, зарождается и творится вненаучным, сверхнаучным путем, и научный гений, как и всякий другой, есть способность ясновидения поверх разумной данности или глубже нее. наука – это протоколы обнаруживающейся софийности мира, насколько она становится созерцанием, знанием, насколько субъект, совершив свой выход в объект, осуществив свое тождество с ним, из актуальности возвращается опять в потенциальность и потому проецирует связь вещей на экране объекта, как механизм».

565

Там же. С. 153.

566

Горохов В. Г. Трансформация понятия «машина» в нанотехнологии // Вопросы философии. 2009. № 9. С. 108, 110; Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 1990. С. 30.

567

В то же время он совершенно определенно утверждает, что «детерминизма в кантовско-лапласовском смысле нет даже и в пределах причинно обусловленного мира, ибо и здесь остается место для разных возможностей». Там же. С. 170.

568

Там же. С. 155–156.

569

Там же. С. 158.

570

Там же. С. 154.

571

Бунге М. Причинность. М., 1962; Свечников Г. А. Категория причинности в физике. М., 1961; Закон, необходимость, вероятность. М., 1967; Ивин А. А. О логическом анализе принципов детерминизма // Вопросы философии. 1969. № 10; Парнюк М. А. Принцип детерминизма в системе материалистической диалектики. Киев, 1972; Современный детерминизм. Законы природы. М., 1973; Бранский В. П. Проблема взаимосвязи причинности и случайности и ее значение для естествознания // Некоторые философские вопросы современного естествознания. Вып. 1. Л., 1973; Современный детерминизм и наука. Т. 1, 2. Новосибирск, 1975; Купцов В. И. Детерминизм и вероятность. М., 1976; Микешина Л. А. Детерминация естественнонаучного познания. Л., 1978; и др.

572

Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1967. С. 159.

573

Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов. С. 167.

574

Там же. С. 168. Булгаков вводит понятие «асеизм» (a-se – от себя) как самопричинность и широко пользуется им.

575

Там же. С. 170, 169.

576

Там же. С. 185.

577

Там же. С. 191. См. также статьи философа «О закономерности социальных явлений» и «Свобода и необходимость человеческих действий» в сборнике «От марксизма к идеализму» (1903).

578

Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов. С. 192.

579

Там же. С. 193. Отмечу, что Ф. Хайек, неоднократно писавший об онтологии общества как «чувственно не воспринимаемого» объекта социологии, обратился к этой проблеме лишь в середине ХХ века. См., например: Хайек Ф. А. Контрреволюция науки. Этюды о злоупотреблении разумом. М., 2003. С. 30.

580

Чупров А. А. Очерки по теории статистики. СПб., 1909.

581

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 198–199. В примечании он добавляет: можно понять классовый интерес как норму поведения, правило морали – веди себя соответственно классовому идеалу (по Лассалю). Однако утверждение марксистской теории имеет смысл «не долженствования, но бытия», т. е. философ против онтологизации класса как социального объекта.

582

Бурдье П. Начала. Choses dites. М., 1994. С. 190.

583

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 201. Сегодня эта проблема обстоятельно исследуется, абстракция «экономического человека» критикуется, осознается, что место его обитания – это прежде всего теоретические труды ученых-экономистов. (См.: Автономов В. С. Человек в зеркале экономической теории. Очерк истории западной экономической мысли. М., 1993. Ф. Махлуп писал: «Homo economicus – это метафорическое или образное выражение, обозначающее предпосылку гипотетико-дедуктивной системы экономической теории», см.: Machlup F The Universal Bogey // Essays in Honour of Lord Robbins. L., 1972. P 113).

584

Там же. С. 203.

585

Булгаков С. Н. Философия хозяйства.

586

Там же. С. 207.

587

Там же. С. 206.

588

См., например: Современный детерминизм и наука. В 2 т. Новосибирск, 1975. В общих проблемах детерминизма здесь уже рассматривается соотношение причинности, необходимости, случайности и детерминизма, вводится понятия вероятности; в конкретных науках рассматриваются вариационность, связь состояний, индетерминизм, целесообразность, конвергентная неопределенность и др.

589

Юдин Б. Г. На пути к трансчеловеку // Философия и современность. К 60-летию ИППК МГУ. М., 2009. С. 87.

590

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 207.

591

Там же. С. 210.

592

Там же.

593

Там же. С. 212.

594

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 218.

595

Там же. С. 223.

596

Там же. С. 225.

597

Там же. С. 226. Примечание. Связь идей Булгакова с теорией ценностей в политэкономии, разрабатываемой начиная с середины ХХ века, несомненна. См., например: Витаньи И. Общество, культура, социология. М., 1984; Уэрта де Сото X. Австрийская экономическая школа: рынок и предпринимательское творчество. Челябинск, 2009.

598

Частично опубликовано, см.: Антонов К. М. Философия религии С. Н. Булгакова и проблематика концепции неопатристического синтеза В. Н. Лосского // Софиология и неопатристический синтез: богословские итоги философского развития. М., 2013. С. 95–114.

599

Вопрос о «влияниях», оказанных на Булгакова западной мыслью, поставлен в: Амелина Е. М. Общественный идеал С. Н. Булгакова в западно-европейском философском контексте // Русское богословие в европейском контексте. С. Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль / под ред. В. М. Поруса, 2006. С. 87–98.

600

Булгаков С. Н. Закон причинности и свобода человеческих действий // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. СПб., 1903. С. 35–52, здесь с. 37.

601

Булгаков С. Н. Иван Карамазов как философский тип // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 83–112, здесь с. 92.

602

Там же. С. 98.

603

Там же. С. 104, 302.

604

Булгаков С. Н. Душевная драма Герцена // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 161–194, здесь с. 162.

605

Булгаков С. Н. Основные проблемы теории прогресса // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 113–160, здесь с. 113.

606

Там же. С. 117.

607

Виндельбанд В. Святыня (Очерк философии религии) // Виндельбанд В. Прелюдии. М., 2007. С. 297–318, здесь с. 308. «Прелюдии» вышли в русском переводе С. Л. Франка в 1903 году, т. е. практически одновременно с выходом «Основных проблем теории прогресса» в «Проблемах идеализма», однако Булгаков, как известно, внимательно следил за неокантианской литературой и, скорее всего, был знаком с текстом сборника гораздо раньше.

608

Булгаков С. Н. Основные проблемы теории прогресса. С. 117.

609

Там же. С. 118.

610

Булгаков С. Н. От автора // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. V–XXI, здесь с. X.

611

Булгаков С. Н. Душевная драма Герцена. С. 181.

612

См. об этом: Антонов К. М. Проблема атеистического сознания в русской мысли начала XX века // Антонов К. М. Философия религии в русской метафизике. М., 2009. С. 311–327; Аринин Е. И. С. Н. Булгаков: атеизм теизма и теизм атеизма в религиозной идентичности // Русское богословие в европейском контексте. С. 158–180.

613

Булгаков С. Н. Что дает современному сознанию философия Владимира Соловьева? // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 195–262, здесь с. 209–234, 239–240.

614

Булгаков С. Н. От автора // Булгаков С. Н. Два града. Исследования о природе общественных идеалов. СПб., 1997. С. 7—14, здесь с. 7.

615

Там же.

616

Там же. С. 8.

617

Там же.

618

Здесь можно предполагать отсылку к противопоставлению интеллигенции и мещанства у Иванова-Разумника, тем более что в дальнейшем Булгаков соответственно интерпретирует веховскую критику интеллигенции, как имеющую в виду не интеллигенцию как таковую, а только ее извращенную форму – «интеллигентщину» (Булгаков С. Н. От автора. С. 13).

619

Булгаков С. Н. От автора. С. 8.

620

Вероятно, отсылка к академическим трудам: Кудрявцев-Платонов В. Д. Из чтений по философии религии. Т 2. М., 1889; Боголюбов Н. Теизм и пантеизм. Н. Новгород, 1899; и др., и в то же время – к иранству и кушитству Хомякова.

621

Булгаков С. Н. От автора. С. 9.

622

Там же. С. 13.

623

Там же. С. 9–10.

624

Булгаков С. Н. Религия человекобожия у Л. Фейербаха // Булгаков С. Н. Два града. С. 15–50, здесь с. 34.

625

Булгаков С. Н. Церковь и культура // Булгаков С. Н. Два града. С. 354–351, здесь с. 350. Собственно, установление такого отношения – основная задача сборника «Вехи» и всех его участников в это период.

626

Булгаков С. Н. О первохристианстве // Булгаков С. Н. Два града. С. 141–180, здесь с. 143.

627

См.: Булгаков С. Н. Первохристианство и новейший социализм // Булгаков С. Н. Два града. C. 181–206.

628

См.: Gregory D. Alles. Homo Religiosus // Encyclopedia of Religion. 2ed. 2005. Vol. VI. P 4109–4111.

629

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 17–297, здесь с. 158.

630

Подробно о роли идеи Софии в «Философии хозяйства» см.: Ваганова Н. А. Софиология прот. С. Булгакова. М., 2010.

631

Там же. С. 172–173.

632

Булгаков С. Н. Современное арианство // Булгаков С. Н. Тихие думы. Этика, культура, софиология. СПб., 2008. С. 141–192, здесь с. 152.

633

Там же. С. 141.

634

Там же. С. 167.

635

Не случайно она пользовалась такой, совершенно несоответствующей ее реальной научной ценности, популярностью в советском религиоведении («отрицание исторического существования Христа есть просто форма хулы на Него»).

636

Булгаков С. Н. Современное арианство. С. 170.

637

Там же. С. 168.

638

Там же. С. 174.

639

Там же. С. 175–176.

640

Там же. С. 182.

641

Там же. С. 191.

642

Эта критика странного сочетания научной утонченности и философской «непродуманности» либеральной теологии у Булгакова во многом развивает намеченную В. Ф. Эрном критику идей А. Гарнака. В свою очередь, Эрн явно опирался на мотивы критики позитивизма из «Основных проблем теории прогресса». Об этом говорит, в частности, использование характерной метафоры «контрабанда» (см. выше). Решающую роль для обоих сыграло здесь восприятие критики либеральной теологии, намеченной С. Н. Трубецким в статье «Этика и догматика» и затем в работе «Учение о Логосе в его истории». См.: Эрн В. Ф. Методы исторического исследования и книга Гарнака «Сущность христианства» // Эрн В. Ф. Соч. М., 1991. С. 245–264, здесь с. 262.

643

Булгаков С. Н. Современное арианство // Булгаков С. Н. Тихие думы. С. 192.

644

Это парадоксальным образом оказалось незамеченным в единственной известной мне попытке сопоставления идей двух мыслителей, опирающейся исключительно на «позднего» Булгакова: Галлахер Б. «.Там свобода»: проблема Божественной свободы и необходимости любви у К. Барта и С. Булгакова // Русское богословие в европейском контексте. С. 40–81.

645

Булгаков С. Н. Современное арианство // Булгаков С. Н. Тихие думы. С. 156.

646

См. о «трансцендентальной постановке проблемы религии» у Тиллиха: Уколов К. И. Проблема религиозного априори в западной религиозной философии (Э. Трельч, П. Тиллих) // Вестник ПСТГУ Сер. 1. Вып. 3 (23). 2008. С. 45–55; сопоставление взглядов Тиллиха и Булгакова в контексте сопоставления немецкой и русской традиций в понимании религиозного априори: Уколов К. И. Проблема религиозного априори в западной и русской религиозной философии // Вестник ПСТГУ. Сер. 1. Богословие. Философия. Вып. 1 (29) 2010. С. 25–42. Представляется, однако, что здесь явно преувеличивается роль метафоры (а отнюдь не понятия, как полагает автор) «сердца» в русской мысли вообще и у Булгакова в частности.

647

Виндельбанд В. Святыня (Очерк философии религии) // Виндельбанд В. Прелюдии. М., 2007. С. 302. Впрочем, в других местах и Виндельбанд (Указ. соч. С. 308), и Булгаков предлагают более «онтологичную» его трактовку «чувства зависимости», Булгаков, в частности, истолковывает его как «самосознание или интуицию тварности» (см.: Булгаков С. Н. Свет Невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 131). С этим уместно сопоставить критику Шлейермахера у Р Отто, который напротив, упрекает Шлейемахера за то, что его «чувство зависимости» не дает должного понятия о лежащем в основе религиозного переживания «чувстве тварности». См.: Отто Р Священное. СПб., 2008. С. 16–17. Провести с должной подробностью содержательное сопоставление идей Булгакова и Отто в рамках данной работы, разумеется, невозможно.

648

О последнем см.: Франк С. Л. Религиозная философия Г. Когена // Русская мысль. 1915. № 12. С. 29–31 (вторая пагинация). Во многом аналогичную критику трансцендентализма Когена см.: Бубер М. Два образа веры. М., 1995. С. 368–377. Она, впрочем, во многом близка и булгаковской критике религиозного рационализма.

649

О нем см. указанные работы К. И. Уколова.

650

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 8—10.

651

Там же. С. 12.

652

«Логика религиозного сознания требует, чтобы Бог был найден как безусловный не-мир, а мир как безусловный не-Бог, чтобы затем узреть мир в Боге и Бога в мире» (Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 25, см. также с. 16).

653

Так, согласно И. И. Евлампиеву, «он подчеркивает онтологический аспект религии и определяет ее как опознание и переживание человеком своей связи с тем, что метафизически выше его», см.: Евлампиев И. И. История русской метафизики в XIX–XX веках. Русская философия в поисках абсолюта. Т. 2. СПб., 2000. С. 344–345; согласно В. В. Зеньковскому, «гносеология Булгакова (трансцендентальный реализм.) определяла лишь формальную сторону его построений, не влияя на их содержание», см.: Зеньковский В. В. История русской философии. Т 2. Ч. 2. Л., 1990. С. 206; по его мнению, в «Свете Невечернем», «удачно и убедительно преодолевая всяческий имманентизм, Булгаков подпадает под чары метафизики всеединства», см.: Там же. С. 225.

654

Несмотря на резкость, с которой Булгаков высказывался в адрес последней, см.: Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 78–79.

655

Там же. С. 20.

656

Там же. С. 20–21.

657

В связи с этим об опасности прельщения ложными откровениями, формально аналогичными «откровениям Св. Духа», см.: Там же. С. 60.

658

Там же. С. 25–26.

659

Булгаков приводит характерное место из статьи «Несколько слов православного христианина по поводу брошюры г. Лоранси», в котором за описанием специфики веры следует вытекающее из него описание специфики богословского метода, что, несомненно, имеет значение для понимания богословского метода самого Булгакова в его поздних работах. При этом, однако, Булгаков игнорирует тот факт, что это место вполне согласуется с описанием веры именно как общего допредикативного опыта в философских статьях Хомякова: Письмо о философии Ю. Ф. Самарину, см.: Хомяков А. С. Несколько слов православного христианина о западных исповеданиях по поводу брошюры г. Лоранси // Хомяков А. С. Соч.: в 2 т. Т. 2: Работы по богословию. М., 1994. С. 25–71, здесь с. 50; Хомяков А. С. Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину // Хомяков А. С. Собр. соч. Т 1. М., 1900. С. 343; Антонов К. М. Философия религии в русской метафизике. С. 46–53.

660

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 28, 32.

661

Там же. С. 32.

662

Там же.

663

Там же. С. 58.

664

Там же. С. 62.

665

См.: Иванов В. И. Две стихии в современном символизме // Иванов В. И. Собр. соч. Т 2. С. 536–561. Идея мифа как синтетического суждения и описание отношения мифа и обряда, сопоставимого с тем, которое описано у Булгакова и Флоренского: Иванов В. И. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. С. 270.

666

Там же. С. 64–65. Скрытая цитата из раннего доклада Флоренского. Ср.: Флоренский П. А. Догматизм и догматика // Флоренский П. А. Соч. В 4 т. Т 1. С. 550–570, здесь с. 556–557.

667

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 50.

668

Там же. С. 82.

669

Там же. С. 88.

670

Ср.: Трубецкой С. Н. О природе человеческого сознания // Трубецкой С. Н. Соч. М., 1994. С. 495–498. Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 52–54.

671

См.: Лосский В. Н. Спор о Софии // Лосский В. Н. Спор о Софии. Статьи разных лет. М., 1996. С. 21–23.

672

Козырев А. П. Софиология о. Сергия Булгакова: «теологема» или «философема»? // Философия религии. Альманах. 2010—201 1. М., 2011. С. 226–240, здесь с. 235.

673

Опубликовано под заглавием: Таинство, догмат и антиномия в софиологии прот. С. Булгакова // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. 2013. Вып. 4 (48). С. 40–51.

674

См.: Струве П. Б. Несколько слов по поводу статьи С. Н. Булгакова // Полярная звезда. 1906. № 113. С. 128–130.

675

Булгаков С. Н. Православие. Очерки учения православной церкви. Киев, 1991. С. 39.

676

Там же. С. 33–34.

677

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т 13. С. 6–7.

678

Булгаков С., прот. Из памяти сердца. Прага [1923–1924] // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 145.

679

Там же. С. 147.

680

Там же.

681

Булгаков С., прот. Из памяти сердца. С. 185.

682

Там же. С. 198.

683

Булгаков Сергий, прот. Евхаристический догмат // Булгаков Сергий, прот. Евхаристия. М., 2005. С. 142.

684

Там же. С. 143.

685

Там же. С. 148.

686

Там же. С. 150.

687

Там же. С. 153.

688

Там же. С. 140.

689

Булгаков Сергий, прот. Евхаристический догмат. С. 160.

690

Там же. С. 162.

691

Там же. С. 139.

692

Там же. С. 186.

693

См.: Булгаков Сергий, прот. Икона и иконопочитание. Догматический очерк. М., 1996. С. 33–35.

694

Там же. С. 34.

695

Там же. С. 43.

696

Там же. С. 52.

697

Булгаков Сергий, прот. Икона и иконопочитание. С. 46.

698

Там же.

699

Недаром Булгаков здесь отмечает, что проблема природы религиозного сознания ближе всего к проблематике третьей критики Канта.

700

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1994. С. 88.

701

Там же.

702

Там же. С. 89.

703

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. С. 90.

704

Там же. С. 110.

705

Там же. С. 132–134.

706

Там же. С. 71.

707

Там же. С. 70–71.

708

Там же. С. 71.

709

Там же. С. 72. Своеобразное фейербахианство в «обратной перспективе».

710

Булгаков Сергий, прот. Евхаристический догмат // Булгаков Сергий, прот. Евхаристия. С. 190.

711

Там же.

712

Там же. С. 189.

713

«…Метафизика Эриугены принципиально сближается с учением Плотина об отношении Единого и мира. Онтологическая пропасть между Богом и тварью здесь засыпается, и тварь рассматривается как модус единой субстанции, чем пролагается путь к будущему спинозизму.», см.: Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1994. С. 140.

714

И опять характерная черта аргументации о. Сергия – «согласно принятому мнению» означает фактически согласно написанному мною выше (раньше).

715

Булгаков Сергий, прот. Евхаристический догмат // Булгаков Сергий, прот. Евхаристия. С. 189.

716

Булгаков Сергий, прот. Агнец Божий. О Богочеловечестве. Ч. I. М., 2000. С. 224.

717

Булгаков Сергий, прот. Евхаристический догмат // Булгаков Сергий, прот. Евхаристия. С. 198.

718

Там же.

719

Там же. С. 195.

720

Публикуется по изданию: Философия религии. Альманах / под ред. В. К. Шохина. М., 2011. С. 226–240. В основу статьи положен доклад, сделанный на семинаре “Русская философия” в Русской христианской гуманитарной академии (Санкт-Петербург) в 2009 году.

721

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1995. Т. 1. С. 158.

722

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С.159.

723

Там же. С.163.

724

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С.186.

725

Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. М., 1994. С.99.

726

Булгаков С.Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 186–187.

727

Булгаков С., прот. Ипостась и ипостасность // Сборник статей, посвященных П. Б. Струве ко дню 35-летия его научно-публицистической деятельности (1890–1925). Прага, 1925. С. 362.

728

Там же. C. 369.

729

Булгаков Сергий, прот. София, Премудрость Божия. / Архив Свято-Сергиевского Богословского института в Париже.

730

Andronikof C. La problfimatique sophianique // Colloque P Serge Boulgakov [Montgeron-Paris, 22–24 juin 1984] // Le Messager orthodoxe. 1985. № 98 (I–II). Р 46 (пер. с фр. А.П.Козырева).

731

Зеньковский В.В. Проблема космоса в христианстве // Живое предание. Православие в современности. М., 1997. С. 79–80.

732

Зеньковский В.В. Проблема космоса в христианстве // Живое предание. Православие в современности. М., 1997. С. 90–91.

733

Зеньковский В.В. Проблема космоса в христианстве // Живое предание. Православие в современности. М., 1997. С. 90–91.

734

Булгаков Сергий, прот. София, Премудрость Божия. / Архив Свято-Сергиевского Богословского института в Париже.

735

Пордедж Дж. Божественная и истинная метафизика или дивное и опытом приобретенное ведение невидимых и вечных вещей, открытое чрез Д. I.P. М.: Тайная масонская типография, ок. 1787 (Кн. 1. Гл. V § 117–118).

736

Булгаков Сергий, прот. София, Премудрость Божия // Архив Свято-Сергиевского Богословского института в Париже.

737

О Софии Премудрости Божией. Указ Московской Патриархии и докладные записки проф. прот. Сергия Булгакова митополиту Евлогию. Париж, 1935. С. 6–7.

738

Вопрос о том, является ли софиология внешней интерполяцией в православное богословие или заново разработанным, но всегда присущим ему горизонтом, не нов и по нему существуют разные точки зрения. См.: Ваганова Н. А. С. Н. Булгаков: Софиология без Софии. «Католическое искушение» и отход от софиологии в сочинениях крымского периода // Вестник ПСТГУ 2007. Вып. 2. С. 69.

739

Соловьев В. С. Чтения о богочеловечестве // Собр. соч.: в 10 т. СПб., 1912. Т. 3. С. 100–101.

740

Там же. С. 94.

741

Там же. С. 107.

742

Соловьев В. С. Чтения о богочеловечестве. С. 111.

743

Там же. С. 113.

744

Там же. С. 114.

745

Там же. С. 115.

746

Там же. С. 116.

747

Там же. С. 121.

748

Соловьев В. С. Россия и Вселенская Церковь. М., 1991. С. 303.

749

Там же. С. 306.

750

Там же. С. 306–307.

751

Там же. С. 307.

752

Vg|.. Thomas Aquinas, s. Summa theologiae. T 1. Quest. 28.

753

Соловьев В. С. Россия и Вселенская Церковь. С. 308.

754

Соловьев В. С. Россия и Вселенская Церковь. С. 330.

755

Там же. С. 331.

756

Там же. С. 360.

757

Там же С. 364–365.

758

Булгаков С., прот. Свет Невечерний М., 1994. С. 185–186.

759

Булгаков С., прот. Свет Невечерний. С. 186–187; ср.: Флоренский П., свящ. Столп и утверждение истины. М., 2012. С. 326.

760

Там же. С. 245.

761

Булгаков С. прот. Труды о троичности. М., 2001. С. 149. Здесь же, вероятно, стоит указать на автора, впервые, судя по всему, противопоставившего в этом отношении западную и восточную триадологию и пользовавшегося широкой известностью в русской диаспоре, его имя: Теодор де Реньон (Vgl.: Rflgnon, Th. de. /tudes de thflologie positive sur la Sainte Trinitfl, Troisieme serie. Paris, 1893. P 3).

762

Ср. у Соловьева: «Если необходимо допустить три ипостасных вида во внутреннем развитии Божественной жизни, то допущение большего числа их является невозможным» (Соловьев В. С. Россия и Вселенская Церковь. С. 317).

763

Там же. С. 80.

764

Там же. С. 90.

765

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 127.

766

Там же. С. 50.

767

«София Божественная получает образ своего бытия, – не только в вечной жизни Божией в Боге и для Бога в тройственных Его ипостасях, но и по себе, в своем становлении. Становление это в отношении к сущей полноте, как и временность в отношении к вечности, является умаленным, кенотическим состоянием. София тварная есть в этом смысле кенозис Софии Божественной. Творение мира Богом есть акт кенотический в Божестве, прежде всего в том общем смысле, что Бог, поставляя наряду с Своей абсолютностью относительное бытие творения, сам Себя тем самым, вольной жертвой любви к творению, кенотически вовлекает в соотношение с ним» (Там же. С. 69).

768

Там же. 147. Ср.: Гермес Трисмегист и герметическая традиция Востока и Запада. Киев; М., 1998. С. 315.

769

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. С. 272.

770

Булгаков С., прот. Агнец Божий. С. 144.

771

Цит. по: Лескин Д. свящ. Спор об Имени Божием: Философия имени в России в контексте афонских событий 1910-х гг. СПб., 2004. С. 263.

772

Соловьев В. С. Россия и Вселенская Церковь. С. 322.

773

Там же. С. 323.

774

Там же.

775

Там же.

776

Там же. С. 327–328.

777

Там же. С. 336.

778

Булгаков С., прот. Агнец Божий. С. 133, 138.

779

Там же. С. 154.

780

Флоренский П., свящ. Столп и утверждение истины. С. 774.

781

Публикуется по изданию: Гоготишвили Л. А. Лингвистический аспект трех версий имяславия (Лосев, Булгаков, Флоренский) // Лосев А. Ф. Имя. СПб., 1997. С. 580–614.

782

Лосев А. Ф. Философия имени // Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

783

Лосев А. Ф. Философия имени. С. 745.

784

Булгаков С. Н. Философия имени. Париж, 1953. С. 82–88 и др.

785

Флоренский П. А. У водоразделов мысли // Из истории отечественной философской мысли. М., 1990. Т. 2. С. 35.

786

Лосев А. Ф. Специфика языкового знака в связи с пониманием языка как непосредственной действительности мысли // Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. М., 1982. С. 108–109.

787

См.: Лосев А. Ф. О коммуникативном значении грамматических категорий» // Лосев А. Ф. Языковая структура. М., 1983. С. 179–215.

788

Лосев А. Ф. Специфика языкового знака в связи с пониманием языка как непосредственной действительности мысли. С. 20.

789

Там же. С. 20–24. О соотношении этого лосевского положения с концепцией Флоренского см. ниже.

790

Лосев А. Ф. Специфика языкового знака в связи с пониманием языка как непосредственной действительности мысли. С. 280–408.

791

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 47, 72.

792

Там же. С. 80.

793

Там же. С. 58.

794

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 65.

795

Там же. С. 56.

796

Там же. С. 86.

797

Лосев А. Ф. Специфика языкового знака в связи с пониманием языка как непосредственной действительности мысли. С. 440–441.

798

Флоренский П. А. У водоразделов мысли. Т. 2. С. 122.

799

Там же. С. 289 и др.

800

Там же. С. 237.

801

Там же. С. 285.

802

Флоренский П. А. У водоразделов мысли. Т. 2. С. 207–208.

803

Флоренский П. А. Иконостас. М., 1994. С. 53.

804

Флоренский П. А. У водоразделов мысли. Т. 2. С. 293.

805

Булгаков С. Н. Философия имени. СПб., 1998. С. 160.

806

Булгаков С. Н. Философия князя С. Н. Трубецкого и духовная борьба современности // Булгаков С. Н. Два града. Исследования о природе общественных идеалов. М., 2008. С. 494–503.

807

Булгаков С. Н. Философии хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 59.

808

См.: Алексеев Н. Н. Опыт построения философской системы на понятии хозяйства. Сергей Булгаков. Философия хозяйства. Часть первая. Мир как хозяйство. М., 1912 // С. Н. Булгаков: Pro et contra. Т. 1 / сост., вступ. ст. и коммент. И. И. Евлампиева. СПб., 2003. С. 669–697.

809

Как отмечает А. П. Козырев, «яркая критика “экономизма” и идеала “экономического человека” Бентама – Маркса, которую мы находим на страницах “Философии хозяйства”, не восполняется столь же яркой и убедительной положительной программой…», см.: Козырев А. П. Что дает современному сознанию «Философия хозяйства» отца Сергия Булгакова? // Философия хозяйства. М., 2001. № 4 (16). С. 92.

810

См.: Булгаков С. Н. Философия имени. С. 271.

811

Расширение трансцендентальной области построения человеческой реальности в сторону мифологии и языка было предпринято неокантианцами, в частности Э. Кассирером. Как верно отмечает Е. Н. Гурко, работа Кассирера представляется во многом созвучной булгаковской «Философией имени». Гурко также справедливо отмечает перемешивание двух типов идеации в тексте Булгакова, т. е. идеации мира и идеации человека, см.: Гурко Е. Н. Божественная ономатология: Именование Бога в имяславии, символизме и деконструкции. Минск, 2006.

812

См.: Хоружий С. С. Имяславие и культура Серебряного века: феномен Московской школы христианского неоплатонизма // С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь: международная научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения / науч. ред. А. П. Козырев. М., 2003. C. 206.

813

Представление о том, что человеческие языки имеют свой корень в священном языке, составляющем фундаментальную структуру космоса и, следовательно, имеют магическую силу, усматривается и в буддизме. Согласно учению японской школы Ваджраяны «Сингон» – школы Истинных слов, основанной монахом Кукай в IX веке, за пределами бытия усматривается

814

Говоря о магическом употреблении, Булгаков упоминает о несмысловой энергии, вызываемой словом: «Магическое употребление слова, иное чем смысловое, логическое, потому что руководящей целью здесь является не выразить мысль, но развить энергию, проявить ночную, подпочвенную, скрытую энергию слова». См.: Булгаков С. Н. Философия имени. С. 223.

815

Там же. С. 34.

816

Булгаков С. Н. Свет Невечерний. М., 1994. С. 195.

817

Там же. С. 195.

818

Там же.

819

Там же. С. 186.

820

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 104.

821

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 214–215.

822

Там же. С. 188.

823

Там же. С. 67.

824

Там же. С. 105.

825

Там же. С. 104.

826

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 105.

827

Там же. С. 82–83.

828

Там же.

829

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 103.

830

Там же. С. 273.

831

Л. А. Гоготишивили отмечает, что энергийную активность личности в самооткровении космоса следует рассматривать как предикативные отношения, подразумевающие субстанциональное угасание и функциональное присутствие личности в нем. В отношении функции «я» данная точка зрения представляется наиболее справедливой, см.: Гоготишивили Л. А. Лингвистический аспект трех версий имяславия (Лосев, Булгаков, Флоренский) // Лосев А. Ф. Имя. Избранные работы, переводы, беседы, исследования, архивные материалы / сост. и общ. ред. А. А. Тахо-Годи СПб., 1997. С. 580–614.

832

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 77.

833

Там же. С. 82.

834

Там же. С. 102.

835

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 180.

836

Напомним, что в «Философии хозяйства» Булгаков этим же словом «толчок» обозначает внешний толчок-импульс, который в системе Фихте изначальное «я» получает от чего-то внешнего, см.: Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 68.

837

Булгаков С. Н. Философия имени. С. 256.

838

Там же. С. 63.

839

Там же. С. 36.

840

В этом смысле интересно сравнивать этот доличностный «глухой голос бытия» с упоминаемым Булгаковым в статье «Основные проблемы прогресса» кантовским «категорическим, суровым и неумолимым голосом», который мы «ежедневно слышим». Последний «голос» представляется как голос, который в противоположность «глухому голосу бытия», может быть отнесен к сфере идеальной Софии, выступающей как регулятивное начало. См.: Булгаков С. Н. Основные проблемы теории прогресса // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии: в 2 т. Т 1: От марксизма к идеализму. М., 1997. С. 134.

841

Kristeva J. La revolution du langage pofltique, L’avant-garde à la fin du XIXe siecle, Lautrflamont et Mallarmfl, /ditions du Seuil, 1974. С. 23.

842

Пер. с англ. по публ.: Arjakovsky A. Glorification of the Name and Grammar of Wisdom (Seguii Bulgakov and Jean-Marc Ferry) // Encounter Between Eastern Orthodoxy and Radical Orthodoxy: Transfiguring the World trough the Word Ed. Dr Adrian Pabst, Mr Christoph Schneider. Farnham, 2009. P 29–44.

843

Fourcade Dominique. “Same player shoot again, ornithologie”. La fête de la pensée. Paris, Lettrage distribution, 2001. P 467.

844

Булгаков С., прот. Философия имени. Париж, 1953. С. 27.

845

Там же. С. 132.

846

Там же. С. 191.

847

Там же. С. 181.

848

Булгаков С., прот. Философия имени. С. 212.

849

Это мне сказал Клод Ажеж, преподаватель лингвистики Коллеж де Франс, в 1997 году.

850

Ferry J.-M. Les grammaires de l’intelligence. Paris, 2004.

851

Ibid. Р. 116.

852

Ibid. Р 138.

853

Ibid. Р 139.

854

Ferry J.-M. Les grammaires de l’intelligence. Р 61.

855

Булгаков С., прот. Философия имени. С. 124.

856

Ferry J.-M. Op. cit. Р 200.

857

Taylor Ch. Le malaise de la modernitn (trad. fr.). Paris, 1992. P 88.

858

Булгаков С., прот. Философия имени. С. 124.

859

«Имя Божие и Имя Иисусово, возвещающее об ипостасном бытии Божием, вместе с тем есть и софийное», см.: Булгаков С., прот. Философия имени. С. 225.

860

Le Guillou M.-J. Le mystnre du Pnre. Paris, 1973. P 229.

861

Ferry J.-M. Op. cit. Р 126.

862

Булгаков С., прот. Философия имени. С. 214.

863

Chauvet L.-M. “Quand la thaologie rencontre les sciences humaines”. Melanges offerts à Mgr Joseph Dora, La responsibility: des thaologiens. Paris, 2002.

864

В оригинальном тексте стоит «в нем», однако чуть ранее обнаруживаем, что С. Н. Булгаков говорит об «Имени Бога». Поэтому автор статьи для ясного понимания цитируемого фрагмента делает равнозначную замену. – Примеч. пер. Булгаков С., прот. Философия имени. С. 212–213.

865

То же.

866

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. Сборник статей (1896–1903). СПб., 1903. С. 32.

867

Там же.

868

Там же. С. 34.

869

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 38.

870

Там же. С. 44.

871

Там же. С. 46–47.

872

Там же. С. 33.

873

Там же. С. VIII.

874

Там же. С. 296–297.

875

Там же. С. 139.

876

Там же. С. XXI.

877

Там же. С. 287.

878

Там же. С. IX.

879

Там же. С. IX–X.

880

Булгаков С. Н. Два града. Исследования о природе общественных идеалов: в 2 т. М., 1911. Т 1. С. 74.

881

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. Сборник статей (1896–1903). СПб., 1903. С. 50.

882

Там же.

883

Там же. С. 51.

884

Там же. С. 139.

885

Там же. С. 140.

886

Там же. С. 148.

887

Там же. С. 147.

888

Там же. С. 141.

889

Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. С. 142.

890

Там же. С. 146.

891

Там же. С. 302.

892

Там же. С. 264.

893

Там же. С. 265.

894

Там же. С. 284.

895

Там же.

896

Там же. С. 243–244.

897

Там же. С. 347.

898

Там же. С. 195.

899

Там же. С. 216.

900

Там же. С. 215.

901

Там же. С. 233

902

Там же. С. 305.

903

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Париж, 1946. C. 78.

904

Зандер Л. А. Бог и мир. (Миросозерцание отца Сергия Булгакова). В 2 т. Париж. 1948. Т. 1. С. 20.

905

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 3.

906

Там же. С. 6.

907

Там же. С. 16.

908

Там же. С. 17.

909

Там же. С. 20–21.

910

Зандер Л. А. Бог и мир. (Миросозерцание отца Сергия Булгакова). Т 2. С. 9.

911

Братство Святой Софии. М.; Париж, 2000. С. 43.

912

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Париж, 1946. C. 44.

913

Зандер Л. А. Бог и мир. (Миросозерцание отца Сергия Булгакова). Т 1. С. 59.

914

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. C. 44.

915

Булгаков С. Н. О Богочеловечестве. Ч. 2: Утешитель. М., 2003. С. 349.

916

Булгаков С. Н. О Богочеловечестве. Ч. 2. С. 351.

917

Там же. С. 352.

918

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1998. С. 246.

919

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 69.

920

Зандер Л. А. Бог и мир. (Миросозерцание отца Сергия Булгакова). Т. 2. С. 7–8.

921

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 156.

922

Там же. С. 17–18.

923

Булгаков С. Н. Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1996. С. 311.

924

Булгаков С. Н. Купина Неопалимая. Опыт догматического истолкования некоторых черт в православном почитании Богоматери. Вильнюс, 1990. С. 196.

925

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. С. 295.

926

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 13.

927

Там же. С. 14.

928

Козырев А. П., Голубкова Н. Прот. С. Булгаков. Из памяти сердца. Прага [1923–1924]. Из архива Свято-Сергиевского богословского института в Париже. Пражский дневник отца Сергия Булгакова // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 199.

929

Там же. С. 195.

930

Там же. С. 197.

931

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. С. 129.

932

Козырев А. П., Голубкова Н. Прот. С. Булгаков. Из памяти сердца. Прага [1923–1924]. Из архива Свято-Сергиевского богословского института в Париже. Пражский дневник отца Сергия Булгакова. С. 29.

933

Там же. С. 47.

934

Булгаков С. Н. Письма из России. II. Самодержавие и Православие // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. М., 1997. Т. 2. С. 20.

935

Взыскующие града / публ. В. И. Кейдана. М., 1997. С. 99.

936

Булгаков С. Н. Письма из России. II. Самодержавие и Православие // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 9.

937

Там же. С. 15.

938

Там же. С. 18.

939

Там же. С. 10.

940

Там же. С. 19.

941

Там же. С. 12.

942

Там же. С. 13.

943

Булгаков С. Н. Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. С. 208.

944

Булгаков С. Н. Письма из России. II. Самодержавие и Православие // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 19.

945

Булгаков С. Н. Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. С. 210.

946

Там же. С. 214.

947

Там же.

948

Там же. С. 208–209.

949

Там же. С. 209.

950

Булгаков С. Н. Церковь и государство // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии: в 2 т. / публ. В. В. Сапова. М., 1997. Т 2. С. 53.

951

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. С. 29.

952

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. С. 29.

953

Там же. C. 47.

954

Там же. С. 52.

955

Там же. С. 53.

956

Там же. С. 30.

957

Там же.

958

Там же. С. 55.

959

Там же. С. 56.

960

Там же. С. 44.

961

Там же. С. 54.

962

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. С. 57–58.

963

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 335.

964

Там же. С. 340.

965

Там же.

966

Там же. С. 339.

967

Там же. С. 341.

968

Там же. С. 342.

969

Там же. С. 344.

970

Там же. С. 342.

971

Там же. С. 342–343.

972

Там же. С. 343.

973

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 344.

974

Булгаков С. Н. Церковь и демократия. (Речь, произнесенная на первом всероссийском съезде духовенства и мирян 2 июня 1917 г. в Москве). М., 1917. С. 6.

975

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. С. 44.

976

Там же. С. 45.

977

Там же. С. 54.

978

Там же. С. 149.

979

Там же. С. 152.

980

Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. М., 1996. Кн. 4. С. 10.

981

Там же. С. 11.

982

Там же. С. 55.

983

Там же. С. 10.

984

Там же. С. 11.

985

Колеров М. А. Призывал ли о. Сергий Булгаков к еврейским погромам в 1920 году? // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник 2008–2009. [9]. С. 441, 443.

986

Братство Святой Софии. М.; Париж, 2000. С. 48.

987

Там же. С. 56.

988

Там же. С. 50.

989

Там же. С. 51.

990

Там же. С. 48.

991

Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. Кн. 4. С. 9.

992

Братство Святой Софии. С. 51.

993

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 542.

994

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 1990. Ч. 1: Мир как хозяйство. С. 146.

995

Там же. С. 139.

996

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 165.

997

Братство Святой Софии. С. 162.

998

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Ч. 1. С. 12–13.

999

Там же. С. 27.

1000

Там же. С. 15.

1001

Там же. С. 23.

1002

Там же. С. 28.

1003

Там же. С. 30.

1004

Там же. С. 154.

1005

Там же. С. 157.

1006

Там же. С. 162.

1007

Там же.

1008

Булгаков С. Н. О Богочеловечестве. М., 2000. Ч. 1: Агнец Божий. С. 143.

1009

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. С. 69.

1010

Там же. С. 70.

1011

Там же. С. 79–80.

1012

Там же. С. 79.

1013

Публикуется по изданию: С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь: Международная научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения / науч. ред. А. П. Козырев; сост. М. А. Васильева, А. П. Козырев. М., 2003. С. 140–154.

1014

«За пределами философского текста стоит не белое, девственное, пустое поле, но – другой текст, ткань различных притяжений без какого-либо наличного референтного средоточия (все то – “история”, “политика”, “экономика”, “сексуальность” и т. д., – о чем говорилось, что оно не написано в книгах: эти банальности, путем которых мы, как кажется, беспрерывно даем обратный ход, удаляясь в самые регрессивные аргументации и в места, по-видимому, непредсказуемые)…» (Dеггida J. Tympan // Derrida J. Marges de la philosophie. Paris, 1972. P XIX).

1015

Какова функция сноски? Для самого автора – философа или историка – сноска, это, с одной стороны, способ легитимизации собственной идеи путем инскрипции ее в общепринятую интеллектуальную традицию; с другой – это возможность расширить горизонты основного текста, включив в него примеры или цитаты, уводящие в пространства, которые не вмещаются в рамки главного развития темы. Деррида в статье, посвященной всецело одной сноске из Хайдеггера, пишет: «C’est seulement une note mais de tras loin la plus longue de Sein und Zeit grosse de daveloppements annoncas, retenus, nacessaires mais diffaras: Nous verrons qu’elle promet dj le second tome de Sein und Zeit, mais, dirions-nous, en le raservant, à la fois comme un daploiment à venir et comme un enveloppement dafinitif» [ «Это только сноска, хотя решительно самая длинная в Бытии и времени, содержащая в себе зачатки будущего развития, ожидаемого, но еще неосуществленного, необходимого, но идущего по разным возможным путям. Мы увидим, что она уже предваряет второй том Бытия и времени, но, скажем так, откладывая его, одновременно как указание на будущее и как итоговое резюме» (Derrida J. Ousia et Grammn: note sur une note de Sein und Zeit // Derrida J. Marges de la philosophie: P 38)]. В ином контексте Энтони Грэфтон пишет: «Historical footnotes resemble traditional glosses in form. But they seek to show that the work they support claims authority and solidity from the historical conditions of its creation: that its author excavated its foundations and discovered its components in the right places, and used the right crafts to mortise them together. To do so they locate the production of the work in question in timeand space, emphasizing the limited horizons and opportunities of its author, rather than those of its reader. Footnotes buttress and undermine, a tone and the same time» [ «Исторические сноски по форме похожи на традиционные глоссы. Но они стремятся показать, что работа, которую они подтверждают, претендует на авторитет и солидность на основании исторических условий, в которых она возникла: что автор раскопал ее основы и обнаружил ее составляющие, компоненты на должных местах, и употребил правильные приемы, чтобы их скрепить. Для этой цели они фиксируют производство данной работы во времени и пространстве, подчеркивая ограниченные горизонты и возможности ее автора, а не читателя. Сноски поддерживают и подрывают в то же самое время» (Grafton A. The Footnote: a Curious History. Cambridge, Mass., 1989. P 32)]. См. также: Tribble E. B. Margins and Marginality, Charlottesville & London, 1993; Kaestner J. Anmerkungen in Büchern. Grundstrukturen und Hauptentwicklungslinien, dargestellt an ausgewähltenn literarischen und wissenschaftlichen Texten // Bibliothek: Forschung und Praxis. 1984. № 8. В некоторых случаях сноски составляют контрапункт к тексту, с практически независимым голосом.

1016

Булгаков С. Н. Философия хозяйства // Булгаков С. Н. Соч.: в 2 т. Т 1: Философия хозяйства. Трагедия философии. М., 1993. С. 51.

1017

См., например: Evtuhev С. The Cross & the Sickle: Sergei Bulgakov and the Fale of Russian Religious Philosophy. Ithaca [N. Y.] & London, 1997 (в особенности гл. 9).

1018

О связи христианства с ранней политической экономией см.: Hilton В. The Age of Atonement: the influence of evangelicalism on social and economic thought, 1795–1865. Oxford, 1988. Хилтон прослеживает возникновение теории капитализма (включая теорию Адама Смита) в контексте евангелического проповедничества конца XVIII – начала XIX века.

1019

См. статью о нем в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

1020

«Особый, триумф социальной науки видели и видят, так сказать, в опытном доказательстве несвободы человеческой воли, ее механической детерминированности, уподобляющей человека всем остальным вещам внешнего мира. Представление о человеке как механическом автомате, приводимом в движение пружинами социальной и всякой иной закономерности (эта современная перелицовка статуи Кондильяка и l’homme-machine Ламетри), по-видимому, находит наибольшую поддержку со стороны социальной науки. В этом смысле были, как известно, истолкованы и данные моральной: статистики Кетле в известной истории цивилизации Бокля. Приблизительно на той же позиции в общем стоит и марксизм с его фатализмом классовой психологии» (Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 242).

1021

Кетле А. Социальная система и законы ею управляющие / пер. Л. Н. Шаховского. СПб., 1866.

1022

Darrow D. The Politics of Numbers: Statistics and the search for a theory of peasant economy in Russia, 1860–1917. См. докт. дис.: University of Iowa, 1996. P 100.

1023

Ibid. P. 55–57.

1024

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 252 (сн.).

1025

Там же. С. 243.

1026

См. в особенности: Давыдов Ю. Н. Вебер и Булгаков (христианская аскеза и трудовая этика) // Вопросы философии. 1994. № 2. С. 54–73.

1027

На страницах журнала, считавшегося первым в мире социальных наук, обсуждались следующие вопросы: о роли «особенности» в социальных науках; значении культурных ценностей в социальной политике; велась полемика между Вебером и историком античности Эдуардом Мейером о детерминизме и свободе воли.

1028

Karl Bücher (1844–1931) – немецкий политический экономист, занимавшийся такими темами, как женский вопрос в Средние века, статистика городского населения в эпоху Ренессанса и Реформации, налоговая политики, законы о регуляции труда в России.

1029

Rudolf Stolzmann (1852–1930), среди его работ: «Der Zweck in der Volkswirtschaft: die Volkswirtschaft als sozial-ethisches Zweckgebilde» («Планомерность в народном хозяйстве: народное хозяйство как социально-этическая конструкция»; Берлин, 1909); «Grundzüge einer Philosophie der Volkswirtschaft. Versuch einer Volkswirtschaft auf philosophischem Grunde» («Основы философии народного хозяйства: опыт теории народного хозяйства на философской основе»); «Die Krisis in der heutigen Nationalökonomie» («Кризис в современной национальной экономии»). Иными словами, его в некотором смысле можно назвать философом хозяйства.

1030

Friedrich List (1789–1846) – немецкий экономист и публицист, отстаивавший, в особенности в книге «Nationale System der Politischen..konomie» («Национальная система политической экономии», 1841), идею национальной экономики против экономического индивидуализма. Его позиция в защиту железных дорог и протекционистских тарифов сыграла важную роль в процессе немецкого национального объединения.

1031

Werner Sombart (1863–1941) – немецкий политический экономист и социолог, разработавший теоретическую систему, которая определяла хозяйство со всеми составляющими его компонентами как более широкую культурную реальность.

1032

Eduard Meyer (1855–1930) – немецкий историк античности и один из основателей исторического изучения Древней Греции.

1033

Robert von Pshlmann (1852–1914) – немецкий историк, применявший методологию социальной и экономической истории к исследованию Древней Греции и Рима; его интересы включали демографию городов и историю социализма.

1034

Rudolf Stammler (1852–1930) – немецкий историк права, проповедник возвращения к принципам естественного права. Его теории о причинности и телеологии в социальном и историческом процессе, стремившиеся сохранить место для свободы воли и преднамеренного действия, вызвали острые полемические прения как в Германии, так и в России; в числе их участников были Макс Вебер, Петр Струве и Булгаков.

1035

Направление в немецкой экономической мысли, которое предлагало государству активно заниматься социальным обеспечением рабочих в интересах уменьшения классовых конфликтов. Разногласий и теорий внутри самого направления было немало.

1036

Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 240.

1037

Булгаков С. Н. О закономерности социальных явлений // Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму. СПб., 1903. С. 6.

1038

Weber M. Critical studies in the logic of the cultural sciences // The methodology of the social sciences (trans. Edward Shils & Henry Finch). NewYork, 1949. P 167 (note).

1039

Ibid. Вебер сожалеет о том, что статья Чупрова «Нравственная статистика» в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона была для него недоступна.

1040

В своей наиболее известной работе «Traité des sensations» («Трактат об ощущениях») французский философ аббат де Кондильяк (брат знаменитого Мабли) анализировал человеческие чувства и рефлексы путем конструкции живой, но неодушевленной статуи, которую он наделял по очереди каждым из пяти чувств, исследуя таким образом независимо эффекты каждого из них.

1041

Pierre Laplace (1749–1827) – французский математики физик, очертил движение луны и планет Солнечной системы. Его работы «Небесная механика» (1799–1825) и «Изложение системы мира» (напечатана по-русски в 1861 году) пользовались широкой популярностью. Теория Канта – Лапласа обозначает две разные космогонии Солнечной системы: Кант в 1755 году предположил, что Солнце, как и планеты, произошло, под влиянием силы притяжения, от облака свободно движущихся частиц; Лаплас в 1796 году объяснил происхождение планет кольцами, которые одно за другим отделялись от вращающейся массы газов.

1042

Ernst Häckel (1834–1919) – зоолог, один из первых немецких дарвинистов. В своих научных трудах, сохранивших по большей части историческое значение, занимался в основном происхождением животного царства и отношением индивидуального развития (онтогенез) к происхождению вида (филогенез). Гилозоизм означает философский взгляд, при котором материальная природа наделяется одушевленными характеристиками и который, таким образом, оказывается неспособным различить механическое от духовного или органического определения бытия.

1043

Публикуется по изданию: Колеров М. А. Археология русского политического идеализма: 1900–1927. Очерки и документы. М., 2018. С. 120–137.

1044

Колеров М. А. Гершензон и марксисты: к вопросу об идейной свободе писателя // Исследования по истории русской мысли. [3] Ежегодник за 1999 год. М., 1999.

1045

См.: В ожидании Палестины: 17 писем С. Н. Булгакова к М. О. Гершензону и его жене (1897–1925). / публ. М. А. Колерова // Неизвестная Россия: ХХ век / гл. ред. В. А. Козлов. Вып. 2. М., 1992.

1046

См., например, «антиеврейский погром, в сущности, есть антихристианский погром. (…) Падаю ниц пред тобой, многострадальный народ еврейский, народ-Мессия, воплотивший Христа, не могу поднять глаз на тебя от стыда, горя и смущения» (Булгаков С. В дни скорби и позора // Киевские Отклики. 25 октября (7 ноября) 1905 года. С. 4). А также – статьи Булгакова в «Сыне Отечества» о еврейском вопросе и перепечатку в: Киевские Отклики. № 179, 1 (14) июля 1905 года. С. 2. См. также: Молодой Булгаков о еврейском вопросе: С. Булгаков. Два критерия (1905) // Колеров М. А. Археология русского политического идеализма: 1904–1927. Очерки и документы. М., 2018. С. 250–252.

1047

В ожидании Палестины. С. 136–137. В публикации ошибочно: Донском. «В день Св. Духа еп. Феодор имел служить в кладбищенском храме Св. Духа, и туда шли мы из Данилова монастыря крестным ходом, я шел в стихаре с дьяконской свечой рядом с епископом. То было немалое расстояние, но прошли его спокойно и беспрепятственно. К рукоположению пришли в храм и друзья мои, бывшие тогда в Москве. Вспоминаю прежде всего о. Павла Флоренского (со своим Васей), участвовавшего и в литургии, М. А. Новоселова, Прейса, Вяч. Ив. Иванова, Н. А. Бердяева, П. Б. Струве (?), кн. Е. Н. Трубецкого, Гр. А. Рачинского, В. К. Хорошко, А. С. Глинку (Волжского), М. О. Гершензона, Л. И. Шестова, Е. А. Аскольдову и др. Все они после службы участвовали и в дружеском чаепитии, духовенством храма для нас радушно устроенном» (С. Н. Булгаков. Мое рукоположение). 10 июня 1918 года, в праздник Троицы, в Даниловом монастыре в Москве Булгаков был рукоположен во дьяконы, а на следующий день, 11 июня, в день Св. Духа – в храме Св. Духа на Даниловском кладбище – в иереи.

1048

М. О. Гершензон. Письма к Льву Шестову (1920–1925) / публ. А. Д’Амелиа и В. Аллоя // Минувшее. Вып. 6 / гл. ред. В. Аллой. М., 1992. С. 276–277. Ответные письма см.: Лев Шестов. Письма Михаилу Гершензону [1917–1924] / публ. В. Проскуриной // Еврейский журнал. М.; Нью-Йорк; Тель-Авив; Женева, 1992.

1049

Эту юношескую близость не следует преувеличивать там, где она сталкивалась с вопросами принципиальными. В Государственной Думе все еще левый Булгаков, видимо, столкнувшись с актами либерального политиканства, писал 20 мая 1907 года: «.вот уже три дня прошло после посещения мною Думы, а я никак не могу освободиться от чувства омерзения, возбужденного гг. Гессеном, Маклаковым и Тесленко. Ох, какая это. Особенно же первые двое» (Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг.: Материалы перлюстрации Департамента полиции / отв. ред. В. В. Шелохаев. М., 2014. С. 87–88).

1050

Мирский Бор. Проповедь Булгакова // Еврейская трибуна. Париж, 22 октября 1920 г.; опровержение: Карташев А. В. Антисемитизм и русская церковь // Там же. 3 декабря 1920 г. (В. А. Маклаков – Б. А. Бахметеву 21 октября 1920 // «Совершенно лично и доверительно»: Б. А. Бахметев – В. А. Маклаков. Переписка 1919–1951. В 3 т. Т 1: Август-сентябрь 1921 г. / под ред. О. Будницкого. М., 2001. С. 523–524. Примеч. 31); Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М., 2000. С. 272–274. См. также: С. Н. Булгаков о духовных корнях большевизма. Публ. С. Б. Филимонова. // Отечественные архивы. М., 2002. № 4.

1051

Только с лета 1922 года высшие руководители большевиков смогли регулярно читать эмигрантскую прессу. После того как по запросу В. И. Ленина его библиотекарь сообщила ему о каналах получения оригиналов белогвардейской литературы властями (1. Госиздат не получает; 2. Запрошенные Лениным №№ 8 и 9 «Смены Вех» получила от Воровского (НКИД); 3. Регулярное получение белогвардейской литературы только в ВЧК; 4. Зиновьев получает нерегулярно прямо из Берлина; 5. Каменеву нерегулярно привозят приезжие), 14 апреля 1922 года Секретариат ЦК РКП(б) решил снабжать губкомы партии эмигрантской периодической литературой в следующем составе: «Время» (суворинское). «Русь» (кадетский), «Последние новости» (милюковские), «Голос России» (черновский), «Накануне» (сменовеховский), «Социалистический вестник» (меньшевистский). 26 мая 1922 года Политбюро ЦК по предложению Дзержинского приняло постановление «О белогвардейской литературе» о рассылке эмигрантских книг по членам Политбюро и централизации всей работы в ГПУ. Дзержинский предлагал: «Обязать членов Политбюро уделить 2–3 часа в неделю на просмотр ряда некоммунистич. (зачеркнуто: «белогвардейских») изданий и книг и проверять исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех некоммун. изданий» (Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956 / сост. Л. В. Максименков. М., 2005. С. 39, 46–47).

1052

Половинкин С. М. Священник Сергий Булгаков и Крым // София: Альманах: Вып. 1: А. Ф. Лосев: ойкумена мысли. Уфа, 2005 (опубл. также в: Москва – Крым. Историко-публицистический альманах. Вып. 3. М., 2001; Крым. Историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 2004). Цит. по: http:// www.didaskal.ru/deloN10138. Далее автор дает глухую ссылку на источник сведений о слухе в еврейской среде: «Церковь и революция. 1920. № 9—12». По-видимому, речь идет о государственном (Наркомата юстиции) пропагандистском антицерковном журнале: Революция и церковь. № 9—12. М., 1920. О. В. Будницкий прямо указывает источник: Под флагом религии: в стане фон-Врангеля // Революция и церковь. 1920. № 9—12. С. 53 (Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми. С. 74. примеч. 161).

1053

Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми. С. 74. Примеч. 161.

1054

Публикации «Таврического голоса» и других крымских изданий 1919–1920 гг. о Булгакове собраны и переизданы крымским историком: Филимонов С. Б. Из прошлого русской культуры в Крыму: поиски и находки историка-источниковеда. Симферополь, 2010. С. 126–156 (предпубликацию см.: C. Н. Булгаков о духовных корнях большевизма / публ. С. Б. Филимонова // Отечественные архивы. М., 2002. № 4). См. также: Колеров М. С. Н. Булгаков в Крыму осенью 1919 года // Исследования по истории русской мысли. [1] Ежегодник за 1997 год. СПб., 1997.

1055

Считается, что общая численность населения врангелевского Крыма составляла 600–700 тыс. чел., т. е. доля еврейского населения достигала в нем в 1920 году 15–25 %.

1056

Общее число жителей Крыма на тот момент составляло 800 тыс. (из них городского – 300 тыс.). Максимальное число расстрелянных красными – до 100 тыс. чел., см.: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Симферополь, 1997. С. 231. Минимальные оценки числа расстрелянных опираются на цифру 8 тыс. и более человек. Максимальная современная оценка расстрелянных с конца ноября 1920 по март 1921 года представителей офицерства белой армии, администрации, несоветской интеллигенции и священников не превышает 50 тыс., при этом круг лиц, принимавших решение о массовых расстрелах, прежде всего пленных, очень широк и отнюдь не сводится к мифологизированным фигурам Б. Куна и Р. Землячки: Соколов Д. «Железная метла метет чисто.». Советские чрезвычайные органы в процессе осуществления политики красного террора в Крыму в 1920–1921 гг. М., 2017. С. 141–246, особенно 240–243.

1057

Кизилов М. Крымская Иудея: Очерки истории евреев, хазар, караимов и крымчаков в Крыму с античных времен до наших дней. Симферополь, 2011. С. 286, 290, 291–292, 293–294 (переизд.: М., 2012).

1058

В Крыму были активны и историки, чьи занятия привлекали Булгакова: например, 18 октября 1920 года Булгаков участвовал в открытом заседании Таврической ученой архивной комиссии «по случаю исполнившегося столетия со времени пребывания в Тавриде А. С. Пушкина» [Филимонов С. Б. Хранители исторической памяти Крыма. О наследии Таврической ученой архивной комиссии и Таврического общества истории, археологии и этнографии (1887–1931 гг.). Симферополь, 2004. С. 125].

1059

Булгаков был исключен из числа преподавателей Таврического университета 13 ноября 1920 года.

1060

Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994. C. 268, 353.

1061

С. Н. Булгаков был избран на Поместный Собор на Таврическом епархиальном съезде от мирян епархии и уже 2 мая 1917 года выступил от их имени с речью на Первом Всероссийском съезде духовенства и мирян в Москве. Однако его участие в первой сессии Собора (15 августа – 9 декабря 1917 года) продемонстрировало, что в общецерковном контексте Булгаков не пользовался достаточным признанием: например, в заседании Собора 21 августа при выборах членов Совета Поместного Собора от мирян Булгаков был выдвинут лишь тремя членами Собора и не был избран (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 4. Л. 27 об.). Дальнейшее активное участие в дискуссии Собора вокруг проблемы церкви и государства осенью 1917 года придало ему достаточно влияния среди членов Собора. И уже 8 декабря 1917 года Булгаков был предложен в кандидаты от мирян наибольшим числом членов Собора – 157 записок и получил наивысшее число голосов «за» при выборах членов Высшего Церковного Совета от мирян (Там же. Л. 286). В этот совет были избраны со следующими результатами: Булгаков – 210 «за» и 42 «против», А. В. Карташев – 173 «за» и 77 «против», Е. Н. Трубецкой – 156 «за» и 93 «против» (Там же. Л. 282–283).

1062

Заявление Председателю Поместного Совета Православной Всероссийской Церкви // ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 596. Л. 1–2 (оригинал письма: Д. 616). Здесь же: Заключение Соборного Совета о передаче заявления в Отдел внешней и внутренней миссии и постановление Собора от 25 ноября 1917 года об утверждении заключения Соборного Совета.

1063

Филимонов С. Б. Из прошлого русской культуры в Крыму: поиски и находки историка-источниковеда. С. 132–134. Анонс доклада: С. 130–131.

1064

Там же. С. 137.

1065

Там же. С. 103.

1066

Там же. С. 142.

1067

Журналы «Вестник литературы» (1919–1922), «Летопись Дома литераторов» (1921–1922), «Литературные записки» (1922): Аннотированный указатель / отв. ред. А. Ю. Галушкин. М., 1996. С. 89 [Июль 1920. № 7 (19)].

1068

Колеров М. С. Н. Булгаков в Крыму осенью 1919 года: Vegetus. Неделя о Булгакове// Исследования по истории русской мысли. [1] Ежегодник за 1997 год. С. 236.

1069

Филимонов С. Б. Из прошлого русской культуры в Крыму: поиски и находки историка-источниковеда. Симферополь, 2010. С.121. Здесь уточнение даты проведено С. Б. Филимоновым, а со ссылкой на воспоминания митр. Вениамина (Федченкова) ошибочно датировано это событие 1919 годом здесь: Половинкин С. М. Свящ. Сергий Булгаков и Крым // Половинкин С. М. Русская религиозная философия. Избранные статьи. СПб., 2010. С. 257, 270.

1070

Филимонов С. Б. Из прошлого русской культуры в Крыму: поиски и находки историка-источниковеда. С. 389–390.

1071

«Совершенно лично и доверительно»: Б. А. Бахметев – В. А. Маклаков. Переписка 1919–1951: в 3 т. Т. 1. Август-сентябрь 1921 года / под ред. О. Будницкого. М., 2001. С. 519, примеч. 1 (примеч. О. В. Будницкого).

1072

Там же. С. 522, прим. 25 (примеч. О. В. Будницкого): в неопубликованных воспоминаниях В. И. Востокова говорится, что «22 сентября 1920 г. его вызвал Врангель и потребовал прекратить» антисемитскую агитацию «под угрозой высылки из Крыма».

1073

«Совершенно лично и доверительно»… С. 254, 255–257, 258.

1074

Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми. С. 497.

1075

О хронологии этого пути см.: Колеров М. А. С. Н. Булгаков в 1923 году: из Константинополя в Прагу // Исследования по истории русской мысли. 6. Ежегодник за 2003 год. М., 2004. С. 598–604.

1076

Об этом проекте см.: Колеров М. А. «Новые Вехи»: к истории «веховской» мифологии (1918–1944) // Вопросы философии. М., 1995. № 8.

1077

Цуриков Н. А. Мои встречи с о. Сергием Булгаковым (1908–1934) / публ. В. А. Цурикова // Цуриков Н. А. Прошлое. М., 2006. С. 346.

1078

Булгаков С. Православие и социализм (Письмо в редакцию) [30 ноября / 15 декабря 1929] // Путь, Париж, 1930. Февраль. № 20. С. 93–95.

1079

Публикуется по изданию: «Гефтер». 19.12.2016. http:// gefter.ru/archive/20472

1080

Цит. по: Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. М., 1997.

1081

Viereck P Metapolitics. N. Y., 1941. P 228, 328–329.

1082

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 582.

1083

Viereck P Metapolitics. P 266–268.

1084

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 582.

1085

Там же. С. 589.

1086

Там же. 582.

1087

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 582.

1088

Ввиду того, что в России «Миф ХХ века» признан «экстремистской литературой», автор настоящей статьи использовал английский перевод: Alfred Rosenberg. The Myth of the Twentieth Century. Newport Beach CA, 1993. P XLVII.

1089

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 588.

1090

Ср. главу «Нацистская религия против христианской религии»: Viereck P Metapolitics. Ch. XIII.

1091

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 589.

1092

Там же. С. 589–590.

1093

Там же. С. 601.

1094

Там же. С. 620.

1095

Там же. С. 601.

1096

Там же. С. 636.

1097

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 632.

1098

Там же. С. 633.

1099

Подробнее см.: George Sylvester Viereck. The Kaiser on Trial. Richmond, 1937. P 240–241.

1100

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 689.

1101

Там же. С. 669.

1102

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 650.

1103

Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1990. С. 39.

1104

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 651, 653.

1105

Там же. С. 635.

1106

Там же. С. 606.

1107

Там же. С. 653.

1108

Из записной книжки 1939–1942 / публ. А. П. Козырева // Булгаков С. Малая трилогия. М., 2008. С. 564–570.

1109

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 641.

1110

Там же. С. 619.

1111

Там же. С. 619.

1112

о возрождении религиозной жизни на оккупированных Германией советских территориях Булгаков, видимо, не знал. Во всяком случае, он нигде не упоминает об этом.

1113

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 620.

1114

Там же. С. 619–620.

1115

Там же. С. 638–639.

1116

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 607.

1117

Там же. С. 610.

1118

Там же. С. 609.

1119

Там же. С. 623.

1120

Там же. С. 607.

1121

Там же. С. 603.

1122

Там же. С. 616.

1123

Там же. С. 643.

1124

Булгаков С., протоиерей. Из памяти сердца. Прага [1923–1924] (Из архива Свято-Сергиевского богословского института в Париже) / публ. А. Козырева и Н. Голубковой // Исследования по истории русской мысли / Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 175–176.

1125

Подробнее см.: Половинкин С. М. Священник Сергей Булгаков и Крым // Москва – Крым. Историко-публицистический альманах. Вып. 3. М., 2001. С. 169–187. Цит. по интернет-версии: http://www.didaskal.ru/ deloN10138

1126

Письмо М. О. Гершензона Л. Шестову (13 января 1923 г.): Гершензон М. О. Письма к Льву Шестову (1920–1925) / публ. А. д’Амелиа и В. Аллоя // Минувшее. Историко-литературный альманах. Вып. 6. М., 1992. С. 277.

1127

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 608.

1128

Там же. С. 625–626.

1129

Там же. С. 639.

1130

Там же. С. 619.

1131

Там же. С. 635.

1132

Полагаю, что Булгаков приветствовал бы возрождение церковной жизни в СССР, включая избрание патриарха, если бы имел об этом необходимую информацию

1133

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т. 2. С. 638.

1134

Вестник РХД. 1990. № 159. С. 79.

1135

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 595.

1136

Там же. С. 622.

1137

Цит. по: http://www.vehi.net/bulgakov/rasizm/gonenia.html

1138

Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. Т 2. С. 645.

1139

Там же. С. 613.

1140

Там же. С. 626–627.

1141

Там же. С. 626.

1142

Там же. С. 631.

1143

Публикуется по изданию: С. Н. Булгаков: Религиозно-философский путь: Международная научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения / науч. ред. А. П. Козырев; сост. М. А. Васильева, А. П. Козырев. М., 2003. С. 312–330.

1144

Отец Сергий записывает в связи с этим 6 марта 1939 года: «Да будет воля Твоя. Сегодня глянула в лицо мне смерть, – от раковой опухоли голосовых связок или же операция тоже со смертельной опасностью или с неизбежной немотой. Я смиренно и покорно, даже спокойно принимаю волю Божию» //Автобиографические заметки. Париж, 1991. С. 140.

1145

Архив С. В. Медведевой (Париж).

1146

Мать Мария посвятила этим поездкам цикл очерков с выразительным названием «Русская география Франции», опубликованный в газете «Последние новости» в течение 1932 года.

1147

«Там очень стоит работать, всякая тема имеет всегда обеспеченную аудиторию самого разнообразного состава», – отмечает мать Мария в очерке «Страсбург», см.: Русская география Франции // Последние новости.1932. 27 августа. № 4175. С. 3.

1148

Например, доклад отца Сергия «Развитие церковного самосознания», прочтенный на 5-м съезде в Клермоне. Опубликован в: Вестник РСХД. 1927. № 12. С. 18–21.

1149

Отец Сергий прочел доклад «Литургия как средоточие церковной жизни».

1150

Богомолье // Дни. 1926. 30 июля. № 1067. С. 2 (под псевд. Юрий Данилов).

1151

Акт Богословского ин-та // Дни. 1926. 25 июня. № 1037. С. 2.

1152

Теософия и христианство // Дни. 1926. 23 мая. № 1013. С. 2.

1153

Отчасти нашедшая отражение в: Скобцова Е. Рождение и творение // Путь. Париж, 1931. № 30. С. 35–47.

1154

К истокам // Мать Мария. Воспоминания, статьи, очерки. Париж, 1992. Т. II. С. 229.

1155

По записям выступлений // Воспоминания Б. В. Плюханова, машинопись, архив.

1156

Запись от 23 марта. Бунт // Архив С. В. Медведевой (Париж).

1157

Мочульский К. В. Монахиня Мария (Скобцова) // Третий час. Нью-Йорк, 1946. С. 65.

1158

Гаккель С. Мать Мария. Париж, 1992. С. 68.

1159

См. в приложении письмо матери Марии отцу Сергию, которое объясняет их расхождения и трагедию, разыгравшуюся в связи с этим в лурмельском доме.

1160

Мать Мария. Стихотворения, поэмы, мистерии, воспоминания об аресте и лагере Равенсбрюк. Париж, 1947. С. 49.

1161

Булгаков С. Радость креста // ВРСХД. 1931. № 2. С. 8.

1162

Гаккель С. Мать Мария. С. 80.

1163

Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни: Франция. 1920–1940 / под общ. ред. Л. А. Мнухина. В 4 т. Т. 3. Париж; М., 1996. С. 247. Конспект записи опубл. в: Новый Град. 1936. № 1. С. 153–154.

1164

Гаккель С. Мать Мария. С. 80.

1165

Протоколы семинаров о. Сергия Булгакова о христианском аскетизме и православной культуре // Братство Святой Софии / под ред. Н. А. Струве. М.; Париж, 2000. С. 162.

1166

Объединение «Православное Дело» // Мать Мария. Воспоминания, статьи, очерки. Т I. С. 250.

1167

Там же.

1168

Булгаков С. Евхаристия и социальные проблемы современного общества // The Journal of the Fellowship of saint Albans and saint Sergius. 1933. № 21. С. 1, 10–21. Цит. по русскому машинописному авторскому тексту (Архив о. Сергия Булгакова, Парижский Богословский институт).

1169

Булгаков С. Евхаристия и социальные проблемы современного общества. С. 18.

1170

Мать Мария. Типы религиозной жизни // ВРХД. 1997. № 2–3 (176). С. 48–49.

1171

Название статьи отца Сергия 1931 года.

1172

Название статьи матери Марии 1938 года.

1173

Мочульский К. В. Монахиня Мария (Скобцова). С. 65.

1174

Булгаков С. Предисловие // Радость церковная. Сборник. Париж: Сергиевское Подворье, 1936.

1175

Милютина Т П. Воспоминания // Архив С. В. Медведевой. Париж.

1176

Текст проповеди был опубликован, в частности, в: Вестник РСХД. 1929. № 3. С. 2–4.

1177

Страстное Благовещение // Сергия Булгаков, прот. Слова. Поучения. Беседы. Париж, 1987. С. 217, 220.

1178

Иоанна Рейтлингер, сестра. Автобиография (Постриг) // ВРХД. 1990. № 2 (159). С. 97.

1179

Булгаков С., прот. Слова. Поучения. Беседы. С. 120.

1180

См. свидетельство сестры Иоанны Рейтлингер и воспроизведение прориси в: Вестник РХД. 1992. № 3 (166). С. 279 (публ. А. Н. Шустова).

1181

О создании этой вышивки см.: Клепинина-Аржаковская Е. Д. В поисках последней вышивки матери Марии Скобцовой // Русская мысль. 1998. 9—15 июля. № 4230. С. 20; Емельянова Т. Пятидесятница матери Марии // Истина и жизнь. 1989. № 9.

1182

О подражании Богоматери // Мать Мария. Воспоминания, статьи, очерки. Т. I. С. 100–101.

1183

Крестность жизни (40-е гг.) // Булгаков С. Слова, поучения, проповеди. С. 40.

1184

Издана посмертно (Париж, 1948).

1185

Несколько рисунков из этого альбома воспроизведены в: Гаккель С. Мать Мария.

1186

Булгаков С. Автобиографические заметки. С. 139.

1187

Архив отца Сергия Булгакова (Свято-Сергиевский Богословский институт, Париж). Отец Сергий вспоминает об этом дне: «День моего рукоположения был для меня радостным, как, кажется, никогда раньше. Друзья мои переполнили дом мой собой и цветами…», см.: Автобиографические заметки (запись о Духовом дне 1939 г.). С. 147.

1188

В приложении приводятся два письма матери Марии отцу Сергию по поводу расхождений с отцом Киприаном Керном летом 1938 года и в связи с арестом В. В. Зеньковского 17 сентября 1939 года, сохранившиеся в архивах Свято-Сергиевского Богословского института. Выражаем благодарность А. П. Козыреву, указавшему их местонахождение.

1189

Архивы о. Сергия Булгакова (Свято-Сергиевский Богословский институт, Париж). Выражаем благодарность прот. Борису Бобринскому за возможность публикации этих писем.

1190

Керн Константин Эдуардович (1899–1960) – активный участник РСХД в Сербии, принявший в 1927 году монашество с именем Киприан. Преподавал в семинарии г. Битоля, был начальником Русской миссии в Иерусалиме, начиная с 1937 года профессор по литургике и патристике в Свято-Сергиевском Богословском институте.

В 1936 году назначен настоятелем в Лурмельский приход, охарактеризованный митроп. Евлогием как «необычный, особенный и, скажу, очень трудный» (см.: Вестник РХД. 1993. № 2–3 (168). С. 88). Мать Мария, настаивавшая на значении «внехрамовой литургии», расходилась в этом с другими монахинями, искавшими более созерцательного образа жизни. Назначение отца Киприана, строгого аскета, еще более усугубило атмосферу в общежитии. Мать Мария пишет летом 1938 года в одном из стихотворений:

Над потолком моим шаги уже три года,

Три года в доме веет немота.

Не может быть решенья и исхода,

Одно решенье – ветер, пустота.

В мае 1938 года мать Евдокия и мать Бландина покинули общежитие и основали общину в Муазене-ле-Гран (с 1947 года переместившуюся в Бюсси-ан-От, где существует и поныне). Отец Киприан оставался на ул. Лурмель еще несколько месяцев, особенно мучительных для обеих сторон. К этому времени и относится письмо матери Марии.

1191

Объединение «Православное Дело» было создано в 1939 году под председательством митр. Евлогия как «союз православного движения в миру» на основе опыта РСХД.

1192

Отец Михаил Чертков (1878–1945) – бывший земский деятель, казначей «Православного Дела», тюремный и больничный священник.

1193

На место отца Киприана 14 сентября 1939 года был назначен свящ. Дмитрий Клепинин, с которым у матери Марии установились дружеские отношения взаимопонимания и сотрудничества. Они прошли совместный крестный путь вплоть до мученической кончины в немецких концлагерях.

1194

Весной отец Сергий тяжело заболел (рак горла).

1195

В сентябре 1939 года, с началом войны, В. В. Зеньковский среди многих других эмигрантов был безосновательно арестован французскими властями. После 40 дней сидения в одиночке в парижской тюрьме Санте (откуда он написал письмо матери Марии), он был переведен в лагерь на юг Франции. После занятия Франции немцами освобожден. Во время заключения, продлившегося 14 месяцев, принял решение стать священником.

1196

За основу взята библиография, составленная Регулой Цвален и Ксенией Бабковой, см.: Sergij Bulgakov: Bibliographie erstellt von der Forschungsstelle Sergij Bulgakov. UniversitSt Fribourg. 2015.

Content

Сергей Николаевич Булгаков
Под редакцией А. П. Козырева

От редактора

I. Философия: темы творчества

София – Космос – Материя: устои философской мысли отца Сергия Булгакова С. С. Хоружий

Трансцендентальный идеал Канта и софиология Булгакова Н. А. Ваганова

«Я». К метафизике субъекта С. Н. Булгакова в работах 1920-х годов А. И. Резниченко

Ипостась против индивидуальности. Личность у С. Н. Булгакова А. П. Козырев

Эстетика отца Сергия Булгакова К. Г. Исупов

«Предестинация» и «судьба» в работе прот. Сергия Булгакова «Иуда Искариот – апостол-предатель» (К реконструкции булгаковской метафизики истории) А. И. Резниченко

Достоинство человека перед лицом меона: разные взгляды Н. А. Бердяева и С. Н. Булгакова Р. М. Цвален

Соборность и проблема переводимости: Сергей Булгаков и Густав Шпет Т. Г. Щедрина

Трагедия философии и философия трагедии (С. Н. Булгаков и Л. И. Шестов) В. Н. Порус

Современные темы в философии науки С. Н. Булгакова Л. А. Микешина

II. Философ или богослов?

«Потребность» и «опыт»: к философской постановке проблемы религии в творчестве С. Н. Булгакова К. М. Антонов

Догмат и антиномия в философии С. Н. Булгакова Н. А. Ваганова

Софиология о. Сергия Булгакова: «философема» или «теологема»? А. П. Козырев

Триадология и софийность: от В. С. Соловьева к о. Сергию Булгакову П. В.Хондзинский

III. Философия имени и имяславие

Лингвистический аспект трех версий имяславия (Лосев, Булгаков, Флоренский) Л. А. Гоготишвили

«Глухой голос бытия» – от «трансцендентального субъекта хозяйства» к «трансцендентальному субъекту речи» С. Н. Булгакова Хориэ Хироюки

Прославление Имени и грамматика Мудрости: Сергий Булгаков и Жан-Марк Ферри А. Аржаковский

IV. Вехи жизни – вехи творчества

Софийный персонализм прот. Сергия Булгакова (фрагменты) С. М. Половинкин

О сносках Булгакова (идейный контекст «Философии хозяйства») Е. Евтухова

Призывал ли о. Сергий Булгаков к еврейским погромам в 1920 году? М. А. Колеров

О. Сергий Булгаков и духовная мобилизация против «мировой Panzerdivision» В. Э. Молодяков

«Отец и друг»: к истории взаимоотношений матери Марии (Скобцовой) и прот. Сергия Булгакова Т. В. Викторова

Приложение Письма матери Марии отцу Сергию Булгакову

Хроника жизни и деятельности С. Н. Булгакова

Библиография трудов С. Н. Булгакова

Избранная библиография трудов о С. Н. Булгакове (1897–2019)

Сведения об авторах

Иллюстрации

Примечания