Рассел Бертран

Эйнштейн Альберт

Победа разума над оружием. Манифесты будущего

Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел

Победа разума над оружием. Манифесты будущего

© ООО «Издательство Родина», 2022

* * *Манифест Рассела – Эйнштейна

Мы считаем, что в том трагическом положении, перед лицом которого оказалось человечество, ученые должны собраться на конференцию для того, оценить ту опасность, которая появилась в результате создания оружия массового уничтожения, и вынести резолюцию в духе прилагаемого проекта.

В данном случае мы выступаем не как представители того или иного народа, континента или вероучения, а как люди, как представители человеческого рода, дальнейшее существование которого находится под сомнением. Мир полон конфликтов; и все второстепенные конфликты отступают перед титанической борьбой между коммунизмом и антикоммунизмом.

Почти каждый человек, который остро чувствует политическую обстановку, питает симпатию или антипатию к той или иной проблеме; но мы хотим, чтобы вы, если это возможно, отбросили эти чувства и рассматривали себя только как представителей одного биологического вида, имеющего замечательную историю развития, и исчезновения которого никто из нас не может желать.

Мы должны попытаться сказать об этом так, чтобы ни один из лагерей не смог обвинить нас в пристрастности. Всем, без исключения, грозит опасность, и, если эта опасность будет осознана, есть надежда предотвратить ее совместными усилиями.

Мы должны научиться мыслить по-новому. Мы должны научиться спрашивать себя не о том, какие шаги надо предпринять для достижения военной победы тем лагерем, к которому мы принадлежим, ибо таких шагов больше не существует; мы должны задавать себе следующий вопрос: какие шаги можно предпринять для предупреждения вооруженной борьбы, исход которой должен быть катастрофическим для всех ее участников?

Общественность и даже многие государственные деятели не понимают, что будет поставлено на карту в ядерной войне. Общественность все еще рассматривает ее как средство уничтожения городов. Все хорошо знают, что новые бомбы более мощные по сравнению со старыми, и, что в то время как одна атомная бомба смогла уничтожить Хиросиму, одной водородной бомбы хватило бы для того, чтобы стереть с лица Земли крупнейшие города, такие как Лондон, Нью-Йорк и Москва.

Нет сомнения, что в войне с применением водородных бомб большие города будут сметены с лица Земли. Но это еще не самая большая катастрофа, придется столкнуться. Если бы погибли жители Лондона, Нью-Йорка и Москвы, человечество могло бы в течение нескольких столетий оправиться от этого удара. Но теперь мы знаем, особенно после испытаний на Бикини, что ядерные бомбы могут постепенно приносить смерть и разрушение на более обширные территории, чем предполагалось.

Мы авторитетно заявляем, что сейчас может быть изготовлена бомба в 2500 раз более мощная, чем та, которая уничтожила Хиросиму. Такая бомба, если она будет взорвана над землей или под водой, посылает в верхние слои атмосферы радиоактивные частицы. Они постепенно опускаются и достигают поверхности земли в виде смертоносной радиоактивной пыли или дождя. Именно такая пыль привела к заражению японских рыбаков и их улова.

Никто не знает, как далеко могут распространяться такие смертоносные радиоактивные частицы. Но самые большие специалисты единодушно утверждают, что война с применением водородных бомб вполне может уничтожить род человеческий. Можно опасаться, что в случае использования большого количества водородных бомб, последует всеобщая гибель – внезапная только для меньшинства, а для большинства – медленная и мучительная.

Многие видные ученые и авторитеты в области военной стратегии не раз предупреждали об опасности. Ни один из них не скажет о том, что гибельные результаты неизбежны. Они считают, что катастрофа вполне возможна и что никто не может быть уверен в том, что ее можно избежать. Мы убедились в том, что точка зрения специалистов на эту проблему не зависит в какой-либо степени от их политических взглядов. Она зависит только, как показали наши исследования, от степени знаний специалистов. Мы установили, что люди, которые знают очень много, выражают наиболее пессимистические взгляды.

Поэтому, вот вопрос, который мы ставим перед вами, – вопрос суровый, ужасный и неизбежный: должны мы уничтожить человеческий род, или человечество откажется от войн? Люди не хотят столкнуться с такой альтернативой, так как очень трудно искоренить войну.

Искоренение войны потребует мер по ограничению национального суверенитета, которые будут ненавистны чувству национальной гордости. Однако больше чем чтобы то ни было мешает оценке обстановки, является понятие «человечество», которое кажется туманным и абстрактным. Люди едва ли представляют себе, что опасности подвергаются они сами, их дети и внуки, а не только абстрактно воспринимаемое понятие «человечество». Они не могут заставить себя осознать то, что им самим и их близким грозит неминуемая опасность погибнуть мучительной смертью. И поэтому люди полагают, что войны, вероятно, могут продолжаться при условии, что будет запрещено современное оружие.

Это иллюзорная надежда. Какие бы соглашения по запрещению использования водородных бомб не были бы достигнуты в мирное время, их будут считать необязательными в военное время. И обе стороны немедленно приступят к изготовлению водородных бомб, как только разразится война, потому что, если одна сторона начнет изготовлять водородные бомбы, а другая нет, то та сторона, которая обладает водородными бомбами, неизбежно окажется победительницей.

Хотя любое соглашение о запрещении ядерного оружия как части общего сокращения вооружений не дает окончательного решения, оно тем не менее могло бы послужить для достижения некоторых важных целей. Во-первых, любое соглашение между Востоком и Западом полезно до тех пор, пока оно направлено на уменьшение напряженности. Во-вторых, запрещение термоядерного оружия, если каждая из сторон будет считать, что другая честно намерена выполнять обязательства, привело бы к уменьшению страха перед неожиданным нападением в духе Перл Харбора, который держит в настоящее время обе стороны в состоянии нервного напряжения. Таким образом, мы должны приветствовать такое соглашение только как первый шаг.

Все мы пристрастны в своих чувствах. Однако, как люди, мы должны помнить о том, что разногласия между Востоком и Западом должны решаться только таким образом, чтоб дать возможное удовлетворение всем: коммунистам или антикоммунистам, азиатам, европейцам или американцам, белым и черным. Эти разногласия не должны решаться силой оружия. Мы очень хотим, чтобы это поняли как на Востоке, так и на Западе.

Перед нами лежит путь непрерывного прогресса, счастья, знания и мудрости. Изберем ли мы вместо этого смерть только потому, что не можем забыть наших ссор? Мы обращаемся как люди к людям: помните о том, что вы принадлежите к роду человеческому и забудьте обо всем остальном. Если вы сможете сделать это, то перед вами открыт путь в новый рай; если вы это не сделаете, то – перед вами опасность всеобщей гибели.

Резолюция

Мы призываем этот конгресс, а через него ученых всего мира и мировую общественность подписаться под следующей резолюцией:

«В связи с тем, что в будущей мировой войне будет непременно использовано ядерное оружие и поскольку это оружие угрожает существованию рода человеческого, мы настаиваем, чтобы правительства всех стран поняли и публично заявили, что споры между государствами не могут быть разрешены в результате развязывания мировой войны. Мы требуем, чтобы они находили мирные средства разрешения всех спорных вопросов».

Профессор Макс БОРН, профессор теоретической физики в Берлине, Франкфурте и Геттингене, естественной философии в Эдинбурге, лауреат Нобелевской премии по физике Профессор Перси У. БРИДЖМЕН, профессор Гарвардского университета, лауреат Нобелевской премии по физике Альберт ЭЙНШТЕЙН Профессор Леопольд ИНФЕЛЬД, профессор теоретической физики Варшавского университета Профессор Фредерик ЖОЛИО-КЮРИ, профессор физики, лауреат Нобелевской премии по химии Профессор Герман МЕЛЛЕР, профессор зоологии Университета штата Индиана, лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине Профессор Лайнус ПОЛЛИНГ, профессор химии Калифорнийского технологического института, лауреат Нобелевской премии по химии Профессор Сессил ПАУЭЛЛ, профессор физики Бристольского университета, лауреат Нобелевской премии по физике Профессор Джозеф РОТБЛАТ, профессор физики Лондонского университета Лорд Бертран РАССЕЛ Профессор Хидеки ЮКАВА, профессор теоретической физики Университета в Киото, лауреат Нобелевской премии по физике.

Люди, думайте!

Бертран Рассел Почему я не христианин[1]

Вот здесь, на этой полке, у меня стоит Библия. Но я держу ее рядом с Вольтером – как яд и противоядие.

Б. Рассел

Тема моей сегодняшней лекции вам уже известна из речи председателя – «Почему я не христианин». Пожалуй, с самого начала было бы хорошо сделать попытку разобраться в значении слова «христианин». Дело в том, что в наши дни великое множество людей пользуется этим словом в весьма неопределенном смысле. Некоторые люди имеют в виду под христианином всего лишь человека, старающегося вести добропорядочный образ жизни. В таком смысле, на мой взгляд, христиане нашлись бы во всех сектах и религиях; но мне кажется, что это неправильный смысл слова, хотя бы потому, что из него вытекает, будто люди, которые не являются христианами – все буддисты, конфуцианцы, мусульмане и так далее, – не стараются вести добропорядочный образ жизни. Для меня слово «христианин» вовсе не означает человека, старающегося в меру своих возможностей жить честно. Я полагаю, что, прежде чем получить право называться христианином, вы должны разделять известное количество определенных верований. Правда, ныне слово «христианин» утратило то полнокровное значение, какое оно имело во времена св. Августина и св. Фомы Аквинского[2]. В те дни, когда человек заявлял, что он христианин, все знали, что именно он хочет этим сказать. Быть христианином значило принимать всю совокупность строжайшим образом определенных религиозных представлений и верить в каждую крупицу этих религиозных представлений со всей силой своего убеждения.

Что такое христианин?

Ныне совсем не то. Нам приходится быть несколько более неопределенными в своем понимании христианства. И все-таки я полагаю, что можно назвать два разных пункта, принятие которых совершенно обязательно для всякого, кто называет себя христианином. Первый пункт – догматического порядка – заключается в том, что вы должны верить в бога и бессмертие. Если вы не верите в эти две вещи, то, по моему мнению, вы не вправе называться христианином. Во-вторых, как явствует из самого слова «христианин», вы должны разделять известного рода веру в Христа. Ведь мусульмане, к примеру, тоже верят в бога и бессмертие, тем не менее христианами они называть себя не станут. Мне думается, что, как минимум, вы должны разделять веру в то, что Христос был если и не божественной личностью, то по крайней мере самым лучшим и мудрейшим из людей. Если вы не склонны разделять эту веру в Христа, то, на мой взгляд, вы не имеете никакого права называться христианином. Существует, конечно, и иной смысл слова «христианин», который вы находите в «Календаре» Уитекера[3] да в книжках по географии, где утверждается, что население земного шара делится на христиан, мусульман, буддистов, идолопоклонников и так далее; в этом смысле мы все христиане. Книжки по географии рассматривают нас скопом, но это чисто географический смысл слова, который, я полагаю, мы можем просто не принимать во внимание. Поэтому, задавшись целью объяснить вам, почему я не христианин, я считаю себя обязанным объяснить вам две разные вещи: во-первых, почему я не верю в бога и бессмертие и, во-вторых, почему я не считаю Христа самым лучшим и мудрейшим из людей, хотя я и признаю за ним весьма высокую степень нравственной добродетели.

Если я смог принять столь эластичное определение христианства, то этим я обязан исключительно тем плодотворным усилиям, которые были предприняты неверующими в прошлом. Как я уже указывал, в старину понятие христианства имело гораздо более полнокровный смысл. Например, оно включало в себя веру в ад. Вера в вечный адский огонь до самого недавнего времени составляла необходимую часть христианского вероучения. В нашей стране, как вы знаете, вера в ад перестала считаться необходимой частью христианского вероучения в силу постановления Тайного совета[4]. Правда, архиепископ Кентерберийский и архиепископ Йоркский не признали этого постановления, но в нашей стране официальная религия устанавливается законами, принимаемыми парламентом, и потому Тайному совету удалось взять верх над их светлостями, и вера в ад перестала считаться обязательной для христиан. Вот почему я не стану настаивать на том, что христианин непременно должен верить в ад.

Существование Бога

Переходя к вопросу о существовании бога, я должен заметить, что это – большой и серьезный вопрос, и если бы я вздумал разобрать его хоть сколько-нибудь должным образом, то мне пришлось бы продержать вас здесь до второго пришествия. Так что вам придется извинить меня, если я коснусь его в несколько общей форме. Как вам, конечно, известно, католическая церковь установила в качестве догмы, что существование бога может быть доказано одним разумом, без помощи откровения. Это несколько странная догма, но тем не менее она является одной из ее догм. Ввести эту догму католическую церковь вынудило следующее обстоятельство. Одно время вольнодумцы завели привычку утверждать, что можно привести множество аргументов, при помощи которых один разум в состоянии опровергнуть существование бога; для католической же церкви существование бога, разумеется, было вопросом веры. Вольнодумцы принялись рьяно разрабатывать такие аргументы и доводы, и католическая церковь почувствовала, что этому надо положить конец. Оттого-то она и установила, что существование бога может быть доказано одним разумом, без помощи откровения, и ей пришлось выработать аргументы, которые, как она полагала, доказывают существование бога. Аргументов таких, понятно, довольно много, но я остановлюсь лишь на нескольких.

Аргумент первопричины

Пожалуй, проще и легче всего разобраться в аргументе первопричины. Приверженцы христианства утверждают, что все, что мы видим в этом мире, имеет причину; идя по причинной цепи все дальше и дальше вглубь, вы непременно должны прийти к первопричине, и этой-то первопричине вы и присваиваете имя бога. В наши дни, как мне представляется, аргумент первопричины не пользуется особенно большим авторитетом прежде всего потому, что само понятие причины стало далеко не таким, каким оно было в прошлом. Понятие причины подверглось атакам философов и людей науки и ныне уже не обладает той жизненностью, какой оно отличалось в прошлом; но и помимо этого вы можете убедиться в том, что аргумент, согласно которому должна существовать первопричина, является совершенно несостоятельным.

Признаюсь, что, когда я был еще молодым человеком и весьма серьезно ломал себе голову над этими вопросами, я долгое время принимал аргумент первопричины, пока однажды (мне было тогда 18 лет) не прочел «Автобиографию» Джона Стюарта Милля[5], где наткнулся на следующее место: «Отец объяснил мне, что на вопрос: „Кто меня сотворил?“ – нельзя дать ответ, ибо это немедленно повлекло бы за собой новый вопрос: „А кто сотворил бога?“ Это необычайно простое место убедило меня, и до сих пор я пребываю в убеждении, что аргумент первопричины является ложным. В самом деле, если все должно иметь причину, то должен иметь причину и бог. Если же может существовать нечто, не имеющее причины, то этим нечто сама природа может быть ничуть не хуже бога, так что аргумент первопричины абсолютно недействителен.

По своей природе аргумент первопричины ничем не отличается от воззрения того индуса, который считал, что мир покоится на слоне, а слон – на черепахе; когда же индуса спрашивали: «А на чем же держится черепаха?» – тот отвечал: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». И впрямь, аргумент первопричины ничуть не лучше ответа, данного индусом. Ведь нет никаких оснований считать, что мир не мог возникнуть без причины; с другой стороны, нет никаких оснований считать, что мир не мог существовать вечно. Нет никаких оснований предполагать, что мир вообще имел начало. Представление о том, что вещи обязательно должны иметь начало, в действительности обязано убожеству нашего воображения. Поэтому, пожалуй, мне нет нужды более тратить время на разбор аргумента первопричины.

Аргумент естественного закона

Далее, весьма широкое распространение получил аргумент естественного закона. Особой популярностью этот аргумент пользовался на протяжении всего XVIII столетия, главным образом под влиянием сэра Исаака Ньютона и его космогонии. Люди заметили, что планеты вращаются вокруг Солнца в соответствии с законом тяготения. И люди решили, что происходит это вследствие того, что бог повелел планетам двигаться именно таким образом, а не иначе. Это было, разумеется, в высшей степени удобное и простое объяснение, которое избавляло людей от заботы смотреть глубже, чтобы дойти до объяснения самого закона тяготения. В настоящее время мы объясняем закон тяготения довольно сложным способом, который был введен Эйнштейном.

В мои намерения не входит читать вам лекцию о законе тяготения, как он был истолкован Эйнштейном, ибо это тоже отняло бы у нас много времени. Для наших целей достаточно сказать, что в нашем распоряжении нет больше понятия естественного закона в том виде, в каком оно существовало в ньютоновской системе, в которой по какой-то непостижимой причине природа вела себя всегда одинаково. Ныне мы обнаруживаем, что очень многое из того, что мы считали естественными законами, на самом деле оказывается человеческими условностями. Вы знаете, что даже в отдаленнейших глубинах звездного пространства три фута всегда составляют ярд. Это, вне всякого сомнения, весьма примечательный факт, но вы вряд ли назовете его законом природы. А к той же категории относится очень многое из того, что рассматривалось прежде в качестве законов природы.

С другой стороны, в тех случаях, когда вам удается получить какие-либо познания относительно того, как в действительности ведут себя атомы, вы обнаруживаете, что они в гораздо меньшей степени подчинены закону, чем это представлялось людям ранее, и что законы, к которым вы приходите, являются статистическими средними именно такого типа, в основе которого лежит случай. Всем вам известно, что существует закон, согласно которому при бросании костей двойная шестерка выпадает только в одном примерно случае из тридцати шести, и мы не усматриваем в этом доказательство того, что падение костей регулируется чьей-то волей; как раз наоборот, если бы двойная шестерка выпадала всякий раз, тогда мы сочли бы, что чья-то воля регулирует падение костей. К этому типу и принадлежат в своем большинстве законы природы. Они являются статистическими средними того типа, который выводится на основании законов случая; и данный факт делает всю эту историю с естественным законом гораздо менее убедительной, чем это представлялось в прошлом. Но и совершенно независимо от данного факта, отражающего преходящее состояние науки, которое может завтра измениться, вся идея о том, что естественные законы предполагают наличие законодателя, обязана своим возникновением смешению естественных и человеческих законов.

Человеческие законы являются предписаниями, повелевающими вам следовать определенной линии поведения, которую вы можете избрать для себя, но можете и отвергнуть; естественные же законы являются описанием того, как в действительности ведут себя вещи. И так как они являются просто описанием того, как в действительности ведут себя вещи, вы не можете утверждать, что должен существовать некто, предписавший им вести себя таким образом, ибо уже одно предположение об этом выдвигает перед нами вопрос: «А почему бог предписал именно эти законы, а не другие?» Если вы отвечаете, что он это сделал просто по своей доброй воле и без всякой причины, то тогда вы обнаруживаете, что существует нечто, не подчиненное закону, и, таким образом, ваша цепь естественного закона оказывается прерванной. Если же вы отвечаете, как отвечают более правоверные богословы, что во всех тех законах, которые бог предписал, он имел причину предписать именно эти законы, а не другие (причина эта, конечно, заключалась в том, чтобы сотворить наилучшую Вселенную, хотя вам никогда и в голову не придет, что она похожа на наилучшую Вселенную), – словом, если имелась причина для тех законов, которые бог предписал, то в таком случае сам бог был подчинен закону. Следовательно, вы ничего не выгадываете от того, что ввели бога в качестве посредника. Вы приходите, по существу, к признанию закона, независимого от божественных установлений и предшествующего им, и допущение бога бьет мимо цели, так как он не является конечным законодателем.

Короче говоря, весь этот аргумент относительно естественного закона больше не имеет той силы, какой он обладал в прошлом. В своем обзоре аргументов я рассматриваю их во времени. С течением времени аргументы, используемые для доказательства существования бога, меняют свой характер. На первых порах они были незыблемыми интеллектуальными аргументами, воплощающими известные, вполне определенные заблуждения. Когда же мы подходим к Новому времени, они становятся менее почтенными в интеллектуальном отношении и все больше и больше отмеченными печатью своеобразной морализующей неопределенности.

Аргумент целесообразности

Следующая ступень в указанном процессе приводит нас к аргументу целесообразности. Всем вам известно, в чем заключается этот аргумент: все в мире устроено таким образом, чтобы мы могли в нем жить; а если бы мир был устроен хоть немного иначе, то мы не смогли бы в нем жить. Именно в этом состоит аргумент целесообразности. Порой он принимает довольно курьезные формы; например, можно услышать, что кролики потому имеют белые хвосты, чтобы в них легче было целиться. Не знаю уж, как оценили бы этот аргумент сами кролики. Аргумент целесообразности является удобной мишенью для насмешек. Всем вам известна острота Вольтера, что, по-видимому, нос был предназначен для того, чтобы на нем могли держаться очки. Правда, позднее выяснилось, что подобные насмешки не так уж метки, как это могло казаться в XVIII столетии, ибо со времени Дарвина мы стали гораздо лучше понимать, почему живые существа приспособлены к окружающей их среде. Дело вовсе не в том, что среда была создана таким образом, чтобы соответствовать живым существам; наоборот, сами живые существа изменились так, чтобы соответствовать окружающей их среде, и именно это является основой приспособления. Никакой целесообразности это не доказывает.

Когда начинаешь вдумываться в аргумент целесообразности, то просто диву даешься, как люди могут поверить, будто наш мир, со всеми вещами, в нем находящимися, со всеми его изъянами, является самым лучшим, что только смогло создать всемогущество и всеведение на протяжении миллионов лет. Я действительно не могу поверить этому. Неужели вы думаете, что если бы вас наделили всемогуществом и всеведением да еще дали бы в придачу миллионы лет, чтобы совершенствовать созданный вами мир, то вы не смогли бы создать ничего лучшего, чем ку-клукс-клан, фашисты или м-р Уинстон Черчилль? Право, на меня не производят большого впечатления те люди, которые заявляют: «Взгляните на меня: я такое великолепное творение, что во Вселенной непременно должна существовать целесообразность». На меня великолепие этих людей не производит особенно большого впечатления. Вот почему я полагаю, что в действительности аргумент целесообразности является весьма и весьма убогим аргументом. К тому же если вы принимаете обычные законы науки, то вы должны допустить, что в конце концов человеческая жизнь и вообще жизнь на нашей планете прекратится: земная жизнь – всего лишь вспышка; она – ступень в процессе упадка Солнечной системы; на определенной ступени упадка образуются такие температурные и иные условия, которые благоприятны для протоплазмы, и на короткое время в Солнечной системе возникает жизнь. Луна являет вам то состояние, к которому движется Земля, – нечто мертвое, холодное и безжизненное.

Мне возражают, что это угнетающий взгляд, а порой люди еще добавляют, что если бы они согласились с подобным взглядом, то после этого жизнь для них стала бы невыносимой. Не верьте этому; это совершеннейшая чепуха. На самом деле никто не станет особенно волноваться из-за того, что должно случиться через миллионы лет. Если даже иным и кажется, что они всерьез волнуются из-за этого, то на самом деле они обманывают сами себя. Люди волнуются из-за чего-то гораздо более земного, или они просто страдают несварением желудка; но в действительности никто не станет серьезно отчаиваться при мысли о чем-нибудь таком, что должно случиться с нашим миром через миллионы и миллионы лет. Вот почему, соглашаясь с тем, что предположение о неизбежности гибели жизни на самом деле является мрачным взглядом (по крайней мере, мне кажется, что мы вправе так утверждать, хотя порой, когда я принимаюсь размышлять над тем, какое употребление люди делают для своих жизней, этот взгляд представляется мне чуть ли не утешением), я не могу в то же время признать, что это такой взгляд, который делает жизнь невыносимой. Он просто побуждает вас обратить свое внимание на другие вещи.

Нравственные аргументы в пользу существования Бога

Теперь мы снижаемся еще на одну ступеньку в том, что я называю интеллектуальным сошествием (intellectual descent), проделанным теистами в их аргументации, и приходим к тому, что называют нравственными аргументами в пользу существования бога. Все вы, конечно, знаете, что в старину были в ходу три интеллектуальных аргумента в пользу существования бога и что все они были опровергнуты Иммануилом Кантом в его «Критике чистого разума»; но стоило ему опровергнуть эти аргументы, как он тут же сочинил новый аргумент, нравственного порядка, и совершенно уверовал в него. Кант был похож на многих людей: в интеллектуальных вопросах он был человеком скептического склада, но в вопросах нравственных он безоговорочно принимал на веру все понятия, усвоенные с молоком матери. Этот пример служит иллюстрацией настойчиво подчеркиваемого психоаналитиками факта, что идейные ассоциации, возникшие у людей в самом раннем детстве, оказывают на нас гораздо большее влияние, чем идейные ассоциации, возникшие в более поздние годы.

Итак, как я уже сказал, Кант сочинил новый, нравственный аргумент в пользу существования бога, и аргумент этот в различных формах пользовался необычайной популярностью на протяжении всего XIX столетия. Формы, которые принимает нравственный аргумент, весьма многообразны. Одной из них является утверждение, что если бы бога не существовало, то не было бы ни добра, ни зла. Меня в данный момент не интересует, есть ли вообще различие между добром и злом или такого различия нет: это вопрос другой. Меня интересует следующее. Если вы совершенно убеждены, что различие между добром и злом имеется, то тогда вы оказываетесь перед новой проблемой. Обязано ли это различие своим существованием божественному установлению или нет? Если оно обязано своим существованием божественному установлению, в таком случае для самого бога нет различия между добром и злом, и, следовательно, утверждение, что бог добр, утрачивает всякий смысл. Если же вы склонны утверждать, как утверждают богословы, что бог добр, тогда вам придется признать, что добро и зло имеют какое-то значение, которое не зависит от божественного установления, ибо божественные установления являются добрыми, а не злыми независимо от того обстоятельства, что они исходят от бога. Но если вы склонны признать это, тогда вам придется признать и то, что своим возникновением добро и зло обязаны не одному только богу. Разумеется, вы можете, если вам угодно, заявить, что существовало верховное божество, которое отдавало повеления богу, сотворившему этот мир; или вы можете принять воззрение, которого придерживались некоторые гностики, – воззрение, часто представлявшееся мне весьма убедительным, что на самом деле известный нам мир был сотворен дьяволом в тот момент, когда бог спал. В пользу этого воззрения можно привести немало доводов, и не мое дело их опровергать.

Аргумент искупления несправедливости

Нравственный аргумент принимает и иную, весьма любопытную форму, которая сводится к следующему: приверженцы христианства утверждают, что существование бога необходимо для того, чтобы утвердить в мире справедливость. В известной нам части Вселенной царит великая несправедливость; часто праведные люди страдают, а порочные преуспевают, и не знаешь, по поводу чего больше сокрушаться; но если вы хотите, чтобы справедливость восторжествовала во всей Вселенной, то вы должны допустить существование загробной жизни, где равновесие жизни, прожитой здесь, на земле, окажется восстановленным. Таким образом, приверженцы христианства заявляют, что должен существовать бог и должны существовать рай и ад, чтобы в конечном счете справедливость могла восторжествовать.

Это весьма любопытный аргумент. Если взглянуть на дело с научной точки зрения, то придется сказать: «В конце концов, я знаю только этот мир. Об остальной Вселенной я ничего не знаю, но, насколько вообще можно рассуждать о вероятном, следует заключить, что, наверное, этот мир является великолепным образцом, и раз здесь царит несправедливость, то, по всей вероятности, несправедливость царит и повсюду». Представьте себе, что вы получили корзину апельсинов, раскрыли ее и обнаружили, что весь верхний слой апельсинов сгнил; ручаюсь, что вы не станете рассуждать: «Внизу апельсины должны быть хорошими, чтобы восстановить равновесие». Нет, вы решите: «Наверное, вся корзина никуда не годится»; и именно таким в действительности будет ход рассуждений научно мыслящего человека о Вселенной. Он решит: «Здесь, в этом мире, мы обнаруживаем много несправедливого, и это дает нам основание предположить, что справедливость не правит в мире; следовательно, данный факт служит нравственным аргументом против существования божества, а не в пользу его существования». Я, конечно, знаю, что в действительности принимать христианство людей побуждают вовсе не те интеллектуальные аргументы, о которых я беседовал с вами. Причины, которые в действительности побуждают людей верить в бога, вообще не имеют ничего общего с интеллектуальными аргументами. Большинство людей верит в бога просто потому, что эту веру в них вдалбливали с младенческих лет, и это – главная причина.

Другой могущественнейшей причиной, на мой взгляд, является желание иметь ангела-хранителя, своеобразное чувство, что у тебя есть старший брат, который позаботится о тебе. Это чувство играет весьма серьезную роль в том, что оказывает влияние на стремление людей верить в Бога.

Личность Христа

Теперь я хочу сказать несколько слов по теме, которой, как мне часто казалось, рационалисты уделяют явно недостаточное внимание, а именно по вопросу о том, был ли Христос самым лучшим и мудрейшим из людей. Обычно считается само собой разумеющимся, что в этом вопросе все мы должны быть согласны – да, был. Но я думаю иначе. Я полагаю, что найдется очень много пунктов, в которых я соглашаюсь с Христом гораздо больше, чем люди, исповедующие христианство. Не думаю, чтобы я смог следовать за Христом до конца, но я смог бы следовать за ним значительно дальше, чем может это сделать большинство людей, исповедующих христианство. Вы помните, что он сказал: «…не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую…» (Мф 5:39). Слова Христа не выражали какой-либо новой заповеди или нового принципа. Лао-цзы и Будда применяли этот принцип лет за 500 или 600 до Христа, но разве христиане принимают этот принцип на деле?

Я нисколько не сомневаюсь, например, что нынешний премьер-министр[6] является самым искренним христианином, и все же я никому из вас не посоветовал бы пойти и ударить его по одной щеке. Вы смогли бы убедиться, я уверен, что, по его мнению, Христос придавал этим словам переносный смысл. Имеется и другой пункт, который мне кажется прямо-таки великолепным. Вы помните, что Христос сказал: «Не судите, да не судимы будете» (Мф 7:1). А пользовался ли этот принцип популярностью в судах христианских стран? Не думаю, чтобы вам удалось это обнаружить.

Я лично уже в свое время знавал немало судей, которые являлись самыми ревностными христианами, но ни одному из них даже в голову не приходило, что в том, что они делали, они поступали вопреки христианским принципам. А потом Христос говорит: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф 5:42). Это очень хороший принцип.

Ваш председатель предупредил вас, что мы собрались сюда не для того, чтобы заниматься обсуждением политических вопросов. И все же я не чувствую возможности удержаться от замечания, что на последних всеобщих выборах борьба разгорелась как раз по вопросу о том, как желательно было бы отвратиться от хотящего занять у тебя. Поневоле начинаешь думать, что партии либералов и консерваторов в нашей стране составлены из людей, которые не согласны с учением Христа, ибо они в этом случае, несомненно, самым решительным образом отвратились.

Я могу сослаться еще на одну заповедь Христа, которая, на мой взгляд, заслуживает всяческого одобрения, но я что-то не вижу, чтобы она пользовалась особой любовью среди некоторых из наших христианских друзей. Христос говорит: «…если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим…» (Мф 19:21). Это великолепнейшая заповедь, но, как я уже сказал, в жизни ей не очень-то следуют.

Все это, на мой взгляд, прекрасные заповеди, хотя жить согласно этим заповедям несколько трудновато. Я не хочу сказать, что сам живу согласно этим заповедям; но, в конце концов, я не ставлю перед собой подобной цели, да и спрос с меня другой, нежели с христианина.

Изъяны в учении Христа

Отдав должное этим великолепным заповедям, я перехожу к некоторым пунктам, в которых, на мой взгляд, нельзя усмотреть ни высочайшей мудрости, ни величайшей благости Христа, которые ему приписываются в евангелиях. В данной связи я могу заметить, что мы не заняты исторической проблемой. Исторически вообще весьма сомнительно, существовал ли когда-либо Христос; если же он существовал, то о нем мы ничего не знаем. Таким образом, я не занимаюсь сейчас исторической проблемой, которая является необычайно трудной проблемой. Я занят тем Христом, который изображен в евангелиях, принимая евангельский рассказ, как он есть; и здесь мы находим ряд вещей, которые отнюдь не свидетельствуют об особой мудрости Христа.

Начну с того, что Христос, несомненно, считал, что его второе пришествие произойдет в облаках славы еще до того, как смерть унесет всех людей, живших в его время. Это доказывают очень многие места из евангельских текстов. Например, Христос говорит: «…не успеете обойти городов израилевых, как приидет сын человеческий» (Мф 10:23). И еще он говорит: «…есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят сына человеческого, грядущего в царствии своем» (Мф 16:28); есть много и других мест, из которых совершенно ясно, что Христос верил в то, что его второе пришествие произойдет еще при жизни многих живших в то время людей. Веру эту разделяли и ранние последователи Христа, и она составляла основу многих элементов его нравственного учения. Когда Христос говорил: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне» (Мф 6:34) – и другие подобные вещи, им двигало в весьма значительной мере убеждение, что второе пришествие произойдет в самом скором времени и что все обыденные, мирские дела не стоят и ломаного гроша.

Мне самому доводилось знавать некоторых христиан, которые верили, что наступление второго пришествия близко. Так, я знал одного приходского священника, который до смерти напугал свою паству, сказав перед ней, что не сегодня-завтра непременно наступит второе пришествие; правда, его прихожане вполне утешились, когда увидели, что он сажает в своем саду деревья. Но ранние христиане на самом деле верили в это и воздерживались от таких вещей, как посадка деревьев в своих садах, ибо они действительно восприняли от Христа веру в близкое наступление второго пришествия. Ясно, что в данном отношении Христос не был столь мудр, как некоторые иные люди, а уж о высочайшей мудрости его и вовсе говорить не приходится.

Моральная проблема

Вопрос о личности Христа надо рассмотреть и в нравственном плане. В нравственном облике Христа имеется, на мой взгляд, один весьма серьезный изъян, и заключается он в том, что Христос верил в ад. Я не могу представить себе, чтобы какой-нибудь человек, действительно отличающийся глубокой человечностью, мог верить в вечную кару. А Христос, как он изображен в евангелиях, несомненно, верил в вечное наказание, и мы неоднократно находим места, в которых он исполнен мстительной злобы против людей, не желавших слушать его проповеди, отношение к инакомыслящим, которое отнюдь не является необычным у проповедников, но которое несколько умаляет величие такой исключительной личности, как Христос. Вы не обнаружите подобного отношения к инакомыслящим, например, у Сократа. Сократ относился к людям, не желавшим его слушать, добросердечно и снисходительно; и такое отношение представляется мне гораздо более достойным поведением для мудреца, чем гнев. Вероятно, вы все помните, что говорил Сократ перед своей смертью и что он всегда говорил, обращаясь к людям, расходившимся с ним во мнениях.

А в евангелиях вы найдете, что Христос говорил: «Змии, порождения ехиднины как убежите вы от осуждения в геенну?» (Мф 23:33). Эти слова были обращены к людям, которые не приходили в восторг от его проповедей. Это никак нельзя, по-моему, признать наилучшим тоном, а в евангелиях есть очень много подобных мест об аде. И прежде всего, разумеется, известное место о прегрешении против святого духа: «…если же кто скажет на духа святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф 12:32). Это место причинило миру неисчислимые страдания, ибо люди всех состояний и положений вбили себе в голову, что они совершили грех против святого духа, который не простится им ни в сем мире, ни в будущем. Я отнюдь, действительно, не думаю, чтобы человек, по своей природе наделенный в какой-то мере добротой, стал сеять подобные страхи и ужасы в нашем мире.

Далее Христос говорит: «Пошлет сын человеческий ангелов своих, и соберут из царства его все соблазны и делающих беззаконие и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов» (Мф 13:41–42); и он еще долго продолжает говорить относительно плача и скрежета зубов. Это повторяется во многих стихах, и для читателя становится совершенно очевидным, что Христос предвещает плач и скрежет зубовный не без некоторого удовольствия, иначе он не заводил бы об этом разговор так часто. Затем все вы, конечно, помните место про овец и козлов: как он в свое второе пришествие собирается отделить овец от козлов и сказать козлам: «…идите от меня, проклятые, в огонь вечный…» (Мф 25:41). А далее он снова говорит: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает» (Мк 9:43–44). Эта тема тоже повторяется много раз. Я вынужден заявить, что вся эта доктрина, будто адский огонь является наказанием за грехи, представляется мне доктриной жестокости. Это доктрина, которая посеяла в мире жестокость и принесла для многих поколений человеческого рода жестокие муки; и Христос евангелий, если принять то, что рассказывают о нем его же собственные летописцы, несомненно, должен быть признан частично ответственным за это.

В евангелиях есть и другие, менее значительные вещи того же порядка. Возьмите пример с гадаринскими свиньями; вы, конечно, согласитесь со мной, что Христос не очень-то милосердно обошелся со свиньями, вселив в них бесов, так что стадо бросилось с крутизны в море. Вы должны помнить, что Христос был всемогущ и мог просто велеть бесам убираться на все четыре стороны; но он предпочел вселить их в свиней. А вот еще странный рассказ про смоковницу, который меня самого всякий раз совершенно озадачивал. Вы помните, что случилось со смоковницей. «Он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев; ибо еще не время было собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И… Петр говорит ему: Равви! посмотри, смоковница, которую ты проклял, засохла» (Мк 11:12–14,21). Это действительно весьма странный рассказ, ибо дело происходило в такое время года, когда смоквы еще не созревают, и дерево было совершенно неповинным. Словом, я решительно отказываюсь признать, что в вопросах мудрости или в делах добродетели Христос занимает такое же высокое место, как некоторые другие люди, известные нам из истории.

Мне думается, что я лично поставил бы Будду и Сократа в обоих этих отношениях выше Христа.

Эмоциональный фактор

Как я уже указывал, действительная причина того, почему люди принимают религию, на мой взгляд, не имеет ничего общего с доводами рассудка. Люди принимают религию из эмоциональных побуждений. Часто нас уверяют, что нападать на религию весьма пагубно, ибо религия делает людей добродетельными. Уверяли в этом и меня; но я что-то не примечал, чтобы дело происходило действительно так. Всем вам, несомненно, известно, как пародировал этот аргумент Сэмюэл Батлер[7] в своей книге «Возвращение в Едгин». Вы помните, что в «Едгине» изображен некий Хиггс, который попадает в далекую страну, проводит здесь некоторое время, а потом бежит из этой страны на воздушном шаре. Двадцать лет спустя Хиггс возвращается в ту же страну и обнаруживает, что едгинцы исповедуют новую религию, в которой предметом поклонения является он сам под именем Сына Солнца; и про него рассказывают, что он вознесся на небо. Хиггс прибывает как раз в канун торжеств по случаю праздника вознесения. Он подслушивает разговор профессоров Хэнки и Пэнки, рассказывающих друг другу, что они никогда и в глаза не видывали человека Хиггса и, надеются, никогда не увидят; однако именно они и являются первосвященниками религии Сына Солнца. Хиггс приходит в великое негодование, приближается к ним и заявляет: «А я возьму да и разоблачу все это шарлатанство и расскажу жителям Едгина, что Сын Солнца – это всего лишь я, человек Хиггс, и это я улетел на воздушном шаре». Но Хэнки и Пэнки отвечают ему: «Вы не должны этого делать, ибо на мифе о Сыне Солнца держится вся нравственность этой страны, и если только едгинцы узнают, что вы не возносились на небо, все они погрязнут в пороках». Довод этот убеждает Хиггса, и он мирно покидает страну.

Именно эту идею внушают нам приверженцы христианства – будто все мы погрязли бы в пороках, если бы не придерживались христианской религии. А я полагаю, что как раз те люди, которые придерживались христианской религии, и отличались в большинстве своем вопиющей порочностью. Вы признаете, разумеется, тот любопытный факт, что, чем сильнее были религиозные чувства и глубже догматические верования в течение того или иного периода истории, тем большей жестокостью был отмечен этот период и тем хуже оказывалось положение дел. В так называемые века веры, когда люди действительно верили в христианскую религию во всей ее полноте, существовала инквизиция с ее пытками; миллионы несчастных женщин были сожжены на кострах как ведьмы; и не было такого рода жестокости, которая не была бы пущена в ход против всех слоев населения во имя религии.

Взгляните на мир вокруг себя – и вы обнаружите, что каждая крупица прогресса в человеческих чувствованиях, каждое улучшение в уголовном законодательстве, каждый шаг, направленный на то, чтобы в мире было меньше войн, каждый шаг, сделанный с целью улучшить отношение к цветным расам, или любое смягчение рабства, любой нравственный прогресс, имевший место в мире, – все это неизменно наталкивалось на противодействие организованных церквей мира. И с полной ответственностью за свои слова я заявляю, что христианская религия в своей церковной организации была и все еще продолжает оставаться главным врагом нравственного прогресса в мире.

Как церкви задерживали прогресс

Вы можете подумать, что я хватил через край, когда заявил, что христианская религия все еще продолжает оставаться главным врагом прогресса. Я же полагаю, что я совершенно прав. Возьмите такой факт. Прошу вас извинить меня за то, что я его упоминаю. Факт этот не из приятных, но церкви вынуждают нас упоминать факты, не принадлежащие к разряду приятных. Представим себе, что в том мире, в котором мы живем ныне, неопытная девушка свяжет себя узами брака с сифилитиком; в подобном случае католическая церковь заявляет: «Это – нерасторжимое таинство. До конца своих дней вы обязаны оставаться вместе», и женщина не имеет права предпринимать никаких шагов, чтобы предотвратить появление на свет сифилитических детей. Вот что заявляет католическая церковь. Я же говорю, что это – дьявольская жестокость; и ни один человек, у которого естественные симпатии не оказались извращенными догмой или нравственная природа не омертвела совершенно для всякого чувства сострадания, не может утверждать, что продолжение подобного состояния вещей справедливо и правильно.

Сказанное – не более чем пример. Существует великое множество путей, при помощи которых церковь, настаивая на том, что ей угодно называть нравственностью, и в наше время причиняет различным людям незаслуженные и ненужные страдания. И как вам, разумеется, известно, церковь в лице большей части своих представителей все еще продолжает оставаться противником прогресса и улучшения во всем, что ведет к уменьшению страданий в мире, ибо ей угодно приклеивать ярлык нравственности к определенному узкому кодексу правил поведения, которые не имеют никакого отношения к человеческому счастью. А когда вы заявляете, что следует сделать то или другое, ибо сделанное вами будет содействовать человеческому счастью, церковники полагают, что это вообще не имеет никакого отношения к делу. «Какое отношение человеческое счастье имеет к нравственности? Ведь цель нравственности заключается вовсе не в том, чтобы сделать людей счастливыми. Цель нравственности – сделать их пригодными для неба». И, надо думать, непригодными для этого мира.

Страх – основа религии

Религия основана, на мой взгляд, прежде всего и главным образом на страхе. Частью это ужас перед неведомым, а частью, как я уже указывал, – желание чувствовать, что у тебя есть своего рода старший брат, который постоит за тебя во всех бедах и злоключениях. Страх – вот что лежит в основе всего этого явления, страх перед таинственным, страх перед неудачей, страх перед смертью. А так как страх является прародителем жестокости, то неудивительно, что жестокость и религия шагали рука об руку. Потому что основа у них обеих одна и та же – страх. В этом мире мы начинаем ныне понемногу постигать вещи и понемногу подчинять их с помощью науки, которая шаг за шагом прокладывает себе дорогу, преодолевая вражду христианской религии, вражду церквей и сопротивление всех обветшалых канонов. Наука лишь может помочь нам преодолеть тот малодушный страх, во власти которого человечество пребывало в продолжение жизни столь многих поколений. Наука может научить нас – и этому, я думаю, нас могут научить наши собственные сердца – перестать озираться вокруг в поисках воображаемых защитников, перестать придумывать себе союзников на небе, а лучше положиться на собственные усилия здесь, на земле, чтобы сделать этот мир местом, пригодным для жизни, а не таким местом, каким его делали церкви на протяжении всех этих столетий.

Что мы должны делать

Нам надо стоять на своих собственных ногах и глядеть прямо в лицо миру – со всем, что в нем есть хорошего и дурного, прекрасного и уродливого; видеть мир таким, как он есть, и не бояться его. Завоевывать мир разумом, а не рабской покорностью перед теми страхами, которые он порождает. Вся концепция бога является концепцией, перенятой от древних восточных деспотий. Это – концепция, совершенно недостойная свободных людей. Когда вы слышите, как люди в церкви уничижают себя и заявляют, что они несчастные грешники и все прочее, то это представляется унизительным и недостойным уважающих себя человеческих существ. Мы же должны стоять прямо и глядеть открыто в лицо миру. Мы должны взять от мира все, что он может дать; и если это окажется меньше того, что нам хотелось бы, то в конце концов на нашу долю достанется все же больше, чем удалось взять от мира на протяжении всех минувших веков другим людям. Хорошему миру нужны знание, добросердечие и мужество; ему не нужны скорбное сожаление о прошлом или рабская скованность свободного разума словесами, пущенными в обиход в давно прошедшие времена невежественными людьми. Хорошему миру нужны бесстрашный взгляд и свободный разум. Ему нужна надежда на будущее, а не бесконечные оглядки на прошлое, которое уже умерло и, мы уверены, будет далеко превзойдено тем будущим, которое может быть создано нашим разумом.

1927 год

Свободомыслие и официальная пропаганда[8]

Каждый человек окружает себя успокаивающими убеждениями, что вьются вокруг него, словно рой мух в жаркий день.

Б. Рассел

Энкур Конвей, в память которого мы собрались сегодня, посвятил свою жизнь двум великим целям: свободе мысли и свободе личности. С тех пор в отношении обеих этих целей многое было достигнуто, но многое и утрачено. Новые опасности, несколько иные по форме, чем прежде, угрожают и той и другой свободам и, несмотря на то, что на их защиту может стать энергичное и бдительное общественное мнение, через сотню лет и той, и другой может быть гораздо меньше, чем сейчас. Цель моей речи – обратить внимание на новые опасности и рассмотреть способы, как избежать их.

Позвольте начать с попытки разъяснить значение выражения «свободная мысль». Оно имеет два смысла. В своем самом узком смысле это выражение подразумевает мышление, не принимающее догм традиционной религии. В этом смысле человек – «вольнодумец», если он не христианин, не мусульманин, не буддист, не сионист и не член любой другой конфессии, исповедующий какую-либо унаследованную религию. В христианских странах человек называется «вольнодумцем», если про него нельзя сказать решительно, что он верит в Бога, хотя этого недостаточно, чтобы считать человека «вольнодумцем» в буддистской стране.

Я все же не хотел бы преуменьшать значение свободомыслия в этом аспекте. Сам я не принадлежу ни к одной существующей религиозной конфессии и надеюсь, что любое религиозное верование прекратит со временем свое существование. Равно как я не верю и в то, что религия способствовала распространению добра в мире. Хотя я готов признать, что в определенное время и в определенных странах она имела некоторый положительный эффект, и я отношу его к периоду становления человеческого разума и к тому этапу развития, который мы уже переросли.

Существует также и более широкий смысл выражения «свободная мысль», который, я считаю, имеет еще большее значение. В самом деле, вред, нанесенный традиционными религиями, кажется особенно ощутимым в свете того факта, что они препятствовали свободной мысли в этом широком смысле. И этот смысл, в отличие от узкого, не так просто определить, и было бы неплохо потратить некоторое время на выяснение его сути.

Когда мы говорим о чем-либо как о свободном, наше понимание неопределенно до тех пор, пока мы не сможем сказать, от чего оно свободно. Что-нибудь или кто-нибудь свободный, если он не подвергается какому-либо внешнему принуждению, и чтобы быть точными, мы должны определить, что это за принуждение. Таким образом, мысль «свободна», если она свободна от какого-либо вида часто присутствующего внешнего контроля. Некоторые виды контроля, которые должны отсутствовать, если мысль «свободна», довольно очевидны, но другие более трудно уловимы или скрыты.

Начнем с наиболее очевидных. Мысль не свободна, если на сторонников или оппонентов того или иного мнения накладываются различные правовые наказания, либо существует возможность для выражения только одного мнения или отсутствия мнения по определенным вопросам. Даже такой элементарный вид свободы до сих пор существует лишь в очень немногих странах мира. В Англии по закону о богохульстве незаконно выражать неверие в христианскую религию, хотя на деле этот закон не применяется для богатых. Также незаконным считается преподавание учения Христа о непротивлении злу. Поэтому любой, кто желает избежать участи преступника, должен выражать согласие с учением Христа, но должен избегать говорить, о чем это учение. В Америке никто не может попасть в страну без официального заявления, что он не является последователем анархизма и против полигамии; он также не должен быть сторонником коммунистов. В Японии незаконно выражать неверие в божественность Микадо. Таким образом, путешествие вокруг света может оказаться весьма рискованным предприятием. Последователь Мухаммеда или Толстого, большевик или христианин не может предпринять его без того, чтобы не стать в какой-то момент преступником, или он должен молчать о том, что считает важным и истинным. Это, конечно, относится только к пассажирам третьего класса; пассажирам первого класса разрешается верить во все, во что они ни пожелают, ограждая их от оскорбительной навязчивости.

Ясно, что элементарным условием свободы мысли является отсутствие правовых наказаний на выражение мнений. Ни одна великая держава еще не достигла этого уровня, хотя большинство из них с этим утверждением не согласятся. Убеждения, за которые все еще можно подвергнуться гонениям, кажутся большинству настолько чудовищными и безнравственными, что общий принцип терпимости не применяется к ним. Но именно нетерпимость к инакомыслию сделала возможным в свое время ужасы инквизиции. Было время, когда протестантизм казался таким же злом, каким сейчас кажется большевизм. Пожалуйста, не делайте из этого замечания заключение, что я либо протестант, либо большевик.

Тем не менее, в современном мире правовые наказания в наименьшей степени мешают свободе мысли. Два наиболее существенных препятствия – это экономические наказания и искажение фактов. Очевидно, что мысль не может быть свободна, если следование определенным убеждениям не дает возможности зарабатывать на жизнь. Ясно также, что мысль не свободна, если все аргументы одной стороны в споре всегда представляются как можно более привлекательными, тогда как аргументы противоположной стороны можно обнаружить только при целенаправленном поиске. Оба этих препятствия существуют в каждой известной мне большой стране, кроме Китая – последнего островка свободы. Именно об этих препятствиях я буду вести речь: об их теперешнем состоянии и значении, о вероятности их увеличения и возможности их сокращения.

Мы можем сказать, что мысль свободна, когда она ставится в условия свободной конкуренции наряду с другими убеждениями, т. е. когда каждый может изложить свою точку зрения и когда ни юридические, ни материальные преимущества или неудобства не влияют на убеждения. Это идеал, который по различным причинам никогда не может быть достигнут. Но можно приблизиться к нему гораздо ближе, чем мы находимся сейчас.

Три случая из моей собственной жизни могут послужить примером того, как в современной Англии чаши весов склонились в сторону христианства. Я упоминаю их потому, что многие люди совершенно не сознают те неудобства, которые они испытывают, открыто исповедуя агностицизм.

Первый инцидент произошел на раннем этапе моей жизни. Мой отец был свободомыслящим человеком, но умер, когда мне было только три года. Желая, чтобы я вырос без религиозных предрассудков, он назначил моими опекунами двух таких же свободомыслящих людей. Суд, тем не менее, пренебрег его волей, и я был воспитан в христианской вере. Я боюсь, результат был разочаровывающим, но это не вина закона. Если бы отец захотел, чтобы я воспитывался как маглетонианист или как адвентист седьмого дня, судьи и не подумали бы возражать. Родители имеют право предопределять любой мыслимый предрассудок, который будет внушаться их детям после их смерти, но не имеют права завещать, чтобы их дети были, по возможности, защищены от суеверий.

Второй случай произошел в 1910 г. В то время я хотел баллотироваться в парламент от либеральной партии, и члены фракции рекомендовали меня определенному избирательному округу. Я выступил с речью в Либеральной Ассоциации, которая отнеслась ко мне благосклонно, и мое принятие казалось делом решенным. Но, будучи спрошенным о своих убеждениях на небольшом закрытом предвыборном фракционном совещании, я ответил, что я агностик. Они спросили, может ли этот факт обнаружиться, и я сказал, что это возможно. Меня спросили, не хотел бы я время от времени посещать церковь, и я ответил, что нет. В результате они выбрали другого кандидата, который был избран обычным порядком и с тех пор был членом парламента, а сейчас стал членом правительства.

Третий инцидент произошел сразу же после этого. Я был приглашен Тринити колледжем Кембриджа стать лектором, но не членом совета колледжа. Разница не в деньгах, а в том, что член совета колледжа имеет право голоса в правлении колледжа и не может быть уволен во время его членства в совете колледжа, за исключением серьезного аморального проступка. Основной причиной того, что мне не предложили участия в совете, было то, что клерикальная партия не желала увеличения антиклерикальных голосов. В результате у них была возможность уволить меня в 1916 г., когда им не понравились мои взгляды на войну. Если бы я был в материальном плане зависим от работы в колледже, то мне пришлось бы голодать.

Три эти случая иллюстрируют тот ущерб, который наносится людям, открыто заявляющим о своем свободомыслии, даже в современной Англии. Любой другой человек, придерживающийся этих же взглядов, мог бы поделиться похожими случаями из своего собственного опыта, но часто более серьезного характера. В конечном счете, люди не слишком состоятельные не смеют говорить откровенно о своих религиозных убеждениях.

Отсутствие свободы, конечно, не связано только или даже главным образом с религией. Вера в коммунизм или свободную любовь ставит человека в гораздо более невыгодное положение, чем агностицизм. Не только вредно придерживаться этих взглядов, но и гораздо сложнее предать гласности аргументы в их пользу. С другой стороны, в России преимущества и недостатки прямо противоположны: привилегии и власть достигаются теми, кто исповедует атеизм, коммунизм и свободную любовь, и нет никакой возможности для распространения противоположных взглядов. В результате в России одна группа фанатиков абсолютно уверена относительно определенной совокупности сомнительных истин, тогда как в остальной части мира другая группа фанатиков чувствует такую же уверенность относительно диаметрально противоположной совокупности столь же сомнительных утверждений. И с той и с другой стороны такая ситуация порождает войны, разочарования и преследования.

Уильям Джеймс когда-то проповедовал «волю к вере». Я, со своей стороны, хотел бы проповедовать «волю к сомнению». Ни одно из наших убеждений не является абсолютной истиной, все они несут на себе по крайней мере отпечаток неопределенности и заблуждения. Методы увеличения степени истинности наших убеждений хорошо известны: они состоят в попытке выслушать все стороны, в попытке установить все относящиеся к делу факты, в сдерживании наших собственных пристрастий в спорах с людьми, имеющими противоположные пристрастия, и в готовности отказаться от любой гипотезы, в случае если доказано, что она неверна. Использование таких методов практикуется в науке, и они составляют основу научных знаний. Каждый истинный ученый готов признать, что любое современное научное знание, несомненно, требует изменений (коррекции) по мере развития науки. Тем не менее, этого достаточно для реализации большинства, хотя и не всех, целей научного исследования на практике. В науке, в которой только и можно обнаружить нечто приближающееся к подлинному знанию, установки людей относительны и полны сомнений.

В религии и политике, напротив, несмотря на то, что все еще не существует ничего похожего на научный подход к знаниям, все считают de rigueur иметь догматичное мнение, поддерживаемое насаждением голода, тюрем и войны и тщательно охраняемое от аргументированной конкуренции с любым другим мнением. Если бы только было возможным, чтобы люди взглянули на эти проблемы с точки зрения пытливого агностика, девять десятых всего зла современного мира можно было бы исправить. Войны бы стали невозможны, потому что каждая сторона осознавала бы, что не правы могут быть обе стороны. Преследования прекратились бы. Образование ставило бы своей целью расширение и развитие мышления, а не его ограничение. Для работы бы подбирались люди, способные делать ее, а не потому, что они льстят иррациональным догмам стоящих у власти. Таким образом, одного только рационального сомнения будет достаточно для того, чтобы достичь золотого века.

Совсем недавно у нас был великолепный пример научного подхода к теории относительности и ее восприятию миром. Эйнштейн, германо-швейцарско-еврейский пацифист, был назначен германским правительством профессором, занимающимся научными исследованиями, в первые дни войны 1914–1918 гг.; его предсказания были подтверждены английской экспедицией, наблюдавшей затмение Луны 1919 г. вскоре после прекращения военных действий. Теория Эйнштейна изменяет всю теоретическую основу традиционной физики, она почти так же разрушительна для ортодоксальной динамики, как теории происхождения Дарвина для «Книги Бытия». И тем не менее физики повсюду высказывали готовность принять теорию Эйнштейна, поскольку для нее существовало множество подтверждающих свидетельств. Но никто из них, и меньше всех сам Эйнштейн, не требует, чтобы за ним осталось последнее слово. Он не возводил монумент безошибочной догмы, вечной на все времена. Существуют проблемы, которых он не может разрешить; его доктрина, в свою очередь, будет изменена, как была изменена теория Ньютона. Это критическое, недогматическое восприятие и есть настоящая позиция науки.

Что бы произошло, если бы Эйнштейн выдвинул что-нибудь столь же новое в сфере религии или политики? Англичане нашли бы в его теории элементы пруссачества; антисемиты сочли бы это сионистским сюжетом; националисты всех стран посчитали бы, что она заражена трусливым пацифизмом, и провозгласили бы ее не более чем простой уловкой для уклонения от военной службы. Все старомодные профессора обратились бы в Скотланд Ярд с просьбой запретить ввоз его сочинений. Учителя, относившиеся к нему с симпатией, были бы уволены. Он (тем временем) был бы захвачен правительством какой-нибудь отсталой страны, где стало бы незаконно учить еще чему-нибудь, кроме его доктрины, которая бы выросла до размеров мистической догмы, никому не понятной. В конце концов, вопросы истинности или ложности его доктрины решались бы на поле битвы, без всяких попыток поиска каких-либо новых подтверждающих или опровергающих свидетельств. Это и есть логическое следствие «желания верить» Вильяма Джеймса.

Необходимо не только желание верить, но и желание познать, что есть совершенно противоположное.

Если допустить, что условие рационального сомнения стало бы насущной необходимостью, то стало бы важным узнать, почему в мире так распространена иррациональная уверенность. В основном это следствие унаследованной нами иррациональности и доверчивости обычного человека. Но эти семена интеллектуального первородного греха питаются и взращиваются и другими факторами, среди которых три играют ведущую роль, а именно: образование, пропаганда и экономическое давление. Давайте рассмотрим каждый из них.

(1) Образование

Начальное образование во всех развитых странах находится в руках государства. Государственным чиновникам известно, что часть материала, который они предписывают преподавать, является ложной, многие другие вещи также признаются ложными или, во всяком случае, сомнительными любым непредвзято рассуждающим человеком. Возьмем, например, преподавание истории. Каждая нация стремится в школьных учебниках истории лишь к самовосхвалению. Когда человек пишет автобиографию, ожидается, что он проявит определенную скромность; но когда нация пишет свою историю, то здесь нет пределов хвастовству и тщеславию. Когда я был молод, школьные учебники учили, что французы безнравственны, а немцы – добродетельны; сейчас они учат противоположному. Ни в том ни в другом случае нет и малейшего намека на правду. В немецких школьных учебниках описание битвы при Ватерлоо построено таким образом, что Веллингтон предстает практически разбитым и лишь Блюхер спасает ситуацию; английские учебники рассматривают Блюхера как полководца, практически никак не повлиявшего на исход битвы. Авторы и тех и других учебников знают, что они не говорят всей правды. Американские школьные учебники обычно были пропитаны антибританскими настроениями; начиная с войны 1914–1918 гг., они стали в той же степени пробританскими, не заботясь об истине ни в том ни в другом случае. И прежде, и сейчас одной из основных целей образования в Соединенных Штатах было превращение пестрой группы детей иммигрантов в «хороших американцев». Очевидно, что никому в голову не приходит, что «хороший американец», так же как «хороший немец» или «хороший японец», должен быть по определению плохим человеком. «Хороший» американец или американка – это человек, воспитанный в духе веры в то, что Америка – это лучшая страна на земле, и с энтузиазмом защищающий эту точку зрения во всех спорах. Если предположить, что такие утверждения верны, то рационально мыслящий человек не должен оспаривать их. И если они истинны, то должны преподаваться везде, а не только в Америке. Подозрительно то, что таким предположениям никогда не верят за пределами той страны, которая их прославляет. Тем временем вся государственная машина в различных странах направлена на то, чтобы заставить верить беззащитных детей в абсурдные истины, цель которых – вдохновить их даже на смерть в защиту чьих-то зловещих интересов, внушая им, что они борются за правое дело. Это только один из бесчисленных способов осуществления образования: не давать истинных знаний, а сделать людей легко поддающимися воле их хозяев. Без тщательно отработанной системы обмана в начальной школе было бы невозможно сохранить уловки демократии.

Прежде чем оставить тему образования, я приведу другой пример из американской жизни – не потому, что Америка в чем-то хуже, чем другие страны, а потому, что она наиболее современна и наглядно демонстрирует те опасности, которые растут быстрее, чем исчезают другие. В штате Нью-Йорк нельзя открыть школу без государственной на то лицензии, даже если она целиком поддерживается на частные средства. Недавний закон постановил, что лицензия не может быть дана той школе, «где окажется, что преподаваемые знания включают ознакомление с доктриной, провозглашающей, что законное правительство может быть свергнуто с помощью насилия или других незаконных средств». Как подчеркивает «Нью репаблик», не имеет значения, о какой форме законного правительства идет речь. Закон, следовательно, объявил бы незаконным преподавание во время последней войны Доктрины о том, что правительство кайзеровской Германии должно быть свергнуто с помощью силы; а также незаконным считалось бы поддерживать Колчака или Деникина в их борьбе против советского правительства. Такие выводы, конечно, не предусматривались и стали результатом плохой разработки закона. Истинная суть разъяснялась в другом законе, принятом в то же время и обязательном для учителей государственных школ. Этот закон гласит, что сертификаты, дающие право преподавать в таких школах, должны выдаваться только тем, кто в «достаточной степени проявил лояльность и покорность в отношении правительств данного штата и Соединенных Штатов». Отказано должно быть тем, кто защищал – не имеет значения, где и когда – «форму правления, отличную от формы правления штата или Соединенных Штатов». Комитет, разработавший эти законы, как цитирует «Нью репаблик», установил, что преподаватель, «не одобряющий существующую социальную систему, должен быть отстранен от места» и что «только тому человеку, кто не стремится поддерживать теорию социальных изменений, можно вверить задачу воспитания у молодых и взрослых людей чувства гражданской ответственности». Итак, согласно закону штата Нью-Йорк, Христос и Джордж Вашингтон были бы слишком неустойчивы морально, чтобы доверить им образование молодежи. Если бы Христос пришел в Нью-Йорк и сказал: «Позвольте маленьким детям прийти ко мне», президент нью-йоркского школьного совета ответил бы: «Сэр, у меня нет доказательств того, что вы стремитесь бороться с теорией социальных изменений. На самом деле, я слышал, говорит, что Вы защищаете то, что Вы называете царством небесным, несмотря на то, что наша страна, слава Богу, республика. Очевидно, что политический строй Вашего царства небесного существенно отличается от такового в штате Нью-Йорк, поэтому Вы не будете допущены к детям». Если он не сделает такого заявления, то он не выполнит свой долг как должностное лицо, руководствующееся законом.

Эффект, производимый такими законами, очень серьезный. Чтобы подтвердить этот довод, давайте предположим, что правительство и социальная система штата Нью-Йорк – самые лучшие из когда-либо существовавших на этой планете; и тем не менее, даже в этом случае, и то и другое, по-видимому, могло бы быть усовершенствовано. Любой, кто согласен с этим очевидным утверждением, не способен по закону преподавать в школе штата. Таким образом, закон предписывает, что учителя в школе должны быть либо лицемерами, либо дураками.

Растущая опасность, примером которой служит закон Нью-Йорка, является следствием сосредоточения власти в руках одной организации, будь то государство, или трест, или объединение трестов. В случае с образованием власть находится в руках государства, которое может оградить молодежь от знакомства с любой доктриной, которая его не устраивает. Я верю, что существуют еще люди, считающие, что демократическое государство едино со своим народом. Это, тем не менее, только иллюзия. Государство – это совокупность чиновников, разных в зависимости от поставленных целей, получающих приличный доход до тех пор, пока поддерживается status quo. Единственное изменение в status quo, которое они могли бы допустить, – это усиление бюрократии и власти бюрократов. Поэтому, естественно, они должны использовать все возможности, вплоть до вооруженных волнений, благодаря которым приобретается инквизиторская власть над их подчиненными, включая право заставлять голодать противостоящих им. Что касается духовной жизни и такого ее аспекта, как образование, здесь такое положение дел губительно. Оно уничтожает любые возможности прогресса, свободы и творческой инициативы. И все же это естественный результат того, что все начальное образование находится под влиянием одной-единственной организации.

Религиозная терпимость победила до определенной степени потому, что люди прекратили считать религию настолько важной для себя, как когда-то. Но в политике и экономике, которые заняли место, ранее принадлежавшее религии, появилась растущая тенденция к преследованиям, которые ни в коей мере не специфичны для какой-то определенной партии. Преследование инакомыслия в России более сурово, чем в любой капиталистической стране. Я встречался в Петр ограде с выдающимся русским поэтом Александром Блоком, который потом скончался от лишений. Большевики позволили ему преподавать эстетику, но он жаловался, что они настаивали на преподавании «с марксистских позиций». Он так и не смог установить связь теории ритмичности с марксизмом, хотя чтобы избежать голода, он делал все возможное, чтобы найти ее. Конечно, с тех пор как большевики пришли к власти, в России стало невозможно печатать что-нибудь критическое о догмах, на которых основан их режим.

Пример Америки и России иллюстрирует вывод, к которому мы, похоже, пришли, а именно: до тех пор, пока люди продолжают фанатично верить в важность политики, свободное мнение по поводу политических проблем будет невозможно, и существует большая опасность, что отсутствие свободы будет распространяться и на другие области, как это произошло в России. Только некоторая степень политического скептицизма может оградить нас от этой беды.

Вряд ли можно предположить, что чиновники, ответственные за образование, желают, чтобы молодежь стала образованной. Напротив, их задача, не развивая умственных способностей, просто сообщать информацию. Образование должно преследовать две цели: во-первых, давать определенные знания – чтение и письмо, языки и математика и так далее; во-вторых, выработать такие умственные привычки, которые позволят людям овладевать знаниями и формулировать обоснованные суждения. Первое мы можем назвать информацией, навыком, второе – интеллектом. Полезность информации допускается и практически, и теоретически; без грамотного населения современное государство невозможно. Но полезность интеллекта допускается только теоретически, а не практически; нежелательно, чтобы обычные люди размышляли, так как людей, которые размышляют, сложно контролировать и они создают административные сложности. Только стража, выражаясь языком Платона, может думать, остальные подчиняются или следуют за лидерами, как стадо овец. Эта доктрина, часто продолжающая существовать в подсознании, успешно переживает нововведения политической демократии и часто радикально искажает все национальные системы образования.

Страна, достигшая наибольших успехов в том, что касается преподавания информации, а не развития интеллекта, это последнее приобретение современной цивилизации – Япония. Начальное образование в Японии, можно сказать, превосходно с точки зрения обучения. Но помимо обучения оно имеет и другую цель: научить поклоняться религиозному культу Микадо, ставшему сегодня гораздо более влиятельным, чем в прежние времена, когда Япония еще не была модернизированной державой. Таким образом, школы одновременно дают знания и поощряют религиозные предрассудки. Поскольку мы не испытываем благоговения перед культом Микадо, мы ясно видим все абсурдное в японском образовании. Наши собственные национальные религиозные предрассудки так естественно и глубоко пустили в нас корни, что мы уже не обладаем в отношении них тем трезвым взглядом, как в отношении суеверий японцев. Но если бы путешествующий японец отстаивал тезис, что наши школы учат религиозным предрассудкам, столь же неблагоприятным для развития умственных способностей, как вера в божественность Микадо, я полагаю, что он бы был способен предоставить очень убедительные аргументы.

В настоящий момент я не в силах найти лекарство от болезни, но могу постараться поставить диагноз. Мы сталкиваемся с тем парадоксальным фактом, что образование стало одним из основных препятствий к развитию интеллекта и свободе мысли. Такое положение обусловлено, в первую очередь, тем, что государство присвоило себе монополию в этом вопросе, но это далеко не единственная причина.

(2) Пропаганда

Наша система образования выпускает из школ молодых людей, способных читать, но по большей части не способных самостоятельно оценивать происходящее или формировать независимое мнение. Затем на протяжении всей оставшейся жизни их «пачкают» утверждениями, имеющими своей целью убедить их поверить во всяческие абсурдные заявления о том, что пилюли Бланка лечат все болезни, что Шпицберген – теплый и плодородный остров и что немцы едят трупы. Искусство пропаганды, практикуемое современными политиками и правительствами, имеет своим источником искусство рекламы. Психологическая наука во многом обязана рекламодателям. В прежние дни большинство психологов думали, что человек не мог бы убедить многих людей в высоком качестве его собственных товаров, просто настойчиво утверждая, что они превосходны. Опыт, тем не менее, показывает, что они ошибались. Если бы я однажды встал бы в людном месте и стал бы утверждать, что я самый скромный из живущих на этом свете, надо мной бы посмеялись; но если бы у меня было достаточно денег, чтобы поместить такое же заявление на бортах автобусов и на рекламных щитах вдоль основных линий железных дорог, люди бы вскоре поверили, что я болезненно скромен. Если бы я пришел к хозяину небольшого магазина и сказал: «Посмотри на своего конкурента через дорогу, он собирается заполучить твой бизнес; не думаешь ли ты, что было бы неплохой идеей оставить свое дело и, встав посреди дороги, попытаться застрелить его, пока он не застрелил тебя?» – если бы я сказал такое, любой мелкий владелец магазина посчитал бы меня сумасшедшим. Но когда государство вовсю трубит об этом, мелкие владельцы заражаются энтузиазмом и приходят в совершенное удивление, когда обнаруживают впоследствии, что бизнес потерпел убытки. Пропаганда, осуществляемая средствами, успешно зарекомендовавшими себя в рекламе, стала одним из признанных методов правительств всех развитых стран, и особенно тем методом, с помощью которого создается общественное мнение.

Практикуемая сейчас пропаганда приносит два совершенно разных вида вреда. С одной стороны, тем, что в основном обращается скорее к иррациональным причинам убеждений, чем к серьезным аргументам; с другой стороны, тем, что дает несправедливое преимущество тому, кто может получить больше гласности либо из-за своего богатства, либо из-за власти. Со своей стороны, я склонен думать, что вокруг того факта, что пропаганда обращается больше к эмоциям, чем к разумным доводам, поднимается слишком большая суета. Грань между эмоциями и разумом не столь четкая, как думают некоторые. Более того, умный человек сможет предоставить достаточно рациональный аргумент в пользу любой позиции, у которой есть хоть один шанс быть принятой. По любому реальному вопросу всегда существуют достаточные аргументы с обеих сторон. Определенные искажения фактов могут быть запрещены юридически, но это ни к чему не обязывает. Простые слова «персиковое мыло», которые ничего не означают, побуждают людей покупать этот товар. Если где-нибудь они будут заменены на слова «лейбористская партия», миллионы людей будут голосовать за лейбористскую партию, хотя реклама не говорит ни о каких ее достоинствах. Но даже если обе стороны в споре были бы ограничены соответствующим законом в отношении используемых ими высказываний, которые бы оценивались на соответствие и обоснованность комиссией выдающихся логиков, основное зло, приносимое современной пропагандой, осталось бы. Предположим, что по такому закону имеются две партии, с одинаково хорошими шансами, одна из которых имеет возможность потратить миллион фунтов на пропаганду, тогда как другая только сто тысяч. Очевидно, что аргументы в пользу более богатой партии стали бы гораздо более широко известны, чем аргументы в пользу более бедной партии, и, следовательно, более богатая партия победила бы. Эта ситуация усугубляется, когда одна из партий правящая. В России правительство обладает почти полной монополией на пропаганду, но в этом даже нет необходимости. Преимущества, которыми оно обладает перед его оппонентами, будут по большей части достаточными для победы, если только не сложится исключительно неблагоприятная ситуация.

Возражения против пропаганды вызывают не только ее обращение к безрассудству, но в еще большей степени то преимущество, которое дается ею богатым и власть имущим. Равенство возможностей – необходимое условие, если речь идет о свободе мысли; а равенство возможностей может быть гарантировано только законами, разработанными для этой цели, хотя нет оснований ожидать увидеть их принятыми. Впрочем, панацею следует искать преимущественно не в таких законах, а в улучшении образования и в выработке скептического общественного мнения. В настоящий момент я, тем не менее, не буду заниматься обсуждением лекарств.

(3) Экономическое давление

Я уже упоминал о некоторых аспектах этого препятствия для свободы мысли, но теперь хотел бы обсудить это с более общих позиций, так как наблюдается тенденция к его усилению, если не будут сделаны определенные шаги по его нейтрализации. Самый яркий пример экономического давления, применяемого против свободы мысли, мы наблюдаем в Советской России, где до НЭПа правительство могло заставить и заставляло голодать людей, чье мнение его не устраивало, например Кропоткина. Но в этом отношении Россия лишь в чем-то впереди других стран. Во Франции во время дела Дрейфуса любой учитель мог бы потерять свою должность, если он был за Дрейфуса вначале и против него в конце. Я сомневаюсь, что и в Америке в настоящее время университетский профессор, даже выдающийся ученый, сможет получить место, если он будет критиковать «Стандарт Ойл Компани», так как все президенты колледжей получают или надеются получить пожертвования от мистера Рокфеллера. Американские социалисты – во всех отношениях заметные люди, и им чрезвычайно трудно получить работу, если только они не обладают исключительными способностями. Стремление трестов и монополий, существующее везде, где индустриализм хорошо развит, контролировать всю промышленность, ведет к сокращению числа возможных работодателей, так что становится все легче и легче делать секретные черные списки средством, заставляющим голодать любого, не подчиняющегося большим корпорациям. Рост монополий в Америке приносит не меньше зла, чем государственный социализм в России. С точки зрения свободы, для человека нет разницы, государство или трест являются его единственным возможным работодателем.

В Америке, наиболее промышленно развитой стране, и в меньшей степени в других странах, которые примерно близки к американским условиям, среднему гражданину, если он желает зарабатывать себе на жизнь, следует избегать проявлений враждебности по отношению к определенным высокопоставленным людям. И эти высокопоставленные люди считают себя вправе требовать поддержки собственных взглядов на религию, мораль и политику от своих служащих, по крайней мере внешне. Человек, открыто отрицающий христианское учение, или стремящийся к либерализации законов о браке, или возражающий против власти больших корпораций, чувствует себя очень неуютно в Америке, если только ему не посчастливилось быть известным писателем. Такого рода ограничения на свободу мысли неизбежно появляются в каждой стране, где экономическая организация достигла уровня практической монополии. Поэтому обеспечение свободы в стремительно развивающемся мире стало сейчас гораздо более сложным делом, чем в XIX в., когда свободная конкуренция все еще была реальностью. Тот, кого волнует свобода разума, должен воспринимать эту ситуацию целиком и полностью, осознавая, что те методы, которые хорошо работали, когда капитализм был еще в младенчестве, теперь исчерпали себя.

Существуют два простых принципа, которые если они были бы приняты на вооружение, могли бы решить практически все социальные проблемы. Первый – это то, что образование должно научить людей принимать утверждения только в том случае, когда существуют некоторые основания думать, что они истинны. Второй принцип состоит в том, что работу следует давать, руководствуясь лишь тем, способен ли человек выполнять ее.

Рассмотрим сначала второй пункт. Привычка рассматривать религиозные, моральные и политические взгляды человека прежде, чем назначить его на определенный пост или предоставить ему работу – это современная форма преследования, и она, похоже, становится так же эффективна, как в свое время инквизиция. Старые свободы могут быть узаконены, но это мало что значит на практике. Если на практике определенная точка зрения заставляет человека голодать, то для него небольшим утешением будет знать, что его взгляды не наказуемы по закону. Существует некое общественное настроение против голодающих людей, не принадлежащих к англиканской церкви или придерживающихся довольно неортодоксальных взглядов на политику. Но едва ли кто-то настроен против неприятия атеистов или мормонов, крайних коммунистов или людей, выступающих в защиту свободной люб!

Таких людей относят в разряд безнравственных, и считается даже естественным отказывать им в приеме на работу. Люди почти еще не осознают тот факт, что это неприятие в высокоразвитом промышленном государстве равносильно самой суровой форме преследования.

Если такая опасность будет должным образом понята, то станет возможным пробудить общественное мнение и добиться того, что убеждения человека не будут учитываться при назначении его на пост. Жизненно важна защита меньшинств. Поскольку даже самые ортодоксальные из нас сами могут в один прекрасный день оказаться в меньшинстве, мы все заинтересованы в ограничении тирании большинства. Лишь общественное мнение может разрешить эту проблему. Социализм лишь в некоторой мере обострил ее, поскольку он искоренил возможности, которые сегодня появляются с помощью независимых работодателей. Каждое увеличение в размерах промышленного предпринимательства усугубляет ее все сильнее и сильнее, поскольку сокращает число независимых работодателей. Борьба должна вестись точно так же, как она велась за религиозную терпимость. И как в том, так и в другом случае ослабление силы веры, похоже, является решающим фактором. Когда люди были убеждены в абсолютной правоте католицизма или протестантизма, то они были согласны подвергаться преследованиям на основании догм этих учений. Когда люди практически не сомневаются в своих современных воззрениях, они будут преследоваться от имени этих же взглядов. Некоторый элемент сомнения необходим для практики, но не для теории терпимости. И это приводит меня к другому пункту, касающемуся целей образования.

Если бы в мире существовала терпимость, то в школе должны были бы прививать привычку анализировать факты и не принимать утверждения, считать которые истинными нет оснований. Например, необходимо учить искусству чтения газет. Школьный преподаватель должен отбирать некоторые случаи, которые произошли много лет назад и в свое время породили много политических страстей. Затем он должен показать школьникам, как по-разному освещали газеты тот или иной вопрос, и дать беспристрастный отчет того, что произошло на самом деле. Он должен показать, как из тенденциозных оценок разных сторон опытный читатель может понять, что произошло на самом деле, и он должен помочь понять им, что все, что пишут в газетах, более или менее ложно. Циничный скептицизм, который стал бы результатом такого обучения, сделал бы детей в их последующей жизни защищенными от тех призывов к идеализму, с помощью которых приличных людей склоняют содействовать планам негодяев и подлецов. – Таким же образом должна преподаваться и история. История наполеоновских кампаний 1813 и 1814 годов, например, может изучаться по газете «Монитор» (Moniteur). Можно представить, каково было удивление парижан, когда они увидели, как войска Союза прибывают под стены Парижа, после того как (согласно официальным бюллетеням) они побеждались Наполеоном в каждой битве. В более старших классах ученикам следует предложить сосчитать количество покушений на Ленина, совершенных Троцким, чтобы научиться презирать смерть. Наконец, они должны быть ознакомлены с историей, одобренной правительством, и их следует попросить сделать заключение по поводу того, что французская школьная история говорит о наших войнах с Францией. Все это было бы куда лучшей тренировкой гражданственности, чем избитые моральные максимы, с помощью которых, как полагают некоторые, можно было бы привить понятие гражданского долга.

Нужно, я думаю, признать, что беды в мире происходят по причине моральных пороков в той же степени, что и от недостатка ума. Но до сих пор человеческая раса не открыла никаких методов искоренения моральных пороков; проповеди и увещевания только добавляют лицемерия к предыдущему списку пороков. Умственные способности, напротив, легко улучшить методами, известными каждому знающему преподавателю. Следовательно, до тех пока не будут открыты какие-либо методы обучения добродетели, мы вынуждены искать прогресса скорее на пути совершенствования умственных способностей, чем морали. Одно из основных препятствий для развития интеллекта – доверчивость, а доверчивость можно в значительной мере уменьшить с помощью разоблачения широко распространенных форм лжи. Доверчивость – гораздо большее зло в наши дни, чем прежде, потому что благодаря росту образования стало гораздо легче, чем это было когда-либо, распространять ложь через средства массовой информации, находящиеся в руках власть предержащих. Отсюда и увеличение тиражей газет.

Если бы меня спросили, как убедить мир принять эти два принципа, а именно: (1) что работа должна предоставляться людям, исходя из их деловых качеств; (2) что целью образования должно стать излечение людей от привычки принимать утверждения, для которых нет подтверждающих свидетельств, то я могу сказать только, что это должно осуществляться посредством формирования просвещенного общественного мнения. А просвещенное общественное мнение может быть создано только усилиями тех, кто желает, чтобы оно существовало. Я не верю, что экономические перемены, за которые так ратуют социалисты, сами по себе приближают нас к избавлению от тех пороков, о которых мы говорили. Я думаю, что как бы ни изменился политический строй, направление экономического развития будет все больше осложнять сохранение свободы разума, если только общественное мнение не будет настаивать на том, что работодатель не должен контролировать ничего в жизни служащего, кроме его работы. Свободу в образовании при желании можно легко сохранить, сократив функции государства в контроле и оплате и ограничив инспектирование строго определенной инструкцией. Но в таком случае, как говорят факты, образование может перейти в руки церкви, поскольку, к сожалению, церковь гораздо более обеспокоена обучением своим верованиям, чем свободомыслящие люди своим сомнениям. Тем не менее, это могло бы обеспечить свободное поле и сделать возможным либеральное образование, если бы этого действительно желали.

Я призывал на протяжении всей этой речи к распространению научного подхода, который совершенно отличается от знания научных результатов. Научный подход способен преобразовать человечество и обеспечить решение всех наших проблем. Научные результаты в виде различных механизмов, отравляющего газа и желтой прессы могут привести к гибели нашей цивилизации. Курьезная антитеза, которую марсиане смогут созерцать с забавной беспристрастностью. Но для нас это вопрос жизни и смерти. От его решения зависит, будут ли наши внуки жить в более счастливом мире или истребят друг друга с помощью научных методов, оставляя, быть может, в руках негров и папуасов будущие судьбы человечества.

Лекция, прочитанная в 1922 году в память Конвея

Искусство делать выводы[9]

В наших школах не учат самому главному – искусству читать газеты.

Б. Рассел

Логику можно определить как искусство делать выводы. Каждый человек делает выводы, в каком-то смысле и животные делают выводы. Однако большинство выводов, которые делают люди, поспешны и опрометчивы; в дальнейшем они оказываются неправильными. Логика стремится избегать таких необоснованных выводов, что аналогично отношению к свидетельским показаниям в юриспруденции. Часто вывод не дает определенности, но предоставляет определенного рода вероятность, достаточно высокую для того, чтобы позволить действовать рассуждающему человеку. Правила возможного вывода – наиболее сложная, но и наиболее полезная часть логики.

Логика была изобретена Аристотелем. В течение почти двух тысяч лет его авторитет в области логики был неоспорим. Сегодня учителя в католических институтах не имеют право думать, что в учении о логике Аристотеля есть какие-то недостатки, и любой некатолический автор, критикующий это учение, вызывает горячую ненависть католиков. Однажды я выступил с подобной критикой по радио, и организаторы моего выступления были завалены протестами против распространения по радио таких еретических взглядов. Однако чрезмерное уважение доктрины Аристотеля характерно не только для католических учреждений. Во многих университетах логику по-прежнему начинают изучать с бесполезного и сложного учения о силлогизме, которое препятствует настоящему пониманию логики. Если вы хотите стать логиком, то я хотел бы дать вам один совет, на котором я по могу слишком настаивать, а именно: НЕ изучайте традиционную формальную логику. Во времена Аристотеля это было великое достижение, каким была и Птолемеева астрономия. Изучать то или другое и наши дни – это смешной антиквариантизм.

Существует два вида логики: дедуктивная и индуктивная. Логически корректный дедуктивный вывод придает такую же определенность заключению, что и посылки, в то время как в результате индуктивного вывода, даже при полном соответствии логическим правилам, мы получаем лишь возможное заключение, даже если посылки были совершенно точные.

Дедуктивная логика полезна в том случае, если известны общие посылки, а также если предполагается, как можно проследить, что их следствия согласуются с опытом. Великим примером дедуктивной логики является чистая математика. В чистой математике мы начинаем с общих принципов, а затем делаем из них выводы. Во всех случаях расчетов вы используете дедукцию. Предполагается, что правила арифметики неоспоримы, и вы применяете их к конкретным цифрам ваших расходов и доходов. Чистая математика – это огромная область знаний; даже великие математики знают лишь небольшой фрагмент этой области. Большинство этих знаний имеет практическое применение в навигации, в инженерной и военной сфере и во многих других сферах современной промышленности. Но при практическом использовании математические знания всегда должны согласовываться с другими посылками, полученными посредством индукции. До тех пор, пока математика представляет собой чистое знание, это игра типа шахмат; она отличается от других игр именно тем, что имеет практическое применение.

Математика – не единственный пример дедуктивной логики, хотя и самый важный. Другой пример – право (или закон). Я не имею в виду законодательство, где в основном обсуждают то, каким должен быть закон. Я говорю о судебном процессе, о суде, где практикуют то, что есть закон. Действующие законы вытекают из общих принципов, и судьи должны применять их к конкретным обстоятельствам. Иногда логика довольно проста: убийц нужно казнить, этот человек – убийца, поэтому он получает смертный приговор. Однако в более сложных случаях, таких как тонкое финансовое мошенничество, довольно трудно сделать необходимые дедуктивные выводы из существующих законов; если мошенник довольно умен, то может случиться так, что законы к его действиям не будут применимы.

Другое дедуктивное учение – это теология. С логической точки зрения, она весьма похожа на право; законы для юриста имеют такое же значение, что и священные писания для теолога. Иногда просто удивительно, чего можно достичь с помощью чистой дедукции. Из Послания Св. Апостола Павла к Римлянам Св. Августин сделал следующие выводы: люди попадают в рай не в силу добродетельной жизни, а некрещеные дети попадают в ад. Эти рассуждения возможны, и я думаю, что имплицитно эти выводы содержатся в том, что говорил Св. Павел, хотя я сомневаюсь, что Апостол знал об этом. Вероятно, если бы он знал, он бы подумал о том, как избежать таких выводов.

Рассуждения юристов и теологов, несмотря на то, что по сути своей дедуктивны, редко предстают в строгой логической формулировке и обычно используют некоторые эмпирические соображения до и после общих посылок. Если любое чисто дедуктивное рассуждение довести до полного обобщения, то обнаружится, что оно принадлежит чистой математике. Действительно, чистая математика и дедуктивная логика неразделимы.

Я не имею в виду, что каждое дедуктивное рассуждение принадлежит чистой математике. Это было бы неправильно, потому что предмет этого рассуждение может находиться за пределами чистой математики. Рассмотрим освященный временем силлогизм: «Все люди смертны; Сократ человек; Следовательно, Сократ смертен». В данном случае слова «Сократ», «человек», «смертен» понятны благодаря нашему обыденному опыту земного существования; они не обладают необходимой для логики и математики универсальностью. Соответствующий принцип чистой логики выглядит следующим образом: «для любых А, В и С, если все А есть В, а С есть А, то С есть В». Сходным образом, суждение «2 яблока и 2 яблока – это 4 яблока» не является суждением арифметики, поскольку требует знаний о яблоках. Оно дедуцировано из утверждения арифметики, что 2×2=4. Только такого рода общие утверждения принадлежат логике или математике; и когда мы следуем таким общим утверждениям, мы понимаем, что не существует различий между математикой и дедуктивной логикой. Они представляют собой один предмет, в котором дедуктивная логика – в том виде, как она обычно понимается, – является более ранней частью, а чистая математика – в том виде, как она обычно понимается, – более поздней частью.

Чему вы можете научиться с помощью дедукции? Возможно, если вы достаточно умны, то ничему. Рассмотрим пример из арифметики. Поскольку вы знаете таблицу умножения, вы можете умножить любые два числа, например 24 657 и 35 746. Вы используете правила и умножаете. Но если бы вы были вундеркиндом, то вы просто «видели» бы ответ также, как вы «видите», что 2×2=4. Но на самом деле, даже вундеркинды не могут «видеть» ответ, когда суммы становятся слишком большими. На практике в любом сложном рассуждении мы можем прийти к заключению только с помощью дедукции. Истинно, что все, что мы получаем с помощью дедукции, в определенном смысле уже содержится в посылках, а мы только находим то, что содержится в них, с помощью вычислений.

Польза дедуктивной логики велика, но в определенных пределах. Она не скажет вам, каких убеждений нужно придерживаться; она скажет только, что если вы придерживаетесь А, вы должны придерживаться В. Если вы считаете правильным закон гравитации, вы должны считать правильным то, что нам говорят астрономы о движении планет. Если вы считаете, что все люди равны, вы должны выступать против рабства и за право женщин на участие в выборах. (Для того чтобы сделать этот конкретный вывод, человечеству потребовалось почти сто лет.) Если вы верите, что Библия в целом истинна, вы должны верить в то, что заяц – жвачное животное. Дедукция говорит вам о том, что следует из ваших посылок, но не говорит ничего об их истинности.

И все же она помогает вам понять, что ваши посылки ложны. Это происходит в тех случаях, когда можно опровергнуть следствия из ваших посылок, и тогда ясно, что ваши посылки более или менее неверны. Епископ Коленсо в своих попытках обратить в христианскую веру зулусов перевел Библию на зулусский язык. Те с интересом читали Библию, но когда они прочитали о том, что заяц – жвачное животное, то заявили епископу, что это неправда. Коленсо был книжным червем, незнакомым с привычками зайцев. По настоянию зулусов он понаблюдал за зайцами и понял, что те правы. Все это заставило его «усомниться» в Библии, и в результате церковное руководство лишило его жалования.

Когда выдвигается какая-либо научная теория, то из нее дедуцируют следствия на предмет соответствия наблюдениям, и если хотя бы одно из них окажется неверным, то теория может быть опровергнута. Случается, что теория противоречит сама себе в том смысле, что предполагает некоторые посылки истинными, но дедуктивное рассуждение показывает, что они ложны; это называется reductio ad absurdum[10]. В подобных процедурах дедукция часто является полезным элементом опровержения.

Дедукция играет более важную роль как элемент индукции в тех случаях, когда она помогает доказать вероятную истинность теории. Но к этому я вернусь позднее.

Аристотель и его последователи рассматривали дедуктивную логику как логику силлогизмов. Силлогизм – это рассуждение, состоящее из двух посылок, по крайней мере одна из которых имеет общий характер, и заключения, сделанного на основании этих посылок. Силлогизм имеет дело с отношениями классов: если даны два класса А и В, А может быть частью В, А может находиться вне В, А может пересекаться с В, или же часть А может быть вне В. Силлогизм дедуцирует отношение между А и С на основе отношений между А и Б и В и С. Например: Если А находится вне В, мВ находится вне С, то А находится вне С. Если часть А является частью В мВ полностью является частью С, то часть А является частью С. И т. д. Однако, огромное количество дедуктивных рассуждений совершенно иного рода. Действительно, математика, по природе своей дедуктивная наука, довольно редко имеет дело с силлогизмами. И тем не менее, традиционные логики никогда этого не замечали. Не замечали они также и того, что существуют более простые, чем силлогизм, виды дедукции, за исключением того случая, который называется «непосредственное умозаключение» типа «Если Джон – отец Джеймса, то Джеймс – сын Джона». Современная теория дедукции приходит к отношениям между классами, пройдя через значительную область логически более простых рассуждений. Следует заметить, что логически более простое – не значит более легкое, как считают начинающие изучать логику.

Итак, я перехожу к индуктивной логике, которая является намного более полезной, чем дедуктивная, но сталкивается с гораздо более серьезными трудностями. Действительно, философия индукции содержит неразрешимые проблемы, которые горячо обсуждались еще со времен Юма. И тем не менее, если вы хотите заниматься индуктивной логикой профессионально, необходимо усвоить определенные технические процедуры. Несомненно, что эти процедуры работают; трудности связаны с тем, почему они работают.

Психологически индукция начинается с животной предрасположенности. Животное, столкнувшись с тем, что некоторые явления происходят определенным образом, приспосабливает свое поведение, ожидая, что то же самое будет происходить и в следующий раз. Если вы будете ездить на своей лошади довольно часто по одной и той же дороге, она автоматически пойдет по этой дороге, если вы отпустите ее одну, и будет весьма нелегко заставить ее идти по другой дороге. В этом плане лошадь отличается от автомобиля, который никогда не знает, по какой дороге вы обычно едете. Домашние животные вскоре узнают время своей кормежки и ожидают еды от того человека, который обычно их кормит. Конечно, такого рода вещи представляют собой лишь поведенческую привычку животных, а не сформулированное убеждение. Однако, если бы животных можно было бы научить говорить, то они вербализовали бы свои привычки и сказали бы «конечно, такой-то накормит меня, он всегда это делает». Необученный дикарь может говорить и произносит фразы подобного рода. Впрочем, дети тоже.

Очень многие из наших повседневных убеждений, несмотря на то, что наука может их как-то обосновать, на самом деле основываются именно на этом законе животных привычек. Мы ожидаем, что завтра взойдет солнце, потому оно всходит каждый день. Когда мы собираемся съесть яблоко, то мы ожидаем, что оно будет иметь вкус яблока, а не бифштекса, потому что яблоки всегда имели вкус яблока. Если вы видите переднюю часть лошади, двигающейся на вас из-за угла, то вы ожидаете увидеть заднюю часть лошади, а не коровы, потому что вы никогда не видели животного, у которого передняя часть была от лошади, а задняя – от коровы. Эти ожидания не научны; вы не анализируете сначала свои данные, чтобы прийти к заключению. Если вы упали и ожидаете удара о землю, то вы не рассуждаете о взаимодействии падающего тела и твердой поверхности; ваше ожидание, хотя оно может иметь причиной предыдущие падения, с логической точки зрения не является их следствием. Весьма вероятно, что опыт способен откладываться в привычках тела и порождать скорее физиологические, чем психологические ожидания. В приведенном выше примере, когда вы видите переднюю часть лошади, вы, возможно, и не имеете никакого осознанного ожидания в отношении ее другой части, но если окажется, что другая часть лошади от коровы, вы будете шокированы, показав тем самым, что ожидание имело место, даже в подсознании.

Индуктивная логика представляет собой попытку оправдать, по мере возможности, эту склонность животных к чему-либо. Ее невозможно оправдать в полной мере прежде всего потому, что иногда все же случаются удивительные вещи. Петух может всю свою жизнь получать корм из рук одного и того же человека, но однажды вместо того чтобы покормить, этот человек открутит ему шею. Было бы лучше для петуха, если бы его индуктивный вывод был бы менее грубым. Индуктивная логика стремится показать, какого рода индуктивные выводы меньше всего приведут вас к тому же разочарованию, что и петуха. Возможно, что даже в лучшем случае вы никогда не будете уверены, что индуктивный вывод правилен, но существует множество способов, с помощью которых вы сможете намного уменьшить вероятность ошибки, до тех пор, пока вы не достигнете заключения, которое каждый разумный человек будет рассматривать как достаточно обоснованное для действия. Можно сказать, что вся теория индукции негативна. Дикари делают совершенно опрометчивые индуктивные выводы; цивилизованные люди, но не обученные научным методам рассуждения, также склонны к опрометчивым выводам. Однако человек, изучивший индуктивную логику, позволит себе лишь несколько индуктивных заключений, в отношении которых он испытывает животную предрасположенность. Почему он сделал эти заключения, останется загадкой, но причины, по которым он воздержался от других, совершенно определенны.

Самая простая форма индукции – это «простое перечисление». Например: во всех известных мне случаях за. А всегда следовало (или имело место) В; поэтому вероятно, что за следующим А, с которым мне придется иметь дело, последует (или будет иметь место) В, и менее вероятно, что за А всегда будет следовать (или иметь место) В. Наши тела и тела животных созданы таким образом, что если мы не испытываем вынужденных ограничений, мы действуем так, как если бы мы верили в справедливость индукций посредством простого перечисления, но, как мы уже видели, подобные действия иногда сбивают нас с истинного пути. За ночью всегда наступал день, поэтому мы естественным образом ожидаем, что так будет всегда. Однако некоторые астрономы говорят, что со временем приливно-отливные трения станут причиной того, что земля навсегда повернется одной стороной к Солнцу, и тогда уже после ночи никогда не наступит день. Один философ-стоик был приглашен на ужин к царю Египта Птолемею. Шутки ради, царь угостил его гранатом, сделанным из воска. Философ, опрометчиво откусив кусочек, сделал индуктивный вывод: «Так вот каков на вкус гранат». Если вы дадите дикарю коробку с гиростатом, он подумает, что она заколдована, потому что он не сможет ее открыть. Ведьмовство и колдовство – подходящие понятия для того, чтобы объяснить неправильные индуктивные выводы.

Мы не можем целиком избежать индукции типа простого перечисления, но мы можем значительно усилить ее с помощью общих законов. В этом случае все становится частичкой гораздо более широкого обобщения, чем то обобщение, которое стало отправным пунктом нашего индуктивного рассуждения. Это широкое обобщение поможет нам понять, правильно ли было исходное обобщение, и покажет наличие закономерности там, где, на первый взгляд, ее не наблюдалось. Рассмотрим, например, убеждение в том, что завтра встанет солнце. Для первобытного человека это убеждение не было логически обосновано, но оно имело свои причины; причинами были его собственный опыт, что за днем следует ночь, и свидетельства его предков, что насколько они помнят, так было всегда. Рефлексия сделала эти причины основанием, однако наука предоставила новые, более серьезные основания для этого убеждения. Солнце встает, потому что земля вращается; вращением управляют динамические законы; законы динамики подтверждаются всеми наблюдениями соответствующих явлений и на земле и на небесах. Таким образом, эти законы, в силу их общности, подтверждаются гораздо большим количеством явлений, чем восходы солнца. Но сами по себе эти законы принимаются все равно на основании простого перечисления. Единственный существенный довод состоит в том, что количество подтверждающих примеров намного порядков больше, чем в наших исходных обобщениях.

Рассмотренная нами процедура зависит от открытий общих законов, а общие законы могут быть открыты, только если они существуют. Можно вообразить себе Вселенную без общих законов или, во всяком случае, без любых достаточно простых общих законов, которые мы могли бы открыть. Конечно, мы не смогли бы выжить в такой Вселенной. Животные пользуются общим законом: «можно есть все, что хорошо пахнет». Этот закон имеет исключения, что и позволяет нам травить крыс и муравьев. Однако, если бы исключения не были исключениями, животные не могли бы решить, что можно есть, или, если бы они решили, то травились бы столь же часто, сколь и избегали бы отравы. Люди же с помощью микроскопа открыли более совершенные общие законы и научились не пить молоко, которое пахнет хорошо, но содержит туберкулезные палочки. Однако, если бы не было общих законов, то завтра могло бы случиться так, что мы заболели бы от любого молока, не содержащего туберкулезных палочек. Если бы не существовало бы общих законов, невозможно было бы знать, что делать.

Правда, для практических целей мы могли бы предпочесть иметь дело с такими общими законами, которые, как правило, истинны; наша пища иногда будет отравлять нас, но ведь так происходит и сейчас. Действительно, наука совершенствуется в поиске общих законов, которые всегда показывают себя истинными, и нет оснований сомневаться в том, что такие законы существуют независимо от того, соответствуют они или нет тем законам, которым наука доверяет сегодня. Научный метод – это по сути своей метод открытия законов. Предположим, что существуют общие законы, и рассмотрим процесс их открытия.

Наш принцип простого перечисления относится к тому случаю, когда за некоторым явлением А всегда следует или имеет место другое явление В. Само по себе это не лучшее основание для индукции. Необразованные китайцы считают, что Лунное затмение имеет место, потому что Небесный Пес пытается съесть Луну. Поэтому когда начинается лунное затмение, они выбегают на улицу и громко бьют в гонг с тем, чтобы испугать это опасное небесное животное. Однажды я видел затмение Луны и слышал бой гонга. Очевидно, что затмение быстро прекратилось; и подобное происходило в Китае с незапамятных времен. Так почему же мы не должны верить в то, что гонг спас Луну? Мы, конечно, имеем свидетельства о лунных затмениях, не видимых с территории Китая, но это лишь удача; если бы китайское суеверие распространилось повсюду, то нашего восприятия не существовало бы.

Свидетельства в пользу существования общих законов более основательны, если и А и В представляют собой измеряемые количества, и установлено, что чем больше А, тем больше В. Чем горячее огонь, тем быстрее вскипит чайник. Это называется принципом «сопутствующих изменений». Многие люди, занимающиеся метеорологией, считают, что погода меняется в соответствии с изменением фаз Луны, но внимательные наблюдения показывают, что это не так. С другой стороны, морские приливы и отливы изменяются в соответствии с лунными фазами: весенние приливы следуют сразу после новой и полной луны, а отливы – сразу после первой и третьей четверти. Таким образом, ясно, что существует закон, связывающий лунные фазы и приливы и отливы.

Рассмотрим закон, говорящий о том, что тела расширяются при возрастании температуры. О чем на самом деле говорит этот закон? С обыденной точки зрения мы рассматриваем температуру как нечто, что заставляет нас чувствовать жару или холод, но это лишь отчасти верно. В безветренный день, когда термометр показывает 70°F, жарче, чем в ветреный день, когда термометр показывает 80°F. Таким образом, мы определяем температуру по термометру, а не с помощью наших ощущений. Затем мы обнаруживаем, что все тела, за исключением воды в точке замерзания, занимают больше места при высокой температуре, чем при низкой. После того как это явление подтвердилось множеством экспериментов, мы не можем рассматривать его как случайное совпадение и начинаем считать его общим законом.

Случаем, который произвел наибольшее впечатление на научный мир, стало открытие закона гравитации. Ньютон открыл, что каждая планета в каждый момент времени обладает ускорением в направлении Солнца; это ускорение равно квадратному корню, извлеченному из расстояния, на котором эта планета находится от Солнца. Подобный закон объединяет не только эмпирические данные, полученные в прошлом, но и бесконечное количество возможных будущих данных. Если все это происходит таким образом, как мы ожидаем в соответствии с данным законом, мы вскоре убеждаемся, что этот закон должен быть истинным, по крайней мере в пределах ошибок наблюдения.

Индукция связана с вероятностью не только в том смысле, что заключение индуктивного вывода всегда не более, чем вероятность, но и во многих других смыслах. Например: если на основании гипотезы, удовлетворяющей всем известным фактам, вы делаете предсказание чего-либо, кажущегося невероятным, и ваше предсказание оказывается правильным, то становится весьма вероятным, что эта гипотеза истинна. Предположим, я хочу сделать прогноз погоды как прорицатель. Если в июле я скажу: «Завтра будет гроза», и назавтра действительно будет гроза, мои друзья скажут, что это было не более, чем удачное совпадение. Но если в январе я скажу: «Завтра будет гроза и снегопад», а назавтра действительно будет гроза и снегопад, то мои друзья будут поражены. Если я скажу: «Завтра Гитлер произнесет напыщенную речь», и мое предсказание сбудется, то никто не удивится. Но если я скажу: «Завтра Гитлера снимут с поста фюрера, и он пострижется в монахи», и мое предсказание сбудется, то любой человек будет потрясен моими способностями прорицателя или подумает, что я знаком с нацизмом больше, чем я мог бы. Чем более невероятно ваше пророчество, тем больше подтверждается ваша гипотеза в том случае, когда ваше предсказание оправдывается.

Сегодня во всех развитых науках законы имеют количественный характер и позволяют нам делать точные предсказания – настолько точные, что их можно проверить с помощью измерительных инструментов. И теперь любое количественно точное предсказание, за исключением некоторых научных законов, будет вызывать огромные сомнения в своей истинности. Проиллюстрируем наше утверждение. Предположим, я говорю: «Первый мужчина, которого мы встретим, будет иметь вес от 130 до 170 фунтов», вы говорите: «Весьма вероятно; большинство мужчин имеют такой вес». И если я окажусь прав, то вы скажете: «Хорошо, но вы не слишком-то рисковали в своем предсказании». Если я скажу, что этот мужчина будет весить от 149 до 151 фунта, и я буду прав, мое предсказание будет несколько более удивительным. Но предположим, я скажу: «Его вес будет 150,0001 фунта», и мы проверим, используя лучшую аппаратуру в физической лаборатории, что он действительно имеет приблизительно такой вес, то вы спросите, как я мог об этом знать. В наши дни научные предсказания, как правило, обладают такого рода точностью. Они предсказывают нам точное время восхода и захода солнца, точное расположение Юпитера в данный момент времени и т. д. Если рассматривать слово «точно» буквально, то это будет столь замечательно, что покажется почти невероятным; даже при допущении пределов ошибок в наблюдениях, точность удивительна.

Открытие Нептуна стало результатом именно такого предсказания, что придало астрономии огромное уважение со стороны широкой публики. Планета Уран не всегда вела себя так, как предсказывали; два ученых Адамс и Леверье – приписали это влиянию неизвестной планеты, расположение которой они предсказали своими вычислениями. И когда они посмотрели на небо в поиске этой планеты, то обнаружили ее именно в том месте, которое предсказали своими вычислениями. В этой истории, помимо вычислений, поражает невероятность того, что можно найти планету в любом конкретном месте.

Но предсказание, сколь бы эффектным оно ни было, ни в коем случае не является решающим. Часто бывает, что две довольно разные гипотезы имеют одни и те же следствия в отношении широкого круга явлений; в таком случае и после верификации следствий мы не можем сделать выбор между этими гипотезами. С философской и логической точки зрения закон тяготения Эйнштейна весьма отличается от закона гравитации Ньютона, но их наблюдаемые следствия практически идентичны. В подобных случаях необходимо посмотреть на то, в отношении чего наблюдаемые следствия гипотез будут отличаться; если обнаруженные следствия будут соответствовать одной гипотезе и не соответствовать другой, то, возможно, выбор будет сделан в пользу первой гипотезы. Именно так и произошло со знаменитыми наблюдениями за Луной в 1919 г. Сторонники Ньютона были готовы предположить, что свет от звезд, расположенных приблизительно на той же линии, что и Солнце, может отклоняться на определенную вычисляемую величину под воздействием солнечной силы тяжести, а Эйнштейн предположил, что они должны будут отклоняться на величину в два раза большую. Он оказался прав, и поэтому была принята его поправка к закону Ньютона. Однако эмпирические данные, свидетельствующие в пользу закона Эйнштейна, лишь ненамного лучше, чем те эмпирические данные, которые обычно свидетельствовали в пользу закона Ньютона, и в любой момент могут потребоваться новые поправки. Это характерная черта науки: никто не ищет и никто не достигает догматической определенности.

Одной из наиболее важных и сложных проблем, возникающих в связи с методом индукции, является открытие плодотворных аналогий и связанная с этим проблема разложения сложных явлений на составляющие, с тем чтобы проанализировать их по отдельности. Плодотворная аналогия – это аналогия, относящаяся к сходству в причинах, и поэтому исследователь вынужден начинать с изучения причины. Если землетрясения происходят, потому что гневается Бог, то аналогичными явлениями являются чума, зараза, голод и кометы. Так считали в средние века. Но современному исследователю видятся совершенно иные аналогии. Я как-то читал книгу физика, который некоторое время жил в Токио и поэтому заинтересовался землетрясениями. Разработав для них математическую теорию, он применил ее к вибрациям платформ поездов, беспокоившим железнодорожные компании. Возьмем другой пример: для нас аналогия между молнией и электрическим разрядом очевидна; но в средние века считали, что если человека убила молния, то это была кара за его греховную жизнь. Современные ученые, изучающие грозы, задают себе следующий вопрос: «Каково состояние атмосферы во время грозы и без нее?» Пытаясь ответить на этот вопрос, ученый стремится воспроизвести аналогичные грозе условия у себя в лаборатории или, если это невозможно, изучает иные природные явления, похожие, как он полагает, на то, которое интересует его по своим существенным характеристикам. Только результаты его исследований могут показать, прав он был в своем предположении или нет.

Целью индуктивной логики является формулировка общих законов на основании конкретных обстоятельств. Дедуктивная логика поступает противоположным образом: она начинает с общих посылок и, таким образом, имеет дело с вопросом: «Как мы получили эти посылки?» Чистая математика отвечает: «Мы знаем о них, потому что это лишь словесные формулировки». Утверждение «дважды два четыре» похоже на утверждение «в ярде три фута». Мы не проверяли его с помощью наблюдения, потому что это не закон природы, а наше собственное решение о том, как мы будем использовать эти слова. Вот почему чистая математика способна существовать, не прибегая к наблюдениям или экспериментам.

Однако вне логики и чистой математики вопрос об общих посылках не решается столь просто. Рассмотрим еще раз знаменитый силлогизм традиционной формальной логики: «Все люди смертны; Сократ человек; значит, Сократ смертен». Откуда вы знаете, что все люди смертны? Вы знаете на основании индуктивного вывода, который, как и любой индуктивный вывод, обладает лишь высокой степенью вероятности, но не является определенно истинным. Утверждение «Все люди смертны» само по себе является заключением рассуждения, посылки которого таковы: А умер, В умер, С умер и т. д. Поскольку все живущие сейчас люди не умерли, вы должны так сформулировать свои посылки, чтобы этот факт не сыграл против вашего заключения. Допустим, что нет статистических данных о том, что кто-либо прожил до 150 лет, поэтому вы можете сформулировать посылку: «А, В, С… не живут до 150 лет». Для этого утверждения нет исключений. Вы можете продолжить свое рассуждение: «Поэтому, вероятно, все люди умирают прежде, чем им исполнится 150 лет», а затем вы можете завершить дедукцию в отношении Сократа (который, как мы предположили, все еще жив). Но это глупый окружной путь. Если ваши посылки делают общее утверждение вероятным, то утверждению о Сократе они придают значительно большую вероятность; поскольку если бы для этого общего утверждения существовало бы несколько редких исключений, непохоже, чтобы Сократ был именно таким редким исключением, делающим общее утверждение ложным. Лучше сказать так: «Согласно всем статистическим данным люди умирают в возрасте до 150 лет; поэтому, вероятно, то же самое произойдет и с этим конкретным человеком».

Однако это рассуждение имеет форму простого перечисления, и, как мы видели, подобные аргументы могут быть усилены с помощью открытия общих законов, делающих наш конкретный случай примером гораздо более широкого обобщения. Вместо того чтобы ограничивать свое рассуждение людьми, мы можем построить свое рассуждение относительно всех многоклеточных животных и растений. Мы могли бы пойти и дальше, вплоть до рассмотрения причин, по которым химические компоненты изменяют свой химический состав. Это иллюстрация того, почему так важен поиск общих законов. Они придают невероятно высокую определенность, не подменяя индукцию дедукцией, но придавая более широкое основание для исходного перечисления, от которого зависят все индуктивные рассуждения.

Наиболее важное использование дедукции состоит в выводе следствий из гипотез, подлежащих проверке с помощью наблюдений или экспериментов. Если гипотеза истинна, все ее дедуктивные следствия истинны; если она ложна, то некоторые из ее следствий все равно истинны, но некоторые – ложны. Следовательно, если все следствия, которые мы смогли проверить, истинны, весьма вероятно, что гипотеза истинна или близка к истине. Вывод следствий часто связан с довольно сложными математическими процедурами; это одна из причин важности математики в открытии общих законов. Когда сформулированные законы приняты, математика важна при выводе следствий, которые принимаются как истинные. Часто бывает существенно иметь основание для принятия следствий до проведения экспериментов. Например, при строительстве железнодорожного моста мы не можем пустить по нему поезд с целью проверки его прочности. В подобных случаях мы полагаемся на общие законы, полученные с помощью индукции из предыдущих экспериментов. Есть доля вероятности того, что индукция будет ошибочна, но она гораздо меньше, чем другие, возможные в практической жизни, риски, например обман партнера по строительству моста.

Начиная с времен Пифагора и вплоть до появления современной науки в XVII в., математика ошибочно рассматривалась как способ получения знания и наиболее полезный вид логики. Полагали, что общие посылки мы узнаем с помощью интуиции, Божественного откровения или вспоминая предыдущий опыт. Если бы это действительно было так, то все, что мы знаем, можно было бы получить посредством дедукции. Аристотель все же думал иначе, поэтому он оставил место и для индукции; а вот Фома Аквинский на самом деле считал именно так. Из этого следует, что в получении знаний наблюдения играют, конечно, подчиненную роль. Аристотель, возможно из религиозных соображений, провозгласил, что все в небесах, по крайней мере ниже Луны, нерушимо. Его утверждение сделало невозможным выработку правильной теории метеоритов и новых звезд. Ученые, получившие результаты наблюдений, показывающие, что старая теория неверна, считались плохими учеными, и приводимые ими факты игнорировались. Такое особое подчеркивание дедукции, тесно связанное с верой в самоочевидность общих принципов, было одной из причин безрезультатности в развитии науки в Средние века. Конечно, это было связано с дедуктивным по сути характером теологии и, в целом, с господством религиозного мировоззрения в то время.

Читатель уже заметил в нашем изложении частое употребление понятия «вероятность». Это характерная черта современной логики в противовес античной и средневековой логике. Современный логик понимает, что все наше знание только в большей или меньшей степени вероятностно, а не достоверно, как привыкли думать философы и теологи. Он не слишком беспокоится из-за того, что индуктивный вывод придает лишь вероятность его заключению, поскольку он не ожидает ничего большего. Однако он задумается, если обнаружит причину сомневаться даже в вероятности своего заключения.

Таким образом, две проблемы получили в современной логике гораздо большую важность, чем в прежние времена. Во-первых, это природа вероятности, а во-вторых – значимость индукции. Обсудим вкратце эти проблемы.

Существует, соответственно, два вида вероятности – определенная и неопределенная. Вероятность определенного вида имеет место в математической теории вероятности, где обсуждаются задачи типа метания костей или подбрасывания монет. Она имеет место везде, где существует несколько возможностей, и ни одну из них нельзя предпочесть другой. Если вы подбрасываете монету, она должна упасть или орлом, или решкой, но и то и другое представляется равновероятным. Следовательно, шансы у орла и решки равны 50 %, единица принимается за достоверность. Сходным образом, если вы бросаете кость, она может упасть вверх любой из шести граней, и нет оснований для предпочтения одной из них, следовательно, шанс каждой ранен 1/6. Такого рода вероятность используют в своей работе страховые компании. Они не знают, какое именно здание сгорит, но знают, какой процент зданий сгорает ежегодно. Они не знают, как долго будет жить конкретный человек, но знают среднюю продолжительность жизни в данный период. Во всех подобных случаях оценка вероятности сама по себе не является просто вероятной, за исключением того смысла, в котором все знание лишь вероятно. Оценка вероятности сама по себе может обладать высокой степенью вероятности. Иначе страховые компании разорились бы.

Большие усилия были приложены для того, чтобы повысить вероятность индукции, но есть основания полагать, что все эти попытки были напрасны. Вероятность, характерная для индуктивных заключений, практически всегда носит, как я сказал выше, неопределенный характер. Теперь я поясню, что это такое.

Стало тривиальным утверждение, что все человеческое знание ошибочно. Очевидно то, что ошибки бывают разными. Если я скажу, что Будда жил в VI в. до Рождества Христова, вероятность ошибки будет очень велика. Если я скажу, что Цезарь был убит, вероятность ошибки будет мала. Если я скажу, что сейчас идет великая война, то вероятность ошибки столь мала, что ее наличие может допустить лишь философ или логик. Эти примеры касаются исторических событий, но сходная градация существует и в отношении научных законов. Некоторые из них имеют явный характер гипотез, которым никто не придаст более серьезного статуса в виду отсутствия эмпирических данных в их пользу, в то время как другие представляются настолько определенными, что со стороны ученых практически нет сомнений в их истинности. (Когда я говорю «истина», я имею в виду «приблизительная истина», поскольку каждый научный закон подвержен некоторым поправкам.) Вероятность – это нечто находящееся между тем, в чем мы уверены, и тем, что мы более или менее склонны допустить, если это слово понимать в смысле математической теории вероятности. Правильнее было бы говорить о степенях несомненности или о степенях надежности. Это более широкая концепция того, что я назвал «определенной вероятностью», которая к тому же является и более важной.

Поясним это на примере. Если вы присяжный заседатель на суде об убийстве, судья скажет вам, что вы должны вынести вердикт «виновен», если у вас нет разумного сомнения в том, что обвиняемый совершил преступление. Если вы изучали логику, то можете спросить судью, какая степень сомнения является «разумной», но поскольку он не изучал логику, то он не сможет дать вам определенного ответа. Он не сможет сказать: «разумное сомнение есть тогда, когда шансы, свидетельствующие в пользу того, что человек виноват, меньше, чем 100:1», потому что невозможен подсчет этих шансов. Вы не сможете получить информацию относительно совершенно одинаковых судов в совокупности с данными о том, был ли их вердикт правильным или нет. И тем не менее, каждый судья, за некоторым исключением, обычно оглашает вердикт со значительной степенью уверенности в его правильности.

Именно это неточное понятие имеется в виду, когда говорят о том, что все наше знание подвержено сомнению. Вопрос о том, какая степень сомнения является «обоснованной», зависит от ваших целей. Там, где нет обоснованного сомнения с точки зрения юриста, оно может существовать с точки зрения философа или логика. С точки зрения логика, важно принять решение относительно степени вероятности различных утверждений. В результате становится возможным установить некоторое измерение соглашений. Большинство людей отдаст одно из первых мест таким утверждениям, как «дважды два четыре»; сомневаться в их истинности – почти патология. Утверждения о том, что мы испытываем в данный момент времени, такие как «Мне жарко» или «Я слышу большой шум», будучи правильно интерпретированными, также будут обладать очень высокой степенью надежности. Гораздо меньше можно доверять отголоскам памяти, но они становятся практически несомненными, будучи подтвержденными некоторым количеством других людей. Некоторые события в истории и географии не подвергаются сомнению любым разумным человеком, например существование Наполеона в прошлом и существование в настоящем горы Эверест. Несколько менее вероятно, что Земля круглая и что планеты движутся вокруг Солнца по орбитам, которые имеют приблизительно эллиптическую форму. Говоря все это, я выступаю не как философ, а как интерпретатор точки зрения просвещенного здравого смысла.

Если вы теперь, как логик, зададите самому себе вопрос о том, какова природа ваших верных убеждений, которые действительно обоснованы, но не обоснованы теоретически, по поводу Наполеона и горы Эверест, то вы обнаружите, что в каждом случае основания являются достаточными только в том случае, если принят принцип индукции. Почему мы верим в существование Наполеона? Потому что существуют свидетельства. Почему мы верим в свидетельства? Потому что мы считаем невозможным, чтобы некоторое количество людей независимо друг от друга придумали одну и ту же историю. Почему? Потому что по опыту мы знаем, что лжецы обычно говорят разные вещи, если только они не сговорились заранее. В конце концов, мы должны прийти к тому, что мы используем известный опыт в качестве основания для построения выводов относительно неизвестного, и такого рода выводы справедливы только в том случае, если справедлива индукция.

Лаплас полагал, что вероятность, присущая индуктивному выводу, является определенной и допускает числовое измерение. Он выработал принцип, согласно которому если вы пришли в уэльскую деревню и спросили первого попавшегося мужчину, как его зовут, а он ответил: «Уильям», то шансы 2:1, что следующего мужчину, которого вы встретите, будут тоже звать Уильям. Если и второго звали Уильям, то шансы для следующего мужчины будут 3:1 и т. д.; если первые 100 мужчин имели имя «Уильям», шансы для 101-го равны 101:1. Если бы этот принцип был справедлив, то индуктивные выводы в науке, особенно собранные с помощью законов в один большой индуктивный вывод, имели бы такие огромные шансы в свою пользу, что ни один человек даже и не подумал бы доказывать их ложность.

Однако, к сожалению, рассуждение Лапласа было сопряжено с ошибками и в целом было отвергнуто. Мы не можем так легко, если это вообще возможно, получить количественную оценку вероятности индуктивных выводов.

Юм, позволивший себе скепсис в отношении ко всему, бросил тень сомнения и на индуктивный принцип. С тех пор логики много писали о самой проблеме, но так и не предложили ее решения. Для этого, в целом, есть три возможности. Во-первых, принцип может быть демонстративным. Во-вторых, он может быть принят, если не как демонстративный, то как самоочевидный. В-третьих, его можно отвергнуть как просто привычку животных, неспособных к рациональному оправданию. Для всех трех возможностей существуют возражения.

Попытки доказать принцип, подобный принципу Лапласа, потерпели неудачу. И для любого человека, привыкшего делать дедуктивные выводы из определенных посылок, должно казаться невозможным, что доказательство может быть получено иным способом, кроме как предположением какого-либо другого принципа, например закона, который как раз и существует для нужд доказательства. Хотя мы не можем догматически заявить, что доказательство никогда не будет найдено, возможность этого нахождения чрезвычайно мала.

Можем ли мы сказать, что принцип является «самоочевидным»? Прежде всего, неясно, что мы имеем в виду под этим понятием. Можно сказать, что нечто является самоочевидным, когда вы не можете не верить этому; но в этом случае самоочевидное может быть ложным. Считалось самоочевидным фактом, что в районах полюсов не могут жить люди, потому что они упали бы с Земли. Мы можем усилить определение «самоочевидности», сказав, что нечто является «самоочевидным», если никто в этом не сомневается, какие усилия бы он к этому ни приложил. Если мы принимаем это определение, то должны сказать, что принцип индукции не является самоочевидным, потому что Юм преуспел в доказательстве его сомнительности. Есть довод в пользу индуктивных выводов, состоящий в том, что индуктивное заключение предстает само по себе как несомненное с точки зрения здравого смысла, несмотря на то, что, будучи сформулированным, индуктивное рассуждение вызывает сомнения. Вернемся к вопросу, рассмотренному выше: опыт поедания яблок приводит вас к уверенности в том, что конкретное яблоко, которое вы хотите съесть, будет иметь вкус яблока, а не бифштекса. Логик, занимающийся индукцией, попытается преобразовать эту уверенность в рассуждение: «Поскольку все предыдущие яблоки имели вкус яблока, то и это яблоко будет иметь вкус яблока». Но на самом деле вы могли и не дут мать о предыдущих яблоках. Ваша уверенность относится к конкретному яблоку и имеет причину в вашей психологии, а не в вашем мышлении. Пытаясь найти основания вашей уверенности, логик, с другой стороны, пытается ее ослабить; он говорит вам, что это лишь вероятность, что ваше яблоко будет иметь вкус яблока, а не бифштекса. В этот момент вы можете воскликнуть: «Долой логиков! Они только пытаются меня запутать относительно всем хорошо известных вещей». Но то, что каждый знает или думает, что знает, представляет собой заключения индукций, а не их связь с посылками. В индуктивном рассуждении скорее тело, а не сознание устанавливает связь посылок и заключения. Таким образом, попытки рассматривать сам индуктивный принцип как самоочевидный потерпели неудачу.

Должны ли мы тогда согласиться со скептиком и воскликнуть: «Долой индукцию! Это суеверие, и я не буду иметь с ней дело»? Скептик может отвергнуть большинство возражений, которые вы были бы склонны выдвинуть против него. Вы скажете: «Хорошо, но по крайней мере вы должны допустить то, что индукция работает». – «Вы имеете в виду работала», – ответит скептик, поскольку именно индукция сама по себе убеждает нас в том, что то, что работало, будет работать. Возможно, завтра камни станут хлебами, а хлеб – ядом, солнце станет холодным, а луна – горячей. Причина нашего неверия в эти возможности заключается в наших животных привычках; однако и они равным образом могут измениться, и мы внезапно начнем ожидать совершенно противоположного тому, что ожидаем сегодня.

В ответ на это рассуждение профессор Рейхенбах, являющийся большим авторитетом по проблеме вероятности, предложил, грубо говоря, следующее: если индукция общезначима, то наука возможна; если – нет, то наука также невозможна, поскольку не существует другого мыслимого принципа, который мог бы занять ее место. Следовательно, вы поступаете правильно, если действуете на основании предположения, что индукция обоснованна, поскольку в противном случае у вас нет оснований делать одно скорее, чем другое. Этот ответ не ошибочен, но я бы не сказал, что он меня удовлетворяет. Я надеюсь и более или менее верю в то, что со временем будет найден лучший ответ. Если вы, читатель, станете логиком, возможно, именно вы найдете этот лучший ответ.

Не знаю, стала ли очевидной полезность логики в ходе моей лекции, но если нет, то я хотел бы закончить, сказав по этому поводу несколько слов.

Все мы постоянно делаем или принимаем различные выводы, и многие из них, сколь бы убедительными на первый взгляд ни казались, в действительности оказываются необоснованными. Когда мы действуем в соответствии с необоснованными выводами, мы не достигаем поставленных целей. В политике и экономике большинство рассуждений ошибочны. В XVI в. Испания была разрушена, потому что согласилась с рассуждением, доказывающим, что золото должно накапливаться. Я не буду добавлять более поздние примеры, чтобы не вовлечься в политические передряги. Тем не менее, скажу следующее: в конце этой войны восстановление потребует гораздо более ясного и четкого мышления, и широко распространенные человеческие ошибки будут огромной преградой на пути установления желаемых принципов управления государством. Наука, которая сегодня более, чем политика, подчинена логике, достигла больших успехов; если сходных успехов достигнут и другие области социальной жизни, станет необходимым, чтобы люди научились мыслить логически и не были рабами предубеждений или страстей. Возможно, эта надежда утопична; возможно, однако, что уроки приобретенного опыта смогут ослабить влияние иррациональных верований, заполонивших современный мир.

Что такое душа?[11]

Одним из наиболее болезненных последствий недавних успехов науки является то, что каждый из этих успехов показывал нам, что мы знаем меньше, чем думали. Когда я был молод, все знали или думали, что знали, что человек состоит из души и тела; что тело существует во времени и пространстве, а душа – только во времени. По вопросу о том, продолжает ли душа существовать после смерти, мнения расходились, но то, что душа существует, считали бесспорным. Что касается тела, то простой человек, конечно, считал его существование очевидным, и также считал ученый, но философ был способен анализировать его тем или иным образом, сводя обычно его существование к идеям в сознании человека, которому принадлежало тело, и кого-либо еще, кто, случалось, замечал его. Философа, однако, не принимали всерьез, и наука оставалась удобно материалистичной, даже в руках довольно ортодоксальных ученых.

В наши дни эти добрые, старые, простые истины потеряны: физики уверяют нас, что не существует такой вещи, как материя, а психологи уверяют нас, что не существует такой вещи, как сознание. Это беспрецедентный случай. Кто когда-нибудь слышал о сапожнике, говорящем, что не существует такой вещи, как ботинки, или о портном, утверждающем, что все люди на самом деле голые? Это не было бы более странно, чем то, что заявляют физики и некоторые психологи. Если начать с последних, то некоторые из них пытаются свести все, что представляется психической активностью, к активности тела.

Существуют, однако, различные трудности в способе редукции психической активности к физической. Я не думаю, что мы можем уже с какой-нибудь уверенностью сказать, являются ли эти трудности непреодолимыми. На основании же самой физики мы можем сказать, что то, что мы до сих пор называли нашим телом, на самом деле является тщательно разработанной научной конструкцией, не соответствующей никакой физической реальности. Современный якобы материалист, таким образом, оказывается в забавном положении, когда, несмотря на то, что он может в какой-то мере успешно редуцировать активность психическую к телесной, он не может объяснить тот факт, что тело само по себе является просто удобным понятием, придуманным разумом. Таким образом, мы все время ходим по кругу: разум – это эманация тела и тело – изобретение разума. Очевидно, это не может быть вполне верно, и нам приходится обращаться к чему-то, что и не есть ни тело, ни разум, и из чего и то и другое может брать начало.

Начнем с тела. Простой человек думает, что материальные объекты, без сомнения, должны существовать, поскольку они очевидны для наших 5 чувств. Можно сомневаться в чем угодно, но не в том, обо что можно удариться; это метафизика простого человека. Это все очень хорошо, но физики, проанализировав ситуацию, показывают, что вы никогда ни обо что не ударитесь; даже когда вы бьетесь головой об стену, вы на самом деле не касаетесь ее. Если вы думаете, что вы касаетесь какой-либо вещи, то на самом деле существуют определенные электроны и протоны, формирующие часть вашего тела, притягивающиеся и отталкивающиеся определенными электронами и протонами той вещи, с которой, как вы думаете, вы соприкасаетесь, но фактически контакта нет. Электроны и протоны вашего тела, заряжаясь от близости других электронов и протонов, приходят в движение и посылают импульс по вашим нервным волокнам в мозг. Воздействие на мозг – это то, что необходимо для вашего ощущения контакта, и с помощью соответствующих экспериментов это ощущение можно сделать довольно обманчивым. Электроны и протоны сами, однако, только первое грубое приближение, способ собирания в один пучок либо цепи колебаний, либо статистической вероятности различных видов событий. Таким образом, материя стала в целом слишком призрачной для того, чтобы использоваться в качестве подходящего оружия воздействия на сознание. Материя в движении, которая когда-то представлялась столь неоспоримой, оказалась довольно неадекватным для физики понятием.

Тем не менее, современная наука не дает никаких указаний на то, существует ли душа или сознание как некая сущность. На самом деле, причины для сомнения в ее существовании весьма похожи на причины сомнения в существовании материи. Сознание и материя были в чем-то похожи на льва и единорога, борющихся за корону; результат битвы – не победа одного над другим, а открытие, что оба суть геральдическая выдумка. Мир состоит не из вещей, а из событий, которые существуют в течение длительного времени и обладают меняющимися свойствами. События можно классифицировать согласно их причинно-следственным взаимосвязям. Если причинно-следственные взаимосвязи одного рода, то соответствующая группа событий может быть названа физическим объектом, а если они другого рода, то соответствующая группа событий может быть названа сознанием. Любое событие, проистекающее в голове человека, будет принадлежать к группам обоих видов; рассмотренное как принадлежащее к группе одного вида, оно будет элементом его мозга, а рассмотренное как принадлежащее к группе другого вида – элементом его сознания.

Таким образом, и сознание и материя являются просто удобными способами организации событий. Не существует причин для предположения того, что какая-то часть сознания или материи бессмертна. Предполагается, что Солнце теряет порядка миллиона тонн материальной субстанции в минуту. Наиболее существенна характеристика сознания – память, и нет никаких причин предполагать, что память конкретного человека уцелеет после его смерти. На самом деле, существуют все причины предполагать противоположное, поскольку память ясно связана с определенного вида структурой мозга, а вследствие смерти разрушение этой структуры необратимо, то есть все причины предполагать, что память также должна исчезнуть. Хотя метафизический материализм не может считаться истинным, в эмоциональном плане мир во многом остается тем же, каким бы он был, если бы материалисты были правы. Я думаю, оппонентами материализма двигают два основных желания: первое – доказать, что сознание бессмертно, и второе – доказать, что первичная сила во Вселенной скорее психическая, чем физическая. В отношении обоих вопросах, я думаю, материалисты были правы. Наши желания, бесспорно, имеют значительное воздействие на поверхность Земли; большая часть суши на этой планете была бы иной, если бы человек не выращивал на ней хлеб, не извлекал бы из нее природные богатства. Но наше воздействие строго ограничено. На сегодняшний день мы никак не можем влиять на Солнце, Луну или даже на внутреннюю структуру Земли, и не существует ни малейшего основания предположить, что если нечто произойдет в тех пространственных регионах, на которые наша сила не распространяется, то в основе этого изменения будет лежать какая-либо психическая причина. Короче говоря, нет оснований полагать, что нечто во Вселенной, за исключением поверхности Земли, произойдет только потому, что кто-то захотел, чтобы это произошло. И так как сила нашего воздействия на поверхность Земли полностью зависит от энергетических ресурсов, которые Земля получает от Солнца, то мы с необходимостью зависим от Солнца, и едва ли сможем реализовать какое-либо из наших желаний, если Солнце остынет. Конечно, поспешно делать авторитетные заявления о том, чего наука может достигнуть в будущем. Мы можем научиться продлевать человеческую жизнь на больший срок, чем сегодня представляется возможным, но если есть хотя бы крупица истины в современной физике, в частности во втором законе термодинамики, то мы не можем надеяться на то, что человеческая раса будет существовать вечно. Некоторые люди сочтут это заключение мрачным, но если мы будем честны с собой, то должны добавить, что то, что произойдет через много миллионов лет, не представляет большого в эмоциональном плане интереса для нас здесь и сейчас. Наука, несмотря на то, что она уменьшает наши вселенские притязания, чрезвычайно повышает наш земной комфорт. Поэтому, несмотря на ужас богословов, к существованию науки, в целом, можно относится терпимо.

Написано в 1928 г.

Стоицизм и душевное здоровье[12]

При помощи средств современной психологии многие проблемы образования, над которыми бились прежде (весьма неудачно) посредством чисто морального наказания, сейчас решаются менее прямыми, но все же более научными методами. Возможно, это лишь тенденция, особенно среди наименее информированных фанатиков психоанализа, думать, что более нет нужды в стоическом самообладании. Я не разделяю этого взгляда и в данной статье хочу рассмотреть несколько ситуаций, где оно необходимо, и несколько методов, которыми оно может быть воспитано в молодежи, а также кое-какие опасности, которых следует избегать в этом воспитании.

Давайте начнем с наиболее трудной и наиболее существенной проблемы, поднятой стоицизмом: я имею в виду Смерть. Существуют различные попытки совладать со страхом смерти. Мы можем попробовать игнорировать и никогда не говорить о смерти или всегда пытаться повернуть наши мысли в ином направлении, когда обнаруживаем себя лицом к лицу со смертью. Это метод «людей-бабочек» в «Машине времени» Уэллса. Мы можем вести себя совершенно иначе и постоянно размышлять о краткости человеческой жизни в надежде, что фамильярность в отношении к смерти вызовет к ней презрение; то был курс, выбранный Карлом V в монастыре после своего отрешения. Был такой член Совета Кембриджского колледжа, который зашел так далеко, что поставил в своей комнате гроб и выходил на лужайки колледжа с лопатой резать червей пополам, говоря при этом: «Нет, вы еще до меня не добрались!» Существует и третий путь, широко распространенный: убедить себя и других, что смерть не есть смерть, а врата в новую и лучшую жизнь. Эти три метода, смешанные в различных соотношениях, покрывают большую часть способов человека приспособиться к тому неудобному факту, что мы умираем.

Однако для каждого из этих методов существуют возражения. Попытка избежать размышлений об эмоционально интересующем предмете, как заметили фрейдисты в связи с сексом, определенно будет неудачной и приведет к различным видам нежелательных искажений. Сейчас, конечно, можно скрыть в сознании ребенка знание о смерти в какой-либо мучительной форме в течение ранних лет. Получится это или нет – дело случая. Если умирает кто-либо из родителей, брат или сестра, ничто не может оградить ребенка от обретения эмоционального осознания смерти. Даже если благодаря удачному совпадению событий факт смерти не станет очевидным для ребенка в ранние годы, это произойдет рано или поздно; и для тех, кто совсем не подготовлен, факт смерти, когда он случится, может стать довольно серьезным ударом. Мы должны, следовательно, постараться выработать некоторое иное отношение к смерти, чем простое игнорирование ее существования.

Практика постоянного размышления о смерти, по крайней мере, столь же пагубна. Ошибочно долго думать исключительно об одном предмете, тем более когда наше размышление не может завершиться действием. Мы можем, конечно, поступать так, чтобы отсрочить собственную смерть, и, в какой-то мере, так поступает любой нормальный человек. Но, в конечном счете, мы не можем оградить себя от смерти; стало быть, это бесполезный предмет размышления. Более того, это ведет к ослаблению интереса человека к другим людям и событиям, а только реальные интересы помогут сохранить душевное здоровье. Страх смерти заставляет человека чувствовать себя рабом внешних сил, а рабская психология ни к чему хорошему не приведет. Если путем размышления человек может по-настоящему излечить себя от страха смерти, то он может и перестать размышлять над этим предметом; пока же смерть поглощает его мысли, это доказывает, что он не перестал бояться ее. Следовательно, этот метод не лучше, чем предыдущий.

Вера в то, что смерть есть врата в лучшую жизнь, логически должна предохранять человека от ощущения какого-либо страха перед смертью. К счастью для медицинской профессии, на самом деле, она не оказывает такого воздействия, за исключением нескольких редких случаев. Еще никто не установил, что верующие в будущую жизнь меньше боятся болезней или более отважны в битве, чем те, кто думает, что смерть есть конец всего. Покойный Ф. В. Г. Майерс, бывало, рассказывал, как он спросил одного человека за обеденным столом, что он думает о том, что случится с ним, когда он умрет. Мужчина попытался проигнорировать этот вопрос, но, под нажимом, ответил: «О, полагаю, что я должен унаследовать вечное блаженство, но мне бы не хотелось говорить с Вами о таких неприятных вещах». Причина этой очевидной непоследовательности состоит, конечно, в том, что религиозная вера для большинства людей существует только в сфере сознательного мышления, но не проникает на уровень измененных бессознательных механизмов. Если со страхом смерти можно победить, то нужно действовать с помощью метода, который влияет на поведение в целом, а не только на ту его часть, которая обычно называется сознательным мышлением. Религиозная вера может воздействовать на некоторую, но не на большую часть человечества. Помимо причин, названных бихевиоризмом, существуют два других источника этой несостоятельности: один – это некое сомнение, которое сохраняется, несмотря на пылкое вероисповедание, и демонстрирует себя в виде скептического гнева; другой – тот факт, что верующие в будущую жизнь склонны скорее подчеркивать чем преуменьшать ужас, которым будет сопровождаться смерть, если наша вера окажется непрочной, и таким образом укреплять страх тех, кто не переживает ее с абсолютной уверенностью.

Что же тогда должны мы делать с молодыми людьми, чтобы приспособить их к миру, в котором существует смерть? Мы должны достичь трех целей, которые очень трудно совместить. (1) Мы не должны дать им почувствовать, что смерть – это тот предмет, о котором мы не хотим говорить или поощрять их думать о нем. Если мы дадим им это почувствовать, они сделают заключение, что это интересная тайна, и будут думать о ней еще больше. С этой точки зрения нам подходит обычное современное отношение к половому воспитанию. (2) Мы должны, тем не менее, вести себя так, чтобы оградить их, если можно, от долгих или частых размышлений над проблемой смерти. В отношении погружения в размышления о смерти существует возражение, подобное тому, что выдвигается в отношении увлечения порнографией, а именно то, что оно снижает эффективность действий и всестороннее развитие личности и ведет к поведению, неудовлетворительному как для самой личности, так и для остальных. (3) Мы не должны надеяться создать в ком-либо удовлетворительное отношение к предмету смерти с помощью аргументов, апеллирующих только к сознанию; в частности, ни к чему хорошему не приведут намерения показать, что смерть менее ужасна, чем какие-либо другие события, если (как это обычно и бывает) это убеждение не проникает на уровень бессознательного.

Чтобы добиться этих разнообразных целей, мы должны принять несколько разных методов, соответствующих опыту ребенка или юноши. Если человек близко не общался с умирающим ребенком, то ему довольно легко принять смерть как общий факт, не вызывающий большого эмоционального интереса. До тех пор, пока смерть абстрактна и внеличностна, о ней говорят обычным тоном, а не как о чем-то ужасном. Если ребенок спрашивает: «Я умру?» – надо ответить: «Да, но нескоро». Необходимо не допускать любого намека на тайну в отношении смерти. Ее надо отнести к той же области, что и испорченную игрушку. Но, конечно, желательно, если можно, сделать ее кажущейся более отдаленной, пока дети еще малы.

Когда умирает кто-то близкий для ребенка, ситуация иная. Предположим, например, что ребенок теряет брата. Родители несчастны, но несмотря на то, что они могут не желать, чтобы ребенок знал, как они несчастны, правильно и необходимо, чтобы он воспринимал отчасти их страдание. Очень важна естественная привязанность, и ребенок должен чувствовать, что его родители испытывают ее. Более того, если путем нечеловеческих усилий они скрывают от ребенка свое горе, он может подумать: «Они не будут беспокоиться, если я умру». Такая мысль может подтолкнуть развитие разного рода психических заболеваний. Следовательно, хотя шок от такого происшествия очень серьезен, если оно случается во время позднего детства (в раннем детстве оно не переживается так сильно), тем не менее, если оно случилось, мы не должны слишком минимизировать его значение. Этой темы не надо ни избегать, ни акцентировать ее; то, что можно сделать без какого-либо явного умысла, так это создать новые интересы, и, прежде всего, новые привязанности. Я думаю, что невероятная привязанность ребенка к какому-либо одному человеку довольно часто является признаком того, что что-то неладно. Такая привязанность может возникнуть к одному родителю, если другого родителя не очень любят, или к учителю, если не сложились отношения с обоими родителями. В общем это – следствие страха: предметом привязанности является только та личность, которая дает чувство безопасности. Но сама привязанность такого типа в детстве – нездоровое явление. Если такая привязанность существует, то смерть любимого человека вдребезги разбивает жизнь ребенка. Даже если внешне кажется, что все хорошо, каждая последующая любовь будет переживаться с чувством ужаса. Муж (или жена) и дети будут окружены чрезмерной заботой и будут восприниматься бессердечными, когда они будут просто жить своей собственной жизнью. Родители, следовательно, не должны чувствовать удовольствия, если станут предметом такой привязанности. Если ребенок в целом счастлив и имеет дружеское окружение, он без больших трудностей переживет боль любой потери, которая может с ним случиться. Воля к жизни и надежда будут достаточными, чтобы обеспечивать нормальные условия для роста и счастливой жизни.

В юности, однако, необходимо нечто более позитивное в способе отношения к смерти, чтобы взрослая жизнь молодого человека была удовлетворительной. Взрослый человек не должен много думать о смерти, ни о своей собственной, ни о смерти тех, кого он любит, не потому, что он специально направляет свои мысли к другим вещам, ибо это бесполезное упражнение, которое никогда не будет действительно успешным, а потому, что у него много разнообразных интересов и занятий. Когда он думает о смерти, лучше делать это стоически, осторожно и хладнокровно, не пытаясь убавить ее значения, но чувствовать своего рода гордость в возвышении над ней. Принцип тот же, что в случае с любым другим неприятным чувством: спокойное размышление над ужасающим – единственно возможное отношение. Нужно сказать себе: «Да, это может случиться, но что из того?» Люди достигают аналогичного состояния в случае смерти в бою, потому что тогда они полностью убеждены в обоснованности того, за что они отдают свою жизнь или жизнь дорогого им человека. Нечто похожее на это чувство желательно иметь человеку в любом возрасте. В любом возрасте человек должен чувствовать, что есть важные вещи, ради которых он живет, и что его смерть, или смерть его жены или ребенка не положит конец всему, что его интересует в этом мире. Чтобы это отношение в жизни взрослого человека было искренним и глубоким, необходимо, чтобы в юности он все делал с искренним энтузиазмом, и таким образом строил свою жизнь и карьеру. Юность есть период великодушия, и она должна быть использована для формирования благородных привычек. Это может быть достигнуто под влиянием отца или учителя. В лучшем обществе чаще всего это будет делать мать, но в настоящее время жизнь женщин, как правило, такова, что делает их мировоззрение слишком узким и недостаточно интеллектуальным для того, что я имею в виду. По той же самой причине молодые люди (как юноши, так и девушки) должны, как правило, иметь в качестве учителей мужчин, пока не вырастет новое поколение женщин, у которых будут более широкие интересы.

Вплоть до недавнего времени роль стоицизма в жизни, возможно, недооценивалась, в частности передовыми воспитателями. Когда угрожает несчастье, существует два способа справиться с ситуацией: мы можем попытаться избежать несчастья, или мы решим встретить его стоически. Первый способ замечателен, если его можно применить, не запятнав себя трусостью; но последний необходим рано или поздно для каждого, кто не хочет быть рабом страха. Это отношение и есть стоицизм. Большой трудностью для воспитателя является то, что внушение стоицизма молодежи дает выход садизму. В прошлом принципы наказания были настолько свирепые, что воспитание открывало путь для жестокости. Возможно ли привить необходимый минимум дисциплины без появления удовольствия от причиненного ребенку страдания? Люди старой закалки будут, конечно, отрицать, что они испытывали подобное удовольствие. Всем известна история о мальчике, чей отец, ударив его розгами, сказал: «Мальчик мой, это причиняет мне большую боль, чем тебе!» На что мальчик ответил: «Тогда разреши мне, папа, сделать то же самое с тобой». Самуэль Батлер в книге «Путь всего живого» изобразил садистское наслаждение злых родителей способом, убеждающим любого современного студента-психолога. Что же тогда мы должны с этим делать?

Страх смерти – только один из многих, которые наилучшим образом преодолеваются стоицизмом. Есть страх перед нуждой, страх физической боли, страх деторождения, распространенный среди состоятельных женщин. Все эти страхи можно ослабить и, в какой-то мере, презреть. Но если мы выберем точку зрения, согласно которой люди не должны замечать такие вещи, мы должны будем также принять ту точку зрения, что не надо уменьшать зло. Долгое время думали, что женщины не должны пользоваться анестезией при деторождении; в Японии это мнение существует и по сей день. Доктора-мужчины говорят, что анестезия вредна; не существует причин для такого мнения, кроме, несомненно, бессознательного садизма. Но чем слабее становятся родовые муки, тем меньше остается у богатых женщин желания их претерпевать: их храбрость уменьшается быстрее, чем требуется. Очевидно, здесь должно существовать какое-то равновесие. Невозможно прожить всю жизнь легко и приятно, и, следовательно, люди должны быть способны соответствующим образом относиться к неприятностям; при этом мы должны постараться не одобрять жестокость настолько, насколько это возможно.

Кто имеет дело с маленькими детьми, скоро начинает понимать, что слишком много симпатии по отношению к ним – это ошибка. Слишком мало симпатии, конечно, еще большая ошибка, но здесь, как и везде, плоха любая крайность. Ребенок, который неизменно встречает симпатию, будет плакать при малейшей неудаче. Обычный самоконтроль обычного взрослого человека достигается только через знание, что симпатию по пустякам не получишь. Дети с готовностью понимают, что взрослый, который иногда немного строг, лучше для них; их инстинкт подсказывает им, любят их или нет; и с теми, кто, как они чувствуют, любит их, они будут мириться, несмотря на всю строгость требований, исходящих от этих людей. Таким образом, теоретически решение просто: пусть воспитателей будет воодушевлять мудрая любовь, и они будут поступать правильно. Фактически, однако, вопрос более сложен. Усталость, раздражительность, беспокойство, нетерпение осаждают родителей или учителей, и опасно придерживаться теории воспитания, которая позволяет взрослому выплеснуть эти чувства на ребенка ради его отдаленного благополучия. Тем не менее, если теория верна, она должна быть признана, и эти опасности должны предстать перед сознанием родителей или учителей, чтобы сделать все возможное и принять меры предосторожности против них.

Сейчас мы суммируем заключения, предложенные предыдущей дискуссией. Что касается тяжелых жизненных опасностей, знание о них не должно ни скрываться от детей, ни навязываться им; оно должно приходить, когда обстоятельства делают его неотвратимым. О тягостных вещах, когда на них обращают внимание, надо говорить правдиво и без эмоций, за исключением случаев, когда смерть случается в семье и когда скрывать горе будет неестественно. Взрослые должны показать своим поведением определенное мужество, которое молодые должны бессознательно воспринять как пример. В юности молодому человеку нужно представить широкий спектр имперсональных интересов, и образование должно осуществляться таким образом, чтобы дать ему идею (через предложение, а не путем строгого увещевания) жизни во имя целей, находящихся за пределами него самого. Он должен быть научен выносить несчастье, когда оно случается, через понимание, что еще есть вещи, ради которых стоит жить. Он не должен с грустью размышлять о возможных несчастьях, даже с целью быть готовыми их встретить. Те же, чья работа связана с молодежью, должны особо следить за собой, чтобы быть уверенными, что они не получают садистского удовольствия от необходимого в воспитании элемента наказания; мотивом наказания может быть только развитие характера или мышления. Интеллект также требует дисциплины, потому что без нее никогда не будет достигнута правильность мышления. Но дисциплина ума – это отдельная тема и лежит за пределами этой статьи.

Я хочу сказать еще лишь одно: дисциплина лучше, когда она исходит из внутреннего импульса. Для того чтобы это было возможно, необходимо, чтобы у ребенка или у юноши было стремление (ambition) достичь чего-то сложного, и воля совершать усилия для достижения этой цели. Такое стремление обычно вырабатывается кем-то из окружающих. Таким образом, даже самодисциплина зависит, в конечном счете, от стимулов воспитания.

Написано в 1928 г.

О юношеском цинизме[13]

Всякий, посетивший университеты Запада, вероятно, будет поражен тем фактом, что современная интеллигентная молодежь цинична гораздо в большей степени, чем это было прежде. Этого не скажешь о России, Индии, Китае или Японии; полагаю, что иная ситуация в Чехословакии, Югославии и Польше; в Германии это, по крайней мере, не столь распространено; но это, несомненно, отличительная характеристика молодежи в Англии, Франции и Соединенных Штатах. Чтобы понять, почему молодежь цинична на Западе, мы также должны понять, почему она не цинична на Востоке.

Молодежь в России не цинична потому, что она разделяет, в целом, коммунистическую философию, и у нее есть великая страна, обладающая природными ресурсами, готовыми к разработке с помощью интеллигенции. Следовательно, у молодежи есть будущее, есть возможность сделать карьеру, которую она полагает ценной. Вы не задумываетесь о целях жизни, когда, созидая Утопию, прокладываете трубопровод, строите железную дорогу или учите крестьян работать на тракторах Форда на четырехмильном фронте одновременно. Поэтому русская молодежь энергична и преисполнена страстной веры.

В Индии молодежь глубоко убеждена в безнравственности Англии: из этой предпосылки, как из понятия существования Декарта, можно вывести целую философию. Из того факта, что Англия является христианской страной, следует, что индуизм или, возможно, магометанство – единственные истинные религии. Из того факта, что Англия – капиталистическая и индустриальная страна, следует, соразмерно темпераменту рассуждающего, что все либо должны прясть при помощи прялки, либо необходимо введение защитных мер для развития местного капитализма и индустриального общества как единственный способ победы над капитализмом типа английского. Из того факта, что Англия завладела Индией при помощи физической силы, следует, что только моральная сила является достойной. Преследования националистической активности в Индии вполне достаточно для того, чтобы эта активность выглядела героической, но недостаточно, чтобы она выглядела бесполезной. Таким образом англо-индусы спасают интеллигентную молодежь Индии от пагубного влияния скептицизма.

В Китае ненависть к Англии тоже заметна, но гораздо меньше, чем в Индии, потому что Англия никогда не покоряла эту страну. Китайская молодежь сочетает патриотизм с искренним энтузиазмом по отношению к обычаям западных народов в том виде, какой был распространен в Японии пятьдесят лет назад. Она хочет, чтобы китайский народ был просвещенным, свободным и процветающим, и она делает все, чтобы добиться этого результата. Ее идеалы в целом принадлежат XIX столетию, но еще не начали казаться старомодными в Китае. Цинизм в Китае ассоциировался с крупными чиновниками императорского режима и сохранился среди непримиримых милитаристов, разрушающих страну с 1911 года, но он отсутствует в мышлении современных интеллектуалов.

В Японии мировоззрение молодых интеллектуалов не слишком отличается от того, что было распространено в Европе между 1815 и 1848 годами. В силе остаются лозунги либерализма: парламентское правление, свобода личности, свобода мысли и свобода речи. Борьбы за них против традиционного феодализма и самодержавия вполне достаточно, чтобы сохранять молодежь занятой делом и преисполненной энтузиазма.

Для искушенного молодого человека Запада весь этот пыл кажется пустой тратой времени. Он твердо убежден, что беспристрастно изучая все, он видел все и обнаружил, что «ничто не ново под луной». Конечно, этому есть много оснований в учениях старших поколений. Не думаю, что эти основания исчерпывают суть вопроса, ибо при других обстоятельствах молодежь выступает против поучений старших и вырабатывает собственные убеждения. Если современная западная молодежь отвечает только цинизмом, для этого должна существовать некая особая причина. Кажется, что молодые люди не только не способны верить в то, что им говорят, но также что они не способны вообще верить во что-либо. Это странное положение дел заслуживает пристального внимания и изучения. Давайте сначала возьмем по очереди некоторые прежние идеалы и посмотрим, почему они больше не внушают доверия. Можно перечислить несколько таких идеалов: религия, родина, прогресс, красота, истина. Что в них неверно на взгляд молодежи?

Религия

Здесь проблемы отчасти интеллектуального плана, отчасти – социального. В интеллектуальном плане некоторые талантливые люди еще способны верить столь же страстно, как, например, Св. Фома Аквинский. Бог большинства современных молодых людей более абстрактен. Идея такого Бога способна выродиться в идею Жизненной Силы или «внеличностной энергии, способствующей праведности». Даже верующие гораздо больше озабочены последствиями своей веры в этом мире, чем тем иным миром, веру в который они исповедуют; они не столько уверены в том, что этот мир создан во славу Божию, сколько в том, что идея Бога является удобной гипотезой для улучшения этого мира. Подчинение ими Бога нуждам подлунного мира вызывает подозрение относительно подлинности их веры. Кажется, они думают, будто Бог, как и Воскресение, был создан для человека. Существуют также социологические причины непризнания Церкви за основу современного идеализма. Церкви через пожертвования стали тесно связаны с защитой собственности. Более того, они связаны с жесткой этикой, осуждающей множество удовольствий, которые кажутся молодежи невинными и запрет на которые причиняет множество мучений, которые для скептика представляются излишне тяжелыми. Я знаю убежденных молодых людей, которые искренне разделяют учение Христа, но они осуждаются официальным христианством и стали изгнанниками и жертвами преследования, словно являются воинствующими атеистами.

Родина

Патриотизм практически всегда и везде был страстной верой, разделяемой лучшими умами. Так было в Англии во времена Шекспира, в Германии во времена Фихте и в Италии во времена Мадзини. То же самое сейчас в Польше, в Китае и в отдаленных частях Монголии. В западных странах патриотизм остается чрезвычайно сильным: он контролирует политику, общественные расходы, военные приготовления и т. п. Но интеллектуальная молодежь не способна принять его как адекватный идеал; она понимает, что патриотизм хорош для покоренных наций, но как только покоренная нация добивается свободы, национализм, который до этого был героическим, становится деспотическим. Поляки, симпатизирующие идеалистам с тех пор, как Мария Тереза «плакала, но брала», использовали свою свободу для организации притеснений на Украине. Ирландцы, которым Британия навязывала цивилизацию в течение восьмисот лет, использовали свою свободу, чтобы провести законы, запрещающие публикацию многих хороших книг. Зрелище поляков, убивающих украинцев, и ирландцев, уничтожающих литературу, делает национализм, как кажется, не вполне адекватным идеалом даже для маленькой нации. Но когда речь идет о могущественной нации, аргумент становится еще сильнее. Версальский договор не очень поощрялся теми, кто имел счастье не быть убитым при защите идеалов, которые предало правительство. Те, кто в ходе войны доказали, что сражаются с милитаризмом, стали, после заключения Версальского договора, ведущими милитаристами в своих странах. Подобные факты делают очевидным для всех интеллигентных молодых людей, что патриотизм является главным проклятием нашего века и что он покончит с цивилизацией, если не будет усмирен.

Прогресс

Это идеал XIX столетия, о котором слишком много болтали с точки зрения утонченной молодежи. Умеренный прогресс необходим в мелочах, таких как количество производства легковых автомобилей или потребления земляных орехов. Действительно необходимые вещи неизмеримы и, следовательно, к ним неприменимы подобные методы. Более того, многие современные изобретения стремятся сделать людей глупее. Я имею в виду радио, звуковое кино и отравляющий газ. Шекспир измерял величие века стилем его поэзии (см. сонет 32), но эта форма измерения несовременна.

Красота

Существует некое представление о красоте, которое кажется устаревшим, хотя трудно сказать, почему. Современный художник будет возмущен, если его обвинят в поисках красоты. Большинство современных художников, кажется, воодушевляется неким видом неистовства против мира, так что они более хотят причинить сильную боль, нежели доставить безмятежное удовольствие. Более того, некоторые типы прекрасного требуют того, чтобы человек держался более серьезно, чем это возможно для современной интеллигенции. Выдающийся гражданин своей страны в небольшом городке, таком как Афины или Флоренция, мог без труда почувствовать себя значимым. Земля была центром Вселенной, человек был целью творения, его родной город раскрывал его лучшие качества, и он сам был одним из лучших в своем городе. При таких обстоятельствах Эсхил или Данте могли всерьез переживать свои печали и радости. Они могли чувствовать, что и личные переживания человека, и трагические происшествия заслуживают того, чтобы быть отмеченными в бессмертных стихах. Но современный человек, когда его настигает несчастье, сознает себя как единицу статистического целого; прошлое и будущее вытягиваются перед ним в мрачную процессию обыденных поражений. Человек сам по себе кажется нелепым, напыщенным животным, рыдающим и суетящимся по пустякам в течение краткой интермедии между бесконечными периодами молчания. «Неприспособленный человек – не более чем жалкое, голое, раздвоенное животное», – говорит король Лир, и эта идея ведет его к сумасшествию, потому что она непривычна. Но для современного человека эта идея привычна и ведет его только к тривиальности.

Истина

В старые времена истина была абсолютной, вечной и сверхчеловеческой. Я сам, будучи юношей, соглашался с этим взглядом и посвятил неразумно растраченную молодость поискам истины. Но целый сонм врагов восстает для того, чтобы убить истину: патриотизм, бихевиоризм, психологизм, релятивистская физика. Галилей и инквизиция расходились во взгляде на то, вращается ли Земля вокруг Солнца, или Солнце вращается вокруг Земли. Обе стороны были едины в том, что это две совершенно разные вещи. Однако пункт, по которому они соглашались, был ошибочен: разница только в словах. В старые времена истине действительно можно было поклоняться; в самом деле искренность поклонения демонстрировалась практикой распятия людей. Но трудно поклоняться чисто человеческой и относительной истине. Закон гравитации, согласно Эддингтону, суть только условная конвенция о системе измерения. Она не более истинна, чем другие, не более, чем метрическая система более истинна, чем система измерения в футах и ярдах.

Был мраком этот мир окутан.

«Да будет свет!» —

И вот явился Ньютон.

Кажется, этому сентименту не достает возвышенности. Когда Спиноза верил во что-либо, он полагал, что был вдохновлен интеллектуальной любовью к Богу. Современный человек верит либо вместе с Марксом, что он управляем экономическими мотивами, либо вместе с Фрейдом, что в основе его веры в экспоненциальную теорему или в распределение фауны в Красном море лежит некий сексуальный мотив. Ни в том ни в другом случае он не может насладиться восторгом Спинозы.

Постольку, поскольку мы рассматриваем современный цинизм с рационалистической точки зрения, мы рассматриваем его как нечто, имеющее интеллектуальные причины. Однако вера, как неустанно твердят нам современные психологи, редко определяется рациональными мотивами, но то же справедливо и для неверия, хотя скептики часто не обращают внимания на этот факт. Причины любого широко распространенного скептицизма, похоже, скорее социологические, чем интеллектуальные. Основная причина всегда состоит в удобстве без власти. Власть имущие не циничны до тех пор, пока они способны проводить в жизнь свои идеалы. Жертвы угнетения не циничны, пока они преисполнены ненависти, а ненависть, как и любая другая сильная страсть, приводит с собой цепочку сопутствующих верований. До широкого распространения образования, демократии и массового производства интеллектуалы везде имели значительное практическое влияние, и это влияние никоим образом не уменьшалось, даже если им отрубали головы. Современный интеллектуал обнаруживает себя в совершенно иной ситуации. Ему нетрудно получить тепленькое местечко и обеспеченный приличный доход, если он пожелает продать свои услуги глупому богачу или в качестве пропагандиста, или в качестве придворного шута. Воздействие массового производства и начального образования таково, что глупость занимает более прочное положение, чем в любое другое время, начиная с истоков цивилизации. Когда царское правительство убило брата Ленина, это не превратило Ленина в циника, поскольку ненависть стимулировала всю его жизненную деятельность, в которой он наконец-то преуспел. Но в большинстве стабильных стран Запада редко бывает такая убедительная причина для ненависти или такой удобный случай для эффектной мести. Работа интеллектуалов заказывается и оплачивается правительствами или богатыми людьми, чьи цели, возможно, кажутся абсурдными, если не пагубными, для работающих на них интеллектуалов. Но захлестнувший их цинизм позволяет им приспособить свои взгляды к ситуации. Правда, есть некоторые виды деятельности, в которых власти хотели бы наблюдать выдающиеся результаты; лидером здесь является наука, следом за ней в Америке идет общественная архитектура. Но если человек имеет литературное образование, то часто случается так, что в двадцатидвухлетнем возрасте он, обладая значительным мастерством, не может развивать это мастерство в направлении, которое представляется важным ему самому. Ученые на Западе не циничны потому, что они могут разрабатывать свои лучшие идеи при полном одобрении сообщества, но в этом они исключительно удачливы по сравнению со всеми современными интеллектуалами.

Если этот диагноз верен, то современный цинизм нельзя вылечить одной лишь проповедью или путем демонстрации молодым людям более совершенных идеалов, чем те, которые пасторы и учителя выуживают из заржавевшего арсенала устаревших предрассудков. Излечение наступит только тогда, когда интеллектуалы смогут найти себе работу, в которой смогут осуществить свои творческие замыслы. Я не вижу иного предписания, за исключением старого рецепта, пропагандируемого Дизраэли: «Воспитывайте наших учителей». Но это должно быть более реальное воспитание, чем то, которое повсеместно дается в настоящее время пролетариями или плутократами. И это должно быть воспитание, принимающее во внимание настоящие культурные ценности, а не только утилитарное желание производить так много товаров, что ни у кого не будет времени насладиться ими. Человеку не позволяют практиковаться в медицине, пока он не узнает что-либо о человеческом теле, но финансисту позволяют свободно оперировать деньгами без какого-либо знания разнообразных последствий его действий, за единственным исключением – действий, за которые отчитывается его банк. Как прекрасен был бы мир, в котором ни один человек не имел бы права работать на бирже, пока не сдаст экзамен по экономике и греческой поэзии, и в котором политики будут обязаны иметь компетентное знание истории и современной поэзии! Вообразите магната, поставленного перед вопросом: «Если бы Вам пришлось совершить крупную спекуляцию с пшеницей, какое воздействие это оказало бы на германскую поэзию?» Каузальность в современном мире является наиболее сложной и разветвленной, чем когда бы то ни было раньше вследствие увеличения числа больших организаций; но те, кто контролируют эти организации, суть невежественные люди, не знающие и сотой части последствий своих действий. Рабле опубликовал свою книгу анонимно, из страха потерять университетский пост. Современный Рабле никогда не напишет книгу, потому что будет осознавать, что его анонимность будет раскрыта с помощью совершенных методов гласности. Правители мира были глупы всегда, но никогда в прошлом они не были так могущественны, как в настоящем. Следовательно, нет более важного пути к поиску безопасности, чем их обязанность быть интеллигентными. Является ли эта проблема неразрешимой? Я так не думаю, но я буду последним, утверждающим, что это легко.

Написано в 1929 г.

О ценности скептицизма[14]

Хочу предложить благосклонному вниманию читателя анализ учения, которое, опасаюсь, может показаться невероятно парадоксальным и разрушительным. Это учение, по сути, состоит в следующем: нежелательно верить в утверждение, если нет какого-либо основания для подтверждения его истинности. Я должен, конечно, допустить, что если такое мнение станет общим, оно полностью изменит нашу общественную жизнь и нашу политическую систему; а так как обе в настоящем безупречны, это состояние дел должно рассматриваться как контраргумент данному учению. Я также сознаю (и это более серьезный довод), что распространение этого учения поведет к понижению доходов ясновидцев, букмекеров и тех, кто не делает ничего, чтобы заслужить доброе отношение сейчас или в будущем. Несмотря на эти веские аргументы, я утверждаю, что доводы для моего парадокса могут быть доказаны, и я попытаюсь изложить их.

Прежде всего, я не хотел бы, чтобы меня рассматривали как человека, придерживающегося крайних взглядов. Я – Британский Виг, испытывающий Британскую любовь к компромиссу и выдержке. Обычно рассказывают одну историю о Пирроне, основателе пирронизма (старое название скептицизма). Он утверждал, что мы никогда не знаем достаточно, чтобы быть уверенными, что поступить одним образом умнее, чем поступить иначе. В юности прогуливаясь однажды вечером, он увидел своего учителя философии (от которого он усвоил свои принципы) застрявшим с головой в канаве и неспособным выбраться оттуда. После некоторого созерцания он двинулся дальше, полагая, что нет достаточного основания думать, что он сделает добро, вытащив старика. Другие, менее скептичные, спасли учителя и осудили Пиррона за бессердечность. Но учитель, верный своим принципам, похвалил его за последовательность. Сейчас я не защищаю героический скептицизм, подобный этому. Я готов согласиться с обычными убеждениями здравого смысла на практике, если не в теории. Я готов допустить любой хорошо обоснованный результат науки не как несомненную истину, но как достаточно вероятную для того, чтобы стать основанием разумного действия. Если объявляется, что будет в такой-то день затмение Луны, я думаю, что стоит, по крайней мере, посмотреть и увидеть, имеет ли оно место. Пиррон думал бы иначе. На этом основании я считаю оправданным защиту срединной позиции.

Существуют вопросы, по которым исследующие их ученые соглашаются; даты затмений могут служить примером. Существуют другие вопросы, по которым эксперты не соглашаются. Даже когда все эксперты согласны, они тоже могут ошибаться. Точка зрения Эйнштейна на величину преломления света вследствие гравитации еще не так давно отвергалась всеми экспертами, и тем не менее, доказано, что она правильна. И все же, если эксперты единогласны в отношении какого-либо вопроса, то их мнение должно восприниматься не-экспертами как более верное, чем противоположное мнение. Скептицизм, который я отстаиваю, означает лишь следующее: (1) когда эксперты согласны во мнениях, противоположное мнение не может считаться несомненным; (2) когда они не согласны во мнениях, ни одно мнение не может рассматриваться не-экспертом как несомненное и (3) когда они все полагают, что нет достаточных оснований для наличия позитивного мнения, обычный человек поступит правильно, отложив вынесение своего собственного суждения.

Эти утверждения могут показаться умеренными, тем не менее, будучи воспринятыми, они могут коренным образом изменить человеческую жизнь.

Все мнения, из-за которых люди вступают в борьбу и подвергаются гонениям, принадлежат к одному из трех классов, которые такой скептицизм осуждает. Когда существуют разумные основания для мнений, люди с удовольствием их формулируют и ожидают, что на основании этих мнений можно будет действовать. В таких случаях люди не отстаивают свои мнения со страстью; они спокойно излагают и обосновывают их. Мнения, которые излагают с пристрастием, всегда таковы, что для них не существует достаточного основания; в самом деле, пристрастие есть показатель того, что сторонник данной точки зрения не обладает достаточными рациональными основаниями для ее защиты. Мнения в политике и религии практически всегда излагаются с пристрастием. За исключением Китая, человек мыслится жалким творением, пока не выработает определенное мнение по подобным вопросам; люди ненавидят скептиков гораздо больше, чем они ненавидят страстных защитников мнений, враждебных их собственным. Считается, что в соответствии с требованиями практической жизни человек должен иметь определенное мнение по данным вопросам, и что если мы станем более разумными, существование общества станет невозможным. Я верю в противоположное и попытаюсь объяснить, почему я так считаю.

Возьмем проблему безработицы после 1920 г. Одна партия считала, что безработица возникла из-за безнравственности трейд-юнионов, другая – что из-за сложной ситуации в Европе. Третья партия, допуская, что эти причины имеют значение, приписывала основную вину политике Банка Англии, пытавшегося повысить стоимость фунта стерлингов. Эта партия, как я понимаю, состояла в своем большинстве из экспертов, а остальные – нет. Политики не находят прелести во взглядах, которые сами по себе не несут партийного красноречия, а простые смертные предпочитают взгляды, которые приносят несчастье махинациям их врагов. Поэтому люди борются «за» и «против» несоответствующих действий, в то время как тех нескольких, кто излагает рациональные взгляды, не слушают, потому что они не служат чьим-либо страстям. Чтобы привлечь в партию новых людей, необходимо убеждать их, что Банк Англии грешен. Чтобы привлечь лейбористов, нужно показать, что директора Банка Англии враждебны трейд-юнионам, чтобы привлечь Лондонского епископа, необходимо показать, что они «аморальны». Тогда будет логично помыслить, что их взгляды на деньги ошибочны.

Возьмем другую иллюстрацию. Часто говорят, что социализм противоречит человеческой природе, и это утверждение опровергается социалистами с тем же пылом, с каким оно провозглашается их оппонентами. Покойный доктор Риверс, о чьей смерти мы безмерно скорбим, обсуждал этот вопрос в лекции в университетском колледже, посмертно опубликованной в книге «Психология и политика». Это единственное, известное мне обсуждение данного вопроса, претендующее на звание научного. В нем приводятся некоторые антропологические данные, которые показывают, что в Меланезии социализм не противоречит природе человека. Далее отмечается, что мы не знаем, одинакова ли природа человека в Меланезии и в Европе; и далее делается заключение, что единственный путь обнаружить, противоречит ли социализм природе европейского человека – это испытать его. Интересно, что на основании этого заключения он хотел стать кандидатом от лейбористской партии. Но он, конечно, не обладал тем пылом и страстью, с которыми обычно проходят политические дискуссии.

А теперь я осмелюсь поднять тему, бесстрастно обсуждать которую людям особенно трудно, а именно брачные обычаи. Большая часть населения каждой страны убеждена, что все брачные обычаи, отличные от их собственных, аморальны, и что те, кто борются с этим мнением, делают так только для того, чтобы оправдать свою собственную распущенность. В Индии повторный брак вдовы считается настолько ужасным, что об этом даже и не думают. В католических странах развод считается безнравственным, но к некоторому несоблюдению супружеской верности, по крайней мере со стороны мужчин, относятся терпимо. В Америке развестись легко, но внебрачные отношения осуждаются с предельной жесткостью. Магометане верят в полигамию, которую мы считаем деградацией. Все эти разные мнения утверждаются с крайней горячностью, и весьма жестокие гонения обрушиваются на тех, кто высказывается против. Однако никто ни в одной стране не сделал и слабой попытки показать, что обычай его страны больше способствует человеческому счастью, чем обычаи других.

Когда мы откроем какой-либо научный трактат по этому вопросу, например «Историю человеческих браков» Вестермарка, мы обнаружим подход, совершенно отличный от распространенных предубеждений. Мы увидим, что многие из огромного разнообразия обычаев, как мы должны предположить, отвратительны для людей. Мы думаем, что можем понять полигамию как обычай, насильно подчиняющий женщину мужчине. Но что мы скажем о тибетском обычае, согласно которому женщина имеет нескольких мужей? И тем не менее, путешественники по Тибету уверяют нас, что тамошняя семейная жизнь, по крайней мере так же гармонична, как и в Европе. Немного подобного чтения скоро приведет любого беспристрастного человека к полному скептицизму, поскольку, по-видимому, нет ни одного факта, на основании которого мы можем сказать, что один брачный обычай лучше или хуже другого. Почти все обычаи содержат в себе безжалостность и нетерпимость к людям, нарушающим местные моральные нормы, но в других отношениях они не имеют ничего общего. Кажется, что это грех географический. От этого заключения только маленький шаг до следующего, а именно что понятие «греха» иллюзорно и что безжалостность, обычно практикуемая в отношении нарушающих обычаи, не необходима. Такой вывод весьма нежелателен для многих, поскольку сознательная жестокость доставляет наслаждение моралистам. Вот почему они придумали Ад.

Национализм, конечно, крайний пример горячей веры в сомнительные ценности. Я думаю, точнее сказать, что любой историк, который пишет сейчас историю мировой войны, вынужден делать утверждения, за которые, если бы они были сделаны во время войны, он попал бы в тюрьму в любой из воюющих стран. Опять же, за исключением Китая, нет такой страны, где люди терпимо воспринимают правду о самих себе; в обычные времена правда рассматривается лишь как невоспитанность, но в военное время она считается преступной. Создаются противоположные системы неистовых верований, ложность которых очевидна, поскольку в них верят только те люди, кто разделяет одни и те же национальные пристрастия. Но рациональное рассмотрение этих систем воззрений считается таким же злонамеренным и вредным поступком, как и раньше считалось рациональное рассмотрение религиозных догматов. Если спросить людей о том, почему в таких вопросах скептицизм безнравствен, единственным ответом будет следующий: мифы помогают выиграть войны, поэтому нация, придерживающаяся рациональных взглядов, скорее будет повержена, чем победит. Тот взгляд, что существует нечто позорное в спасении чьей-либо шкуры путем массовой клеветы на иностранцев, насколько я знаю, до сих пор не нашел поддержки среди профессиональных моралистов, за исключением квакеров. Если предположить, что нация, придерживающаяся рациональных взглядов, найдет способ жить вместе и не допускать войны, то ответом будет только оскорбление.

Каким же может быть результат распространения разумного скептицизма? Действия людей совершаются на основе страстей, что сопровождается созданием соответствующих мифов. Психоаналитики изучают индивидуальное проявление этого процесса у сумасшедших, явных и неявных. Человек, страдающий каким-либо расстройством, выдумывает теорию, что он – король Англии, и развивает все виды остроумных объяснений того факта, что он не пользуется тем уважением, которого требует его величественное положение. В этом случае его иллюзию не разделяют соседи, поэтому они заключают больного в сумасшедший дом. Но если вместо того, чтобы отстаивать только собственное величие, он заявляет о величии его нации, его класса или веры, он завоевывает толпы сторонников и становится политическим или религиозным лидером, даже если для непредвзятого стороннего наблюдателя его взгляды кажутся такими же абсурдными, как и у обитателя психиатрической лечебницы. Таким образом возрастает коллективное безумие, которое следует законам, очень схожим с законами индивидуального безумия. Каждый знает, что опасно спорить с сумасшедшим, который думает, что он – король Англии; но если его изолировать, он может быть побежден. Когда же вся нация разделяет подобную иллюзию, ее гнев того же рода, что и присутствует у сумасшедшего-одиночки, если его претензии оспариваются, но ничего, кроме войны, не может заставить ее подчиниться разуму.

Та роль, которую играют интеллектуальные факторы в человеческом поведении, – это проблема, по которой существует много разногласий между психологами. Есть два довольно разных вопроса: (1) в какой мере убеждения могут выступать в качестве причин поступков? (2) в какой мере убеждения выводимы из логически адекватных фактов или могут быть из них выведены? По обоим вопросам психологи согласны отводить интеллектуальным факторам намного меньше места, чем отведет обычный человек, но внутри этого общего согласия существуют значительные по степени разногласия. Рассмотрим оба вопроса в их последовательности.

(1)В какой мере убеждения могут выступать в качестве причин поступков? Позвольте нам не обсуждать этот вопрос теоретически, но разрешите взять обычный день обычного человека. Он начинается с утреннего пробуждения, может быть, силой привычки, независимо от убеждений. Он съедает свой завтрак, поспевает к поезду, читает газету и добирается до своего офиса – все в силу привычки. Когда-то в прошлом он сформировал эти привычки, и, по крайней мере при выборе профессии, он руководствовался убеждениями. Возможно, со временем он поверил в то, что работа, предложенная ему, настолько хороша, насколько ему хотелось. У большинства людей убеждения играют роль в первоначальном выборе профессии и, следовательно, опосредовано во всем, что влечет за собой этот выбор.

На службе, если он простой работник, он может продолжать действовать просто по привычке, без активного волевого акта и без явного участия убеждений. Можно подумать, что если он складывает столбики цифр, он верит в арифметические правила, которые применяет. Но это будет ошибкой; эти правила суть только привычки его тела, как привычки игрока в теннис. Они были приобретены в юности, не по интеллектуальной убежденности их соответствия истине, а благодаря школьному учителю, подобно тому, как собака учится сидеть на задних лапах и служить, чтобы получить еду. Я не говорю, что все образование подобного рода, но, конечно, таково основное обучение в начальной школе.

Если, однако, наш друг – компаньон или директор, то, возможно, он вынужден в течение дня принимать трудные принципиальные решения. Возможно, что в этих решениях какую-то роль будут играть убеждения. Он полагает, что некоторые дела будут успешны, а некоторые – нет, что такой-то человек платежеспособен, а этот – на грани банкротства. Исходя из этих соображений, он действует. И это только потому, что он должен действовать на основании скорее убеждений, чем просто по привычке, что он рассуждает как более ответственный человек, чем простой клерк, и способен заработать гораздо больше денег, – при условии, что его убеждения правильны.

В его семейной жизни будет такой же процент ситуаций, когда убеждение является причиной для действия. В обычное время его поведение по отношению к жене и детям будет управляться привычкой или инстинктом, видоизмененным привычкой. В принципиальных случаях: когда он предлагает девушке выйти за него замуж, когда он решает, в какую школу отдать сына, или когда он находит причину подозревать свою жену в неверности, – он не может целиком руководствоваться привычкой. Предлагая девушке выйти за него замуж, он может руководствоваться простым инстинктом или он может находиться под влиянием веры, что леди богата. Если он руководствуется инстинктом, он, без сомнения верит, что леди обладает всеми добродетелями, и это может казаться ему причиной его поступка, но в действительности это просто другое проявление инстинкта, которого итак достаточно для объяснения его поступка. Выбирая школу для своего сына, он, вероятно, будет действовать во многом так же, как принимая трудные деловые решения; здесь убеждение обычно играет важную роль. Если у него появляются данные, свидетельствующие, что его жена неверна, его поведение похоже на чисто инстинктивное, но инстинкт запускается в действие убеждением, являющимся первой причиной всего, что потом произойдет.

Таким образом, хотя убеждения не ответственны непосредственно за немалую часть наших действий, действия, за которые они ответственны, являются наиболее важными и в значительной степени определяют основную структуру нашей жизни. В частности, наши религиозные и политические действия связаны с убеждениями.

(2) Теперь я перехожу ко второму вопросу, который, в свою очередь, состоит из двух: (а) в какой мере убеждения на самом деле основаны на фактах? (б) насколько возможно или желательно, чтобы они были таким образом обоснованы?

(а) То, в какой мере убеждения основаны на фактах, гораздо меньше предполагаемого. Возьмем деятельность, которая в наибольшей степени близка рациональной: вложение денег богатым финансистом из Лондон-Сити. Вы скоро обнаружите, что его мнение, скажем, по вопросу, поднимется или упадет французский франк, зависит от политических симпатий, и, более того, настолько сильно зависит, что он готов рисковать деньгами ради этого. При банкротствах часто случается, что какой-то сентиментальный фактор оказался действительной причиной крушения. Политические мнения едва ли когда-либо основывались на фактах, за исключением мнений государственных служащих, которым запрещено их высказывать. Это, конечно, исключение. В полемике о тарифной реформе, которая началась несколько лет назад, большинство производителей поддерживали сторону, которая бы увеличила их собственные доходы, показывая, что их мнения действительно были основаны на фактах; однако их высказывания меньше всего позволяли это предположить. В данном случае ситуация усложняется. Фрейдисты приучили нас к «рационализации», то есть к процессу изобретения того, что представляется нам рациональными основаниями для принятия решения или мнения, что на самом деле довольно иррационально. Но существует, особенно в англоязычных странах, обратный процесс, который может быть назван «рационализацией». Проницательный человек суммирует более или менее подсознательно «про» и «контра» вопроса с эгоистической точки зрения. (Неэгоистические соображения редко взвешиваются подсознательно, за исключением тех случаев, когда это касается собственных детей.) Придя к здравому эгоистическому решению с помощью бессознательного, человек продолжает выдумывать или заимствовать у других набор весьма здравых фраз, показывая, как он способствует общественному благу ценой безмерной личной жертвы. Любой человек, верящий, что эти фразы отражают реальные причины его действий, должен предположить, что он не совсем способен оценить реальные факты, поскольку его действия не ведут к предполагаемому общественному благу. В этом случае человек представляется менее рациональным, чем он есть; но, что более странно, его иррациональный пласт сознателен, а рациональный пласт – бессознателен. Именно эта черта характеров делает англичан и американцев такими удачливыми.

Проницательность, если она настоящая, принадлежит более к бессознательной чем к сознательной части нашей натуры. Это, я полагаю, основное качество, необходимое для успеха в бизнесе. С моральной точки зрения, это – скромное качество, так как оно всегда эгоистично; и тем не менее, его достаточно, чтобы удержать людей от наихудших преступлений. Если бы этим качеством обладали немцы, они бы не выбрали неограниченную войну подводных лодок. Если бы этим качеством обладали французы, они бы не вели себя так, как они это сделали в Руре. Если бы этим качеством обладал Наполеон, он бы не возобновил войну после битвы под Амьеном. Можно сформулировать основное правило, для которого существует лишь несколько исключений, что когда люди ошибаются в том, что касается их собственных интересов, то, что они считают разумным, является более губительным для других, чем то, что на самом деле разумно. Следовательно, все, что заставляет людей задуматься над их собственными интересами, служит во благо. Существуют бесчисленные примеры того, как люди становились счастливыми потому, что по соображения чисто моральным они поступали таким образом, который, как они полагали, противоречит их собственным интересам. Например, среди первых квакеров был ряд лавочников, которые выбрали практику запрашивать за свои товары не больше, чем люди соглашались платить, вместо того чтобы торговаться с каждым покупателем, как это делали все остальные. Они выбрали эту практику потому, что считали ложью запрашивать больше, чем они могут взять. Но выгода покупателей была так велика, что каждый приходил в их магазины, и они богатели. (Я забыл, где я читал это, но если моя память мне не изменяет, это был какой-то надежный источник.) Подобная политика могла основываться просто на проницательности, но фактически никто не был в достаточной мере проницателен. Наше бессознательное более недоброжелательно, чем оно нам представляется; поэтому люди, которые в основном делают то, что действительно в их интересах, – это те, кто обдуманно, с моральной точки зрения, делают то, что как они думают, против их интересов. Следом за ними идут люди, которые пытаются обдумывать рационально и сознательно то, что в их собственных интересах, выводя за пределы мысли влияние страстей настолько, насколько это возможно. Третьими идут люди, которые обладают инстинктивной проницательностью. Самыми последними идут те, чье злорадство уравновешивает их проницательность, заставляя их разрушать жизнь других и в конце концов разрушить самих себя. Эти последние составляют 90 % населения Европы.

Может показаться, что я несколько отклонился от своей темы, но было необходимо отделить бессознательный разум, который называется проницательностью, от разнообразия сознательного. Обычные методы образования практически не воздействуют на бессознательное, поэтому невозможно научить проницательности с помощью наших современных методов. Также кажется, что невозможно обучить современными методами этике, за исключением той ее части, которая состоит из простых привычек; во всяком случае, я никогда не замечал никакого благотворного влияния на людей частых увещеваний. Следовательно, исходя из наших современных оснований, любое преднамеренное улучшение должно проводиться интеллектуальными средствами. Мы не знаем, как научить людей быть проницательными или виртуозными, но мы знаем, до известной степени, как научить их быть рациональными: необходимо только изменить господствующую в каждом конкретном случае практику обучения. Мы можем в будущем учить творить добро путем манипуляции с железами внутренней секреции и стимуляцией или обузданием их выделений. Но в настоящем легче создать рациональность, нежели добродетель, понимая под «рациональностью» научную привычку ума предвидеть последствия наших действий.

(б) Это привело меня к вопросу: в какой мере могут или должны действия человека быть рациональными? Позвольте начать с рассмотрения «могут». На мой взгляд, существуют весьма определенные пределы, ограничивающие рациональность; некоторые наиболее важные области нашей жизни были бы разрушены вторжением разума. Лейбниц в пожилом возрасте рассказывал в переписке, что он только однажды попросил даму выйти за него замуж, и это произошло, когда ему было пятьдесят. «К счастью, – добавил он, – дама попросила меня подумать. Это дало и мне время подумать, и я отозвал свое предложение». Несомненно, его поведение было очень разумно, но я не могу сказать, что восхищаюсь им.

Шекспир соединил «сумасшедшего, влюбленного и поэта», чтобы «в воображении все было слито». Проблема в том, чтобы сохранить влюбленного и поэта без сохранения сумасшедшего. В 1919 году я видел «Троянских женщин» в театре «Олд Вик». Там есть невыносимо патетическая сцена, когда греки убивают Астианакта из страха, что он вырастет и станет вторым Гектором. Едва ли в театре нашлась бы пара сухих глаз, и публика с трудом верила в жестокость греков в пьесе. Однако те же самые люди, которые плакали в театре, в то же самое время действовали с жестокостью, недоступной воображению Еврипида. Позднее они (большинство из них) проголосовали за правительство, которое продлило блокаду Германии после прекращения военных действий и наложило блокаду на Россию. Известно, что эта блокада послужила причиной смерти безмерного числа детей, но уменьшение населения враждебных стран переживалось как желательное: их дети, как и Астианакт, могли вырасти и превзойти своих отцов. Еврипид-поэт пробудил в воображении публики влюбленного, но влюбленный и поэт были забыты за дверями театра, и сумасшедший (в виде смертоносного маньяка) контролировал политические действия этих мужчин и женщин, которые думали, что они добры и целомудренны.

Возможно ли сохранить влюбленного и поэта без сохранения сумасшедшего? В каждом из нас в различной степени существуют все трое. Так ли тесно они связаны, что если взять под контроль одного из них, другие умрут? Я не верю в это. Я верю, что в каждом из нас есть некая энергия, которая должна найти выход не в разумных действиях, но, может быть, в искусстве страстной любви или страстной ненависти, по обстоятельствам. Респектабельность, постоянство и рутина – вся железная дисциплина современного индустриального общества – обескровила артистический импульс и заключила в тюрьму любовь, так что она не может быть больше благородной, свободной и созидающей, но должна быть или чванливой, или тайной. Контроль был наложен именно на те вещи, которые должны быть свободными, в то время как зависть, жестокость и ненависть расползаются во все стороны с благословения почти всего клана епископов. Наши инстинкты делятся на две составляющие: одни ведут в нашу будущую жизнь и в будущую жизнь наших потомков, другие ведут к разрушению жизни предполагаемых противников. Первые включают и радости жизни, и любовь, и искусство, которое физиологически является ответвлением любви. Вторые включают конкуренцию, патриотизм и войну. Соглашательская мораль делает все, чтобы подавить первую и поощрить вторую. Истинная мораль делает прямо противоположное. Наши поступки в отношении тех, кого мы любим, могут быть с безопасностью предоставлены инстинкту; но наши действия в отношении тех, кого мы ненавидим, должны быть приведены под власть разума. В современном мире те, кого мы действительно ненавидим, – это отдаленные группы, преимущественно другие нации. Мы рассматриваем их абстрактно и обманываем себя, полагая, что действия, которые в действительности воплощают ненависть, совершаются из любви к справедливости или из-за какого-то подобного возвышенного мотива. Лишь большая мера скептицизма может сорвать покровы, скрывающие от нас эту истину. Достигнув этого, мы сможем приступить к созданию новой морали, основанной не на зависти и ограничении, но на желании полноты жизни и осознании того, что другие люди – это помощь, а не препятствие, тогда безумие зависти будет излечено. Это не утопическая мечта, это было частично реализовано в елизаветинской Англии. Это может быть реализовано завтра, если люди научатся создавать собственное счастье, а не страдания других. Это не невыносимо аскетическая мораль, тем не менее, ее принятие вернет на нашу землю рай.

Публикация 1941 г.

Моральные табу[15]

Мы живем двойной моралью: одну исповедуем, но не используем на практике, а другую используем, но исповедуем очень редко.

Б. Рассел

Вудро Уайт

Лорд Рассел, что вы понимаете под «моральными табу»?

Лорд Рассел

Я имею в виду определенную разновидность морали, состоящую в том, чтобы сформулировать набор правил, в основном относительно вещей, которые мы не должны делать, никак не обосновывая эти правила. В одних случаях эти основания найти невозможно, а в других – можно, но в любом случае правила рассматриваются как абсолютные, и то, что запрещается этими правилами, вы делать не должны.

А какого рода вещи запрещаются моральными табу?

Это зависит от уровня развития цивилизации. Моральные табу характеризуют примитивный уровень развития разума и человека. Думаю, что это единственно возможная мораль в примитивных племенах, где, например, правилом будет то, что вы не должны есть с одной тарелки с вождем племени. Если вы это сделаете, то, возможно, умрете; по крайней мере, так говорят люди этого племени; и существует множество правил такого рода. Вспоминаю, что король Бенина ввел правило, согласно которому он не должен был долго смотреть в одном направлении, потому что если бы он посмотрел долго в одном направлении, то в этой части его владений начались бы бури, и поэтому он ввел правило, согласно которому он должен всегда смотреть вокруг себя, в разных направлениях.

Итак, это табу, которые, как я понимаю, характеризуют примитивные сообщества. А что Вы можете сказать о наших собственных моральных табу?

Наша собственная мораль как раз полна различных табу, всевозможных табу, даже в отношении наиболее достойных вещей. Сегодня существует только один грех, который определенно признается грехом и которого я никогда не совершал. Говорят: «Не пожелай жену соседа своего». И я никогда не желал.

Хорошо, но что Вы можете сказать о более существенных повседневных моральных табу? Можете ли Вы привести какие-нибудь примеры?

Конечно. Известно, что большая часть моральных табу сопоставима с тем, что можно назвать рациональной моралью. Например, вы не должны воровать или убивать. Эти предписания полностью согласуются с разумом, но они сформулированы в форме табу и имеют следствия, которых не должны иметь. Например, что касается убийства, то это табу запрещает эвтаназию. Однако, я полагаю, что рациональный человек не был бы против эвтаназии.

Рассматриваете ли Вы как моральные табу предписания типа индусских о том, что вы не должны есть говядину?

Да, для индуистской морали типично то, что индусы не должны есть говядину. Мусульмане и евреи считают, что нельзя есть свинину. Невозможно найти обоснований для этих запретов, это просто табу.

Возможно, эти табу полезны? Как Вы полагаете?

Некоторые из них – да, другие – нет, все относительно. Иными словами, если вы найдете рациональное обоснование собственной морали, то сможете затем проанализировать различные табу и определить, какие из них полезны. Однако, должен сказать, что запрет есть говядину точно не приведет ни к чему хорошему.

Хорошо, если вы не являетесь приверженцем какой-либо религии – а Вы таковым не являетесь – и если Вы не слишком задумываетесь над немыслимыми моральными табу, то верите ли Вы в существование какой-либо общей системы этики?

Конечно. Однако очень трудно отделить этику от политики в целом. На мой взгляд, корни этики там. Человек склонен делать то, от чего выиграет он и от чего пострадают окружающие его люди. Если от этого может пострадать значительное количество людей, то они могут объединиться и сказать ему: «Послушай, нам это не нравится, мы считаем, что это не пойдет нам на пользу». В результате формулируется юридический закон, являющийся чисто рациональным суждением. В целом, это метод гармонизации общественных и личных интересов.

Но разве сегодня не считается, скажем, неудобным, если каждый человек будет выступать со своей собственной системой этики, вместо того чтобы принять единую общую систему этики?

Да, это было бы неудобно, если бы это имело место. В действительности же подобные системы не являются совершенно личными, поскольку, как я только что отметил, они включены в правовые отношения и, помимо этого, в систему общественного одобрения или неодобрения. Людям не нравится навлекать на себя общественное неодобрение; таким образом, принятие единой системы морали становится вполне реальным и распространенным явлением.

Как Вы считаете, существует ли грех?

Нет. Думаю, очень трудно определить, что это такое. Если вы имеете в виду чисто нежелательные действия, то, конечно, существуют нежелательные действия. В разряд «нежелательных» я отношу те действия, которые, как я предполагаю, приносят больше вреда, чем пользы; конечно, такие действия имеют место. Однако не думаю, что понятие греха является полезным. Грех – это нечто, что подлежит наказанию, и это наказание определенно хороший и правильный поступок. Так, например, наказание за убийство. И это правильно не только потому, что вы хотите предотвратить убийство, а просто потому, что убийца заслуживает наказания.

Считаете ли Вы, таким образом, что идея греха является своего рода ширмой для многих случаев жестокости и несправедливости?

Да, и, думаю, очень часто. Полагаю, что только жестокие люди могли придумать ад. Людям, обладающим нормальными человеческими чувствами, не понравится мысль о том, что те, кто в земной жизни совершают поступки, осуждаемые моралью их общины, будут страдать вечно, не имея ни единого шанса на исправление. Не думаю, чтобы порядочные люди когда-либо приняли эту идею.

Вы действительно полагаете, что понятие греха дает возможность выразить чьи-то агрессивные эмоции?

Да, я так считаю. Это убеждение лежит в основе того, что Вы могли бы назвать суровой моралью. Оно позволяет Вам безжалостно причинять страдания и боль, а следовательно, это плохое убеждение.

Как же мы сможем выражать неодобрение чему-либо, не предположив, что существует такая вещь, как грех?

Неодобрение само по себе в сочетании с правовыми законами – это, как я полагаю, все, что вы можете сделать. Вы вынуждены иметь определенного рода общественное мнение. Сегодня мы понимаем, насколько это важно, когда читаем историю итальянского Возрождения, породившую теории типа макиавеллиевской. Общественное мнение терпит вещи, которые в большинстве случаев общественное мнение не стерпело бы.

Согласны ли Вы хотя бы с тем, что некоторые поступки безнравственны?

Я не хотел бы использовать это слово. Скажу, что некоторые поступки приносят больше вреда, чем пользы; и если вы знаете, что они приносят больше вреда, чем пользы, то лучше будет, если вы не будете так поступать. Если Вам нравится использовать слово «безнравственный», Вы можете его использовать, но я не считаю это слово правильным и полезным.

Значительная часть моральных табу имеет отношение к сексуальным отношениям. Значительная часть Ваших работ также посвящена сексуальным отношениям. Какой совет могли бы Вы дать людям, желающим вести себя разумно во всем, что касается секса?

Прежде всего и в качестве вступления я хотел бы сказать, что из всех моих работ лишь один процент связан с обсуждением сексуальных отношений, но простые люди настолько интересуются именно этой проблемой, что не заметили остальных девяносто девяти процентов моих произведений. Теперь же я хотел бы сказать, начиная обсуждение этой проблемы, что один процент, на мой взгляд, и есть та разумная доля человеческих интересов, которая должна уделяться сексуальным отношениям. Однако и в этой области я придерживаюсь сформулированного выше подхода. Иными словами, если ваше поведение не вредит людям, то не существует причины для его осуждения. Его также нельзя осуждать на том основании, что некое древнее моральное табу осуждало такое поведение как ошибочное. Вы должны оценить его по сути, выяснить, может ли такое поведение повредить людям. Именно это лежит в основе морали сексуальных отношений, как, впрочем, и любых моральных правил.

Иными словами, изнасилование должно быть осуждено, а обычное прелюбодеяние, которое никому не наносит вреда, может и не осуждаться?

Изнасилование, конечно, должно осуждаться, как и любое другое физическое насилие над человеком. Что касается прелюбодеяния, то нужно проанализировать конкретную ситуацию с тем, чтобы иметь возможность вынести суждение «за» или «против». Вы не должны закреплять ярлык осуждения за определенными ситуациями раз и навсегда.

Считаете ли Вы правильным наличие правил в отношении того, что имеет право быть опубликованным, а что – нет?

По этому вопросу я придерживаюсь, скажем, крайней позиции, с которой, думаю, согласятся немногие. Я считаю, что не должно существовать правил, запрещающих какие-либо публикации. Я думаю так отчасти потому, что если такие правила будут существовать, то недалекие чиновники могут запретить действительно значительные произведения просто потому, что те их шокировали. Это первая причина. Вторая причина заключается в том, что запреты невероятно увеличили интерес к порнографии. Во времена сухого закона я часто бывал в Америке и видел, что там пили гораздо больше, чем до этого закона; то же самое имеет место и в случае порнографии. Приведу пример того, что я думаю о запретах. Древнегреческий философ Эмпедокл считал, что грешно есть лавровые листья, и он жаловался, что может оказаться в аду, потому что он ест лавровые листья. В наше время никто не скажет мне, что грешно есть лавровые листья, но я никогда их не ел, а Эмпедокл, которому говорили, что грешно есть лавровые листья, ел их. Думаю, этот пример хорошо иллюстрирует ситуацию с порнографией.

Вы полагаете, что если напечатать все, что было написано о непристойностях, то интерес людей к этим вещам не увеличится?

Думаю, что он снизится. Предположим, например, что к публикации были разрешены непристойные почтовые открытки. Первые год-два они вызывали бы интерес, а затем они надоели бы людям, и никто на них больше не обращал бы внимания.

Вы думаете, что это также применимо к книгам и к другой печатной продукции?

Думаю, да; в пределах разумного. Иными словами, если нечто является произведением искусства или хорошей книгой, то люди будут на это смотреть, будут читать эту книгу, но не потому, что это оценивалось как порнография.

Возвращаясь к тому, с чего мы начали, – к немыслимым правилам моральных табу. Как Вы думаете, какой ущерб они наносят людям в наши дни?

Можно выделить два вида ущерба. Один состоит в том, что обычно моральные табу уходят своими корнями в древность, в совершенно отличные от нашего по своей организации общества, которым соответствовали действительно иные моральные правила, но эти правила часто уже не соответствуют современному обществу. В частности, это относится к искусственному оплодотворению, о котором моралисты прошлого не могли даже пофантазировать. Это одного вида ущерб. Другой состоит в том, что в моральных системах, основывающихся на табу, как правило, сохраняются преступления, характерные для прошлого. Приведу несколько примеров. Рассмотрим человеческие жертвоприношения. На очень ранней стадии своего развития греки стали отказываться от человеческих жертвоприношений и захотели отменить их. Однако существовал один институт, выступавший против отмены человеческих жертвоприношений, а именно Дельфийский Оракул. Отмена этих жертвоприношений привела бы к отказу от суеверий, чего ему не хотелось бы. Поэтому практика человеческих жертвоприношений в Дельфах сохранялась еще долго после того, как остальные греки от нее отказались. Это один пример. Приведу другой, немаловажный, пример. Вскрытие трупов всегда считалось в высшей степени греховным делом. Везалий, выдающийся врач эпохи императора Карла V, понял, что без вскрытия трупов невозможно действительно лечить людей и понять различные болезни. И он вскрывал трупы. Поскольку император Карл V был болезненным человеком, а Везалий был единственным врачом, который ему действительно помогал, то император защищал своего врача в его опытах. Но после того, как Карл V отрекся от престола, некому стало защищать Везалия, и он был осужден за вскрытие тела, которое, как было сказано на суде, еще не было мертвым. В качестве наказания его отправили в паломничество в Святые земли. По дороге его корабль потерпел крушение, и он погиб. И все потому, что существовало моральное табу, запрещающее вскрывать трупы. И в наши дни моральные табу, конечно, приносят ущерб. Возьмем, например, вопрос контроля рождаемости. В определенных слоях общества существуют моральные табу, которые приносят огромный ущерб. Огромный ущерб. Он выражается в умножении бедности и войн. Он делает невозможным решение многих социальных проблем. Наверное, это самое важное, но существует и множество других примеров вреда, наносимого моральными табу. Несомненный вред приносит табу на развод; оно основывается исключительно на древних традициях, а не на анализе современной ситуации.

Интервью 1959 г.

Фанатизм и терпимость[16]

Говорят, что человек – это разумное животное. Всю свою жизнь я искал хоть какие-то свидетельства в пользу этого утверждения.

Б. Рассел

Вудро Уайт

Каково Ваше определение фанатизма, лорд Рассел?

Лорд Рассел

Я склонен думать, что фанатик – это человек, считающий какой-либо вопрос настолько важным, что он перевешивает все остальное вообще. Например, я полагаю, что всем приличным людям не нравится жестокость по отношению к собакам, но если бы вы думали, что жестокость по отношению к собакам настолько ужасающа, что никакая другая жестокость не идет с ней в сравнение, тогда вы были бы фанатиком.

Как Вы считаете, часто ли в истории человечества случалось так, что большие группы людей оказывались охвачены фанатизмом?

Да, так происходило в большинство периодов в большинстве частей света. Это одна из болезней сознания, которой подвержено общество.

Какие случаи Вы бы назвали худшими?

Итак, думаю, можно упомянуть различные случаи. Возьмем антисемитизм. Это один из ужасных примеров, худшее проявление, настолько ужасное, что тяжело даже думать об этом. Я знаю, что неправильно так говорить, по крайней мере не считается правильным так говорить, но антисемитизм пришел вместе с христианством, прежде его проявления были очень невелики. В тот момент, когда римское правительство приняло христианство, оно стало антисемитским.

Почему так произошло?

Потому что считалось, что евреи убили Христа, и это стало оправданием ненависти к евреям. Я не сомневаюсь, что существовали экономические мотивы, но это было оправданием.

Как Вы думаете, почему большое число людей охвачено фанатизмом?

Частично это происходит оттого, что фанатизм дает вам удобное чувство взаимодействия. У группы фанатиков, когда они собираются вместе, возникает уютное чувство, что они все друзья. Они восхищаются одними и теми же вещами. Вы можете это увидеть в любой политической партии. В каждой политической партии всегда существует группа фанатиков, и они чувствуют себя друг с другом очень хорошо, и, когда это распространяется и соединяется со склонностью ненавидеть какую-нибудь другую группу, вы получаете хорошо развитый фанатизм.

Но может ли фанатизм временами быть источником хороших действий?

Он служит движущей силой для действий вообще, но я не могу вспомнить ни одного примера в истории, когда бы он был источником для добрых дел. Полагаю, фанатизм всегда служил для плохих целей, потому что он пристрастен, потому что он почти неизбежно включает в себя какую-либо разновидность ненависти. Вы ненавидите людей, которые не разделяют ваш фанатизм. Это почти неизбежно.

Но если он вызван экономическими соображениями, скажем, как крестовые походы, тогда фанатизм исчезает и возможно не приносит вреда?

Не знаю… Я… Я не думаю, что крестовые походы принесли пользу. Крестовые походы, конечно, внутри себя имели два различных течения: фанатическое и экономическое. Экономическое течение было действительно очень сильным, но оно не стало бы работать без фанатизма. Грубо говоря, фанатизм обеспечивал войска, а экономические мотивы – генералов.

Какую роль Вы отвели бы колдовству в фанатизме?

О, колдовство играло ужасную роль, особенно… примерно с 1450 до 1600 года. Довольно страшную роль. Существовала книга под названием «Молот ведьм», написанная видным духовным лицом и вдохновившая сумасшедшую охоту на ведьм. Прочтя эту книгу, женщины начинали считать себя ведьмами. Я думаю, вполне вероятно, что Жанна д’Арк полагала, что она была ведьма. Конечно, огромное число женщин, которых обвиняли в колдовстве, верили, что они были ведьмами, и жестокость получила чрезвычайно широкое распространение. Сейчас, прочтя работы сэра Томаса Брауна, вы бы сказали, что он кажется очень гуманным и культурным человеком, но он в действительности принимал участие в судах над ведьмами на стороне обвинения и говорил, что отрицание существования колдовства – это форма атеизма, потому что в конце концов Библия говорит: ты не должен позволять ведьме жить. Поэтому, если вы не думаете, что сжигать подозреваемых в колдовстве людей правильно, вы, должно быть, не верите в Библию и, следовательно, вы атеист.

Почему, как Вы думаете, многие люди, которые довольно разумны, во всяком случае внешне, так фанатичны?

Разумность – это относительный термин. Очень мало людей совершенно нормальных. Почти у всех в душе есть уголки, где они ненормальны. Помню, однажды в Калифорнии я ехал на автомобиле в очень дождливый день и подобрал насквозь промокшего пешехода, который осуждал все виды расовых предрассудков. Он сказал, что это самая ужасная вещь, и я полностью был с ним согласен. Затем кто-то из моих спутников упомянул Филиппины, и он сказал, что все филиппинцы отвратительные. Вы видите, что и у него был этот маленький уголок ненормальности.

Почему вы придаете так много значения вопросу фанатизма?

Потому что большая часть зла в этом мире совершается из-за фанатизма.

Но Римская католическая церковь, например, считала, что более важно верить в определенные догмы, чем сохранить жизнь, не веря в них. Существует ли разница между этим положением и тем, что мы думаем сегодня?

Разница в масштабах. Римская католическая церковь не была распространена во всем мире. Существовало огромное количество людей, которых это не могло касаться, но водородная бомба может коснуться каждого.

Вы можете более подробно остановиться на этом?

Да, конечно. Этот вопрос заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее. Я думаю, что напряженность, существующая в отношениях между Востоком и Западом и угрожающая всем нам, является, в основном, следствием фанатической веры в коммунизм или антикоммунизм, смотря о ком идет речь. Обе стороны верят в свои убеждения слишком сильно. Они верят в них таким образом, который я называю фанатическим, то есть предотвращение того, что они считают злом в другой стороне, более важно для них, чем даже продолжение существования человеческой расы, – и это фанатизм. Это тот фанатизм, который угрожает нам всем, фанатизм, который существует с обеих сторон.

Каково Ваше определение терпимости?

Оно зависит от направления ваших мыслей. Терпимость к мнениям, если она действительно настоящая, состоит в ненаказуемости любого мнения, пока оно не ведет к каким-либо криминальным действиям.

Вы можете проиллюстрировать периоды в истории, когда царила терпимость?

Да. Терпимость, на мой взгляд, действительно началась с концом Тридцатилетней войны. В Англии период (веро)терпимости наступил чуть позже из-за того, что к тому времени мы прошли лишь первую половину нашей Гражданской войны, но очень скоро после этой войны данный период начался и у нас. Первым государством, действительно основывающимся на принципе (веро)терпимости, была Ирландия. Все ведущие умы XVII в. в определенные периоды их жизни находили убежище в Ирландии, и если бы не существовало Ирландии, они были бы просто уничтожены. Англичане были не лучше, чем другие люди того времени. Было парламентское расследование, сделавшее вывод, что Гоббс – очень плохой человек, и было принято решение не публиковать в Англии работы Гоббса. И они не публиковались очень долгое время.

Вы бы назвали древние Афины терпимым государством?

Оно было более или менее терпимым. Оно было более терпимым, чем современные государства до XVIII в. Но оно не было, конечно, абсолютно терпимым. Каждый знает о Сократе, приговоренном к смерти, и кроме него были еще и другие люди. Анаксагор должен был спасаться бегством. Аристотель должен был бежать после смерти Александра. Как бы то ни было, Афины не были до конца терпимым государством.

Как тогда понять, какой период был терпимым? Как узнать это?

Вы узнаете это по демократическим свободам. Свободная пресса, свободная мысль, свободная пропаганда. Свобода читать то, что вам нравится, свобода иметь ту религию, которая вам нравится, или свобода не иметь ее.

Но вся эта свобода существует сегодня на Западе, и как быть с тем, что, как Вы только что сказали, фанатизм никогда не был так силен?

Я не думаю, что терпимость действительно существует. Я имею в виду, например, то, что сделали в Америке, где прошлись по всем публичным библиотекам и уничтожили любые книги, содержащие информацию о России. Вы не можете назвать это совершенной терпимостью.

Без энтузиазма мы не могли бы действовать. Если мы чересчур преисполнены энтузиазмом, то существует опасность стать фанатиками. Как мы можем быть уверены, что действуем правильно и не ввергаем себя в состояние фанатизма?

Конечно, я не претендую на истину, но, на мой взгляд, вы можете сделать лишь следующее. Вы можете сделать принципом то, что будете действовать только на том основании, которое, как вы полагаете, скорее всего истинно. Лучше воздержаться от действий, если они будут гибельны и ошибочны. Я бы сравнил это с сжиганием людей на костре. Думаю, что если общепринятая теология времен гонений была бы совершено истинной, то сжигание еретиков на костре было бы праведным делом. Но если бы существовала хоть малейшая возможность того, что эта теология неверна, то тогда вы бы делали плохое дело. Я думаю, что мы должны руководствоваться такого рода принципами.

Применимо ли это к политическим партиям или правительствам?

Да, конечно. Я считаю, что каждый, кто принадлежит к политической партии, думает, что другая партия не права, но это не означает, что мы имеем право идти и убивать сторонников другой партии.

Каковы пределы терпимости, и когда терпимость превращается во вседозволенность и хаос?

Я думаю, обычным ответом с позиции либерала был бы следующий: должна существовать абсолютная терпимость по отношению к пропаганде взглядов, которые не противоречат законам, но не должно существовать полной терпимости к защите действий, которые остаются криминальными до того момента, пока не изменен закон. Проиллюстрируем это так: вы можете, например, быть сторонником введения института смертной казни в стране, где она не существует, но вы не должны чувствовать себя свободным до такой степени, чтобы убить любого, кто, как вы думаете, заслуживает этого.

Как Вы думаете, фанатизм толкает мир в пучину? Как нам выбраться из нее?

Волны успокоятся, и поверхность станет ровной, но они утихнут, только когда мир будет находиться в довольно стабильных условиях. До тех пор, пока он находится в очень нестабильных условиях, существует ситуация, благоприятствующая фанатизму, поэтому, я думаю, нужно попытаться установить некоторую степень стабильности в мире.

Вы думаете, существует какой-нибудь шанс ослабить фанатизм в мире?

О, я думаю, что есть огромный шанс. Полагаю, это зависит от политиков. Думаю, что если бы у нас была система, при которой угроза мировой войны была бы не столь большой, то произошел бы очень быстрый рост терпимости и разумности как на Востоке, так и на Западе. Но, я думаю, пока существует напряженность, это очень сложно.

Интервью 1959 г.

Национализм[17]

Вместо того чтобы убивать своего соседа, пусть даже глубоко ненавистного, следует, с помощью пропаганды, перенести ненависть к нему на ненависть к какой-нибудь соседней державе – и тогда ваши преступные побуждения, как по волшебству, превратятся в героизм патриота.

Б. Рассел

Вудро Уайт

Как Вы думаете, лорд Рассел, национализм – это плохое или хорошее явление?

Лорд Рассел

Необходимо понимать разницу между культурным и политическим аспектами национализма. С точки зрения культуры, необычайное единообразие современного мира – довольно прискорбная вещь. Если вы приезжаете в дорогой отель, то не найдете ничего, что указывало бы вам на то, какой это континент, или какая часть мира, или что-нибудь еще. Все они в точности похожи друг на друга во всем мире, все это немного скучно, и едва ли стоит предпринимать поездку в качестве богатого путешественника. Если вы хотите увидеть другие страны, вам нужно путешествовать как бедняку, и в этом отношении, я думаю, найдется много хорошего сказать в защиту национализма. В защиту сохранения разнообразия – в литературе, в искусстве, в языке и во всех аспектах культурной жизни. Но когда национализм приходит в политическую жизнь, я думаю, он становится абсолютным злом. Я не думаю, что существует хоть что-то, что может быть сказано в его защиту.

Что бы Вы сказали о целях, основных целях, организации национального государства?

Основные цели – это те, которые само государство называет «защитой», и то, что все другие государства называют «агрессией». Это один и тот же феномен, только каждая сторона дает ему разные названия. Фактически, государство – это прежде всего организация для уничтожения чужаков, это его главная цель. Существуют, конечно, и другие вещи, которые оно делает. Оно дает определенное количество образования, но в курсе этого образования вы усердно стараетесь заставить молодежь думать, что убивать иностранцев – это благородное дело. Взять, например, строки в национальном гимне, которые не так часто исполняются, как во времена моей молодости, где говорится: «Разоблачим их мошеннический обман, сорвем их политические планы и повергнем их». Мы все, бывало, распевали это с большим удовольствием перед каждым иностранцем.

Как «Правь, Британия!»?

Да, и «Правь, Британия!» тоже. Сейчас, с тех пор как Британия прекратила властвовать, мы не можем так же красиво срифмовать: «Управляйте, Соединенные Штаты, Соединенные Штаты, властвуйте», – так как это не будет скандироваться. И таким образом мы все это прекратили.

Вы это имеете в виду, когда говорите о национализме как об опасной вещи?

Я говорю, что он опасен в той его части, в которой он внушает убеждение, что ваша собственная страна великолепна и всегда во всем права, тогда как о других странах, можно сказать словами мистера Подснапа у Диккенса: «Иностранные нации, мне жаль об этом говорить, поступают так, как они поступают». Я не думаю, что правильно рассматривать иностранные нации таким образом. Тому есть множество курьезных примеров. Я написал книгу, в которой речь шла о национализме и было такое высказывание: «Существует, конечно, одна нация, которая объединяет в себе все высшие добродетели, которые каждая нация приписывает себе. Эта та, к которой принадлежит мой читатель». И я получил письмо от поляка, говорящее: «Я так счастлив, что вы признаете превосходство Польши».

Да, я понимаю. Кате еще примеры возникают в этой связи… я имею в виду, можете ли Вы еще проиллюстрировать это?

Да. На совещании Объединенных наций присутствовала очаровательная юная леди, очень увлеченная ездой на велосипеде. Она приехала из Эквадора и однажды, потеряв управление, на велосипеде скатилась вниз с очень крутого холма и чуть не убилась. И мой друг, Гилберт Мюррей, спросил ее: «Вы не испугались, когда летели с этого холма?» И она ответила: «О, нет. Я сказала сама себе: помни, что ты – эквадорка!»

Но это, конечно, можно отнести к любому.

Да. Я иногда рассказывал эту историю, и все смеялись. И я говорил: «Да, но знаете, если бы я упомянул некую другую страну, никто бы не смеялся».

Да. Почему люди хотят быть разделенными на национальные государства?

Это объясняется нашей эмоциональной организацией. Мы подвержены в равной степени и любви, и ненависти, и любим проявлять и то и другое. Мы любим наших соотечественников и ненавидим иностранцев. Конечно, мы любим наших соотечественников только тогда, когда думаем об иностранцах. Когда мы об иностранцах забываем, то уже не любим так сильно соотечественников.

Но что же тогда делать со всем этим? Вы говорите, что определенная степень национализма приемлема и правильна. Но как Вы собираетесь определить, что национализм не зашел слишком далеко?

Я не думаю, что это возможно; вы никогда не сможете быть уверены в таких вещах. Но вы можете заявить, и мир должен заявить о том, что если человечество хочет выжить, то армии, военно-морские и воздушные силы должны быть не национальными, а интернациональными. Тогда не будет иметь большого значения, думаете ли вы плохо о какой-нибудь другой стране, учитывая, что вы не сможете уничтожить ее.

Я понял кое-что еще. Иногда, если вы чувствуете, что вы совершаете что-то ради своей страны, например, покоряете гору Эверест или изобретаете машину, способную летать в космическом пространстве, у вас будет гораздо больше вдохновения, и вы сделаете это более энергично и эффективно, чем когда вы думаете, что совершаете что-то, руководствуясь туманными глобальными принципами.

Да, действительно, люди хотят иметь довольно ограниченный стимул, но, я думаю, существует множество способов для его поддержания. Я имею в виду, что такие вещи, как, например, экспедицию на Эверест, готовит не страна, но почти всегда какие-нибудь учреждения или группы очень богатых людей или что-то в этом роде, и вы можете совершить это восхождение в их честь так же, как и для славы своей страны.

Но если вы хотите некоторого соперничества и стимула в соревновании, конечно, нация – действительно очень удобный способ добиться этого?

Да. Я совсем не возражаю против соревнования и соперничества, при условии, что оно не приводит к убийству. Я думаю, допустима конкуренция между городами. Если один город строит очень красивую ратушу, в другом думают: «У нас тоже должна быть прекрасная ратуша». Соревнование такого сорта приводит к чему-то хорошему. Манчестер и Ливерпуль, насколько я понимаю, не любят друг друга, но они не содержат частных армий, чтобы вести войну друг с другом.

Расскажите, как вы собираетесь управлять организованным обществом, особенно во времена опасности, кризисов или напряженности, если вы не верите в лозунги из статьи «Моя страна – права или нет»?

Если говорить здесь о том, что должно быть фактически, то, как я сказал выше, должна существовать только единая военная сила, интернациональная, а не национальная. В этом случае опасные ситуации, о которых вы говорите, не возникали бы, потому что не было бы возможности для национальной агрессии, и тем самым не было бы нужды в национальной защите.

Но они все же возникают в настоящее время?

Они все же возникают в настоящее время, и вы должны донести до людей мысль, что несмотря на то что будет правильно сопротивляться агрессии, неправильно совершать агрессию. Если никто не будет совершать агрессий, не возникнет поводов и для отражения агрессии. Но я все же думаю, что отражение агрессии – это достаточно правильный поступок.

Возьмем Средний Восток с конца последней войны. Сейчас арабский национализм породил много новых государств и сильное чувство самоуважения и процветания для большого числа арабов. Так хорошо это или плохо?

Пока еще очень трудно об этом говорить. Я думаю, пока это включает в себя повышение самоуважения арабов или заставляет их думать, что они способны на великие достижения – все это хорошо. Но когда национализм подразумевает ненависть к людям, которые не являются арабами, например, жителям Израиля, это не может считаться хорошим.

Чего я не понимаю, так это того, как кто-нибудь, действуя иногда в рамках националистических чувств, совершает достойные поступки. Как можно предотвратить их превращение в плохие?

Просто путем объединения правительств. Возьмем, например, случай Англии и Шотландии. Англия и Шотландия находились в состоянии войны друг с другом в течение столетий, я подчеркиваю, столетий, и с каждой стороны границы поддерживалось и считалось правильным ненавидеть людей на другой стороне границы. А затем, из-за чисто династической случайности, правительства были объединены, и эта ненависть исчезла.

Вы имеете в виду то, что у них оказался один и тот же король?

Да.

По ошибке?

Да.

Насколько, по вашему мнению, расовое предубеждение связано с национализмом?

Конечно, это его составная часть. Я имею в виду, что расовое предубеждение возникает, если существует расовое различие между двумя соседствующими нациями. Расовое предубеждение возникает и усиливает национализм каждой нации. Это не одно и то же, расовое предубеждение отличается от национализма, но оно очень легко вступает в союз с ним.

Как Вы считаете, расовые предубеждения усилились за последние пятьдесят лет?

Да, я полагаю, это так, но я не совсем уверен. Я… я не знаю, возьмем, например, Редьярда Киплинга, сделавшего очень много для поощрения британского империализма. Он говорил о «малых племенах, не знающих закона», и все его книги внушали, что любой, кто не был белым – или можно даже сказать, что любой, кто не был британцем, был в чем-то неполноценным.

Мы все знаем, что американцы и европейцы страдают от расовых предрассудков. Как Вы думаете, азиаты и африканцы страдают от них меньше?

Нисколько. И фактически из-за того, что это довольно ново для них, они, вероятно, страдают от расовых предрассудков в настоящий момент больше. Я думаю, что и африканский, и азиатский национализм в настоящий момент гораздо сильнее, чем тот, который существует среди европейцев, потому что они только почувствовали к нему вкус. Я думаю, что это очень, очень большая опасность. Я думаю, национализм, не говоря уже о напряженности и угрозе войны между Востоком и Западом, – это величайшая опасность, с которой человек столкнулся в наше время.

Что Вы думаете о такой ситуации: иногда, когда с другими нациями плохо обращаются, люди идеализируют их?

Да, это так. Это устойчивый шаблон; когда некоторые нации, или классы, или еще кто-нибудь несправедливо притесняются, люди из добрых, человечных побуждений начинают думать, что они должны быть в высшей степени добродетельными и совершенно очаровательными людьми. И когда, наконец, эти нации или классы получают свободу, они, по мере роста их могущества, сами начинают творить все то зло, которое до этого совершали их угнетатели.

Это неизбежная схема?

Нет, нет. Это не неизбежно, и это не всегда случается. Я… я думаю, за пример того, что это происходит не всегда так, можно взять Индию. Я думаю, Индия, с тех пор как она стала свободной, обошлась без того зла, которое так часто случается с освобожденными людьми.

Почему Вы думаете, что национализм кажется сейчас гораздо более опасным, чем когда-либо прежде?

О, это все из-за образования. Образование приносит ужасно много вреда. Я иногда думаю, что было бы лучше, если бы люди были все еще неспособны читать и писать. Потому что огромное большинство из них, когда они научатся читать и писать, становятся открыты для пропаганды, а в каждой стране пропаганда контролируется государством и представляет собой то, что нравится государству. А что нравится государству, так это ваша готовность совершить убийство, когда вам прикажут.

Минуту назад Вы говорили, что, по Вашему мнению, национализм – это худшая из вещей, существующих в мире. Вы имели в виду, что он даже опаснее, чем коммунизм?

Ну, я не думаю, что это большая опасность, чем напряженность между Востоком и Западом, которая, я думаю, – величайшая опасность в мире. Но я думаю, что если напряженность между Востоком и Западом будет устранена, то национализм будет таковой опасностью. Национализм угрожал бы человечеству больше, чем мирное распространение коммунизма.

Есть ли какое-нибудь еще решение проблемы национализма, чем, скажем, угроза вторжения с Марса?

Да, это остановило бы его сразу. Тогда бы у нас появился планетарный национализм нашей планеты против других планет. В школах мы бы учили, насколько более прекрасна наша планета, чем этот жалкий Марс, о котором мы не знаем ничего и поэтому можем вообразить любое количество присущих ему пороков, так что это будет очень простое решение. Но я боюсь, что мы не можем рассчитывать на это. Я думаю, мы должны надеяться, что у людей все же появятся позитивные цели – цели обеспечения процветания своей собственной и других стран, а не негативные цели раздоров.

Интервью 1959 г.

Происхождение фашизма[18]

Всемирная история есть сумма всего того, чего можно было бы избежать.

Б. Рассел

При сравнении нашего века с веком, скажем, Георга I мы наблюдаем основательные изменения интеллектуального порядка, которые являются следствием изменения общей атмосферы в политике. В определенном смысле мировоззрение двухсотлетней давности может быть названо «рациональным», а мировоззрение, наиболее характерное для нашего времени, может быть названо «антирациональным». Но я бы хотел использовать эти слова, не подразумевая полного принятия одного мировоззрения или полного неприятия другого. Кроме того, важно помнить, что на политические события очень часто влияют теории прежних времен: существует обычно значительный интервал между появлением теории в виде книги и ее практическим воздействием. Английская политика в 1860 г. находилась под влиянием идей, высказанных Адамом Смитом в 1776 г.; немецкая политика сегодня – это реализация теорий, изложенных Фихте в 1807 г.; русская политика с 1917 г. – это воплощенные (в жизнь) идеи Манифеста Коммунистической партии 1848 г. Таким образом, чтобы понять современную эпоху, необходимо обратиться к более раннему времени.

Широко распространенная политическая доктрина имеет, как правило, два различных истока. С одной стороны, существуют интеллектуальные предшественники: люди, которые выдвинули теории, основанные, благодаря развитию или реакции, на предшествующих теориях. С другой стороны, существуют экономические и политические условия, которые предрасполагают людей принимать взгляды, соответствующие определенным настроениям. Это не единственное обстоятельство, объясняющее часто встречающееся пренебрежение интеллектуальным наследием. В особых случаях, которые нас и интересуют, в различных странах послевоенного мира существуют определенные основания для недовольства, которые располагают людей, живущих в этих странах, к восприятию определенной общей философии, выработанной в более раннее время. Я предлагаю сначала рассмотреть эту философию, а затем проанализировать причины ее сегодняшней популярности.

Бунт против разума начинался как бунт против рассуждения. В первой половине XVIII в., когда умами людей правил Ньютон, существовало широко распространенное мнение, что познание представляет собой открытие простых общих законов, из которых посредством дедукции могут быть выведены заключения. Многие забывали, что ньютоновский закон гравитации основывался на столетних тщательных наблюдениях, и полагали, что общие законы могут быть просто открыты в природе. Существовала естественная религия, естественное право, естественная мораль и так далее. Предполагалось, что эти отрасли знания состоят из убедительных выводов, сделанных на основании очевидных аксиом в стиле Евклида. Политическим итогом распространения этого мнения стала доктрина Прав Человека в том виде, в каком она проповедовалась во время Американской и Французской революций.

Но в тот самый момент, когда Храм Разума, казалось, был почти завершен, под него была подложена бомба, и в результате все сооружение взлетело на воздух. Человеком, подложившим эту бомбу, был Давид Юм. Его «Трактат о человеческой природе», опубликованный в 1739 г., имел подзаголовок «Попытка распространить экспериментальный метод рассуждений на моральные проблемы». Этот подзаголовок целиком объясняет его намерение, но только наполовину – его исполнение. Намерением была замена наблюдения и индуктивного метода на дедукцию, происходящую из кажущихся самоочевидными аксиом. По складу ума он был законченным рационалистом, хотя скорее бэконианского, чем аристотелевского толка. Но почти беспримерное сочетание проницательности с интеллектуальной честностью привели его к несомненным и разрушительным заключениям: индукция – это логически необоснованная привычка, а вера в причинность немногим лучше, чем суеверие. Из этого следовало, что наука, наряду с богословием, должна быть разоблачена как собрание несбыточных надежд и иррациональных убеждений.

В учении Юма рационализм и скептицизм мирно сосуществовали. Скептицизм предназначался только для исследований и был забыт в делах практических. Кроме того, практическая жизнь управлялась, насколько это было возможно, именно теми методами науки, которые ставил под сомнение его скептицизм. Такой компромисс был возможен только для человека, который был в равной степени и философом, и земным человеком; есть также и оттенок аристократического торизма в сохранении эзотерического неверия для посвященных. Мир отказался принять доктрины Юма во всей их полноте. Последователи Юма отвергали его скептицизм, тогда как немецкие оппоненты Юма подчеркивали скептицизм как неизбежный результат исключительно научного и рационального мировоззрения. Таким образом, в результате знакомства с учением Юма британская философия стала поверхностной, а немецкая философия – антирациональной; и в том и другом случае из-за боязни невыносимого агностицизма. Европейская мысль никогда не возвратит себе свою прежнюю искренность; среди преемников Юма здравомыслие означало поверхностность, а глубина – некоторую степень сумасшествия. Старые споры, начатые в свое время Юмом, продолжаются в большинстве недавних философских дискуссий по проблемам квантовой физики.

Философия, характерная для Германии, начинается с Канта и начинается как реакция против философии Юма. Канту было предопределено верить в причинность. Бога, вечность, моральный закон и так далее, но он сознавал, что философия Юма сделала это довольно сложным. Поэтому он придумал разницу между «чистым» и «практическим» разумом. «Чистый» разум касался всего, что может быть доказано, а таких вещей не так много; «практический» разум имел отношение к тому, что необходимо для добродетели, а таких вещей очень много. Конечно, очевидно, что «чистый» разум был просто разумом, тогда как «практический» разум был предрассудком. Таким образом, Кант вернул в философию обращение к чему-то осознанному как явление, находящееся вне сферы теоретической рациональности, что изгонялось из школ с самого зарождения схоластики.

Даже более важной фигурой, чем Кант, с нашей точки зрения, был его непосредственный преемник – Фихте, который, пройдя путь от философии к политике, дал жизнь новому движению, ставшему национал-социализмом. Но прежде чем начинать разговор о нем, следует добавить кое-что еще о концепции «разума».

Ввиду неудачи найти ответ на проблемы, поставленные Юмом, «разум» не мог более рассматриваться как нечто абсолютное, и любое рассуждение, сделанное на разумных основаниях, осуждалось с теоретической точки зрения. Тем не менее, очевидна разница, к тому же очень существенная, между настроением, скажем, философских радикалов и таких людей, как ранние мусульманские фанатики. Если мы называем первый склад ума разумным, а второй безрассудным, то становится очевидным, что за недавнее время имел место рост неразумности.

Я думаю, то, что мы на практике имеем в виду, когда говорим о разуме, можно определить с помощью трех характеристик. Во-первых, разум полагается скорее на убеждение, чем на силу; во-вторых, он стремится убедить с помощью аргументов, которые, по мнению человека, использующего их, являются совершенно обоснованными; и в-третьих, при формировании определенного мнения он использует в наибольшей степени наблюдение и индукцию, а интуицию – в наименьшей степени. Первая из этих характеристик берет начало в практике Инквизиции; вторая – в таких методах, как британская военная пропаганда, которую хвалил Гитлер на том основании, что пропаганда «должна тем глубже опускаться с интеллектуальных высот, чем больше количество людей, вниманием которых она должна овладеть»; третья запрещает использование предпосылки типа той, что сделал президент Эндрю Джексон относительно Миссисипи: «Господь Всемогущий предполагал, что эта великая долина будет принадлежать одному народу», которая была очевидной для него и его слушателей, но не было столь легко доказуемым для того, кто сомневался в нем.

Опора на разум, охарактеризованный таким образом, предполагает определенную общность интересов и взглядов между кем-либо и его аудиторией. Миссис Бонд действительно пыталась опереться на разум, когда кричала своим уткам: «Подойдите и вы будете убиты, чтобы быть нафаршированными и понравиться моим покупателям», но, в общем, обращение к разуму – вещь неэффективная в отношении тех, кого мы собираемся уничтожить. Любители мяса не пытаются найти аргументов, которые казались бы вескими для овцы, и Ницше не пытается убедить массы населения, которые он называет «неумелыми и неприспособленными». Не делает этого и Маркс, пытаясь заручиться поддержкой капиталистов. Как показывают эти примеры, взывать к разуму легче, когда власть полностью подчинена олигархии. В Англии XVIII в. важны были мнения только аристократов и их друзей, а эти мнения всегда могли быть представлены в рациональной форме другим аристократам. Когда количество политических избирателей становится больше и разнообразнее, все сложнее обращаться к их разуму, поскольку уменьшается число общепризнанных принципов, лежащих в основе возможного согласия. Если невозможно найти таких предпосылок согласия, то люди склонны полагаться на собственную интуицию; а поскольку интуиция у разных групп разная, то опора на нее ведет к борьбе и власти политиков.

В этом смысле выступления против разума – феномен, время от времени повторяющийся в истории. Ранний буддизм был разумным, его поздние формы и индуизм, заменивший буддизм в Индии, не были таковыми. В Древней Греции орфики восстали против гомеровской рациональности. От Сократа и до Марка Аврелия выдающиеся люди в древнем мире были в основном рационально мыслящими. После Марка Аврелия даже консервативные неоплатоники были полны предрассудков. За исключением мусульманского мира, требования разума были в забвении вплоть до XI в., после которого, благодаря схоластике, Возрождению и науке, они стали господствующими. Противодействие началось с Руссо и Уэсли, но было сдержано триумфом науки и техники в XIX в. Вера в разум достигла своего максимума в 60-е гг.; потом она стала постепенно уменьшаться и уменьшается до сего дня. Рационализм и антирационализм сосуществовали с начала греческой цивилизации, и каждый раз, когда один из них, казалось бы, становился господствующим, начинался новый виток развития его противоположности.

Современное выступление против разума в значительной степени отличается от большинства предшествующих. Начиная с движения орфиков, обычной целью в прошлом было спасение – сложное понятие, включающее в себя и добродетель, и счастье, и достигалась эта цель, как правило, благодаря трудному самоотречению. Целью иррационалистов нашего времени является не спасение, а власть. Они, следовательно, развивают этику, которая противоположна этике Христианства и Буддизма, и из-за своей страсти к господству они неизбежно включаются в политическую деятельность. Их представители среди писателей – это Фихте, Карлейль, Мадзини, Ницше, при поддержке таких авторов, как Трейчке, Редьярд Киплинг, Хьюстон Чемберлен и Бергсон. Противопоставлены этому движению сторонники Бентама и социалисты, которые могут рассматриваться как два крыла одной партии: оба космополитические, оба демократические, оба призывают к экономической независимости. Они отличаются inter se по средствам, но не по целям, тогда как новое движение, которое достигло своей кульминации уже в идеях Гитлера, не только отличается целями от обоих указанных выше движений, но отличается и от всей традиции христианской цивилизации.

Цель, которую, по мнению почти всех иррационалистов, на основе учений которых сформировался фашизм, должен преследовать государственный деятель, наиболее ясно выразил Ницше. Сознательно противопоставляя себя христианству, а также утилитаристам, он отвергает доктрины Бентама относительно счастья и «наибольшего счастья для наибольшего числа людей». «Человечество, – говорит он, – несомненно, скорее средство, чем цель… человечество – просто материал для опыта». Цель, которую он предлагает, – это величие исключительного человека: «Цель – достигнуть этой огромной энергии величия, которая может создать человека будущего средствами дисциплины и также посредством уничтожения миллионов неумелых и неприспособленных, который тем не менее может избежать разрушения в виде страданий, созданных вследствие этого, подобных которым никогда прежде не видели». Следует заметить, что эта концепция цели не может считаться сама по себе противоположной разуму, так как вопросы целей не подвержены рациональному обсуждению. Нам это может не нравиться – мне лично это не нравится, – но мы не можем опровергнуть это после того, как Ницше смог доказать это. Существует, тем не менее, естественная связь с иррациональностью, поскольку разум требует беспристрастности, тогда как культ великого человека всегда имеет в качестве меньшей предпосылки утверждение: «Я великий человек».

Все основатели той школы мысли, из которой вырос фашизм, имеют определенные общие характеристики. Они ищут добро скорее в воле, чем в чувстве или знании; они ценят силу больше, чем счастье; они предпочитают принуждение дискуссии, войну – миру, аристократию – демократии, пропаганду – научной беспристрастности. Они поддерживают спартанскую форму аскетизма в противоположность христианской форме, т. е. они рассматривают аскетизм как средство достижения господства над другими, а не как самодисциплину, которая способствует добродетели и дает счастье только в другом мире. Позднее некоторые из них прониклись популярным дарвинизмом и считали борьбу за существование источником появления высших существ; но это скорее борьба между расами, чем между личностями, такая, которую поддерживали апостолы свободной конкуренции. Удовольствие и знание, рассматриваемые в качестве целей, кажутся им чрезмерно пассивными. Удовольствие они подменяют славой, а знания – прагматическим утверждением, что то, чего они желают, истинно. У Фихте, Карлейля и Мадзини эти доктрины еще окутаны мантией традиционного моралистического ханжества; у Ницше они впервые выступают неприкрыто и бесстыдно.

Фихте получил меньшую, чем ему надлежит, долю кредита в открытии этого великого движения. Он начинал как абстрактный метафизик, но затем показал даже определенно деспотичный и эгоистичный характер. Вся его философия развивалась из предположения «Я – это Я» или, как он говорит:

«Эго само себя постулирует, и оно есть в результате этого простого утверждения себя, это и действующая сила, и результат действия, активность и то, что является результатом действия, я есть выражает делодействие (Tathandlung). Эго есть, потому что оно само себя постулировало».

Эго, согласно этой теории, существует потому, что оно выражает волю к существованию. Теперь представляется, что нон-Эго также существует потому, что этого желает Эго, но нон-Эго, порожденное таким образом, никогда не станет действительно внешним по отношению к Эго, которое определяет его постулирование. Людовик XIV говорил: «Государство – это я», Фихте говорил: «Вселенная – это я». Как заметил Гейне, сравнивая Канта и Робеспьера, «в сравнении с нами, немцами, вы, французы, банальны и посредственны».

Позднее Фихте действительно объяснял, что когда он говорит «Я», он имеет в виду «Бог», но это не вполне убеждает читателя.

Когда, в результате битвы при Йене, Фихте пришлось бежать из Берлина, он начал думать, что слишком энергично утверждал нон-Эго в лице Наполеона. По возвращении в 1807 г. он представил свое знаменитое «Обращение к немецкому народу», в котором впервые была изложена доктрина национализма. Это обращение начинается с объяснения того, что немцы выше всех остальных современников, потому что только они имеют чистый язык (язык без примесей). (Русские, турки и китайцы, не говоря уже об эскимосах и готтентотах, тоже имеют чистые языки, но они не упоминаются в исторической книге Фихте.) Чистота немецкого языка делает немцев исключительно способными к глубоким размышлениям. Фихте заключает, что «иметь характер и быть немцем, без сомнения, значит одно и то же». Но если немецкий характер нужно ограждать от иностранного развращающего влияния и если немецкий народ должен быть способен действовать как единое целое, то должен быть новый тип образования, который будет «формировать немцев в единое тело». Новое образование, говорит он, «должно состоять существенным образом в том, чтобы полностью уничтожить свободу воли». Он добавляет, что воля – «это неотъемлемая сущность человека».

Не нужно внешней торговли помимо того, что является абсолютно необходимым. Нужна всеобщая военная служба: каждый обязан сражаться не за материальное благосостояние, не за свободу, не в защиту конституции, но под влиянием импульса «жадного пламени высшего патриотизма, которым объята нация, как покровом вечности, за который благородный человек радостно пожертвует собой, а подлый человек, который существует единственно ради других, тем более должен пожертвовать собой».

Эта доктрина, говорящая, что «благородный» человек – цель человечества и что «неблагородный» человек не может предъявлять свои права на что-либо, – это суть современных нападок на демократию. Христианство учило, что каждый человек имеет бессмертную душу и что в этом отношении все люди равны. Теория «прав человека» была только развитием христианской доктрины. Утилитаризм, несмотря на то, что он не допускал абсолютных «прав» для личности, придавал одинаковое значение счастью как одного человека, так и другого; таким образом, он приводил к демократии, так же, как и доктрина естественных прав. Но Фихте, являясь своего рода политическим кальвинистом, выделял определенных людей как избранных и признавал негодными всех остальных.

Сложность, конечно, состояла в том, чтобы узнать, кто является избранным. В мире, в котором доктрина Фихте была бы повсеместно принята, каждый человек думал бы, что он «благородный», и присоединился бы к определенной партии людей, подобных ему самому, чтобы разделить часть своего величия. Эти люди могут принадлежать к его нации, как в случае с Фихте, или к его классу, как это происходит у коммунистического пролетариата, или к его семье, как у Наполеона. Не существует объективного критерия «благородства», кроме успеха в войне, поэтому война – необходимый результат этой доктрины.

Мировоззрение Карлейля, в основном, выводимо из мировоззрения Фихте, который имел на него сильное и единовластное влияние. Но Карлейль добавил нечто, что с тех пор стало характерной чертой всей школы: разновидность социализма и заботу о пролетариате, в основе которой на самом деле лежала неприязнь к капитализму и нуворишам. Карлейль делал это так хорошо, что ввел в заблуждение даже Энгельса, чья книга об английском рабочем классе 1844 г. упоминает его с наилучшей похвалой. Учитывая это, мы едва ли можем удивляться тому, что множество людей поверили в социалистический фасад национал-социализма.

Карлейль, на самом деле, все еще продолжает одурачивать людей. Его «культ героя» звучит очень возвышенно. Мы нуждаемся, говорит он, не в выборах парламента, а в «королях-героях, да и весь мир не без героев». Чтобы понять это, нужно изучить воплощение данных идей в действительности. Карлейль в книге «Прошлое и настоящее» показывает аббата ХН в. Самсона как пример, но любой человек, не желающий принимать это на веру, прочитав «Хроники Жослина Бракелонда», обнаружит, что аббат был беспринципным негодяем, сочетавшим в себе пороки деспотичного лендлорда с недостатками мелочного крючкотворца-стряпчего. Другие герои Карлейля, по меньшей мере, так же сомнительны. Кромвелевская резня в Ирландии подвигла его на следующее замечание: «Но во времена Оливера (Кромвеля) продолжала существовать вера в Божью кару, во времена Оливера не было еще безумной тарабарщины «упразднения Главного наказания», жан-жаковской филантропии, и всеобщая притворная чувствительность в этом мире все еще так же полна греха… Только в последнем декадентском поколении…, может быть, такая беспорядочная мешанина Добра и Зла во всеобщую слащавость окажет воздействие на нашу землю». О большинстве других его героев, таких как Фридрих Великий, Д-р Франсиа и губернатор Ирландии, необходимо сказать, что их общей характеристикой была жажда крови.

Те, кто все еще думают, что Карлейль был в некотором смысле более или менее либералом, должны прочесть его главу о демократии в книге «Прошлое и Настоящее». Большая ее часть занята восхвалением Вильгельма Завоевателя и описанием славной жизни, которой наслаждались крепостные в его время. Затем следует определение свободы: «Истинная свобода человека состояла в том, чтобы понять правильный путь (или его силой заставляли понять этот путь) и идти по нему». Затем он переходит к утверждению, что демократия «означает отчаяние найти героев, чтобы управлять народом, и довольствуется только желанием иметь их». Глава заканчивается утверждением, сделанном красноречивым пророческим языком, о том, что когда демократия исчерпает свое существование, все равно останется проблема, а именно «поиск правительства вашими Истинными Руководителями». Есть ли во всем этом хоть одно слово, под которым бы не подписался Гитлер?

Мадзини был более умеренным человеком, чем Карлейль, с которым он расходился во мнениях по поводу культа героев. Не отдельный великий человек, но нация была объектом его поклонения, и, несмотря на то, что он ставил Италию выше всех, он отводил определенную роль и каждой европейской нации, за исключением ирландской. Тем не менее, Мадзини, как и Карлейль, полагал, что долг должен быть превыше счастья, даже всеобщего счастья. Он думал, что Бог открыт для любого человека, что правильно; необходимо только, чтобы каждый подчинялся закону морали так, как он его чувствует в своем собственном сердце. Мадзини никогда не сознавал, что разные люди могут искренне по-разному понимать предписания морального закона или что он на самом деле требует того, чтобы другие действовали в соответствии с его откровением. Он ставил мораль над демократией, говоря: «Простое голосование большинства не утверждает верховную власть, если оно очевидно противоречит высшим моральным заповедям… воля людей священна, когда она толкует и применяет моральный закон, она недействительна и бессильна, когда отделяет себя от закона и только представляет капризы». Это также мнение и Муссолини.

Один-единственный важный элемент был с тех пор добавлен к доктрине этой школы, а именно: псевдодарвинистская вера в «расу». (Фихте сделал немецкое превосходство вопросом языка, а не биологической наследственности.) Ницше, который, в отличие от своих последователей, не был националистом или антисемитом, применял теорию только в отношении различных индивидуумов: он хотел, чтобы неполноценным людям препятствовали иметь детей, и надеялся, с помощью методов собаковода, вывести расу сверхлюдей, у которых будет вся власть и для чьей только пользы будет существовать остальное человечество. Но в дальнейшем писатели с похожими взглядами пытались доказать, что все превосходное связано с принадлежностью к их собственной расе. Ирландские профессора пишут книги, чтобы доказать, что Гомер был ирландцем; французские антропологи предоставляют свидетельства того, что кельты, а не тевтоны, были источником цивилизации в Северной Европе; Хьюстон Чемберлен доказывает во всех подробностях, что Данте был немцем и что Христос не был евреем. Подчеркивание расы было повсеместным среди англо-индусов, от которых империалистическая Англия подхватила эту заразу благодаря Редьярду Киплингу. Вместе с тем антисемитские настроения никогда не были значимы в Англии, хотя англичанин Хьюстон Чемберлен был по большей части ответственен за создание фальшивого исторического базиса для этих настроений в Германии, где они существовали еще со времен Средневековья.

О расе, если в это понятие не вмешивать политику, достаточно было бы сказать, что ничего политически важного о ней не известно. Как вероятность можно принять то, что существуют генетические психические различия между расами, но определенно можно сказать, что мы еще не знаем, в чем эти различия заключаются. Во взрослом человеке влияние окружающей среды скрадывает наследственность. Более того, расовые различия среди различных европейцев не столь явны, как между белыми, желтыми и черными людьми. Не существует отчетливых физических характеристик, по которым можно было бы с уверенностью выделить представителей различных современных европейских наций, так как все мы произошли в результате смешения различных племен. Если даже какой-то один народ и достигнет умственного превосходства, каждая цивилизованная нация сможет выставить вполне обоснованное утверждение, которое докажет, что все притязания одинаково необоснованны. Возможно, что евреи стоят ниже немцев по развитию, но также возможно, что немцы по своему развитию находятся ниже евреев. Использование же в таком вопросе псевдодарвинистского языка совершенно антинаучно. К чему бы мы ни пришли в будущем, в настоящем у нас нет достаточных оснований для того, чтобы отдавать предпочтение одной нации в ущерб другой.

Все это движение, начиная с Фихте, служит методом поддержания чувства собственной исключительности и жажды власти посредством утверждений, в пользу которых не говорит ничего, кроме того, что они тешат чье-то самолюбие. Фихте нуждался в доктрине, которая заставила бы его чувствовать превосходство над Наполеоном; Карлейль и Ницше были слишком болезненны, поэтому искали компенсации в мире фантазии; британский империализм эпохи Редьярда Киплинга возник из-за стыда за потерю промышленного лидерства; а гитлеровское безумие нашего времени – это паутина мифа, в котором немецкое Эго пытается противостоять Версалю. Ни один человек не рассуждает здраво, когда его самолюбие жестоко задето, и те, кто умышленно унижают нацию, должны быть благодарны только сами себе, если она становится нацией безумных.

Это навело меня на мысль о тех причинах, которые лежат в основе широкого распространения иррациональной и даже антирациональной доктрины, анализируемой нами в данной статье. Во все времена существуют всевозможные теории, проповедуемые всевозможными пророками, но популярными становятся те, которые учитывают настроения, создаваемые обстоятельствами времени. Доктрины современных иррационалистов, как мы видели, характеризуются следующим: подчеркиванием воли как противоположности мысли и чувству; прославлением силы; верой в интуитивное «постулирование» предположений в противовес наблюдениям и индукции. Это состояние ума – естественная реакция тех, кто имеет привычку управлять современными механизмами, такими как аэропланы, а также тех, у кого меньше власти, чем прежде, и нет возможности найти какое-либо рациональное основание для восстановления своего прежнего превосходства. Индустриальное общество и война, создавая привычку к механической силе, становятся причиной огромных перемен в экономической и политической власти, и поэтому приводят большие группы людей в состояние практического самоутверждения. Отсюда и рост фашизма.

Сравнивая мир 1920 г. и 1820 г., мы обнаруживаем, что увеличилась власть у части крупных промышленников, наемных рабочих, женщин, еретиков и евреев. (Под «еретиками» я подразумеваю тех, чья религия не принадлежала к господствующей в их стране.) Соответственно, происходила утрата власти монархов, аристократии, священнослужителей, нижней прослойки среднего класса и мужчин в противоположность представительницам женского пола. Крупные промышленники, хотя и стали сильнее, чем в любой другой предыдущий период, чувствуют себя небезопасно из-за угрозы социализма, и особенно из-за страха перед Москвой. Заинтересованные в войне – генералы, адмиралы, авиаторы и фирмы, производящие оружие, – находятся в сходной ситуации: сильные в настоящий момент, но под угрозой «отвратительной шайки» большевиков и пацифистов. Некоторые слои общества уже потерпели поражение: короли и знать, лавочники, люди, оппонирующие религиозной терпимости и сожалеющие о днях мужского господства на женщинами. Похоже, они определенно потерпели крушение, экономическое и культурное развитие не оставило им места в современном мире. Естественно, они были недовольны, а в количественном отношении их было довольно много. Ницшеанская философия была психологически искусно приспособлена к их душевным потребностям, и очень мудро, что капиталисты и милитаристы использовали ее для сплочения поверженных в партию, которая должна поддерживать средневековую реакцию в отношении всего, за исключением промышленности и войны. Что касается промышленности и войны, то здесь все должно было быть современно в техническом отношении, но не в распределении сил и власти после достижения мира, который сделал социалистов опасными для существующих магнатов.

Таким образом, иррациональные элементы в нацистской философии существуют, говоря политическим языком, благодаря необходимости заручиться поддержкой той части населения, у которой больше нет никакого raison d’etre[19] в то время как относительно разумные элементы привносят промышленники и военные. Первые элементы – «иррациональные», потому что едва ли возможна ситуация, когда мелкие торговцы, например, смогут реализовывать свои надежды, и фантастические верования – это их единственное прибежище от безысходности. Per contra, надежды промышленников и военных могут быть реализованы фашистскими методами и едва ли каким-либо другим путем. Тот факт, что их надежды могут осуществиться только через разрушение цивилизации, делает их не просто иррациональными, но сатанинскими. Эти люди составляют лучшую, с интеллектуальной точки зрения, и худшую, с моральной точки зрения, часть данного движения; остальные, ослепленные блеском славы, героизма и самопожертвования, становятся невосприимчивыми к своим настоящим интересам и, охваченные эмоциями, позволяют использовать себя для достижения чужих целей. Такова психопатология нацизма.

Я беседовал с промышленниками и военными, поддерживающими фашизм как разумное учение, но их здравомыслие весьма относительно. Тиссен полагает, что посредством нацистского движения он может уничтожить социализм и одновременно невероятно расширить свой рынок сбыта. Однако сейчас, кажется, нет достаточных оснований полагать, что он прав, так же как думать, что были правы его предшественники в 1914 г. Ему нужно раздуть немецкую самоуверенность и националистические чувства до очень опасной степени, наиболее возможным результатом чего будет еще одна неудачная война. Даже начальный огромный успех не принес бы окончательной победы; сегодня, как и двадцать лет назад, немецкое правительство забывает о существовании Америки.

Есть один очень важный элемент, говорящий против нацизма, хотя он может рассматриваться как поддержка реакции, – я имею в виду организованную религию. Философия движения, получившего наивысшее выражение в нацизме, является в некотором смысле логическим развитием протестантизма. Этика Фихте и Карлейля – кальвинистская, и у Мадзини, который всю свою жизнь находился в состоянии оппозиции к Риму, была совершенно лютеровская вера в непогрешимость индивидуального сознания. Ницше страстно верил в ценность индивида и считал, что герой не должен подчиняться власти; в этом он развивал протестантский дух бунта. Можно было бы ожидать, что протестантская Церковь поддержит нацистское движение, и до определенной степени она так и сделала. Но во всех пунктах, общих для протестантизма и католицизма, оно противоречит новой философии. Ницше – явный антихристианин, и по прочтении сочинений Хьюстона Чемберлена создается впечатление, что христианство – это деградировавший предрассудок, появившийся среди полукровок-космополитов Востока. Отказ от смирения, любви к ближнему, кротости противоречит учению Госпела; и антисемитизм, как теоретический, так и практический, с трудом согласуется с религией еврейского происхождения. По этим причинам нацизм и христианство вряд ли будут друзьями, и вполне вероятно, что их антагонизм может привести к падению нацизма.

Существует еще одна причина, по которой современный культ безумия, будь то в Германии или еще где-нибудь, несовместим с традиционной формой христианства. Вдохновленное иудаизмом, христианство приняло понятие Истины, связанное с добродетелью Веры. Понятие и добродетель уцелели, подвергнувшись «искреннему сомнению», и, как все христианские добродетели, сохранились среди викторианских атеистов. Но постепенно влияние скептицизма и рекламы сделало безнадежным делом поиски истины, но очень выгодным – защиту лжи. Интеллектуальная честность, таким образом, была уничтожена. Гитлер, объясняя нацистскую программу, говорит:

«Национальное государство смотрит на науку, как на средство увеличения национальной гордости. Именно с этой точки зрения должна преподаваться не только мировая история, но и история цивилизации. Изобретатель должен быть великим не просто как изобретатель, но даже более – как соотечественник. Восхищение любым великим деянием должно совмещаться с гордостью, потому что его успешный создатель – это представитель нашей собственной нации. Мы должны выделять величайших из массы великих имен в немецкой истории и ставить их в пример молодежи таким впечатляющим образом, чтобы они смогли стать опорой непоколебимых националистических чувств».

Концепция науки как поиска истины настолько полностью исчезла из сознания Гитлера, что он даже не спорит с этим. Как мы знаем, теория относительности считалась плохой, так как была придумана евреем. Инквизиция отвергала доктрину Галилея, потому что считала ее неверной, но Гитлер принимает или отвергает доктрины по политическим причинам, не принимая во внимание их истинность или ложность. Бедный Уильям Джеймс, который придумал эту точку зрения, был бы в ужасе от того, как ее используют; но если однажды отказываются от понятия объективной истины, то ясно, что вопрос «во что я должен верить?» будет решаться, как я писал в 1907 г., «обращением к военной силе и суду больших батальонов», а не методами теологии или науки. Государства, чья политика основывается на выступлении против разума, должны, следовательно, оказаться в состоянии конфликта не только с образованием, но и с церковью, везде, где уцелело истинное христианство.

Важным элементом в причинах бунта против разума является то, что многие способные и энергичные люди не имеют выхода для своего властолюбия и поэтому становятся опасны. В прошлом маленькие государства давали возможность осуществлять политическую власть большему количеству людей, а небольшой бизнес давал большему количеству людей почувствовать экономическую власть. Рассмотрим вопрос о громадном населении, которое спит в пригородах и работает в больших городах. Добираясь в Лондон на поезде, человек проезжает мимо огромных районов маленьких деревень, населенных семьями, которые не чувствуют никакой солидарности с рабочим классом. Мужчина в семье не участвует в местных делах, так как он отсутствует весь день, подчиняясь приказам своих работодателей; единственный выход для его инициативы – это возделывание садика по выходным. В политическом плане он завидует всему, что делается для рабочего класса, но, хотя он чувствует себя бедняком, снобизм мешает ему принять методы социализма и профсоюзов. Его предместье может быть таким же густонаселенным, как какой-нибудь известный город античности, но его социальная жизнь апатична, и у него нет времени интересоваться ей. Для такого человека, если у него достаточно духа для выражения недовольства, фашистское движение может явиться освобождением.

Уменьшение разумности в политике – это результат двух факторов: с одной стороны, существуют классы и типы людей, для которых мир не предоставляет никаких возможностей, но которые не видят надежды, и в социализме, потому что они не являются наемными рабочими; с другой стороны, существуют талантливые и могущественные люди, чьи интересы противоречат интересам общества в целом и которые поэтому могут сохранить свое влияние при помощи поощрения разного вида истерии. Антикоммунизм, страх перед иностранной военной мощью и ненависть к иностранной конкуренции – этим пугают чаще всего. Я не имею в виду того, что ни один рационально мыслящий человек не может испытывать эти настроения; я говорю о том, что эти настроения используются таким образом, чтобы устранить разумное обсуждение практических вопросов. Две вещи, в которых мир нуждается больше всего, – это социализм и мир, но обе они противоречат интересам наиболее могущественных людей нашего времени. Не сложно сделать шаги, ведущие к ним (миру и социализму), кажущиеся противоположными интересам большей части населения, и простейший путь это сделать – вызвать массовую истерию. Чем больше опасность социализма и мира, тем больше правительства развращают душевную жизнь подвластных им людей; чем сильнее экономическая нужда в настоящем, тем больше желание страдающих уйти от интеллектуально трезвого взгляда на жизнь в объятья чего-то иллюзорного и обманчивого.

Лихорадка национализма, которая возрастала, начиная с 1848 г., представляет собой одну из форм культа безумия. Отказались от идеи универсальной истины: есть английская истина, французская истина, немецкая истина, черногорская истина и истина княжества Монако. Сходным образом, существует истина для наемных рабочих и истина для капиталистов. Единственно возможными средствами выбора между этими разными «истинами», если рациональное убеждение будет безнадежно, является война и соперничество в пропагандистском безумии. Пока глубокие конфликты между нациями и классами, поразившие наш мир, не будут разрешены, трудно ожидать, что человечество вернется к рациональному складу ума. Сложность в том, что пока преобладает безумие, решение наших проблем может быть достигнуто только случайно. Если разум, будучи безличным, делает возможным всеобщее сотрудничество, то безумие, представляя обычно страсти индивидов, делает неизбежной борьбу. Именно по этой причине рациональность, в смысле обращения к универсальному и безличному понятию истины, имеет первостепенную важность для благосостояния человечества не только тогда, когда она господствует, но также, и даже больше, в те менее счастливые времена, когда она презирается и отвергается, как напрасная мечта людей, у которых не хватает мужества убить в тех случаях, когда они не могут согласиться с оппонентом.

Первая публикация в 1935 г.

Власть[20]

Мы любим тех, кто ненавидит наших врагов, поэтому, если бы у нас не было врагов, нам некого было бы любить.

Б. Рассел

Вудро Уайт

Лорд Рассел, что заставляет людей желать власти?

Лорд Рассел

Предположу, что исходные импульсы, в результате которых у людей появилось желание обладать властью, приходятся на периоды голода в человеческой истории, когда люди хотели быть уверенными в том, что у них будет пища и они не умрут, а это требовало власти.

Какие формы власти появились у человечества с того времени?

Существует два способа классифицировать власть. Первая и наиболее очевидная, как я думаю, форма власти заключается в прямой власти над человеческим телом. Это власть армии и полиции. Затем существует власть вознаграждений и наказаний, называемая экономической властью. В конце концов, существует власть пропаганды, власть убеждения. Полагаю, что это три основных формы власти.

Лорд Рассел, можете ли Вы сказать, что существуют хорошие и плохие мотивы для желания обладать властью?

Отвечу точнее: практически каждый человек, обладавший в мире сколь-либо значительным влиянием, был подвержен разного рода любви к власти. И это характерно как для святых, так и для грешников. Думаю, что это характерно для любого активного человека.

Не случается ли довольно часто так, что человек, желающий сделать добро, также желает власти, потому что он скорее тщеславен?

Да, это случается слишком часто, и все потому, что любовь к власти сама по себе перевешивает желание получить то или другое. Вот почему лорд Эктон был, в целом, прав, говоря, что власть развращает, потому что удовольствие от обладания властью растет вместе с опытом власти. Возьмем пример Кромвеля. Не сомневаюсь, что Кромвель пришел в политику, имея похвальные намерения, желая сделать определенные, по его мнению, весьма важные для страны вещи. Но по прошествии некоторого времени, что он пребывал у власти, он стал желать только власти. Вот почему на смертном одре он сказал, что боялся впасть в немилость. Конечно. Думаю, каждый энергичный человек желает власти. Однако я желал бы только одной власти – власти над мнениями.

Не думаете ли Вы, что та власть над мнениями, которой Вы обладаете, развратила Вас?

Мне об этом неизвестно. Не мне об этом судить. Думаю, что это должны делать другие люди.

Позвольте вернуться к трем формам власти. Возьмем сначала физическую власть. Власть авторитета – полиция, управленческий аппарат; не думаете ли Вы, что все это также нуждается в контроле?

Конечно, необходимо иметь возможность остановить людей, обладающих властью, если они начинают поступать неправильно. Именно в этом и состояла идея импичмента. Вы должны остановить человека, если он, по всей видимости, поступает неправильно, и очень важно, что это должно существовать. Очень важно.

Не думаете ли Вы, что несмотря ни на что, власть сегодня зашла слишком далеко? Люди не имеют достаточной защиты от произвола властей и полиции и т. п.?

Думаю, что это, конечно, верно, но не так уж просто понять, что нужно делать в такой ситуации. В современном мире решения должны приниматься очень быстро. Вы должны оставить возможность принимать решения в руках немногих людей, таким образом выстроить защиту от их власти не так просто.

А как бы поступили Вы?

Это зависит оттого, какую область нашей жизни вы рассматриваете. Должен сказать, что, например, опыт многих современных государств показал, что власть полиции действительно очень опасная вещь. Во всех странах, где коммунисты пытались прийти к власти, не являясь большинством, первое, что они пытались захватить, было управление полицией. Затем они могли уже сажать за решетку всех, кто был им неугоден, и фабриковать свидетельские показания так, как было им нужно, поэтому я думаю, что власть полиции может быть очень опасной вещью, и это уже доказано историей. Поэтому я хотел бы во всех странах видеть две полиции: одну для доказательства вины, другую – для доказательства невиновности.

Не будет ли это слишком сложно и дорого для государства?

Конечно, может быть и так. Но предположим, например, что вас несправедливо осудили как убийцу. Налогоплательщик оплатил все расходы, связанные с доказательством того, что вы убийца, а вы (за свой собственный счет) доказали (оплатив все расходы по этому доказательству), что вы – не убийца. Все это не выглядит справедливым. Будет лучше, если девяносто девять виновных человек избежать наказания, чем один невинный человек будет наказан. Однако наши дела основываются на противоположном принципе: лучше наказать девяносто девять невинных людей, чем один виновный избежит наказания, потому что мы думаем, что налогоплательщик должен платить за доказательство вины, а конкретный человек – за доказательство невиновности.

Правильно, но невиновные осуждаются не так часто. Действительно ли лучше для государства расходовать огромные средства для того, чтобы каждый раз доказывать снова и снова, что кто-либо мог быть ошибочно осужден?

Прежде всего, мы не знаем, как часто осуждаются невиновные. Полиция не хотела бы раскрывать подобные факты. Но судя по всему, мы можем судить, что это может происходить часто. Мы действительно не знаем этого. Во всяком случае, огромные расходы государства не будут превышать тех расходов, которые сейчас используются на поиск доказательства и свидетельских показаний.

Поговорим теперь о действиях правительства. Думаете ли Вы, что правительства не должны обладать свободой принимать решения столь быстро, чтобы не обращаться к избирателям и т. п.? И если так, то не оборачивается ли это невероятными потерями в эффективности деятельности правительства?

Что ж, возможно. В мире и сегодня существует множество стран, в которых невозможны референдумы или что-либо подобное. Вопросы войны и мира, наиболее важные вопросы, решаются очень быстро. Потребуются существенные изменения в работе всех организаций во всем мире, чтобы решения о войне или мире принимались обдуманно и неторопливо. Было бы замечательно, если бы это было возможно.

Выиграем ли мы в целом от некоторой доли неэффективности?

Конечно, в том, что касается неправильных действий, неэффективность лучше. Такова человеческая натура (или таковой она является по сей день), что существует множество неправильных действий, которые люди стремятся выполнять весьма эффективно. Думаю, можно было бы сказать, что человечество выживало до сих пор именно благодаря неэффективности своих действий, но в наши дни неэффективность снижается, и человечеству грозит вымирание.

Каким образом лень и неэффективность действий помогли человечеству выжить?

Уменьшением способности людей убивать друг друга. Если вы умный и эффективный в своих действиях убийца, то вы убьете много людей. А если вы глупый убийца, то вы будете совершать ошибки, и вас поймают. К сожалению, убийцы становятся все умнее и умнее.

Обратимся теперь к другому виду власти – к экономической власти. Думаете ли Вы, что Маркс преувеличивал важность экономической власти?

Прежде всего, Маркс выделял экономическую власть по отношению к другим видам власти. Во-вторых, введенный в заблуждение состоянием дел в Англии в 1840-х гг., он думал, что именно собственность, а не контроль, дает власть. Оба этих убеждения привели его к изобретению такого способа избавления от всех бед человечества, который доказал свою абсолютную ошибочность.

На Ваш взгляд, насколько важна экономическая власть?

О, важность экономической власти действительно велика, но это только одна из форм власти. Не могу сказать, чтобы она была более важной, чем власть армии или власть пропаганды. Приведу пример. Помните, как королева Боадицея восстала против римлян. Она восстала потому, что Сенека дал ей взаймы деньги под очень высокий процент, и она просто не могла найти столько денег. Это случилось потому, что в то время Сенека обладал экономической властью. Но после того как Боадицея была окончательно побеждена римской армией, сам Сенека был осужден на смерть императором Рима, и это уже проявление не экономической, а военной власти.

Как Вы считаете, экономическая власть сама по себе нуждается в контроле?

Да, думаю, что любая власть нуждается в контроле, потому что власть морить голодом целые регионы мира – вещь весьма нежелательная. Думаю, что экономическая власть некоторых регионов Ближнего Востока прекратить, при желании, добычу и поставку нефти – совершенно неприемлемая вещь.

А насколько важна власть пропаганды?

Эта форма власти невероятно важна, что осознавалось во все времена человеческой истории. Говорят, что кровь мучеников есть фундамент церкви. Имеется в виду, что кровь мучеников является огромной пропагандистской силой. Люди верят, что широко известное есть истина, и она победит. Пропаганда невероятно важна для всех форм власти. Несомненно, что христианская религия победила только силой пропаганды, в отсутствие какой-либо экономической или военной силы.

Как Вы считаете, всегда ли власть пропаганды – это плохая вещь?

Конечно, нет. Нет. Плохо, когда неправильные и истинные воззрения смешиваются в одну кучу, но я определенно считаю, что власть пропаганды – не всегда плохая вещь. Тогда нужно было бы сказать, что образование в целом – плохая вещь, поскольку образование представляет собой определенный вид пропаганды.

Думаете ли Вы, что власть пропаганды также нуждается в контроле? Не оказываются ли люди с помощью средств массовой информации в таком состоянии, что уже не могут ясно отдавать отчет даже в своих действиях?

Конечно, пропаганда нуждается в жестком контроле. Я понимаю, что мнение большинства русских о том, что происходит в западных странах, весьма и весьма далеко от истины, и дело обстоит таким образом именно благодаря пропагандистскому контролю над образованием, существующим в коммунистических странах. В некоммунистических странах несколько менее жесткий Контроль, но все равно он существует, имея целью отучить людей мыслить самостоятельно и заставить их мыслить так, как считают нужным правительства этих стран.

А что Вы думаете о Западе? Нуждается ли в контроле пропаганда на Западе?

Конечно. Не в столь жестком контроле, но нуждается, потому что в том, что преподается в школах и университетах, вы не обнаружите свободного и непредвзятого соревнования между различными точками зрения; определенные точки зрения распространяются в ущерб другим.

И, в целом, насколько важна проблема использования и злоупотребления властью в человеческой жизни?

Полагаю, что эта проблема обладает огромным значением. На самом деле, как я думаю, в этом состоит основное различие между хорошим и плохим правительствами. Хорошее правительство использует власть в определенных пределах, взвешенно и подконтрольно, а плохими правительствами она используется неразборчиво. Думаю, что это очень важный вопрос.

Считаете ли Вы, что в целом демократическая система на За-паде выработала довольно разумный баланс между нуждами правительства принимать решения быстро и самостоятельно и ответственностью правительства перед своим народом за то, что принятые им решения отвечают чаяниям народа?

Конечно, наша система намного лучше тоталитарной. Намного лучше. По той причине, что мы обладаем определенными механизмами воздействия на власть. Однако я полагаю, что должны существовать другие, более непосредственные и быстрые механизмы воздействия на власть, чем редкие периодические общие выборы. В современном мире, где все так взаимосвязано, этого недостаточно, и мы должны обладать большим. Думаю, что возможности более быстрого воздействия на власть лежат в сфере развития практики референдумов.

Не считаете ли Вы, что референдумы не слишком оперативный и сложный способ воздействия на власть?

Да, проведение референдумов требует много организаторских усилий и времени. Но лучше референдумы, чем система, при которой правительство в любой момент может ввергнуть страну в катастрофу, ни с кем не посоветовавшись.

Интервью 1959 г.

Роль индивида[21]

Процесс, который привел от амебы к появлению человека для философов должен быть очевиден как прогресс, хотя неизвестно, согласилась бы амеба с этим мнением.

Б. Рассел

Вудро Уайт

Что Вы имеете в виду, когда говорите о роли индивида?

Лорд Рассел

Я думаю, в первую очередь, о деятельности, которую индивид осуществляет не как член какой-либо организации, а каким-то иным образом. Я полагаю, что существует огромное множество важных и очень полезных, желательных видов деятельности, которые до сих пор индивид осуществлял без помощи организации и которые становятся все более и более зависимы от организаций. Великие мужи науки прошлого, такие как Коперник, Галилей, Ньютон, Дарвин, не зависели от очень дорогой аппаратуры. Они были способны и делали свою работу индивидуально. Но возьмем современного астронома. Я встречался с выдающимся астрономом современности, когда был в Калифорнии, и его работа, будучи превосходной и очень полезной, полностью зависела от очень, очень мощных телескопов, которые были подарены его обсерватории неким очень богатым человеком. И он объяснил мне во время обеда, что, само собой разумеется, у него была возможность заниматься своей работой только потому, что он был в хороших отношениях с этим очень, очень богатым человеком.

И каково Ваше решете этой проблемы?

Я не думаю, что существует какое-нибудь решение этой заслуживающей особого внимания проблемы, кроме всеобщего заинтересованного желания в развитии познания. Конечно, в большой степени это только надежда, но я не вижу, что еще мы можем сделать.

Каким образом кто-либо получает право и возможность использования этого чрезвычайно дорогого оборудования?

Вы сможете использовать его только путем голосования коллег. К счастью, в науке довольно легко оценить человеческие способности. В искусстве все совсем по-другому. Поэт, или художник, или архитектор, удовлетворяющий вкусам своих современников, вряд ли будет значительным новатором в своей области и, напротив, крупные новаторы не нравятся своим современникам, то есть в искусстве это очень сложно.

Но может ли кто-нибудь пойти немного дальше в культурной и научной свободе (freedom), и что точно это значит по степени важности для общества?

Какое-то время назад я пришел к заключению, что, вообще говоря, важный импульс, стимулирующий наше поведение, может быть разделен на творческий и собственнический. Я называю импульс творческим, когда его цель – создать что-то, чего никто не смог бы сделать и что не было бы заимствовано у кого-нибудь еще. Я называю его собственническим, когда он состоит в приобретении чего-либо для себя, чего-то, что уже есть, как, например, буханка хлеба. И тот и другой выполняют свои функции, и человек должен быть в достаточной степени собственником, чтобы выжить, но по-настоящему важный импульс, когда мы говорим о сфере свободы (liberty), – творческий. Если вы пишете поэму, вы не можете помешать другому человеку писать поэму. Если вы пишете картину, вы не можете помешать Другому писать картину. Это творческие вещи, и они не делаются за счет кого-то другого. И я думаю, что такие вещи должны иметь абсолютную свободу.

Вы полагаете, что свобода в науке и культуре (freedom) уменьшается?

Да, она почти неизбежно уменьшается; я полагаю, возможно, не в такой степени в художественной сфере, но уж точно в научной – по причинам, о которых я уже говорил прежде. Аппаратура в науке сейчас настолько дорога, что человек не может быть Ешилеем со своим собственным телескопом. Вы сами не можете построить современный телескоп.

Да, но сегодня, несомненно, существует большое преимущество в том, что многие люди, сделавшие научные открытия в прошлом, опасались, что они лишатся головы, тогда как сейчас этого можно не опасаться.

Я думаю, это не совсем верно. Мы, как правило, не отрубаем им головы, но если они находятся в политической немилости, как это очень часто бывает, у них не будет доступа к необходимым лабораториям.

Но действительно ли существовала когда-нибудь свобода (freedom) в науке и культуре?

Нет, я так не думаю. Нет, я не думаю, что когда-нибудь она существовала. Фактически люди, которые делают важные открытия в любых направлениях, где бы то ни было, почти неизменно вызывают огромное противостояние общества.

Вы можете привести такие примеры?

Коперник. Вы говорили о Галилее. Им обоим пришлось нелегко из-за их открытий. И Дарвин, конечно, в свое время воспринимался как совершенно безнравственный человек. Так думают почти обо всех, кто делает важное открытие.

Разве это неправильно в какой-то мере, что люди, выдвигающие предположения, которые могут быть, а могут и не быть, важным шагом вперед, сталкиваются с сильной оппозицией? В этом случае они могут проверить свои предположения, и у нас не будет ложных теорий, которые нам навязывают.

Я не думаю, что это предотвратит появление ложных теорий, потому что правительства во всех частях света, как я слышал, предпочитают именно такие теории и поощряют их. По-настоящему ценные теории будут встречены яростной атакой оппозиции. Я думаю, это во многом отвечает на ваш вопрос. Если оппозиция не очень сурова – это стимул, но если она очень сурова, то нет. Если вам отрубить голову, это чрезвычайно уменьшит ваши умственные способности.

Почему, как Вы думаете, многие открытия так шокировали людей?

Из-за того, что они заставляют людей ощущать собственную незащищенность. Каждое человеческое существо, так же как и любое животное, хочет жить в безопасной для него среде – среде, где вы не будете подвергаться неожиданному риску. И когда кто-то говорит вам, что что-то, во что вы всегда верили, на самом деле неверно, это для вас оказывается ужасным шоком, и вы думаете: «О! Я не знаю, на каком я свете. Когда я думаю, что ставлю свою ногу на твердую землю, то, возможно, это не так». И вы впадаете в ужас.

Ну, это в действительности скорее влияет на открытия в области мысли, чем в практической науке. Я имею в виду, что никто не будет возражать, если будет изобретена машина для полетов на Луну.

Нет. Но все же люди, по меньшей мере некоторые, хотя и не столь многие, как я бы того ожидал, будут остерегаться машины, которая могла бы уничтожить человеческую расу, которая тоже является частью науки.

Да, но это довольно разные вещи, не так ли? Я имею в виду, что многие последние открытия, такие как, скажем, телевидение, на самом деле не шокировали людей.

Это новейшее изобретение, но открытия, на которых основывались новые изобретения, очень часто производили эффект в области мысли совершенно противоположный, чем в области техники, и это в общем довольно сильно шокировало людей.

Вы придаете необыкновенное значение вопросу роли индивида. Почему для Вас это так важно?

Потому что все важные человеческие открытия, известные с начала нашей истории, совершались благодаря личностям, большинство из которых сталкивалось с яростной общественной оппозицией.

Вы думаете, что страх перед общественным мнением остановил многих людей от совершения хороших и разумных поступков?

Да, общественное мнение имело очень большое влияние, особенно во времена волнений, когда вокруг царило состояние массовой истерии. Очень многие люди боялись идти против истеричной толпы, и в результате плохие вещи торжествовали там, где этого не должно было быть.

Вы думаете, это касается ученых и людей искусства?

Да, я так думаю. Я думаю, что у ученых есть преимущество, так как иногда они могут доказать, что они правы, а художники не могут доказать этого. Художник может только надеяться на то, что другие люди будут думать так, поэтому я считаю, что художник находится в гораздо более трудной ситуации, чем ученый. Но и ученый в современном мире тоже, без сомнения, испытывает трудности, так как он может делать открытия, которые не устраивают правительство, и в этом случае его ожидают неприятности.

О, Вы думаете, он не сможет избежать их в Западном мире?

Он может или не может. Это будет зависеть частично от его известности, частично от степени доказательства, которым он располагает, и частично от степени неудобства, которое он доставляет властям.

Как быть с людьми, которые являются скорее мыслителями, а не художниками или учеными, разрабатывающими практические вещи?

Конечно, это вопрос степени. Огромное количество мыслителей стараются не выражать публично мнения, которые принесут им оскорбления.

А что с другими людьми, которые не подпадают под эти категории?

Приведу в пример очень известный случай, который произошел в Америке после первой мировой войны. Речь идет о двух людях – Сакко и Ванцетти, обвиненных в убийстве. Свидетельств против них было явно недостаточно, и после того как они были осуждены, небольшая группа людей была назначена исследовать улики. Среди них был президент Гарварда, и он и другие решили, что Сакко и Ванцетти были виновны, и последние были казнены. Я думаю, что все, кто исследовал обстоятельства дела со всей беспристрастностью, понимали, что они не настолько убедительны, чтобы привести к осуждению.

Вы думаете, даже президент Гарварда знал, что они были невиновны?

Я думаю, он должен был знать. Я не могу этого утверждать, потому что не могу заглянуть ему в душу. Но я полагаю, он должен был знать.

И все дело было только в общественном мнении?

Да.

Сейчас мы подошли очень близко к главной теме, к тому, каким количеством свободы (liberty) должен пожертвовать человек, чтобы жить в организованном обществе. Что вы скажете по этому поводу?

Я думаю, что сохранение социального порядка весьма важно. Вы должны иметь, по возможности, мир, в котором люди не воруют, не убивают друг друга и так далее и в котором изнутри вы до некоторой степени защищены средствами полиции. Я думаю, что такого рода ограничения на свободу необходимы, особенно в очень перенаселенном обществе. Рассмотрим это, например, на правилах дорожного движения. Когда я был молод, автомобилей не было, вы могли ездить где угодно и как угодно и не беспокоиться. Сейчас же существует разработанный кодекс правил, которые вы должны соблюдать, и если вы этого не делаете, то это вызовет большие проблемы как для вас, так и для других. Причиной является увеличение количества населения в мире, в целом, а также, полагаю, и определенные национальные свободы, которые будучи в прошлом чрезвычайно ценными, сегодня стали опасными, так же как это было бы, если бы вы ездили по дорогам, не соблюдая правила движения.

Как Вы считаете, необходимы ли какие-то новые ограничения на свободу (liberty)?

Да, конечно. Необходимы ограничения на национальную свободу, ведь есть некоторые вещи, которые просто абсурдны. Аргументы, которые использовали социалисты в защиту национализации природных ресурсов, превратились сейчас в аргументы в защиту интернационализации природных ресурсов. Наиболее очевидный пример этого – нефть. Несколько абсурдно, что очень небольшие территории, на которых оказались очень большие запасы нефти, должны быть единственными владельцами этой нефти.

Как Вы считаете, нужно ли расширять сферу свободы (liberty)?

Необходимо расширение свободы в интеллектуальной сфере и, если бы это было возможным, уменьшение в той сфере, которую я – называю собственнической.

Интервью 1959 г.

Что такое философия?[22]

Плохие философы могут иметь определенное влияние в обществе, хорошие – никогда.

Б. Рассел

Вудро Уайт:

Лорд Рассел, что такое философия?

Лорд Рассел:

Это довольно спорный вопрос. Я думаю, не найдется двух философов, способных дать Вам один и тот же ответ. Мой собственный прозвучал бы так: философия представляет собой размышления о предметах (matters), точное знание о которых еще невозможно. Правда, это только мое мнение.

В чем состоит разница между наукой и философией?

Можно дать примерно следующий ответ: наука – это то, что мы знаем, а философия – то, чего мы не знаем. Это простое определение, объясняющее, почему с развитием знаний вопросы постоянно переходят из области философии в область науки.

То есть когда что-нибудь установлено и открыто, это уже перестает быть философией и становится наукой?

Да, а все те вопросы, которые когда-то относили в разряд философских, больше таковыми не являются.

Какова польза от философии?

Я думаю, философия имеет две реальные области применения. Одна из них – поддержка размышлений о предметах, которые еще не попали в сферу науки. В конце концов, наука охватывает лишь небольшую часть того, что интересует и должно интересовать человечество.

Существует множество вещей, представляющих огромный интерес, о которых наука, во всяком случае в настоящий момент, знает мало, и мне бы не хотелось, чтобы человеческая фантазия была бы ограничена рамками известного сейчас. Я думаю, что одно из применений философии состоит в увеличении наших воображаемых конструкций о мире и доведении их до уровня гипотез. Но существует и другое назначение философии, на мой взгляд, не менее важное, которое помогает понять нам, что существует множество вещей, кажущихся известными, на самом деле неизвестны нам. С одной стороны, философия заставляет нас думать о вещах, о которых мы можем узнать, а с другой стороны, позволяет нам с достаточной скромностью осознавать, как много из того, что кажется знанием, таковым на самом деле не является.

Не могли бы Вы проиллюстрировать на конкретных примерах некоторые гипотезы, которые подтвердились и имели важные последствия в будущем.

Да. Это довольно просто сделать, особенно на примере греческой философии. Греки впервые предложили целый ряд гипотез, оказавшихся впоследствии весьма ценными, но которые в то время не могли быть проверены. Возьмем, к примеру, атомистическую гипотезу. Демокрит придумал атомистическую гипотезу, согласно которой материя состоит из мельчайших атомов, и спустя более чем две тысячи лет оказалось, что это была правильная научная точка зрения, но в то время это было просто предположение. Или другой пример. Аристарх был первым человеком, предположившим, что Земля вращается вокруг Солнца, а не Солнце вокруг Земли, и что смена дня и ночи – это следствие вращения Земли. До эпохи Коперника, почти две тысячи лет, эта гипотеза была почти похоронена и забыта. Но возможно, что Коперник никогда бы не пришел к этой мысли, если бы до этого к ней не пришел Аристарх.

Как это происходит, это своего рода интуиция?

О, нет. Люди, впервые предложившие эти гипотезы, не могли утверждать: «Это истинно», они могли сказать только: «Это может быть истинным». Если вы обладаете хорошим научным воображением, вы можете размышлять о всевозможных явлениях, которые могут быть истинны, и в этом суть науки. Вы сначала думаете о чем-либо, что может быть верным, потом вы проверяете, так ли это, и обычно это не так.

Но разве Платон не считал атомистическую теорию Демокрита несостоятельной?

Платона Демокрит пугал. Платон говорил, что все книги Демокрита следует сжечь. Платон не любил науку. Он любил математику, но ничто больше в науке ему не нравилось.

Сейчас философия превратилась до некоторой степени в служанку науки.

Частично это так, но, конечно, философия не только служанка науки, так как существует целый ряд тем, с которыми наука не может иметь дело. Например, все, что касается категории ценностей. Наука не скажет вам, что хорошо и что плохо, что хорошо или плохо само по себе, как цель, а не просто как средство.

Не могли бы Вы сказать, изменилось ли с годами отношение философов и общества к философии?

Это зависит от конкретной философской школы. Как для школы Платона, так и для школы Аристотеля главным было попытаться понять мир и, по моему мнению, это как раз то, чем и должна заниматься философия. Если вы обратитесь к стоикам, то увидите, что они особое внимание обращали на мораль: следует терпеливо, стоически переносить удары судьбы, считали они, и это превратилось в расхожее представление о философах.

Вы бы назвали Маркса философом?

В известном смысле он, несомненно, был им, но давайте сразу оговоримся, что существует очень важное деление среди философов. Есть философы, считающие своим долгом поддерживать status quo, и есть другие, которые его нарушают. Маркс, конечно, принадлежит к последним. Что до меня, то я отвергаю оба эти подхода как не отвечающие истинному назначению философии. Я считаю, что дело философии не изменять мир, а познавать его, и это прямо противоположно тому, что говорил Маркс.

А к какому типу философов принадлежите Вы?

Единственное определение, которое я сам себе когда-либо давал, – это логический атомист, но я не особенный любитель давать определения. Я их, скорее, избегаю.

Что это значит, логический атомист?

Это значит, по моему мнению, что способом постигнуть суть любого изучаемого вами предмета является анализ. Вы можете анализировать до тех пор, пока не дойдете до вещей, которые дальше уже не могут быть проанализированы, и они будут логическими атомами. Я называю их логическими атомами, потому что они не являются мельчайшими частицами материи. Они, если можно так выразиться, идеи, из которых создается предмет.

Каковы сейчас основные направления в философии?

Нужно различить направления в философии в англоязычных странах и в континентальной Европе. Они гораздо более независимы друг от друга, чем когда-то. Гораздо более. В англоговорящих странах, и особенно в Англии, существует новая философия, обязанная своим появлением, я полагаю, желанию найти для философии самостоятельную область. В этом, как я только что говорил, проявилось то, что философия просто – «неполная» наука, и существуют люди, которым такая точка зрения не нравится. Им хочется, чтобы философия имела собственную сферу. Это привело к появлению лингвистической философии, для которой важен не ответ на вопрос, а достаточно точное представление его смысла. Сам я с такой точкой зрения не могу согласиться, но я могу ее проиллюстрировать. Однажды я на велосипеде отправился в Винчестер и по дороге заблудился. Я зашел в деревенский магазинчик и сказал: «Не могли бы Вы подсказать мне самую короткую дорогу в Винчестер?» Человек, которого я спросил, обратился к кому-то в задней комнате, кого я не мог видеть: «Джентльмен хотел бы узнать самый короткий путь в Винчестер». Плюс в ответ: «Винчестер? – Да. – Дорогу в Винчестер? – Да. – Самую короткую? – Да. – Не знаю». И так мне пришлось уйти, не получив никакого ответа. И это f о, чем, согласно оксфордской школе, должна заниматься философия.

То есть правильно формулировать вопрос, не заботясь об ответе?

Да. Давать ответы – это дело кого-то другого.

Насколько отличается от этого континентальный подход?

Континентальный подход, если можно так выразиться, более полнокровный. Хотя я с ним не совсем согласен, но в известном смысле он гораздо ближе к жизни и гораздо больше похож на философию прежних времен. Существуют различные направления философии: одни – происходящие из отношения Кьеркегора к экзистенциализму, другие – предназначенные обеспечивать полемику для традиционных религий, и еще множество тому подобных. Я, со своей стороны, не считаю, что все они представляют какую-нибудь ценность.

Но какой практический смысл в вашем направлении философии для человека, который хочет знать, как ему жить?

Огромное количество людей пишут мне, что они сейчас совершенно запутались в том, как им следует вести себя. Отказавшись принять традиционные правила поведения, они не знают, каким другим следовать. Я думаю, что то направление философии, которого я придерживаюсь, может быть полезным в том смысле, что оно дает возможность людям действовать энергично, когда они не уверены абсолютно в правильности своих действий. По моему мнению, никому не следует быть уверенным в чем-либо. Если у вас нет сомнений, вы, несомненно, ошибаетесь, так как ничто не заслуживает полной уверенности, а следовательно, всегда все свои убеждения нужно подвергать некоторой доле сомнения и, несмотря на сомнения, действовать решительно. В конце концов, это как раз то, что делает полководец, когда планирует сражение. Он совершенно не знает, как будет действовать неприятель. Но, если он хороший генерал, он правильно угадает. Если он плохой генерал, он рассчитает неверно. Но в практической жизни приходится действовать, основываясь на вероятностях, и я жду от философии, что она поощрит людей действовать решительно, хоть и без абсолютной уверенности!

Да, но как теперь быть с тем, что люди начинают сомневаться в том, во что они верили. Разве это не нарушает их душевного равновесия?

Так происходит время от времени, но я думаю, что некоторое такое нарушение – это неотъемлемая часть умственной тренировки. Если у них есть какие-либо научные познания, то они обладают багажом, помогающим избежать полного разочарования из-за сомнений, которые они должны иметь.

Каким Вы видите будущее философии?

Я не думаю, что в будущем философия сможет приобрести такое же значение, какое она имела во времена древних греков или в средние века. Я думаю, что развитие науки неминуемо уменьшит значение философии.

Возможно, у нас слишком много философов?

Я полагаю, философу не следует высказываться на этот счет. На мой взгляд, свое мнение по этому поводу должны выразить люди, не являющиеся философами.

Как бы Вы могли выразить ценность философии в сегодняшнем мире и в будущем?

Я думаю, что философия имеет большое значение в сегодняшнем мире. Во-первых, потому, что, как я уже сказал, она заставляет вас осознавать существование очень многих и очень важных вопросов, не входящих, по крайней мере сейчас, в сферу науки, и приводит нас к пониманию того, что научный подход сам по себе неадекватен. А во-вторых, она все же делает людей немного скромнее интеллектуально и заставляет их сознавать, что огромное число вопросов, казавшихся решенными, оказывались неверными и что нет короткой дороги к знаниям. И что постижение мира, по моему мнению, – основная цель, которую должен ставить перед собой любой философ, – это очень долгое и сложное дело, в котором мы не должны быть догматиками.

Интервью 1959 г.

Может ли человек быть рациональным?[23]

Люди рождаются невежественными, а не глупыми. Глупыми их делает образование.

Б. Рассел

Привык думать о себе как о Рационалисте. И Рационалист, я полагаю, это тот, кто желает, чтобы люди были разумными. Ho в наши дни рациональность подвергается множеству жестких нападок, так что трудно понять, что имеется в виду, когда говорят о рациональности, или же в тех случаях, когда смысл ясен, встает вопрос о том, может ли человек быть рациональным. Вопрос определения рациональности имеет две стороны – теоретическую и практическую: «что такое рациональное мнение?» и «что такое рациональное поведение?» Прагматизм подчеркивает иррациональность мнения, а психоанализ подчеркивает иррациональность поведения. Обе теории привели множество людей к тому мнению, что не существует такой вещи, как идеал рациональности, которому могут в целом соответствовать мнение и поведение. Из этого, по всей видимости, следует, что если вы и я придерживаемся разных точек зрения, бес-полезно апеллировать к аргументу или решению беспристрастного человека; нам ничего не остается, как довести спор до конца методами риторики, рекламы или войны в соответствии со степенью нашей финансовой или военной силы. Я убежден, что подобный взгляд очень опасен и в будущем фатален для цивилизации. Поэтому я постараюсь показать, что идеал рациональности остается незатронутым идеями, которые рассматриваются как роковые для этого идеала, и что он сохраняет всю ту важность, которую имел до сих пор, когда его рассматривали как руководящий принцип мысли и жизни.

Начнем с рациональности в мнениях: я определяю ее просто как привычку принимать в расчет все соответствующие свидетельства при выработке определенного мнения. Там, где уверенность недостижима, рациональный человек придаст наибольшее значение наиболее возможному мнению, в то же время удерживая другие, имеющие ощутимую вероятность, в своем уме как гипотезу, которую будущие свидетельства могут подтвердить как более предпочтительную. Это, конечно, предполагает, что во многих случаях факты и вероятности можно установить объективным методом, например методом, который приведет двух любых внимательных людей к одинаковому результату. Это часто подвергается сомнению. Многие говорят, что единственная функция интеллекта – способствовать удовлетворению индивидуальных желаний и нужд. Комитет по изданию учебников «Плебс» в «Основах психологии» пишет: «Интеллект, прежде всего, является инструментом пристрастности. Его функция состоит в том, чтобы гарантировать, что те действия, которые благотворны для индивида или человеческого рода, должны выполняться, а те действия, которые менее благотворны, должны запрещаться». (Курсив оригинала.)

Но те же авторы в той же книге утверждают, опять же курсивом: «Марксистская вера полностью отличается от религиозной веры; последняя основывается только на желании и традиции; первая основывается на научном анализе объективной реальности». Это представляется противоречащим тому, что они говорят об интеллекте, если только они на самом деле не имеют в виду, что интеллект не принимал участия в их обращении в марксистскую веру. В любом случае, поскольку они признают, что возможен «научный анализ объективной реальности», они должны признать, что можно иметь мнения, рациональные в объективном смысле.

Более эрудированных авторов, тех, кто отстаивает иррационалистскую точку зрения, таких, как философы-прагматисты, не так легко опровергнуть. Они утверждают, что не существует такой вещи, как объективный факт, которому должны соответствовать наши мнения, если они считаются истинными. Для них мнения – только орудия в борьбе за существование, и те из них, которые помогают человеку выжить, будут называться «истинными». Этот взгляд преобладал в Японии в VI в. н. э., когда буддизм впервые достиг этой страны. Правительство, сомневаясь в истинности новой религии, приказало одному из придворных принять ее экспериментально; если он преуспеет более чем остальные, религию примут как универсальную. Этот метод (модифицированный для нашего времени) отстаивается прагматистами по отношению ко всем религиозным спорам; но я еще не слышал от кого-либо заявления, что он обратился в иудейскую веру, хотя кажется, что она ведет к процветанию быстрее, чем какая-либо другая.

Несмотря на такое определение «истины», в повседневной жизни прагматизм всегда руководствуется совершенно иными принципами для менее утонченных вопросов, возникающих в практических делах. Прагматист-присяжный в случае убийства будет обдумывать случившееся точно так же, как и любой другой человек; тогда как если бы он придерживался своих принципов, то должен был бы решать, кого более выгодно будет повесить. Этот человек, по определению, будет виновным в убийстве, поскольку вера в его виновность будет более полезной, и, следовательно, более «истинной», чем вера в вину какого-либо другого человека. Боюсь, что такой практический прагматизм иногда встречается; я слышал о «подтасовках» в Америке и в России, которые соответствуют этому описанию. Но в таких случаях делается все, чтобы скрыть этот факт, и если эти усилия проваливаются, то случается скандал. Такое укрывательство показывает, что даже полицейские верят в объективную истину в судебном расследовании. Именно такого рода объективную истину – весьма мирскую и прозаичную, – стремятся найти ученые. Именно такого рода истину люди также ищут найти в религии до тех пор, пока надеются найти ее. Только когда люди оставляют надежду доказать, что религия является истиной в прямом смысле, они берутся за труд доказать, что это «истина» в некоем новомодном смысле. Можно открыто заявить, что иррационализм, т. е. неверие в объективные факты, почти всегда вырастает из желания доказать нечто, для чего не существует подтверждающих свидетельств, или отрицать нечто, что хорошо подтверждается. Но вера в объективные факты всегда сохраняется в отношении частных практических вопросов, таких как инвестиции или наем слуг. И если действительно можно было бы повсюду проверить истинность наших убеждений, это была бы проверка во всех областях, ведущая к агностицизму везде, где бы она ни была проведена.

Вышеупомянутые соображения, конечно, весьма неадекватны по отношению к теме. Решение проблемы объективности факта затруднено туманными рассуждениями философов, которые я попытаюсь проанализировать в дальнейшем более радикальным способом. Сейчас же я должен предположить, что существуют факты, что некоторые факты познаваемы, и относительно некоторых других фактов может быть установлена степень вероятности по отношению к фактам, которые могут быть познаны. Однако, наши убеждения часто противоречат факту; даже когда мы только считаем, что нечто вероятно, основывается на соответствующих свидетельствах, может быть так, что мы должны полагать это невероятным на основании тех же самых свидетельств. Следовательно, теоретическая часть рациональности состоит в обосновании наших убеждений скорее на соответствующих свидетельствах, чем на желаниях, предубеждениях, традициях. Таким образом, рациональным будет либо беспристрастный человек, либо ученый.

Некоторые думают, что психоанализ показал невозможность рациональных убеждений, выявив странное и почти безумное происхождение нежно лелеемых убеждений многих людей. Я весьма уважаю психоанализ, и я верю в то, что он может быть чрезвычайно полезен. Но общественное мнение потеряло из виду цель, которая, в основном, вдохновляла Фрейда и его последователей. Их метод изначально является терапевтическим, это способ лечения истерии и различных видов умопомешательства. Во время войны психоанализ доказал, что он один из самых важных способов лечения неврозов, полученных на войне. Книга Риверса «Инстинкт и бессознательное», которая во многом базируется на опыте лечения контуженых пациентов, дает блестящий анализ болезненных проявлений страха, когда этому страху нельзя прямо потворствовать. Эти проявления, конечно, в основном неинтеллектуальны; они включают в себя различные виды параличей, все типы, по-видимому, физических болезней. Но в настоящей статье мы это не будем обсуждать; сосредоточимся на интеллектуальных отклонениях. Установлено, что многие галлюцинации сумасшедших являются результатом инстинктивных препятствий и могут быть вылечены чисто психическими средствами, например путем доведения до сознания пациента фактов, которые были подавлены в его памяти. Этот вид лечения и мировоззрение, внушающее его, предполагают идеал здравомыслия, от которого пациент отклонился и к которому он должен быть возвращен путем осознания всех относящихся к делу фактов, включая и те, которые он более всего желает забыть. Это прямо противоположно тем ленивым уступкам иррациональности, на которые иногда подстрекают те, кто знает только, что психоанализ показал преобладание иррациональной веры, и кто забывает или игнорирует то, что его цель – ослабить это преобладание определенным методом медицинского лечения. Весьма похожий метод может исцелить иррациональность тех, кто не считаются сумасшедшими, при условии, что они буду подвержены лечению специалистом, свободным от их иллюзий. Президенты, Кабинет министров и Выдающиеся Личности, однако, редко выполняют это условие и, следовательно, остаются неизлеченными.

До сих пор мы рассматривали только теоретическую сторону рациональности. Практическая сторона, к которой мы сейчас обратимся, более сложна. Различия во мнениях на практические вопросы проистекают из двух источников: во-первых, различия между желаниями спорщиков; во-вторых, различия в их оценках средств реализации своих желаний. Различия второго сорта на самом деле теоретические и лишь косвенным образом – практические. Например, некоторые авторитетные люди утверждают, что первая линия нашей обороны должна комплектоваться из линкоров, другие – что из аэропланов. Здесь нет различий относительно предлагаемой цели, а именно национальной безопасности, различие только в средствах. Рассуждение, следовательно, может быть построено чисто научным способом, поскольку несогласие, вызывающее диспут, касается только фактов настоящих или будущих, определенных или вероятных. Ко всем этим случаям применим тот тип рациональности, который я назвал теоретическим, несмотря на то, что решается практический вопрос.

Однако в подобных случаях существуют осложнения, которые очень важны для практики. Человек, желающий действовать определенным образом, будет убеждать себя в том, что, действуя таким образом, он достигает некоей цели, которую считает благой, даже в том случае, когда если бы у него не было такого желания, он не видел оснований для подобного убеждения. И он будет судить о фактах и возможностях несколько иным образом, чем человек с противоположными желаниями. Азартные игроки, как всем известно, преисполнены иррациональной веры в системы, которые в конечном итоге должны привести их к выигрышу. Люди, интересующиеся политикой, убеждают себя, что лидеры их партии никогда не будут повинны в мошеннических трюках, практикуемых другими политиками. Человек, любящий управлять, думает, что для населения хорошо, если его рассматривают как стадо овец; человек, который любит табак, говорит, что он успокаивает нервы; человек, любящий алкоголь, говорит, что он стимулирует остроумие. Пристрастия, вызванные такими причинами, фальсифицируют человеческие суждения о реальности таким способом, которого очень сложно избежать. Даже научная статья о воздействии алкоголя на нервную систему будет в целом выдавать автора, на основании внутренней логики, в том, является ли он трезвенником; в любом случае у него будет тенденция видеть факты в таком свете, который оправдывает его собственную практику. В политике и религии такие соображения становятся очень важными.

Большинство людей думает, что в формировании своих политических мнений они руководствуются желанием общественного блага; но в девяти случаях из десяти политические взгляды человека могут быть предсказаны на основании его образа жизни. Это приводит некоторых людей к убеждению, а многих и к убеждению, выражающемуся в практических действиях, что в таких случаях невозможно быть объективным и что возможно только «перетягивание каната» между классами с противоположными интересами.

Однако именно в таких случаях психоанализ отчасти полезен, поскольку он позволяет людям осознать те интересы, которые до сих пор были неосознанны. Он предоставляет методы для самонаблюдения, т. е. возможность увидеть себя со стороны, и основание для предположения, что этот взгляд на самих себя со стороны менее несправедлив, чем мы склонны думать. В сочетании с обучением научному мировоззрению этот метод может, если ему широко обучать, дать возможность людям стать бесконечно более рациональными, чем в настоящем, в отношении их убеждений о реальности и о возможных последствиях любого предлагаемого действия. И если люди едины во взглядах на эти проблемы, расхождения, которые сохранятся, почти несомненно можно будет урегулировать дружелюбно.

Остается, однако, вопрос, который нельзя решить чисто интеллектуальными методами. Желания одного человека невозможно полностью гармонизировать с желаниями другого. Два конкурента на бирже могут быть в полном согласии относительно последствий того или иного действия, но это не вызовет гармонии в практической деятельности, поскольку каждый хочет разбогатеть за счет другого. Тем не менее даже здесь рациональность способна предотвратить большую часть вредных последствий, которые в противном случае реализуются. Мы называем человека иррациональным, когда он действует по страсти, когда он отрезает себе нос, чтобы изуродовать лицо. Он иррационален, ибо забывает, что, потакая желанию, которое ему довелось пережить наиболее сильно в этот момент, он помешает исполнению других желаний, которые в дальнейшем будут более важны для него. Если бы люди были рациональны, они бы выдерживали более правильный взгляд на свой собственный интерес, чем они делают это сейчас; и если бы все люди исходили из осознанного собственного интереса, мир был бы раем по сравнению с тем, что он есть сейчас. Я не утверждаю, что нет ничего лучше, чем собственный интерес в качестве мотива действия; но я утверждаю, что собственный интерес, как и альтруизм, лучше, когда он осознан, чем когда он не осознан. В упорядоченном обществе человек очень редко бывает заинтересован делать что-либо слишком вредное для других. Чем менее рационален человек, тем чаще он не понимает, насколько то, что оскорбляет других, оскорбляет и его, потому что ненависть и зависть ослепляют его. Следовательно, хотя я и не утверждаю, что осознанный собственный интерес является высшей моралью, я утверждаю, что если он становится всеобщим, он делает мир неизмеримо лучше, чем он есть.

Рациональность на практике может быть определена как привычка помнить и учитывать все наши соответствующие желания, а не только то, что оказывается наиболее сильным в данный момент. Как и в случае рациональности во мнениях, это вопрос о степени. Несомненно, полная рациональность – недостижимый идеал, но поскольку мы продолжаем относить некоторых людей к сумасшедшим, ясно, что мы думаем о некоторых людях, как о более рациональных, чем другие. Я верю, что всякий прочный прогресс в мире состоит в возрастании рациональности, как практической, так и теоретической. Проповедовать альтруистическую мораль кажется мне чем-то бесполезным, потому что она будет взывать только к тем, кто уже имеет альтруистические желания. Но проповедовать рациональность – это нечто иное, так как рациональность помогает нам осознать наши собственные желания в целом, какими бы они ни были. Человек рационален в той пропорции, в какой его интеллект формирует и контролирует его желания. Я полагаю, что контроль над нашими действиями со стороны интеллекта и есть, в конечном счете, то самое важное, что делает еще возможной общественную жизнь по мере того, как наука все увеличивает количество находящихся в нашем распоряжении средств для нанесения вреда друг другу. Образование, пресса, политика, религия – словом, все великие силы мира – сегодня на стороне иррациональности; они в руках людей, которые льстят Его Величеству Народу, дабы сбить его с толку. Средство спасения не в каком-либо героическом свершении, но в усилиях индивидов, направленных к более здравомыслящему и сбалансированному взгляду на наши отношения с соседями и к миру. Именно ко все более широко распространяющемуся интеллекту должны мы обращаться для решения всех проблем, от которых страдает наш мир.

Публикация 1941 г.

«Бесполезное» знание[24]

Некоторые дети имеют привычку мыслить, одна из целей образования состоит в том, чтобы избавить их от нее.

Б. Рассел

Фрэнсис Бэкон, человек, достигший знаменитости, предавая своих друзей, утверждал, без сомнения, основываясь на богатом опыте, что «знание – это сила». Но это неверно по отношению ко всем знаниям. Сэр Томас Браун желал узнать, какую песню пели сирены, но если ли бы он выяснил какую, это не позволило бы ему сменить место мирового судьи на место Верховного шерифа своей страны. Тот род знаний, который имел в виду Бэкон, был так называемым научным. Подчеркивая значение науки, он запоздало продолжал традиции арабов и раннего средневековья, согласно которым знание состояло в основном из астрологии, алхимии и фармакологии, являвшихся тогда отраслями науки. Ученым считался тот, кто, овладев этими предметами, приобретал магические силы. В начале XI в. Папа Сильвестр II, только по той причине, что он читал книги, повсеместно считался волшебником, вступившим в союз с дьяволом. Просперо, бывший в шекспировское время просто плодом фантазии, стал представлять в течение столетий общепринятый образец ученого, по меньшей мере в том, что касалось его волшебства. Бэкон полагал, и как мы сейчас знаем правильно, что наука может быть куда более могучей волшебной палочкой, чем та, о которой мечтали чародеи минувших времен.

Ренессанс, достигший своего пика в Англии во времена Бэкона, вызвал бунт против утилитарной концепции знания. Греки знали Гомера так же, как мы песни мюзик-холла, потому что они им просто наслаждались, без ощущения того, что при этом чему-то учатся. Но люди XVI в. не смогли бы понять его, не обладая достаточной лингвистической эрудицией. Они восхищались греками и желали приобщиться к их удовольствиям, поэтому они копировали их как в чтении классиков, так и в других, менее известных, вещах. Обучение во время Ренессанса было разновидностью joie de vivre[25], наравне с вином или любовью. И это относилось не только к литературе, но и к точным наукам. Общеизвестна история о том, как Гоббс впервые открыл для себя Евклида, случайно наткнувшись в книге на теорему Пифагора, он воскликнул: «Ей-богу, это невозможно» и стал читать доказательство с конца, пока, дойдя до аксиомы, не убедился в его правильности. Без сомнения, для него это был сладостный момент, не омраченный мыслью о полезности геометрии в практических областях.

Верно и то, что Ренессанс находил практическое применение древним языкам в теологии. Одним из первых результатов нового осознания классической латыни была дискредитация поддельных декретов и дарственных Константина. Неточности, которые были обнаружены в Вульгате и Септуагинте, сделали греческий и иврит необходимой частью споров протестантских богословов. Республиканские принципы Греции и Рима были призваны оправдать сопротивление пуритан Стюартам и иезуитов тем монархам, которые отвергали верность Папе. Но все это было скорее следствием, чем причиной возрождения классического обучения, приобретшего наибольший размах в Италии примерно за столетие до Лютера. Основной движущей силой Возрождения было интеллектуальное наслаждение, реставрация того богатства и свободы в искусстве и мышлении, которые были потеряны во времена, когда невежество и суеверия были шорами на глазах разума.

Греки, как выяснилось, уделяли часть своего внимания не только вопросам литературы или искусства, но и философии, геометрии или астрономии. Поэтому эти науки были уважаемы, тогда как другие науки рождали больше сомнений. Медицина, безусловно, была возвеличена именами Гиппократа и Клена, но в промежуточный период она была исключительно связана с именами арабов или евреев и тесно сплетена с магией. Отсюда и сомнительная репутация таких людей, как Парацельс. Положение дел в химии было еще худшим и наукой она стала только в XVIII в.

Таким образом, это привело к тому, что знание греческого и латыни, вместе с поверхностным знанием геометрии и, возможно, астрономии, стало интеллектуальным набором джентльмена. Греки пренебрегали практическим применением геометрии, и только во время упадка они нашли применение астрономии под видом астрологии. В XVI и XVII вв. математика, в основном, изучалась с эллинской беспристрастностью, и появилась тенденция игнорировать науки, которые деградировали из-за своей связи с магией. Постепенный переход к более широкой и более увязанной с практикой концепции знания, развивавшийся и на протяжении XVII в., был внезапно ускорен в конце XVIII в. Французской революцией и развитием техники. Первая нанесла удар по дворянской культуре, тогда как последняя предложила новый и удивительный простор для развития недворянского искусства. На протяжении последних ста пятидесяти лет люди все более и более энергично обсуждали ценность «бесполезного» знания и все более и более приходили к убеждению, что имеет смысл обладать только тем знанием, которое применимо в какой-либо области экономической жизни общества.

В странах с традиционной образовательной системой, таких как Франция и Англия, утилитарный взгляд на знание преобладал лишь частично. Здесь еще остались, например, профессора китайского языка в университетах, читающие китайскую классику, но незнакомые с работами Сун Ятсена, который создал современный Китай. Еще существуют люди, которые знают древнюю историю настолько, насколько она связана с авторами, чей стиль был безупречным, т. е. до Александра в Греции и Нерона в Риме, но отказывающиеся знать куда более важную последующую историю из-за литературного несовершенства исторических текстов. Тем не менее, даже во Франции и Англии старые традиции умирают, а во многих современных странах, таких как Россия и Соединенные Штаты, они совершенно угасли. В Америке, например, образовательные комиссии отмечают, что в деловой переписке большинство людей используют всего пятнадцать сотен слов, и поэтому предлагают избегать все остальные в школьных программах. В Великобритании, в основном в Англии, пошли еще дальше и сократили необходимый словарь до восьми сотен слов. Концепция речи, как чего-то представляющего эстетическую ценность, вымирает, и это приводит к мысли, что единственное назначение слов – передавать практическую информацию. В России достижение практических целей даже более искреннее, чем в Америке: все, что преподается в образовательных учреждениях, призвано служить каким-либо очевидным целям в образовании или управлении. Единственная поблажка сделана теологии: священные книги должны изучаться на оригинальном немецком языке, и несколько профессоров должны изучать философию, чтобы защищать диалектический материализм от критики буржуазных метафизиков. Но как только ортодоксальность окончательно возобладает, даже эта маленькая лазейка будет закрыта.

На знание повсюду постепенно начинают смотреть не как на просто самоценность или средство создания широкого и гуманного мировоззрения в целом, а как просто на составную часть технического мастерства. Это часть все увеличивающейся интеграции общества, которая была вызвана научно-техническим прогрессом и военной необходимостью. Экономика и политика стали более взаимозависимы, чем прежде, и поэтому существует больше рычагов социального давления, заставляющих человека жить так, как считают разумным его соседи. Образовательным учреждениям, кроме тех, которые доступны только очень богатым или (как в Англии) которые стали неуязвимы в силу многовекового существования, не позволено тратить деньги так, как им хочется, но они обязаны убедить государство в том, что они преследуют полезную цель посредством передачи мастерства и внедрения лояльности. Это неотъемлемая часть того же движения, которое привело к обязательной военной службе, бойскаутам, организации политических партий и распространению политических страстей прессой. Мы более чем когда-либо осведомлены о жизни наших сограждан, более обеспокоены тем, если мы добродетельны, чтобы делать им добро, и еще более тем, чтобы заставить их делать добро нам. Мы осуждаем кого-либо, лениво наслаждающегося жизнью, каким бы утонченным не было его наслаждение. Мы считаем, что все должны делать что-то, чтобы помочь великому делу (каким бы оно ни было), тем более, если много «плохих» людей работают против него, и должны быть остановлены. У нас нет свободы ума, чтобы приобретать любые знания, кроме тех, которые помогут нам в битве за что-нибудь, что мы считаем важным.

Можно многое сказать об узкоутилитарном взгляде на образование. Недостаточно времени изучить все, прежде чем начать зарабатывать на жизнь, и, несомненно, «полезное» знание очень полезно. На этом построен современный мир. Без этого у нас бы не было ни автомобилей, ни железных дорог, ни аэропланов; следует добавить, что у нас не было бы современной рекламы или современной пропаганды. Современное знание способствовало огромному улучшению здоровья людей и в то же время открытию того, как истреблять большие города с помощью отравляющего газа. Все отличающее наш мир от прежних времен имеет свой источник в «полезном» знании. Ни одно общество до сих пор не имело их в достаточном количестве, и, несомненно, образование должно продолжать обеспечивать их развитие.

Нужно также добавить, что большая часть традиционного культурного образования была неразумной. Мальчики проводили многие годы, осваивая латинскую и греческую грамматику, чтобы в результате, не имея ни способности, ни желания (кроме как в небольшом числе случаев), читать греческих или латинских авторов. Современные языки и история предпочтительнее латинского и греческого языков со всех точек зрения. Они не просто более полезны, но и дают возможность приобщиться к культуре в гораздо меньшие сроки. Для итальянца XV в. практически все, что нужно было прочесть, кроме того, что было написано на его собственном языке, было написано на греческом языке или латыни. Эти языки были необходимым ключом к культуре. Но с тех пор на различных современных языках создана огромная литература, и развитие цивилизации было таким стремительным, что знание античности стало не столь полезно в понимании наших проблем, как знание современных наций и их сравнительно недавней истории. Традиционная учительская точка зрения, которая была превосходной во времена Возрождения, становилась постепенно чрезмерно ограниченной из-за того, что она игнорировала произошедшие в мире с XV в. изменения. И не только история и современные языки, но также и наука, должным образом преподаваемые, вносят вклад в культуру. Именно по этой причине можно заявить, что образование должно иметь другие цели, чем простая прямая выгода, без сохранения традиционных учебных, курсов. Практичность и культура, когда они понимаются широко, представляются несовместимыми в гораздо меньшей степени, чем кажутся фанатичным защитникам и того и другого.

Тем не менее, помимо случаев, в которых культура напрямую связана с выгодой, овладение знаниями имеет различного рода непрямую выгоду, даже если не имеет практического применения. Я думаю, некоторые из худших черт современного мира могли бы быть устранены за счет большей поддержки таких знаний и менее жесткой ориентацией на простую профессиональную компетентность.

Когда сознательная деятельность целиком сконцентрирована на какой-то одной определенной цели, конечным результатом для большинства людей будет дисбаланс, сопровождаемый какой-либо формой нервного расстройства. Люди, контролировавшие немецкую политику во время войны 1914–1918 гг., делали ошибки (например, что касается похода подводных лодок, который привел Америку на сторону союзников), которые любой человек со свежим подходом к предмету мог распознать как неразумные, но о которых они не могли судить здраво по причине умственного перенапряжения и отсутствия отдыха. Такого же рода вещи можно увидеть везде, где группы людей пытаются достичь целей, поставленных на основании спонтанных импульсов, но требующих для своего достижения длительного напряжения сил. Японские империалисты, русские коммунисты и немецкие нацисты – все действуют на основании своего рода возбужденного фанатизма, который исходит из существования исключительно в вымышленном мире определенных задач, которые необходимо выполнить. Когда задачи настолько важны и настолько реализуемы, как полагают фанатики, результат может быть великолепным; но в большинстве случаев ограниченность их мировоззрения приводила в движение некие могущественные противодействующие силы или представляла эти силы как порождение дьявола, заслуживающее наказания. Взрослым, так же как и детям, необходима игра, т. е. им необходимы периоды деятельности, не имеющие никакой цели, кроме сию-минутного наслаждения. Но если игра выполняет эти свои функции, то становится возможным найти удовольствие и интерес в вопросах, не связанных с работой.

Развлечения современного городского населения имеют склонность быть все более и более пассивными и коллективными и состоять из неактивного наблюдения за искусными действиями других. Несомненно, такие развлечения гораздо лучше, чем их отсутствие, но они не настолько хороши, как те, которые были бы у населения, обладающего благодаря образованию, широким кругом интеллектуальных интересов, не связанных с работой. Лучшая экономическая организация, позволяющая человечеству получать выгоду от производительности машин, должна привести к очень большому увеличению времени для досуга, а продолжительный досуг не может быть утомительным только для тех, у кого есть значительные интеллектуальные занятия и интересы. Чтобы праздное население было счастливо, оно должно быть образованно, и оно должно быть обучено так, чтобы понимать как умственное удовольствие, так и непосредственную пользу технических знаний.

Культурный элемент в приобретении знаний, при условии успешного усвоения, формирует характер человеческих мыслей и желаний, побуждая людей, по меньшей мере частично, интересоваться различными имперсональными ценностями, а не только вопросами, имеющими сиюминутную ценность для них лично. Слишком легко было сделано допущение того, что если человек развивает определенные способности посредством знаний, он будет использовать их социально полезным способом. Узкоутилитарная концепция образования игнорирует необходимость воспитания в человеке, наряду с развитием его способностей, каких-либо устремлений. В невоспитанной человеческой натуре есть очень значительный элемент жестокости, который проявляет себя во многих мелких и крупных вещах. Мальчики в школе стремятся вести себя плохо в отношении к новичку или к тому, чья одежда не совсем обычна. Многие женщины (и немало мужчин) причиняют так много, как только могут, боли злобными сплетнями. Испанцы наслаждаются боями быков, британцы – охотой и стрельбой. Те же жестокие импульсы принимают более серьезные формы в охоте на евреев в Германии и на кулаков в России. Империализм дает простор этим импульсам, и в войне они утверждаются в виде высшей формы общественного долга.

Здесь следует добавить, что и высокообразованные люди иногда жестоки, но я думаю, и в этом плане не может быть сомнений, что они встречаются не так часто, как люди, чье сознание не развито. Задиры в школе – это редко те мальчики, чьи способности в обучении выше средних. Когда происходят линчевание, зачинщики почти неизменно очень невежественные люди. Это происходит не потому, что умственное развитие порождает позитивные гуманные чувства, хотя это и возможно, а скорее потому, что оно порождает другие интересы, нежели дрязги соседей, и другие источники самоуважения, чем утверждение власти. Две вещи составляют наиболее универсальные желания – это власть и восхищение. Невежественные люди могут, как правило, достигать и того и другого только грубыми методами, в том числе овладением физическим мастерством. Культура и образование дают человеку возможность обрести менее пагубные формы власти и более достойные пути достижения восхищения собой. Галилей сделал больше, чем любой монарх, чтобы изменить мир, и его сила неизмеримо превосходила силу его преследователей. Поэтому ему не нужно было ставить перед собой цель становиться, в свою очередь, преследователем.

Возможно, самое важное преимущество «бесполезного» знания в том, что оно способствует созерцательному складу ума. В мире существует слишком много готовности не только к действиям без надлежащего предварительного обдумывания, но также к случайным действиям, на которые мудрый человек не пошел бы. Люди демонстрируют такое свое пристрастие различными любопытными способами. Мефистофель говорил юному студенту: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет», – и каждый цитирует это так, как будто это было мнение Гете, хотя он просто предполагал, что мог бы сказать дьявол студенту-выпускнику. Гамлет представляется как ужасное предостережение против мысли без действия, но никто не представляет Отелло как предостережение против действия без мысли. Профессора, такие как Бергсон, из-за своего определенного снобизма по отношению к практичному человеку умаляют значение философии и говорят, что жизнь в своих лучших проявлениях должна быть похожа на кавалерийскую атаку. Со своей стороны, я думаю, что наилучшее действие – то, что осуществляется на основе глубокого понимания Вселенной и человеческой судьбы, а не только из необузданно страстного импульса романтического, но несоразмерного самоутверждения. Привычка находить удовольствие в мысли более, чем в действии – это гарантия против неблагоразумия и чрезмерной любви к власти, средство сохранять спокойствие в несчастий и спокойствие духа среди волнений. Жизнь, ограниченная только личным, вероятно, рано или поздно становится непереносимо тягостной, только окно в больший мир делает многие трагические ситуации жизни переносимыми.

Созерцательный склад ума имеет ряд преимуществ, от самых тривиальных до самых основательных. Начиная с незначительных неприятностей, таких как резкие замечания, пропущенные поезда, придирчивые товарищи. Такие затруднения, кажется, едва ли стоит встречать ответными проявлениями героизма, и раздражение, которое они вызывают, разрушают хорошее настроение и удовольствие от жизни у многих людей. В таких случаях большое утешение можно найти в малоизвестных знаниях, имеющих некую реальную или причудливую связь с конкретной проблемной ситуацией, или даже, если они не имеют никакой связи, то помогают устранить неприятности из мыслей. Будучи атакованным людьми, бледными от ярости, приятно вспомнить главу в декартовском «Трактате о страстях», озаглавленную так: «Почему тех, кто становится бледным от гнева, следует опасаться больше, чем тех, кто становится красным». Когда один испытывает беспокойство по поводу трудности сохранения международного сотрудничества, беспокойство другого уменьшается, если он, случается, вспоминает о Святом короле Луи IX, который прежде чем отправится в свой крестовый поход, вступил в союз с Горным старцем, который появляется в «Тысяче и одной ночи» как темный источник зла в мире. Когда угнетает растущая жадность капиталистов, кто-то может вдруг утешиться воспоминанием о том, что Брут, этот пример республиканской добродетели, ссудил деньги городу под 40 процентов и нанял частную армию осадить его, когда город не смог заплатить проценты.

Занимательное обучение не только делает неприятные вещи менее неприятными, но также делает приятные вещи более приятными. Я получаю гораздо больше удовольствия от персиков и абрикосов с тех пор, как узнал, что они впервые начали выращиваться в Китае в начале Ханской династии, что китайские пленные, удерживаемые великим королем Каннским, распространили их в Индии, откуда они пришли в Персию, достигли Римской империи в I в. н. э., что слово «apricot» (абрикос) происходит из того же латинского корня, что и слово «precocious», (скороспелый), потому что абрикос поспевает рано, и что А в начало было добавлено по ошибке, вследствие неправильной этимологии. Все это делает вкус фрукта более сладким.

Примерно сто лет назад несколько благонамеренных филантропов основали общество «за распространение полезных знаний», в результате люди перестали ценить восхитительный вкус к бесполезным знаниям. Открыв Бартоновскую «Анатомию меланхолии» случайно в день, когда мне грозило пребывание в таком настроении, я выяснил, что существует «вещество меланхолии», но хотя некоторые думают, что оно может быть вызвано всеми четырьмя основными «соками» организма, «Пален полагал, что оно может быть порождено только тремя, исключая флегму или слизь. Это суждение твердо поддерживали Валериус и Менардус, а также Фускиус, Монталтус, Монтанус. Как, говорили они, может белое стать черным?» Несмотря на этот неопровержимый аргумент. Геркулес Саксонский и Кардан, Гианериус и Лаурентиус, как говорит нам Бартон, придерживались противоположного мнения». Успокоенная этими историческими экскурсами, моя меланхолия, благодаря то ли трем «сокам», то ли четырем, рассеялась. Как лекарство для слишком усердных, я не могу представить средство более эффективное, чем курс такой древней полемики.

Но в то время, как тривиальные удовольствия от культуры служат облегчению мелких забот практической жизни, более важные достоинства размышления проявляются в отношение к величайшим несчастиям жизни: смерти, боли, жестокости или слепой устремленности наций к ненужной катастрофе. Те, кого больше не успокаивает догматичная религия, нуждаются в некоей замене, если жизнь становится неинтересной, суровой, наполненной ежедневным самоутверждением. Теперешний мир полон озлобленных эгоцентричных групп, каждая из которых неспособна увидеть человеческую жизнь в целом и предпочтет разрушить цивилизацию, чем уступить хоть на дюйм. Никакое количество технических инструкций не обеспечит противоядия от этой ограниченности. Противоядие, в том, что касается индивидуальной психологии, должно быть найдено в истории, биологии, астрономии и во всех тех предметах, которые, не разрушая чувства собственного достоинства, дают возможность личности видеть себя в истинном свете. Что необходимо, так это не та или иная конкретная информация, а такие знания, которые тайно внушают понятие целей человеческой жизни в целом: искусство и история, знакомство с жизнью героических личностей, и понимание удивительно случайного и эфемерного положения человека во Вселенной – все это касается чувств, в высшей степени отличительно человеческих, силы видеть и знать, проявлять великодушие, думать и понимать. Мудрость берет начало из глубокого понимания, соединенного с бескорыстным чувством.

Жизнь, во все времена полная боли, в наше время тяжела более, чем в предыдущие два века. Попытка избежать боли приводит простого человека к обыденности, самообману, к измышлению многочисленных массовых мифов. Но это временное облегчение в конечном счете только увеличивает источники страданий. Как с личными, так и с общественными неудачами, можно справиться только при помощи процесса, в котором воля и разум взаимодействуют: воля для того, чтобы отказаться от искушений дьявола или не принимать нереальных решений, тогда как дело разума понять неудачу, найти выход, если проблема решается, а если нет, сделать ее переносимой, рассмотрев ее в различных взаимосвязях, приняв ее как неизбежную и вспомнив о том, что существует, помимо этой неудачи, в других странах, других веках и глубинах космического пространства.

Публикация 1941 г.

Суеверна ли наука?[26]

Религиозная терпимость достигнута только потому, что мы перестали придавать религии такое значение, как прежде.

Б. Рассел

Современная жизнь опирается на науку в двух отношениях. С одной стороны, мы все зависим от научных изобретений и открытий в том, что касается нашего хлеба насущного, наших удобств и времяпрепровождения. С другой стороны, определенный склад ума, связанный с научным мировоззрением, которым обладали лишь немногие гениальные личности, постепенно, в течение последних трех столетий, получил распространение и среди большей части населения. Хотя эти научные процессы были неразрывно связаны довольно длительный период, любое из них могло спокойно существовать без другого несколько столетий. Почти до конца XVIII века научный склад ума не оказывал большого влияния на повседневную жизнь, если только он не приводил к великому открытию, ускорявшему технический прогресс и производившему переворот в развитии техники. С другой стороны, стиль жизни, который диктует наука, может быть перенят лишь населением, обладающим определенными зачатками научных знаний; такое население сможет производить и использовать машины и механизмы, изобретенные еще где-нибудь, и даже сможет немного усовершенствовать их. Если коллективный разум человечества будет деградировать, некоторые виды техники, используемые в повседневной жизни, результат научных изысканий, тем не менее сохранятся и, по всей вероятности, будут служить еще в течение жизни нескольких поколений, но это не значит, что они будут действовать всегда, так как если они будут серьезно повреждены в результате катаклизма, их не смогут реконструировать.

Таким образом, со всех точек зрения научное мировоззрение – вопрос чрезвычайной важности для человечества. Но научное мировоззрение само по себе имеет двойственный характер, так же как и художественное мировоззрение. Творец и критик – разные люди, и у них совершенно разный склад ума. Творец науки, как и любой другой, склонен вдохновляться страстями, которым он придает интеллектуальное выражение вплоть до сдержанной веры, без которой он, быть может, достиг бы немногого. Критик не нуждается в такой вере, он сам может анализировать проблемы, делать необходимые оговорки и считает творца по сравнению с самим собой грубой и варварской личностью. Поскольку цивилизация становится более сложной по структуре и более традиционной, появляется тенденция к тому, чтобы склад ума критиков победил в тех, кто мог бы стать творцом, в результате этого рассматриваемая цивилизация становится византийской и обращенной в прошлое. Что-то подобное, кажется, начинает происходить и в науке. Простая вера, которая поддерживает первооткрывателей, разрушается в центрах цивилизации. Отдаленные народы, такие как русский, японский и молодой китайский, все еще восхищаются наукой с пылом XVII в.; так же поступает и основная масса населения западных стран. Но высшие священнослужители начинают уставать от церковной службы, которую они официально обязаны отправлять. Благочестивый молодой Лютер чтил «свободомыслящего» Папу, позволившего приносить в жертву Юпитеру рогатый скот, чтобы обеспечить свое выздоровление от болезни. Так, в наши дни люди, далекие от центров культуры, относятся к науке с тем почтением, которого не чувствуют больше ее авгуры. «Научный» материализм большевиков, как и ранний немецкий протестантизм, представляет собой попытку сохранить прежнюю почтительность в форме, которую и друзья и враги считают новой. Но их пламенная вера в буквальное озарение Ньютона только ускоряет распространение научного скептицизма среди «буржуазных» ученых Запада. Наука как вид деятельности, признанный и поддерживаемый Государством, становится политически консервативной, кроме таких мест, как, например, штат Теннеси, пребывающий в донаучном состоянии. Большинство ученых мужей в наши дни не верят в важность сохранения status quo. Поэтому они ограничивают сферу влияния науки в общественной жизни и уступают многим требованиям консервативных сил, таких как религия.

Несмотря на это, ученые сталкиваются с большими трудностями. Хотя представители науки в основной своей массе консервативны, наука все еще остается основной движущей силой изменений в жизни. Возбуждение общественного сознания, производимое переменами в Азии, Африке и среди промышленного населения Европы, часто не устраивает сторонников консервативного взгляда на вещи. Отсюда возникает сомнение в ценности науки, поддерживаемое скептицизмом Первосвященников. И если бы только это было единственной причиной, это могло бы быть не так важно. Но оно подкреплено настоящими интеллектуальными трудностями, которые, если они окажутся непреодолимыми, похоже, могут положить конец эре научных открытий. Я не говорю о том, что это произойдет внезапно. Россия и Азия еще могут сохранять веру в науку, которую теряет Запад, в следующем столетии. Но рано или поздно, если логические аргументы против этой веры окажутся неопровержимыми, они убедят людей, которые, по разным причинам, могут мгновенно разочароваться; а убедившись однажды, сочтут невозможным вернуть и остатки прежнего доверия. Поэтому все обстоятельства, свидетельствующие против научного кредо, заслуживают самой тщательной проверки.

Когда я веду речь о научном кредо, я говорю не просто о том, что логически подразумевается под непреложностью научной истины; я говорю о чем-то более восторженном и менее рациональном, а именно – о системе убеждений и эмоций, которая делает человека великим ученым. Вопрос состоит в том, могут ли такие убеждения и эмоции выжить в среде людей, обладающих такими интеллектуальными способностями, без которых невозможны научные открытия.

Две недавно вышедшие и очень интересные книги помогут нам разобраться в природе этой проблемы. Книги, о которых я говорю, это «Метафизические основы современной науки» (1924) Барта и «Наука и современный мир» (1926) А. Уайтхеда. Каждая из них критикует систему идей, которыми современный мир обязан Копернику, Кеплеру, Езлилею и Ньютону: первая – почти целиком с исторической точки зрения, вторая – и с исторической, и с логической. Книга доктора Уайтхеда наиболее важна для нас, так как она не просто критическая, но и конструктивная и стремится сформулировать интеллектуально удовлетворительные основания для будущей науки, которые одновременно будут и эмоционально удовлетворять высоконаучные устремления человечества. Я не могу принять логические аргументы, выдвинутые доктором Уайтхедом в пользу того, что может быть названо «приятной» частью его теории: если принимать необходимость интеллектуальной перестройки научных концепций, я склоняюсь к тому, что новые понятия будут расходиться с нашими неинтеллектуальными эмоциями в той же степени, что и прежние, и будут, следовательно, приняты только теми, кто имеет сильные эмоциональные пристрастия в пользу науки. Но давайте рассмотрим этот аргумент.

Начнем с исторического аспекта. «Не может существовать живой науки, – говорит доктор Уайтхед, – пока существует широко распространенная инстинктивная уверенность в существовании определенного порядка вещей, и в особенности законов Природы». Наука могла создаваться только людьми, уже имеющими это убеждение, и, следовательно, источники происхождения этого убеждения должны быть до-научными. Но в сложный склад ума, который был необходим для становления науки, должны были входить и другие элементы. Греческий взгляд на мир, утверждает он, был преимущественно драматическим и поэтому стремился подчеркнуть скорее конец, чем начало: это было недостатком с точки зрения науки. С другой стороны, греческая трагедия содействовала распространению идеи Фатума, которая поддерживала точку зрения, согласно которой события обязательно происходят по естественным законам. «Судьба в греческой трагедии становится законом Природы в современном мышлении».

Этот детерминистский взгляд был подкреплен Римским правом. Римские правители, в отличие от восточных деспотов, действовали (по меньшей мере в теории) не произвольно, а согласно прежде установленным правилам. Подобно им, христиане представляли себе Бога действующим в соответствии с законами, хотя это и были законы, которые установил сам Бог. Все это содействовало становлению концепции Закона Природы, который является существенным элементом научного мышления.

Доктор Барт с восхищением излагает схоластические убеждения, вдохновлявшие работу первооткрывателей XVI и XVII вв., прибегая при этом к помощи множества малоизвестных источников. Так, например, оказывается, Кеплер вдохновлялся отчасти чем-то вроде Зороастристского культа Солнца, который он воспринял в критический период в юности. «Прежде всего, идея обожествления Солнца и его правильного размещения в центре Вселенной занимали пылкое воображение Кеплера в годы юности и побудили его принять новую систему». Во время эпохи Ренессанса существовала некоторая враждебность по отношению к христианству, основанная преимущественно на восхищении языческой античностью; эту враждебность, как правило, не смели выражать открыто, но данное течение привело, например, к возрождению астрологии, которую церковь осуждала, так как она включала в себя физический детерминизм. Выступление против христианства ассоциировалось с ересью практически в той же степени, что и с наукой, а иногда, как в случае с Кеплером, – и с тем и с другим.

Но есть и другой, столь же существенный элемент, но отсутствовавший в средние века и не столь распространенный в античности, а именно интерес к «упрямым и непреложным фактам». Интерес к таким фактам до эпохи Ренессанса проявляли только отдельные личности, например император Фридрих II и Роджер Бэкон, но в эпоху Ренессанса он внезапно приобрел общий характер среди передовых людей. Мы обнаруживаем это у Монтеня, но уже без интереса к Естественному закону, из чего следует, что Монтень не был человеком науки. Своеобразная смесь общих и частных интересов вовлекается в развитие науки; частное изучается в надежде, что это поможет пролить свет на общее. В средние века полагали, что, теоретически, частное можно дедуцировать из общих принципов. В эпоху Ренессанса эти общие принципы приобрели дурную славу, и страсть к исторической древности породила большой интерес к частным событиям. Этот интерес оказывал влияние на сознание, воспитанное в греческих, римских и схоластических традициях, и создал, наконец, такую мыслительную атмосферу, которая сделала возможным появление Кеплера и Галилея. И, естественно, что-то из этой атмосферы окружало их работу и передавалось их теперешним преемникам. «Наука никогда не отказывалась от своего происхождения в историческом бунте позднего Ренессанса. Она сохранила преимущественно антирационалистическое направление, основанное на наивной вере. Необходимые умозаключения были заимствованы из математики, выжившего реликта греческого рационализма, следуя дедуктивному методу. Наука отреклась от философии. Другими словами, она никогда не заботилась о том, чтобы оправдать эту веру или объяснить ее значение, и осталась вежливо равнодушной к ее опровержению Юмом».

Может ли выжить наука, если отделить ее от суеверий, питавших ее становление? Равнодушие науки к философии было, конечно, следствием удивительного успеха; она увеличила ощущение человеческой силы и должна была, следовательно, находиться в полном соответствии и гармонии, несмотря на ее случайные конфликты с теологической ортодоксальностью. Но в недавние времена собственные проблемы заставили науку заинтересоваться философией. Особенно это верно в отношении теории относительности, с ее сжатием пространства и времени в единый пространственно-временной порядок. Это верно также и в отношении квантовой теории с ее очевидной потребностью в прерывистом движении. Также в другой сфере физиология и биохимия посягают на психологию, которая угрожает жизненному пространству философии. Поведенческая теория доктора Уотсона возглавляет эту атаку, которая, хотя и отрицает уважение философской традиции, тем не менее обязательно опирается на собственную новую философию. По этим причинам наука и философия не могут дольше сохранять вооруженный нейтралитет, а должны быть либо друзьями, либо врагами. Они не могут быть друзьями до тех пор, пока наука не пройдет проверку, которую должна проделать философия в отношении ее предпосылок. Если они не смогут стать друзьями, то они разрушат друг друга, так как невозможна более ситуация противостояния.

Доктор Уайтхед предлагает два возможных варианта философского оправдания науки. С одной стороны, он представляет некоторые новые понятия, посредством которых физика теории относительности и квантовая физика могут быть построены в интеллектуально более удовлетворительном виде, нежели любые другие, являющиеся отрывочными добавлениями к старой концепции твердой материи. Эта часть его работы, хотя и не развитая со всей полнотой, на которую мы могли бы надеяться, лежит в пределах науки в широком смысле слова и поддается оправданию обычными методами, которые заставляют нас предпочитать одну теоретическую интерпретацию определенного набора фактов другой. Технически это сложно, и я не буду больше к этому возвращаться. С нашей, современной, точки зрения, важный аспект работы доктора Уайтхеда – это его философские рассуждения. Он не только предлагает нам лучшую науку, но и философию, которая сделает эту науку рациональной в том смысле, в котором традиционная наука перестала быть рациональной со времен Юма. Эта философия, в целом, весьма похожа на философию Бергсона. Трудность, как мне кажется, заключается в том, что когда новые понятия доктора Уайтхеда будут включены в формулы, поддающиеся обычным научным или логическим тестам, они уже не будут включать его философию; следовательно, его философия должна быть принята за ее скрытые достоинства. Мы не должны принимать ее просто на основе того, что она, в случае своей истинности, оправдывает науку, так как спорным вопросом является то, может ли наука быть оправдана. Нам сразу следует проверить, кажется ли нам это истинным на самом деле, и мы увидим, что находимся в плену старых дилемм.

Я рассмотрю лишь один, но решающий пункт. Бергсон, как известно, считает прошлое чем-то живущим лишь в памяти. Он утверждает, что в действительности ничего никогда не забывается; и с этим, кажется, согласен доктор Уайтхед. Это очень неплохо, даже звучит поэтически, но не может (как мне кажется) быть принято в качестве научного тщательного метода установления фактов. Если я вспоминаю какие-либо прошлые события, скажем, мой приезд в Китай, то будет просто фигурой речи сказать: «Я снова прилетаю в Китай». Когда я вспоминаю, возникают определенные слова или образы, и они связаны с тем, что я вспоминаю, и причинным образом, и посредством определенного сходства, часто меньшим, чем сходство логической структуры. Научная проблема связи воспоминаний с прошлым событием остается неизученной, даже если мы предпочтем сказать, что воспоминания представляют собой живое прошлое. Поскольку если мы утверждаем это, то мы должны, тем не менее, допустить, что событие изменилось со временем, и мы столкнемся с научной проблемой поиска законов, в соответствии с которыми оно изменилось. Назовем ли мы воспоминание новым событием или старым, но значительно измененным, для научной проблемы это не будет иметь значения.

Громкие скандалы в философии науки еще со времен Юма были связаны с причинностью и индукцией. Мы верили и в ту, и в другую, но Юм заставил нас думать, что наши убеждения – это слепая вера, за которой нет никакой рациональной основы. Доктор Уайтхед полагает, что его философия дает ответ Юму. Так же полагал и Кант. Я сам не способен принять ни тот ни другой ответ. И все же я, как и другие люди, не могу не надеяться, что ответ должен быть. Такое положение дел совершенно неудовлетворительно и в дальнейшем будет еще более таковым, так как наука становится более связанной с философией. Мы должны надеяться, что ответ будет найден, но я почти не способен поверить, что он был найден.

Наука в ее теперешнем состоянии представляется частично приемлемой, частично – нет. Она удовлетворяет нас из-за той силы, которую она дает нам, чтобы манипулировать окружающей средой. Для небольшого, но важного меньшинства она приемлема, так как приносит интеллектуальное удовлетворение. Она не всегда устраивает нас, потому что как бы мы ни стремились скрыть этот факт, наука допускает детерминизм, который, теоретически, включает в себя возможность предсказуемости человеческих действий, и в этом отношении она, кажется, уменьшает человеческие возможности. Естественно, что люди желают сохранить приятные аспекты и избежать неприятных; но пока такие попытки не удавались. Если мы будем подчеркивать тот факт, что наша вера в причинность и индукцию иррациональна, нам придется заключить, что мы не знаем, истинна ли наука, и что она в любой момент может перестать позволять нам контролировать окружающую среду в том виде, в котором нам это выгодно. Однако, эта альтернатива чисто теоретическая, и современный человек не может использовать ее на практике. Если, с другой стороны, мы примем требования научного метода, мы не сможем избежать того заключения, что причинность и индукция применимы к человеческой воле в той же степени, как и к чему-либо еще. Все, что произошло в двадцатом столетии в физике, психологии и физиологии, укрепляет нас в этом заключении. Итог, по всей видимости, таков: несмотря на то, что рациональное оправдание науки теоретически неадекватно, не существует метода сохранения приятной стороны науки без неприятной. Мы можем не замечать этой неприятной стороны, конечно, если мы откажемся смотреть в лицо логике ситуации; но если так, то мы истощим источник, дающий импульс научным открытиям, то есть желание понять мир. Остается надеяться, что будущее предложит нам более удовлетворительное решение этой сложной проблемы.

Публикация 1941 г.

Что такое счастье?[27]

Из беседы с ученым мужем я всякий раз делаю вывод, что счастье нам не дано; когда же говорю с садовником, то убеждаюсь в обратном.

Б. Рассел

Вудро Уайт

Лорд Рассел, Вы кажетесь очень счастливым человеком. Вы всегда были таким?

Лорд Рассел

Нет, конечно, нет. У меня были периоды счастья и периоды несчастья. К моей радости, кажется, что чем старше я становлюсь, тем длиннее становятся периоды счастья.

Какой был у Вас самый худший, несчастливый период?

Я был очень, очень несчастен в юности. Я думаю, как и многие подростки. У меня не было друзей, никого, с кем бы я мог поговорить. Мне казалось, что меня все время посещала мысль о самоубийстве и что я с трудом удерживал себя от этого поступка, а на самом деле это была неправда. О, я, конечно, выдумывал, что я очень несчастен, но это было частично вымыслом, который я почерпнул из снов. В моем сне я был действительно очень болен и умирал. Как это ни странно, у моей постели находился профессор Джовет, магистр Баллиол-колледжа и переводчик Платона, чрезвычайно ученый человек и друг нашей семьи. У него был скрипучий голос, и я в моих снах говорил ему очень сентиментальным тоном: «Ну, в любом случае в этом есть одно удобство: скоро я буду далеко от всего этого». Он спрашивал: «Вы имеете в виду жизнь?» И я отвечал: «Да, я имею в виду жизнь». И он говорил: «Если бы Вы были чуть старше, Вы бы не говорили такую чепуху». Я просыпался и никогда больше не говорил подобных глупостей.

Но когда Вы были счастливы, это было сознательно спланировано или происходило случайно?

Это было сознательное планирование только тогда, когда это касалось моей работы, остальную часть моей жизни я полагался на импульс и волю случая. Но, конечно, в отношении работы у меня был обдуманный план, который я выполнял довольно успешно.

Но Вы думаете, это хорошо срабатывает – оставлять счастье на волю случая и импульса?

О! Я думаю, в огромной степени это зависит от удачи и также от того, как идет ваша работа. У меня был ужасно несчастливый период (в значительно более позднее время, чем тот, в юности, о котором я говорил), когда я был совершенно поставлен в тупик проблемой, которую я должен был решить прежде, чем продолжать дальше мою работу. Два года я бился над этой проблемой абсолютно без видимого прогресса, и это было очень несчастливое время.

Каковы, Вы думаете, составляющие счастья?

Я думаю, самые важные – четыре. Возможно, первая из них – здоровье, вторая – достаточные средства, чтобы уберечь вас от нужды, третья – счастливые личные связи и четвертая – успешная работа.

А почему здоровье? Почему Вы придаете ему такое важное значение?

Я думаю, если вы не очень здоровы, сложно действительно быть счастливым. Нездоровье влияет на сознание и заставляет вас чувствовать себя несчастным. Определенные болезни вы можете переносить стоически, но не все.

Как Вы полагаете, то, что вы здоровы, делает вас счастливым, или то, что вы счастливы, делает вас здоровым?

Я думаю, прежде всего то, что вы здоровы, делает вас счастливым, но и другое помогает тоже. Я полагаю, что счастливый человек с меньшей вероятностью может заболеть, чем несчастливый.

Скажите, у Вас более счастливый день, когда Вы утром чувствуете, что хорошо выспались, чем тогда, когда Вы спали плохо?

О, да, конечно.

Мы можем рассмотреть следующую составляющую – доход? Насколько он важен?

Это зависит от того уровня жизни, к которому вы привыкли. Если вы привыкли быть довольно бедным, вам не нужен очень большой доход. Если вы привыкли быть очень богатым, вы чувствуете себя несчастным, если ваш доход просто большой, а не огромный, поэтому это все вопрос привычки, я полагаю.

Не выльется ли это, однако, в одержимую погоню за деньгами?

О, очень легко, и это часто бывает. Вы обнаруживаете, что богатейшие люди боятся умереть в работном доме. Так часто случается.

То есть слишком большие деньги совсем не обязательно приносят счастье.

Да. Я думаю, деньги – это своего рода минимальное условие, и вам не хочется думать о них слишком много. Если вы думаете о них слишком много, вы начинаете беспокоиться.

Вы расположили личные связи третьими в списке. Вы подразумевали под этим то, что Вы считаете их третьими по приоритету?

Нет, нет. Исходя из моего опыта, я должен сказать, что они – это первая необходимость или это первая необходимость после здоровья.

Не могли бы Вы немного подробнее объяснить, что вы имеете в виду? Под личными связями?

Да. Я предполагал, что это достаточно очевидно. Это означает дружбу, любовь, связь с детьми, все виды близости, тесных личных связей. Если они не приносят счастья, это делает жизнь довольно сложной.

Работа. Теперь, как высоко Вы бы оценили важность успешной работы?

На самом деле очень высоко в случае со всеми энергичными людьми. Некоторые люди более апатичны и не зависят от работы так сильно. Но если вы энергичны во всем, вы должны иметь выход для своей энергии, и работа – это очевидный выход. Конечно, работа не сделает вас счастливым, если она не успешна. Но если она успешна, она наполняет ваш день и прибавляет вам много счастья.

Имеет значение, какого рода эта работа?

Нет, не думаю, что имеет значение, если только это не сомнительная работа. Я полагаю, что если бы я был членом Политбюро, работа была бы немного беспокойной, но…

Она могла бы послужить стимулом для кого-то, кому нравятся такого рода вещи.

Да, если вам это нравится, то все будет в порядке.

Но незначительность или большая значимость того, что вы делаете – это важно?

Нет, это зависит от вашего темперамента. Некоторые люди могут быть счастливы, только когда они вовлечены в великие дела, другие могут быть достаточно счастливы маленькими достижениями. Это вопрос темперамента. Но ваша работа должна быть такой, чтобы ваши способности позволили вам выполнять ее успешно.

То, что Вы говорите, по-видимому, предполагает, что кто-то был бы счастлив быть ленивым, что кто-то был бы очень доволен, если бы работы было мало?

Да, но вы не были бы так счастливы, по меньшей мере, исходя из моего опыта. Радость от действительно хорошей, успешно выполненной части сложной работы на самом деле очень, очень велика, и я не думаю, что ленивый человек когда-либо испытывал нечто подобное.

Если бы Вам сказали, что Вас ждало бы больше удовольствий, если бы Вы были менее умны, как бы вы реагировали?

О, я бы не пошел на это, нет. На самом деле я был бы готов обходиться гораздо меньшим количеством удовольствий, если бы я мог стать немного умнее. Нет, я люблю ум!

Как Вы думаете, философия способствует счастью?

Она способствует, если вы интересуетесь философией и хорошо разбираетесь в ней, но не иначе, как кладка кирпича, если вы хороший каменщик. Все, в чем вы хорошо разбираетесь, способствует счастью.

Каковы факторы, которые препятствуют счастью?

Их существует достаточное количество, помимо тех, что являются противоположностями тех вещей, о которых мы говорили. Один из факторов, который препятствует достижению счастья, – это тревога, и в этом отношении я стал гораздо счастливее с годами, когда стал старше. Я беспокоюсь гораздо меньше, и я выработал очень полезную тактику в отношении беспокойства, которая состоит в том, чтобы подумать: «Какая самая худшая вещь, которая может случится?»… И затем подумать: «В конце концов, это не было бы так плохо спустя сто лет, возможно, это не имело бы значения». После того как вы действительно заставили себя так подумать, вы не будете волноваться так сильно. Тревога происходит из-за того, что вы избегаете смотреть в лицо неприятным возможностям.

Вы способны исключить беспокойство по желанию?

Не полностью, нет, но в очень большой степени.

А где бы Вы бы расположили зависть?

О да, зависть. Это ужасный источник несчастья для очень многих людей. Я вспоминаю художника Хейдона, который был не очень хорошим художником, но хотел бы быть им. Он вел дневник и в нем он записал: «Провел несчастное утро, сравнивая себя с Рафаэлем».

Не могли бы Вы развить этот вопрос о зависти?

Я думаю, огромное количество людей, имеющих многое, что может сделать их счастливыми, беспокоятся, потому что им кажется, что кто-то еще имеет немного больше. Они думают о том, что кто-то имеет лучшую машину или лучший сад, или о том, как хорошо было бы жить в более благоприятном климате, или насколько большее признание приносит та или иная работа, и тому подобные вещи. Вместо того чтобы радоваться тому, что им есть чему радоваться, они отказываются от удовольствия, думая, что, возможно, кто-то еще имеет больше, а это к делу не относится.

Да, но может ли зависть быть хорошей вещью в том смысле, что если вы завидуете чьей-то работе, потому что вы думаете, что она, возможно, лучше, чем ваша, это может быть стимулом для вас делать вашу собственную работу лучше?

Да, так может быть, но это также служит стимулом делать худшую работу, я думаю, и прежде всего, если пытаться соотноситься с работой других людей. Существует два пути быть впереди другого человека: один – превзойти самого себя и выйти вперед и другой – оттащить его назад.

Скука… Как важна скука, на Ваш взгляд?

Я думаю, она чрезвычайно важна, и я не буду говорить, что она характерна только для человека, поскольку я наблюдал за обезьянами в зоопарке, и мне показалось, что они тоже скучают, но я не думаю, что другие животные скучают. Думаю, это показатель высшего интеллекта, а ее важность довольно велика. Вы можете видеть это из того, что дикари, когда они впервые входят в контакт с цивилизованными людьми, больше всего хотят алкоголя. Они хотят его гораздо больше, чем Библию, или Евангелие, или даже голубые бусы, и они хотят его потому, что на время он уносит прочь скуку.

А как преодолевать скуку людям, например девушкам, которые довольно хорошо образованы? Они выходят замуж и им ничего не остается делать, как только присматривать за домом.

Это плохая социальная система. Я не думаю, что вы можете изменить ее индивидуальными действиями, но приведенный Вами пример очень важен. Он показывает, что у нас нет должной социальной системы, потому что каждый должен иметь возможность развивать любые полезные способности, какими бы он или она ни обладали. Современные, высокообразованные женщины после того как они входят замуж, не имеют такой возможности, но это следствие нашей социальной системы.

Насколько понимание мотивов собственных поступков помогает человеку быть счастливым и таким образом избегать самообмана?

Я думаю, эта помощь велика. Все люди либо ненавидят какого-нибудь человека, либо ненавидят некоторую группу лиц, либо еще что-то, находясь под впечатлением, что в основе их побуждений лежит благородный идеализм. Когда фактически скорее всего это не так. Если они могли бы осознать это, я думаю, что они были бы счастливее.

Вы думаете, что многие люди чувствуют себя несчастными, обманывая самих себя?

Да, я думаю, очень и очень многие.

Как Вы думаете, можно быть счастливым в несчастий, скажем, в тюрьме? Вы сами там были.

Я провел очень хорошее время в тюрьме, но тогда я был в первом отделении, где совсем не чувствовались обычные трудности тюремной жизни. Но обычно это очень, очень сложно для человека, привыкшего к умственной работе. Гораздо легче, если вы привыкли к физическому труду, потому что вы не лишены в такой мере привычной интеллектуальной жизни.

Вы думаете, что легче быть счастливым, например в тюрьме, в ситуации, в которой были Вы, когда Вы думали, что находились в ней за благое дело, чем если бы вы находились в ней, потому что заслужили это?

Да, конечно, это так. Я имею в виду то, что если бы они вынесли мне тот же приговор за воровство ложек, я был бы довольно несчастен, потому что я должен был бы чувствовать себя… ну…, я был бы заслуженно опозорен. Но в моей ситуации я не чувствовал себя обесчещенным.

Просто потому, что это было дело принципа?

Да.

Как Вы считаете, помогает людям быть счастливыми то, что у них есть какая-то цель, ради которой они живут?

Да, при этом условии они могут более или менее преуспеть. Я думаю, если это цель, которую невозможно достичь, они не будут счастливы. Но если они могут добиваться успеха время от времени, тогда, я думаю, это помогает. И мне кажется, что этот принцип нужно распространять и на другие вещи; так, другие интересы, особенно когда вы становитесь старше, очень важный элемент счастья. Чем более имперсональны ваши интересы и распространяются за пределы вашей собственной жизни, тем меньше вы будете возражать против того, что ваша собственная жизнь придет к своему концу лишь через довольно длительное время. Я думаю, что это очень важный элемент счастья в старости.

Что Вы думаете обо всех этих формулах, которые люди постоянно повторяют, как прожить долгую жизнь и быть счастливым?

Ну, как прожить длинную жизнь, это медицинский вопрос и не тот, по которому я хотел бы высказываться. Я получаю огромное количество литературы от защитников таких систем. Они говорят мне, что как только я приму их лекарства, мои волосы снова станут черными. Я не уверен, что мне это нравится, потому что я обнаружил, что чем белее мои волосы, тем с большей готовностью люди верят в то, что я говорю.

Интервью 1959 г.

Какие желания важны для политики?[28]

Нобелевская речь. Стокгольм. 1950 г.

Ваше королевское высочество!

Дамы и господа!

[Я хотел бы поговорить о том, как человеческая природа проявляет себя в политике, о мотивах, движущих массами, и о том, что определяет масштабные общественные явления.] Такую тему я выбрал, поскольку полагаю, что в большинстве текущих практических и теоретических рассуждений о политике ее психологическую сторону недооценивают. Мы скрупулезно описываем факты экономической жизни, статистику населения, положения конституций и т. д. Совершенно нетрудно определить, сколько человек жило в Южной или Северной Корее к началу войны между ними. Можно, заглянув в нужные книги, выяснить размер их среднего дохода на душу населения и численность соответствующих армий. Но, пожелав узнать, что за личность представляет собой кореец и есть ли сколько-нибудь заметная разница между северным корейцем и южным, чего тот и другой ждут от жизни, чем они недовольны, на что надеются, чего боятся – одним словом, что их, как говорят [американцы], «заводит», вы не найдете ответа в справочниках. И, таким образом, нельзя сказать, хотят ли южные корейцы восторженно поддержать ООН или предпочли бы объединиться со своими северными собратьями. Как не угадать, захотят ли они обойтись без земельной реформы ради привилегии голосовать за политика, о котором они никогда не слышали. Именно пренебрежение подобными вопросами со стороны высокопоставленных мужей в далеких столицах и вызывает столь частое разочарование. Чтобы политика обрела научные основания, а результаты ее перестали быть неожиданными, наше политическое мышление обязано глубже понять мотивы человеческих действий. Как голод влияет на восприятие лозунгов? Как оно варьируется с изменением калорийности диеты избирателя? Если один человек предложит вам демократию, а другой мешок с зерном, то на какой стадии истощения вы предпочтете зерно праву голоса? [Смех. Рассел прокашливается.] Над подобными вопросами задумываются слишком мало. Но давайте на время забудем о корейцах и подумаем о людях. [Смех аудитории, сдавленный смешок Рассела.]

Людей ко всякой их деятельности подталкивают желания. Существует в корне неверная теория, продвигаемая некоторыми рьяными моралистами, будто ради долга и нравственности желание можно подавить. Я утверждаю, что это неверно, не потому, что никто никогда не повинуется чувству долга, а потому, что чувство долга не имеет ни малейшей власти над человеком, не желающим ему следовать. Чтобы узнать, как поступят люди, необходимо знать не только и не столько их материальные условия, сколько всю систему их желаний и относительную силу оных.

Некоторые желания, хоть и очень мощные, как правило, не имеют политического[29] веса. Большинство мужчин в определенный период своей жизни хотят жениться, но удовлетворить это желание они могут, как правило, не прибегая к политическим мерам. [Смех.] Бывают, разумеется, и исключения. [Бурный смех.] Примером тут может служить похищение сабинянок. [Смех.] Как и то, что в северной Австралии нежелание энергичных молодых мужчин, занятых на тяжелых работах, полностью лишиться женского общества сильно тормозит экономическое развитие региона. Но это редкие случаи, а в целом интерес, который мужчины и женщины питают друг к другу, не особо влияет на политику.

Желания, обладающие политическим весом, можно разделить на первичные и вторичные. В первичную группу входит желание предметов жизненной необходимости: еды, жилья, одежды. Когда подобных вещей остро не хватает, нет предела тем усилиям, которые люди предпримут, или насилию, на которое они пойдут, в надежде их обеспечить. [Рассел кашляет.] Исследователи древнейшей истории утверждают, что засуха на Аравийском полуострове четырежды заставляла население этого края мигрировать в соседние страны, что имело колоссальные политические, культурные и религиозные последствия. Последней из этих четырех миграций был подъем ислама. Схожие мотивы побуждали постепенное перемещение германских племен с Юга России[30] в Англию, а оттуда в Сан-Франциско. [Смех. Рассел откашливается.] Поиск пропитания, несомненно, был и остается одной из основных причин великих политических событий.

Но в одном очень важном отношении человек отличается от прочих животных, а именно в том, что некоторые из его желаний никогда нельзя удовлетворить полностью, они, так сказать, беспредельны и лишат его покоя даже в раю. Удав, наевшись, засыпает и спит, пока не проголодается. Люди в большинстве своем – не такие. [Смех.] Когда арабы, привыкшие обходиться горсткой фиников в день, овладели богатствами Восточно-Римской империи и поселились во дворцах почти невероятной роскоши, они не впали из-за этого в бездеятельность. Ими уже не мог двигать голод, ибо стоило лишь кивнуть, и рабы-греки подавали изысканнейшие яства. Но иные желания продолжали побуждать их к действию – а именно четыре, которые можно обозначить как стяжательство, соперничество, бахвальство и властолюбие.

Стяжательство – желание владеть как можно большим количеством благ или правом на оные – является движущей силой, которая, я полагаю, происходит из сочетания страха с жаждой предметов первой необходимости. Однажды я подружился с двумя девочками из Эстонии, которые до того чуть не погибли во время голода. Они стали жить в моей семье и, естественно, ели досыта. Но весь свой досуг они проводили, бегая на соседние фермы и воруя там картошку, которую они тайком запасали. Испытавший в детстве острую нищету Рокфеллер[31], повзрослев, вел себя сходным образом. [Бурный смех. Рассел откашливается.] Так же и предводители арабов, возлегая на шелковых византийских диванах, не могли позабыть пустыню и запасали сокровища сверх всякой физической необходимости. Но какова бы ни была психологическая подоплека стяжательства, нельзя отрицать, что это, особенно среди людей влиятельных, одна из мощных побудительных сил, ибо, как я уже говорил, она относится к категории беспредельных. Сколько бы благ вы ни обрели, вам всегда захочется еще. Насыщение останется вечно ускользающей мечтой.

Но стяжательство, даже будучи мотором капиталистической системы, ни в коем случае не является сильнейшей из движущих сил, способных пережить утоление голода. Соперничество – куда сильнее. Раз за разом в истории магометан династии обрывались, поскольку сыновья султана от разных матерей не могли прийти к согласию, и следующая за этим гражданская война приводила к общему краху. То же самое происходит и в современной Европе. Когда британское правительство весьма непредусмотрительно позволило кайзеру присутствовать на смотре флота в Спитхеде, мелькнувшая в его голове мысль никак не соответствовала тому, что ему хотели внушить. [Смех.] Ему подумалось: «Мне нужен флот не хуже, чем у бабушки[32]». [Бурный смех.] И эта мысль – источник всех наших последующих несчастий. [Смех. Рассел прокашливается.] Мир был бы счастливее, чем ныне, будь стяжательство всегда сильнее соперничества. Но на деле очень многие люди с радостью обеднеют, если сумеют тем самым добиться полного разорения соперника. Отсюда – действующие ставки [подоходного] налога. [Бурный смех.]

Бахвальство – движущая сила колоссальной мощи. Любой, кому приходилось иметь дело с детьми, знает, как они, постоянно вытворяя что-нибудь, привлекают к себе внимание. «Посмотри на меня!» – это одно из основополагающих желаний человеческого сердца. Оно может принимать бесчисленные формы: от фиглярства до стремления к посмертной славе. [Рассел делает выжидательную паузу, прокашливается. Аудитория после мгновенной задержки смеется.] Когда в Италии эпохи Возрождения священник спросил одного умирающего мелкого князя, раскаивается ли он в чем-либо, тот ответил: «Конечно. В одном. Как-то раз меня одновременно посетили император и Папа[33]. Я отвел их на смотровую башню, чтобы показать им вид на окрестности, и упустил возможность столкнуть вниз обоих, [Смех.] чем мог бы навеки прославиться». [Бурный смех.] История умалчивает, получил ли он отпущение. [Смех. Рассел прокашливается.] Одна из проблем с бахвальством состоит в том, что оно растет по мере своего удовлетворения. Чем больше о вас говорят, тем больше вам хочется, чтобы о вас говорили. Осужденный убийца… как мне рассказывали, у меня нет личного опыта. [Смех.] Осужденный убийца, которому дадут возможность прочитать заметки прессы о своем суде, возмутится, если обнаружит газету, описавшую процесс недостаточно подробно. И чем больше он узнает о себе из других газет, тем больше он возмущается той, чьи заметки скудны. Политики и писатели подпадают под то же правило. [Редкий смех.] И чем известнее они становятся, тем труднее агентствам мониторинга прессы их удовлетворить. Практически невозможно преувеличить влияние бахвальства на людей независимо от возраста и общественного положения: от трехлетнего ребенка до властелина, одним движением бровей приводящего мир в трепет. Даже Богу, которого люди воображают алчущим непрерывного восхваления, человечество кощунственно приписало желания, подобные собственным. [Рассел ждет реакции, аудитория отвечает отдельными робкими смешками.]

Но сколь бы велико ни было влияние рассмотренных движущих сил, существует еще одна, перевешивающая все остальные. Я имею в виду властолюбие. Властолюбие очень схоже с бахвальством, но это никоим образом не то же самое. Бахвальству для реализации нужен почет, а почет легко обрести и без власти. В США наибольшим почетом пользуются кинозвезды, но их легко может поставить на место Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, [Бурный смех.] которая никаким почетом не пользуется. [Бурный смех.] В Англии у короля больше почета, чем у премьер-министра, но у премьер-министра больше власти, чем у короля. Почет многие предпочитают власти, но в целом такие люди в меньшей степени влияют на ход событий, чем те, кто предпочитает власть почету. Когда Блюхер[34] в 1814 году увидел дворцы Наполеона, он воскликнул: «Ну не глупо ли было, имея все это, ринуться на Москву?!» [Неуверенный смех.] Наполеон, определенно не лишенный желания блеснуть собой, при необходимости выбирать предпочитал власть. Блюхеру этот выбор казался глупым. Властолюбие, как и бахвальство, ненасытно. Утолить его полностью нельзя ничем, что не дотягивает до всемогущества. А коль скоро этот порок свойственен главным образом энергичным людям, масштаб воздействия властолюбия совершенно несоразмерен тому, как часто оно встречается. В жизни влиятельных людей эта движущая сила является воистину наисильнейшей.

Властолюбие резко возрастает с опытом распоряжения властью, что в равной степени применимо и к мелкой власти, и к самодержавной. В счастливые времена до 1914 года, когда состоятельные дамы могли обладать сонмом слуг, их наслаждение от помыкания прислугой с возрастом неуклонно нарастало. [Отдельные смешки.] Сходным образом при любом авторитарном режиме власти предержащие по мере вхождения во вкус повелевания становятся все более тираничны. Поскольку власть над людьми проявляется в принуждении их к действиям, которых те предпочли бы избежать, человек, движимый властолюбием, в большей степени склонен причинять боль, чем допускать удовольствие. Если вы, имея уважительную причину, попросите начальника об отгуле, его властолюбие найдет больше удовлетворения в отказе, чем в разрешении. Если вам нужно разрешение на проведение строительных работ, соответствующий мелкий администратор очевидно получит больше удовольствия, сказав «Нет», чем сказав «Да». [Отдельные смешки.] Именно подобные явления и делают властолюбие опасным.

Но у него есть и другие, более желательные стороны. Стремление к знанию, я думаю, движимо в основном властолюбием. Как и весь прогресс в научных технологиях. Да и в политике властолюбие играет гигантскую роль: у реформатора его может быть не меньше, чем у деспота. Было бы совершенно ошибочно всецело порицать властолюбие как движущую силу. Приведет ли она к благотворным действиям или к пагубным, зависит от общественного строя и вашей функции. Исполняя функции теоретика и техника, вы приумножите знания и умения, и ваша деятельность будет, как правило, благотворна. В политической карьере вами может[35] двигать властолюбие, но, как правило, оно сливается с желанием осуществить некое положение вещей, которое вы по той или иной причине предпочитаете сложившемуся. Великому генералу вроде Алкивиада может быть совершенно безразлично, на чьей стороне он воюет, но большинство генералов предпочитают сражаться за собственную страну и, следовательно, помимо властолюбия имеют дополнительные побудительные мотивы. Политик может, чтобы всегда быть с большинством, постоянно перебегать из одного лагеря в другой, [Смех.] но большая часть политиков предпочитает одну партию прочим и подчиняет свое властолюбие этому предпочтению. Некоторые типы людей демонстрируют властолюбие практически в чистом виде. Один из таких типов – солдат удачи, высшим примером которого является Наполеон. Я думаю, что у Наполеона не было каких-либо идейных оснований предпочитать Францию Корсике. Но стань он императором Корсики, он не был бы столь же великим человеком, каким стал, прикинувшись французом. Однако подобные люди не представляют собой идеально чистого образца властолюбия, поскольку и бахвальство доставляет им колоссальное удовлетворение. Чистейшим типом властолюбца является серый кардинал – сила, скрывающаяся за троном и никогда не появляющаяся на публике, которая всего лишь утешает себя тайной мыслью: «А марионетки-то и не знают, кто кукловодит!» Барон Гольштейн, контролировавший внешнюю политику германской империи с 1890 по 1906 годы, выражает этот тип в совершенстве. Он жил в трущобе, никогда не появлялся в обществе, избегал встречи с императором за исключением одного случая, когда нельзя было отбиться от назойливости монарха. Он отклонял все приглашения на дворцовые приемы на том основании, что у него не было подходящей одежды. Завладев секретами, позволявшими ему шантажировать канцлера и многих приближенных кайзера, он пользовался добытой шантажом властью не для обогащения и не для того, чтобы прославиться или получить какую-либо иную очевидную выгоду, но лишь для принуждения к принятию того внешнеполитического курса, который считал верным. На Востоке подобные личности были не так уж редки среди евнухов.

Сейчас я подхожу к тем движущим силам, которые, хоть в некотором смысле и не столь ключевые, как те, что мы уже рассмотрели, все равно существенно весомы. Первой из них является жажда переживаний. Люди выражают свое превосходство над зверьми способностью скучать, [Смех. Рассел откашливается.] хотя, глядя на обезьян в зоопарке, я порой думаю, что и у них, пожалуй, есть начатки этой утомительной эмоции. [Смех.] Как бы то ни было, опыт показывает, что избавление от скуки почти у всех людей представляет собой одно из очень мощных желаний. Когда белые люди впервые вступают в контакт с какими-нибудь не испорченными цивилизацией дикарями, они предлагают тем разнообразные блага – от света Евангелия до тыквенного торта. [Отдельные смешки.] Однако оные, как бы мы о том ни жалели, большинство дикарей приемлет равнодушно. [Отдельные смешки.] Что из наших подношений они ценят по-настоящему, так это дурманящий напиток, [Отдельные смешки.] позволяющий им впервые в жизни на мгновение ощутить иллюзию, будто живым быть лучше, чем мертвым. [Бурный смех.] До контакта с бледнолицыми краснокожие курили свои трубки не как мы, спокойно, а бешено – затягиваясь резко, до потери сознания. Когда никотиновый дурман сходил на нет, к ним взывал патриотичный оратор и уводил их в атаку на соседнее племя, что давало им ту же радость, какую мы (в зависимости от темперамента) получаем на скачках[36] или на парламентских выборах. [Смех. Рассел прокашливается.] Удовольствие от азартных игр состоит почти исключительно в переживаниях. Миссионер-иезуит мсье Гюк[37] описывает, как зимой у Великой стены китайские купцы проигрывали сначала все свои наличные, затем товары и, наконец, собственную одежду, выходя в степь голыми умирать от холода. Я думаю, что и у цивилизованных народов, и у первобытных индейцев именно жажда переживаний заставляет население аплодировать началу войны. Эмоция тут точно та же, что и на футбольном матче, хотя последствия бывают посерьезнее.

Непросто решить, в чем первопричина жажды переживаний. Я склонен полагать, что наш духовный склад приспособлен к той стадии развития, на которой люди жили охотой. Когда мужчина в надежде поужинать проводил свой день, преследуя с копьем оленя, а к вечеру, триумфально затащив его тушу в пещеру, довольный падал от усталости, пока жена разделывала и готовила мясо. Хотелось спать, кости ныли, а запах приготовления пищи заполнял каждый закуток его сознания. Наконец, поев, он погружался в глубокий сон. В подобной жизни ни времени, ни энергии для скуки не оставалось. Но когда он занялся земледелием, взвалив все тяжелые полевые работы на жену, [Бурный смех.] у него появилось время поразмыслить о суетности бытия, [Бурный смех.] придумать мифы и философские системы [Бурный смех.] и помечтать о загробной жизни, в которой он будет вечно охотиться на вепря Вальхаллы. Наш духовный склад соответствует жизни, сопряженной с крайне тяжелым физическим трудом. Будучи моложе, я проводил каникулы в пеших походах. Я проходил по сорок километров в день, и к вечеру мне не нужно было никаких развлечений, так как наслаждения присесть с лихвой хватало. [Смех.] Но вести современную жизнь согласно этим физически изнурительным принципам нельзя. Львиная доля работы – сидячая, а большая часть физического труда вовлекает лишь несколько профильных мышц. Когда лондонские толпы собираются на Трафальгарской площади поприветствовать ликованием решение правительства отправить собравшихся на убой, [Бурный смех.] им вряд ли бы это удавалось, пройди каждый митингующий по сорок километров в этот день. [Бурный смех.] Однако такое лекарство от агрессивности непрактично, [Смех.] и ради выживания человечества – цели, быть может, и напрасной – [Смех.] необходимо как-то иначе обеспечить безвредный выход неиспользованной физической энергии, питающей жажду переживаний. И моралисты, и реформаторы общества слишком мало задумываются над этим вопросом. Реформаторы полагают, что есть вещи и посерьезнее. Моралисты, с другой стороны, шокированы серьезностью дозволенных отдушин жажды переживаний. [Отдельные смешки.] Серьезными, по их мнению, эти отдушины нужно считать из-за их греховности. [Смех.] Студии танцев, кинозалы, джаз – все это, если верить ушам, врата ада, и лучше нам сидеть дома, размышляя о душевном спасении. [Смех.] Я нахожу, что я не в силах безоговорочно согласиться [Смех.] …безоговорочно согласиться с мрачными мужами, изрекающими подобные предостережения. [Смех.] У сатаны множество обличий: одни для искушения молодых, другие – для старых и ревностных. Если именно дьявол соблазняет молодых весельем, то разве не он же убеждает пожилых осуждать веселье молодежи? [Рассел откашливается. Смех.] Разве осуждение не представляет собой лишь пристойную в пожилом возрасте форму переживания? [Бурный долгий смех, переходящий в аплодисменты.] Разве оно не наркотик, который для получения желаемого эффекта нужно, как опиум, принимать во все больших дозах? [Смех.] Не следует ли опасаться, что, начав с осуждения кино, мы шаг за шагом перейдем к осуждению противоположной политической партии, итальяшек, латиносов, раскосых – короче, почти всех, кроме людей собственного круга? [Смех.] Именно подобные осуждения, становясь массовыми, и приводят к войнам. Я ни разу не слышал о войне, начавшейся со студии танцев. [Одиночный хлопок, за которым следует общий смех.]

Серьезной стороной жажды переживаний является то, что многие формы ее утоления разрушительны. Они разрушительны у тех, кто не в состоянии обуздать свою тягу к алкоголю или к азартным играм. Они разрушительны, когда приобретают форму погромов. И они в высшей степени разрушительны, когда приводят к войнам. Эта жажда настолько фундаментальна, что обязательно найдет себе вредные выходы вроде вышеназванных, если наготове нет безобидных. Безобидные выходы в настоящее время можно найти в спорте и в политике, пока та проходит в конституционных рамках. Но этого недостаточно, особенно в силу того, что наибольшие переживания доставляет именно тот тип политики, который как раз наиболее вреден. Цивилизованная жизнь стала слишком пресной, и для поддержания стабильности ей нужно давать безвредные выходы тем влечениям, которые наши далекие предки удовлетворяли охотой. В Австралии, где зайцев не счесть, а людей не сыскать, [Смех.] я видел, как все население удовлетворяет свое первобытное влечение первобытным же способом, мастерски истребляя зайцев тысячами. Но в Лондоне или Нью-Йорке, где не счесть людей и не сыскать зайцев, [Бурный смех.] утолять первобытные влечения нужно иначе. [Смех.] Я думаю, что в каждом мегаполисе нужно держать искусственные водоскаты, по которым можно будет спускаться на очень хрупких каноэ, [Бурный смех.] а также бассейны с механическими акулами. [Смех.] Каждого, кто станет агитировать в пользу превентивной войны, нужно приговаривать плавать по два часа в день с этими высокотехнологичными монстрами. [Бурный смех, аплодисменты.] Ну а если серьезно, то нужно приложить немало усилий к созданию условий для того, чтобы жажда переживаний находила созидательный выход. На свете нет переживания более острого, чем момент неожиданного открытия или изобретения, и испытать его может гораздо большее число людей, чем иногда полагают.

Многие политические влечения сплетаются с еще двумя тесно связанными между собой страстями, к которым, увы, склонны люди, а именно – со страхом и ненавистью. Ненависть к тому, чего мы боимся, естественна, и часто, хоть и не всегда, мы боимся того, что ненавидим. Я думаю, что в отношении людей первобытных можно принять за правило, что они и боятся, и ненавидят все, что им незнакомо. У них есть родное стадо, изначально очень небольшое. Внутри него, если нет конкретной почвы для неприязни, все – друзья. Прочие стада представляют собой действительного или потенциального врага. Любого одиночку, случайно отбившегося от своего стада, убивают. В целом же чужие стада либо избегают, либо атакуют – по обстоятельствам. Именно такое первобытное правило до сих пор властвует над нашим инстинктивным отношением к зарубежным нациям. Ни разу не выезжавший за границу человек смотрит на всех иностранцев, словно дикарь на членов чужого стада. Но человек, много путешествовавший или поднаторевший в международной политике, понимает, что для собственного процветания его стаду необходимо в известной степени слиться с другими. Если вы англичанин и кто-нибудь заявит вам, что французы нам – братья, вашей инстинктивной реакцией будет: «Что за чушь! Они же все время жестикулируют, да еще и лопочут не по-нашему! [Смех.] Я слышал, они даже лягушек едят». [Приглушенные смешки.] Но если этот человек объяснит вам, что нам, возможно, придется воевать с русскими, а оборону в этом случае неплохо бы организовать по линии Рейна, а для этого без помощи французов не обойтись, до вас начнет доходить, что он имел в виду, утверждая, что французы – наши братья. [Смех.] Но если бы какой-нибудь подпевала коммунистов добавил бы к этому, что и русские нам – братья, он без явной угрозы марсианского завоевания вас бы не убедил. [Смех.] Мы любим тех, кто ненавидит наших врагов, и не будь у нас врагов, мы, не научившись более щедрому и открытому темпераменту, чем у большинства современников, будем любить очень немногих.

Однако все это верно лишь до тех пор, пока мы затрагиваем исключительно отношение к другим людям. Но в качестве противника можно рассматривать и почву, коль скоро та неохотно отдает скудное пропитание. Можно считать противником и природу как таковую и смотреть на жизнь как на стремление одержать верх над силами природы. Если бы люди смотрели на жизнь подобным образом, организовать сотрудничество всего человечества было бы легче. А людей без труда можно было бы склонить смотреть на жизнь подобным образом, если бы школы, пресса и политики посвятили себя этой цели. Но школы настроены воспитывать патриотов, пресса – подогревать страсти, а политики – быть переизбранными. [Смех.] Поэтому ни одна из этих трех сил не в состоянии сделать что-либо для удержания рода людского от взаимоистребления.

Существуют два способа преодоления страха: уменьшение внешней угрозы и воспитание выдержки. В случаях, не требующих безотлагательных действий, последнее можно подкрепить, отвлекая мысли от источника страха. Преодоление страха – задача чрезвычайно важная. Страх сам по себе унизителен, но, кроме того, он легко становится навязчивым состоянием, порождает ненависть к тому, чего боятся, и напрямую поощряет избыточную жестокость. Ничто не влияет на человека столь благотворно, как защищенность. Если удастся установить такую систему международных отношений, при которой исчезнет угроза войны, повседневная психика обычных людей улучшится кардинально и очень быстро. В настоящее время мир омрачен страхом. Размахивание атомной и бактериологической бомбой злобными коммунистами – или, по ситуации, злобными капиталистами – заставляет трепетать Вашингтон и Кремль и подталкивает людей все ближе и ближе к пропасти. Изыскание способа ослабить страх является первым и ключевым шагом, дабы положение дел улучшилось. В настоящее время мир погружен в конфликт соперничающих идеологий, а одним из явных факторов разжигания конфликта является стремление к победе нашей собственной идеологии и к поражению чужой. Мне кажется, что питающая конфликт сила не сильно связана с содержанием идеологий. Я полагаю, что идеологии – лишь способ объединить людей в группу, а возникающие при этом страсти – те же, что всегда возникают при групповом соперничестве. Конечно, есть немало причин ненавидеть коммунистов. Во-первых и прежде всего, мы убеждены, что они хотят отнять нашу собственность. Но того же хотят и воры-домушники. И хотя мы осуждаем домушников, наше отношение к ним на деле сильно отличается от отношения к коммунистам. Главным образом, потому что они не внушают той же степени страха. Во-вторых, мы ненавидим коммунистов, потому что они неверующие. Но китайцы с одиннадцатого века живут без религии, а ненавидеть их мы стали только, когда они изгнали Чан Кайши. [Бурный смех.] В-третьих, мы ненавидим коммунистов за то, что они не придерживаются демократии, но мы считаем, что это не основание, чтобы ненавидеть Франко. [Смех, аплодисменты.] В-четвертых, мы ненавидим их, потому что они не допускают свободы. В этом мы так твердо убеждены, что сами решили им уподобиться. [Долгий смех, бурные аплодисменты.] Ясно, что ничто из вышеперечисленного не составляет реальной основы нашей ненависти. Мы ненавидим их, потому что они угрожают нам и мы их боимся. Даже если бы русские, как и прежде, исповедовали православие, введя у себя парламентское правление и обладая совершенно свободной прессой, которая бы ежедневно поносила нас на чем свет стоит [Смех.], то и тогда – при условии, что их вооруженные силы сохранили бы свою нынешнюю мощь – мы все равно бы их ненавидели, будь у нас основания подозревать у них враждебные намерения. Остается, разумеется, и отвращение к иноверцам, которое вполне может лежать в основе враждебности. Но это, мне думается, продолжение стадного чувства: человек, исповедующий иную веру, воспринимается как чужой, а все чужое как опасное. На деле идеологии представляют собой один из способов формирования стада, психология которого примерно одинакова вне зависимости от того, как именно в него сгоняют.

У вас могло сложиться ощущение[38], что я допускаю лишь негативные мотивы поведения или в лучшем случае морально нейтральные. Боюсь, что, как правило, таковые мощнее более бескорыстных мотивов, но я не стал бы отрицать, что и бескорыстные мотивы существуют и временами демонстрируют свою действенность. Агитация против рабства, шедшая в Англии в начале XIX века, была, несомненно, бескорыстной и абсолютно успешной. Ее бескорыстие доказывает как то, что в 1833-м британские налогоплательщики выплатили многие миллионы фунтов стерлингов ямайским плантаторам как возмещение за освобождение рабов, так и то, что на Венском конгрессе британское правительство было готово пойти на важные уступки, лишь бы поощрить другие нации отказаться от работорговли. Это пример из прошлого, но современная Америка дает столь же замечательные примеры. Я не стану их описывать, поскольку не хочу погружаться в текущие споры.

Думаю, не следует сомневаться в том, что сострадание может побуждать к действию и что от чьих-то чужих страданий кому-то когда-то становится как-то не по себе. [Смех.] Многие достижения человеколюбия за последние несколько веков были осуществлены именно благодаря состраданию. [Один из слушателей прокашливается.] Ныне рассказы о жестоком обхождении с душевнобольными шокируют нас, и во многих приютах с ними уже обходятся гуманно. Заключенных западных стран не должны подвергать пыткам, а обнаружение случаев пыток вызывает общественное возмущение. Мы не одобряем, когда с сиротами обращаются, как в «Оливере Твисте». В протестантских странах осуждают истязания животных. Во всех этих случаях сострадание оказывалось политически действенным. С исчезновением страха перед войной оно станет еще действеннее. Возможно, лучшее, на что может надеяться человечество, это найти способы расширить сферу человеческого сострадания и умножить его силу.

Пора подытожить сказанное. Политику интересуют не столько отдельные личности, сколько стада, а следовательно, вес в политике имеют те страсти, в которых члены одного стада могут испытывать схожие чувства. Общим инстинктивным правилом, на котором зиждется любая политическая надстройка, является правило сотрудничества внутри стада и враждебности к прочим стадам. Сотрудничество внутри стада никогда не идеально. Всегда существуют «вопиющие», то есть не попадающие в унисон с общей массой, особи. Это те, кто опустился ниже или поднялся выше обычного уровня. К таковым относятся: слабоумные, преступники, пророки и первооткрыватели. [Смех.] Умное стадо найдет, как проявить терпимость к эксцентричности поднявшихся выше среднего уровня и как свести к минимуму нетерпимость к опустившимся ниже.

Что касается отношений с другими стадами, современные технологии создают противоречие между инстинктом и собственной выгодой. В былые времена на войне одно племя истребляло другое, а территорию захватывало. С точки зрения победителя, дело обстояло более чем удовлетворительно. [Смех.] Убийства были недорогими, а переживания – приятными. [Одинокий разряд смеха.] Неудивительно, что в таких условиях войны шли постоянно. К сожалению, наш эмоциональный склад по-прежнему адаптирован к подобной первобытной войне, тогда как реальный порядок ее ведения полностью изменился. В современной войне убийство врага обходится очень дорого. Можно, посчитав сколько немцев было убито в последней войне и сколько налогов пришлось уплатить на это победителям, сложением и делением получить цену мертвого немца. [Смех.] Она окажется немаленькой. На Востоке, правда, враги немцев сохранили за собой старое преимущество изгнания побежденного населения и занятия его земель. За западными победителями, однако, подобных преимуществ не сохранилось. Очевидно, что с финансовой точки зрения современная война – бизнес невыгодный. Мы, хотя и выиграли обе мировых войны, были бы сейчас намного богаче, если бы их не произошло. (По меньшей мере так дело обстоит в Англии.) Если бы люди исходили из собственной выгоды, чего они, за исключением отдельных праведников, не делают, [Рассел на мгновение замедляет речь в ожидании реакции аудитории, но, не почувствовав ее, быстро продолжает.] все люди на Земле… [Аудитория запоздало реагирует смехом.] все люди на Земле сотрудничали бы. Не было бы ни войн, ни армий, ни флотилий, ни ядерных арсеналов. Не было бы ни полчищ пропагандистов, натравливающих нацию А на нацию Б, и наоборот. Не было бы полчищ чиновников на границе, запрещающих ввоз зарубежных книг и идей, пусть даже самых замечательных. Не было бы таможенных барьеров, которые обеспечивают существование многих малых предприятий там, где рентабельнее было бы одно большое. Всего этого можно было бы достичь очень быстро, если бы люди желали своего счастья столь же страстно, как желают горя своему ближнему. Но к чему, скажете вы, все эти утопические мечтания? Моралисты позаботятся о том, чтобы мы не стремились исключительно к собственной выгоде, [Смех.] и до тех пор, пока это так, никакого хилиазма не выйдет.

Я не хотел бы заканчивать на циничной ноте. Я не отрицаю. [Бурный чуть запоздалый смех.] Я не отрицаю существования целей лучших, чем собственная выгода, и что некоторые люди успешно их достигают. Я утверждаю, однако, что моменты, когда важные в политическом отношении большие массы людей могут подняться над собственной выгодой, с одной стороны, редки, а с другой – часто возникают обстоятельства, при которых массы населения опускаются ниже того, что диктует собственная выгода, если под собственной выгодой иметь в виду просвещенное понимание своих интересов.

И к тем ситуациям, когда люди опускаются ниже собственной выгоды, принадлежит большинство случаев, в которых они убеждены, будто действуют из идеалистических побуждений. Многое из того, что принимают за идеализм, оказывается завуалированной ненавистью либо властолюбием. Когда вы видите большие массы людей, охваченных тем, что внешне выглядит как благородные побуждения, следует вглядеться глубже и спросить себя, что порождает эти побуждения. Исследовать психологическую подоплеку, как я только что попытался, стоит отчасти именно потому, что фасадом благородства легко обмануться. В заключение скажу, что если я прав, то главное, чего не хватает миру, чтобы стать счастливее, – это ума. [Смех.] А это, в конце концов, оптимистический вывод, [Бурный смех.] ибо для умственного развития существуют испытанные педагогические методики. [Аплодисменты.]

Каким я вижу мир

Альберт Эйнштейн До отъезда

Об интервью

Когда человека заставляют публично отчитываться за все, что он сказал, даже в шутку, в запальчивости или под влиянием минутного гнева, это в конечном итоге может оказаться роковым, однако с определенной точки зрения подобная практика разумна и естественна. Однако когда человека привлекают к публичной ответственности за то, что сказал от его имени кто-то другой, и лишают возможности защититься – это, конечно, очень неприятно. «Кому же выпала такая ужасная участь?» – спросите вы. Отвечу – каждому, кем широкая общественность интересуется в достаточной степени, чтобы его преследовали интервьюеры. Вы недоверчиво улыбаетесь – однако у меня накопилось достаточно опыта, и я им с вами поделюсь.

Представьте себе следующую ситуацию. В одно прекрасное утро к вам приходит журналист и по-дружески предлагает рассказать ему что-нибудь о вашем приятеле N. Подобная просьба поначалу, несомненно, вызовет у вас понятное возмущение. Однако вскоре вы обнаружите, что деваться вам некуда. Если вы откажетесь говорить, этот человек напишет: «Я попросил рассказать об N одного из его якобы лучших друзей. Однако он благоразумно уклонился от моих расспросов. Предоставлю читателю самостоятельно сделать из этого очевидные выводы». Как видите, выхода у вас нет, и вы предоставляете журналисту следующие сведения «Господин N – человек жизнерадостный и искренний, все друзья очень его любят. Он способен найти положительные стороны в любой житейской коллизии. Его изобретательность и предприимчивость не знают границ; все свои силы он посвящает ра боте. Он предан своей семье и складывает к ногам супруги все, чем владеет»…

А теперь – версия журналиста: «Господин N ничего не воспринимает серьезно и обладает талан том нравиться, которым он обязан тщательно выверенной льстивой и вкрадчивой манере общения. Он раб собственного начальства, и у него не остается времени ни на какую умственную деятельность за пределами своего узкого кругозора, ни на какие размышления о чем бы то ни было, что не касается его лично. Он сверх всякой меры избаловал жену и заделался записным подкаблучником»…

Настоящий репортер подал бы все еще острее, однако, по-моему, и этого достаточно и для вас, и для вашего друга N. Он прочитает и этот отрывок, и все остальное в том же духе в газете на следующее утро – и разгневается на вас несказанно, несмотря на всю свою легкость и отходчивость. Обида, которую ему нанесли, причинит вам ужасные страдания, особенно если вы и вправду хорошо к нему относитесь.

Как бы вы поступили, друг мой? Если вы это знаете, расскажите мне скорей, и я со всей поспешностью последую вашему примеру.

10 августа 1921 г. Благодарность Америке

Господин мэр, дамы и господа!

Великолепный прием, устроенный сегодня в мою честь, заставляет меня краснеть – отчасти потому, что он предназначен для меня лично, – но мне очень приятно, что его устроили для меня как для представителя чистой науки. Ведь наша встреча – ясный, зримый знак, что мир больше не склонен ставить превыше всего материальную власть и богатство. Как радостно, что кто-то ощутил порыв объявить об этом официально.

Мне выпала честь провести два чудесных месяца в этой счастливой стране, среди вас, и у меня было много случаев заметить, как высоко люди действия, люди практического склада ценят старания ученых, – очень многие из них посвятили значительную часть состояния и уделили много сил служению делу науки и таким образом внесли свой вклад в престиж и процветание этой страны.

Не упущу случая с благодарностью упомянуть и о том, что покровительство, которое Америка оказывает науке, не ограничено государственными рубежами. Добровольной поддержкой американских организаций и отдельных граждан счастливы пользоваться научные учреждения по всему Цивилизованному миру – не сомневаюсь, что для всех вас этот факт служит источником гордости и удовлетворения.

Подобные свидетельства того, что Америка способна мыслить и чувствовать в международном масштабе, особенно своевременны, ведь сегодняшний мир как никогда нуждается в том, чтобы ведущие народы и великие деятели мыслили и чувствовали глобально, иначе нам не достичь прогресса в сторону лучшего, достойнейшего будущего. Да будет мне позволено выразить надежду, что интернационализм американского народа, обусловленный высоким чувством ответственности, вскоре распространится и на сферу политики. Ведь без активного сотрудничества великих Соединенных Штатов в деле урегулирования международных отношений все усилия, направленные к этой важнейшей цели, неизбежно останутся более или менее умозрительными.

Сердечно благодарю всех вас за этот пышный прием, а в особенности – ученых вашей страны за оказанное мне теплое дружеское гостеприимство. Я всегда буду вспоминать эти два месяца с удовольствием и благодарностью.

1921 г. Заметки об американских впечатлениях

Я должен выполнить данное обещание и рассказать о своих впечатлениях об этой стране. Для меня это вовсе не простая задача, поскольку человеку, которого принимали в Америке с такой добротой и незаслуженным уважением, как меня, трудно встать на позицию беспристрастного наблюдателя. Прежде всего позвольте мне рассказать именно об этом.

Когда человека излишне почитают, это, на мой взгляд, никогда не оправдано. Конечно, природа наделяет своих отпрысков дарами в разной мере. Однако, благодарение Богу, на свете много одаренных людей, и я совершенно убежден, что большинство из них живут скромно и обходятся без наград. И мне кажется вопиющей несправедливостью и даже дурновкусием безудержно восхищаться немногими избранными, приписывать им сверхчеловеческие качества ума и характера. Такой была моя судьба, и контраст между тем, как оценивала мои достижения и способности широкая публика, и реальным положением дел попросту нелеп. Сознавать, что я оказался в такой из ряда вон выходящей ситуации, было бы невыносимо, если бы не одно великое утешение: когда эпоха, всеми признанная сугубо материалистической, создает себе героев из людей, чьи устремления лежат исключительно в интеллектуальной и моральной сфере, – это отрадный симптом. Это доказывает, что изрядная часть рода человеческого все-таки ставит знания и справедливость выше власти и богатства. Опыт учит меня, что подобные идеалистические воззрения особенно распространены в Америке, которую принято считать страной весьма материалистической. После этого отступления вернемся к заявленной теме с надеждой, что моим скромным заметкам придадут не больше веса, чем они заслуживают.

Прежде всего посетителя поражает превосходство этой страны в области техники и организации. Предметы повседневного использования гораздо добротнее, чем в Европе, а дома оборудованы неизмеримо удобнее. Все продумано, чтобы экономить человеческий труд. Труд – это дорого, потому что население страны по сравнению с ее природными ресурсами немногочисленно. Высокая стоимость рабочей силы стала стимулом для поразительного развития техники и методов труда. Примером противоположной крайности служит перенаселенные Китай и Индия, где дешевый рабочий труд препятствует механизации. Европа находится посередине. Если машина хорошо продумана, она в конечном итоге обходится дешевле самой дешевой рабочей силы. Пусть об этом задумаются европейские фашисты, которые из-за узколобых политических устремлений хотят, чтобы население их собственных стран резко выросло. США бдительно следит, чтобы в страну не проникали зарубежные товары, и устанавливает для этого высокие пошлины, – какой контраст с европейской экономической политикой. Однако ни в чем не повинного гостя не заставят слишком сильно ломать голову – и вообще, что ни говори, нельзя быть уверенным, что на любой вопрос найдется рациональный ответ.

Еще гостя поражает радостное, оптимистичное отношение к жизни. Улыбки на фотографиях – символ одной из самых замечательных черт рядового американца. Он дружелюбен, уверен в себе, оптимистичен и никому не завидует. Общение с американцами дается европейцам легко и спокойно.

По сравнению с американцами европейцы более критичны и стеснительны, менее добродушны и предупредительны, более замкнуты, более разборчивы в чтении и развлечениях и в целом относительно пессимистичны.

Здесь крайне серьезно относятся к материальным удобствам – ради них жертвуют и покоем, и беззаботностью, и безопасностью. Американец живет ради амбиций, ради будущего – в большей степени, чем европеец. Для него жить – это не быть, а становиться. В этом отношении он еще дальше отстоит от русских и азиатов, чем европеец. Однако в некотором смысле он напоминает азиатов даже больше, чем европеец: американцу куда в меньшей степени, чем европейцу, свойствен индивидуализм – в психологическом, а не экономическом смысле слова.

Упор делается в основном на «мы», а не на «я». Естественное следствие – могущество обычая и общественного договора, поэтому американцы куда больше похожи друг на друга, чем европейцы, по мировоззрению, моральным представлениям и эстетическим предпочтениям. Этим во многом и объясняется экономическое превосходство Америки над Европой. Кооперация и распределение труда проходят здесь легче, с меньшими трениями, чем в Европе, – и на заводах, и в университетах, и на мелких частных предприятиях. Отчасти подобное социальное устройство основано на английских традициях.

Этому явно противоречит тот факт, что деятельность государства по сравнению с Европой относительно ограничена. Европейцу странно видеть, что телеграф, телефон, железные дороги и школы по большей части отданы в частные руки. Это стало возможным благодаря социальной ориентации каждого отдельного человека, о чем я только что рассказал. Еще одно следствие подобной позиции – то, что крайнее имущественное неравенство не приводит к непреодолимым трудностям. Социальная ответственность богатого человека развита гораздо сильнее, чем в Европе. Он считает себя обязанным – для него это само собой разумеется – уделять солидную долю своих богатств, а иногда и сил на нужды общества, и этого от него властно требует общественное мнение – поистине всемогущая сила. Поэтому важнейшие культурные функции и можно перепоручить частным предпринимателям, а роль государства в этой стране по сравнению с Европой очень ограничена.

Престиж правительства, несомненно, сильно пострадал из-за сухого закона, поскольку нет для правительства и законодательства страны ничего более губительного, нежели принятие законов, которые невозможно исполнять. Ни для кого не секрет, что именно с этим связан грозный рост преступности в Соединенных Штатах.

Мне кажется, что сухой закон подорвал государство и в другом отношении. Питейное заведение – это место, где люди могут обменяться мнениями и соображениями по политическим вопросам. Насколько я могу судить, возможности для этого у местных жителей нет, а в результате пресса, которую контролируют вполне определенные интересы, чересчур сильно влияет на общественное мнение.

Деньги в этой стране переоценивают даже сильнее, чем в Европе, однако, по-моему, эта тенденция все же несколько слабеет. Все по крайней мере начали понимать, что счастливой и полной жизнью можно жить и без особых богатств.

Что касается искусства, я был искренне потрясен тем, с каким вкусом выстроены современные здания и оборудованы места общего пользования; с другой стороны, изобразительное искусство и музыка по сравнению с Европой занимают в общественной жизни мало места.

Я с радостью и восхищением отношусь к достижениям американских научно-исследовательских институтов. Все мы ошибочно пытаемся приписать растущее превосходство американской научной деятельности исключительно благосостоянию; большую роль в ее успехах играют и рвение, и терпение, и дух товарищества, и талант к сотрудничеству. Напоследок – еще одно наблюдение. Соединенные Штаты – самая могущественная и технически развитая держава в современном мире. Однако Америка – большая страна, и пока что ее народ не выказал большого интереса к серьезным международным проблемам, первое место среди которых в наши дни занимает проблема разоружения. Это надо изменить – хотя бы в насущных интересах самих американцев. Последняя война показала, что барьеров между континентами больше нет и судьбы всех стран тесно переплетены. Народ этой страны должен понять, что на нем лежит большая ответственность в сфере международной политики. Роль пассивного наблюдателя недостойна этой страны и в конечном итоге приведет к страшной катастрофе.

1921 г.

Ответ американским женщинам

Некая «Лига американских женщин» сочла нужным выразить протест против визита Эйнштейна в США. Вот какой ответ они получили.

Никогда еще не случалось мне получать такой решительный отпор от представительниц прекрасного пола – по крайней мере, от стольких сразу.

А ведь эти бдительные патриотки, пожалуй, правы. Разве можно пускать на порог человека, который пожирает прожженных капиталистов с тем же вкусом и аппетитом, с каким в минувшие дни пожирал греческих дев критский Минотавр – и к тому же столь низок, что противится всякого рода войне, кроме неизбежных баталий с собственной супругой? Так прислушайтесь же к своим умным женщинам, стоящим на ответственной гражданской позиции, и помните, что Капитолий в великом Риме когда-то спасли своим гоготом верные гуси.

1921 г. Научный интернационал

На одном заседании Академии во время войны – в те времена, когда националистические и политические страсти накалились до предела – Эмиль Фишер[39] подчеркнул: «Это бессмысленно, господа: наука была и остается делом международным». Подлинно великие ученые всегда это понимали и глубоко чувствовали – даже хотя в периоды политических коллизий они стоят особняком от коллег меньшего калибра. Во время войны подобные массы рядовых избирателей предали свое священное братство. Международное сообщество академий распалось. На конференции не допускались коллеги из стран, воевавших по разные стороны – и такое бывает и сейчас. Политические соображения, к которым относятся с крайней серьезностью, препятствуют торжеству объективного образа мысли, без которого мы никогда не достигнем своих великих целей.

Что же могут сделать люди трезво мыслящие, люди, служащие нам защитой от эмоциональных соблазнов сегодняшнего дня, чтобы загладить этот ущерб? Большинство работников умственного труда до сих пор пребывают в таком смятении, что в наши дни едва ли удастся провести подлинно международные, крупномасштабные конгрессы. Психологические препоны восстановлению международных научных сообществ пока что так грозны, что их не под силу преодолеть меньшинству, чьи идеи и чувства отличаются большей широтой. Зато это меньшинство может поучаствовать в великом деле восстановления международных обществ, если сохранит тесные контакты со своими единомышленниками по всему миру и будет твердо отстаивать международные позиции в своей сфере.

Крупного успеха придется подождать, но он, безусловно, будет. Не упущу возможности воздать должное тому, как бережно все эти трудные годы лелеяли в своих сердцах желание сохранить интеллектуальное братство многие наши коллеги, особенно англичане.

Правильная точка зрения у каждого отдельного человека всегда надежнее официальных заявлений. Люди здравомыслящие должны об этом помнить и не позволять себе сердиться и ступать на ложный путь: «Senatores boni viri, senatus autem bestia[40]».

Да, я полон уверенности и надежды на прогресс международной научной организации в целом, и это чувство основано не только на вере в разум и здравомыслие коллег, но и на непреодолимом давлении экономического развития. А поскольку оно зависит в основном от деятельности ученых, в том числе реакционеров, то и они помогут создать международную организацию, пусть и против своей воли.

1922 г. Прощание

Письмо германскому секретарю Лиги Наций

Дорогой господин Дюфур-Феронс!

Нельзя оставить без ответа ваше теплое послание, иначе у вас сложится превратное представление о моей позиции. Мое решение больше не ездить в Женеву основано на следующем. Опыт, к сожалению, показал, что Комитет в целом не слишком стремится на деле добиться прогресса в улучшении международных отношений. Мне представляется, что он скорее воплощает принцип «ut aliquid fieri videatur»[41]. В этом отношении Комитет, по моему мнению, даже хуже, чем Лига в целом.

Я твердо намерен покинуть Комитет именно потому, что хочу направить все свои силы на создание международной арбитражной и регулирующей организации, которая стояла бы выше государства, и именно потому, что эта цель так близка моему сердцу.

С легкой руки Комитета во всех странах притесняются культурные меньшинства – поскольку в каждой из стран предлагают создать Национальный комитет, который должен стать единственным каналом связи между интеллектуалами этой страны и Комитетом. Тем самым Комитет сознательно пренебрегает своей функцией обеспечить моральную поддержку национальным меньшинствам в борьбе с культурными притеснениями.

Далее, отношение Комитета к вопросам борьбы с шовинистическими и милитаристскими тенденциями в образовании в различных странах было таким прохладным, что нет ни малейшей надежды, что Комитет предпримет сколько-нибудь серьезные действия в этой фундаментально важной сфере. Комитету ни разу не удалось обеспечить моральную поддержку отдельным людям и ассоциациям, которые всецело посвятили себя делу международного порядка и борьбе с милитаризмом.

В Комитет неоднократно назначали новых членов, которые заведомо отстаивали тенденции, прямо противоположные тем, поддерживать которые – долг Комитета, и он ни разу этому не воспротивился.

Не стану утомлять вас дальнейшими доводами, поскольку по этим нескольким фразам вы прекрасно поймете, почему я принял такое решение. Моя задача – не предъявлять официальное обвинение, а просто объяснить свою позицию. Если бы у меня была хоть какая-нибудь надежда, я повел бы себя иначе – прошу вас в этом не сомневаться.

1923 г.

Письмо профессору доктору Гельпаху[42], рейхспрезиденту

Уважаемый господин Гельпах!

Я прочитал вашу статью о сионизме и Цюрихском Конгрессе и, будучи преданным сторонником сионистской идеи, считаю своим долгом ответить вам, пусть лишь вкратце.

Евреи – община, связанная узами крови и традиции, а не только религии, и это убедительно доказывает отношение к ним всего остального мира. Когда я пятнадцать лет назад прибыл в Германию, то впервые осознал, что я еврей, и обязан я этим открытием скорее неевреям, чем евреям.

Трагедия евреев – в том, что это народ определенного исторического типа, лишенный поддержки государства, которое помогало бы ему держаться вместе. В результате каждому отдельному человеку недостает прочной основы, а это приводит – в крайних своих проявлениях – к моральной неустойчивости. Я понял, что единственный выход для этой расы – чтобы каждый еврей в мире ощущал свою принадлежность к живому сообществу, к которому он рад принадлежать и которое помогает ему выносить неизбежные ненависть и унижения со стороны всего остального мира.

Я видел гнусные карикатуры на достойных евреев, и сердце мое обливалось кровью. Я видел, как школы, газеты и бесчисленные другие орудия нееврейского большинства подрывали уверенность в себе даже у лучших моих собратьев-евреев, и понимал, что так продолжаться не может, это недопустимо.

Затем я понял, что восстановить здоровье нашего народа может только общее дело, дорогое сердцу всех евреев во всем мире. Величайшее достижение Герцля – то, что он понял и заявил во весь голос, что с учетом традиционных умонастроений среди евреев подходящая цель, на которой можно сосредоточить наши усилия, – это создание национальной державы или, точнее, национального центра в Палестине.

Все это вы называете национализмом – и это, вообще говоря, обвинение. Однако всегда можно назвать этим уродливым словом общую цель, без которой мы в этом враждебном мире не можем ни жить, ни умереть. Так или иначе, этот национализм стремится лишь к достоинству и здравому смыслу. Если бы нам не приходилось жить среди узколобых, нетерпимых, жестоких людей, я бы первым отбросил всякий национализм ради вселенских идеалов человечности.

А то возражение, к примеру, что мы, евреи, будто бы не можем быть достойными гражданами германского государства, если хотим стать «нацией», основано на неверном представлении о природе государства, порожденном нетерпимостью национального большинства. От этой нетерпимости мы будем страдать в любом случае – неважно, станем мы называть себя «народом» (или «нацией») или не станем. Все это я изложил с грубой прямотой из соображений краткости, однако по вашим сочинениям я вижу, что вы из тех, кто придает значение не форме, а содержанию.

8 октября 1924 г. Замечания по поводу нынешнего положения в Европе

Отличительная черта нынешней политической ситуации в мире, особенно в Европе, как мне представляется, состоит в том, что политическое развитие не сумело ни материально, ни интеллектуально поспеть за экономическими потребностями, которые за сравнительно короткий срок обрели совершенно новую природу. Интересы каждой страны следует подчинить интересам общества в более широком смысле слова. Борьба за новую ориентацию политической мысли и чувства – дело непростое, поскольку против нее выступает многовековая традиция. Однако от ее успеха зависит существование Европы. По моему глубокому убеждению, как только удастся преодолеть психологические барьеры, решить реальные задачи будет уже не настолько трудно.

Чтобы создать нужную атмосферу, главное – наладить личное сотрудничество между единомышленниками. Пусть наши объединенные усилия приведут к наведению мостов взаимного доверия между странами!

1925 Наследники эпох

Минувшие поколения могли взирать на интеллектуальный и культурный прогресс просто как на плоды трудов своих праотцов, переданные им по наследству и делающие жизнь легче и приятнее. Однако коллизии наших времен показывают, что это гибельное заблуждение. Теперь мы понимаем, что нужно очень постараться, чтобы наследие человечества оказалось и вправду благословением, а не проклятием. Да, раньше человеку было достаточно в какой-то степени освободиться от себялюбия, и он становился достойным членом общества, но сегодня ему придется отказаться также и от национального, и от классового чувства. Только достигнув подобных высот, он сможет внести свой вклад в улучшение участи всего человечества.

Это насущное требование времени легче исполнить обитателям маленькой страны, нежели гражданам великой державы, поскольку последние и в политике, и в экономике подвергаются искушению добиваться своего при помощи грубой силы. Соглашение между Голландией и Бельгией – единственный луч света в европейских делах за последние несколько лет – позволяет надеяться, что малые страны сыграют главную роль в попытке освободить мир от унизительного ярма милитаризма благодаря тому, что отдельные страны поступятся неограниченным правом на самоопределение.

Ок. 1925 г. Институт интеллектуального сотрудничества

В течение этого года ведущие европейские политики впервые сделали логический вывод из аксиомы, согласно которой наша часть планеты снова начнет процветать только при условии, что прекратится подковерная борьба между традиционными политическими силами. Политическую организацию Европы следует укрепить – и постепенно ликвидировать барьеры таможенных пошлин. Этой великой цели нельзя достигнуть при помощи одних только договоренностей, – прежде всего следует подготовить к ней общественное мнение. Нам нужно постепенно пробудить в массах чувство солидарности, которое не будет, как сейчас, простираться не дальше государственных границ. Вот по-чему Лига Наций создала Международный комитет интеллектуального сотрудничества (Commission de cooperation intellectuelle). Этот Комитет должен быть полностью интернациональным и абсолютно свободным от политических влияний, и его задача – возродить общение интеллектуалов всех стран, изолированных войной. Дело это трудное, ведь, увы, приходится признать, что и люди искусства, и ученые, по крайней мере, в тех странах, с которыми я ближе всего знаком, находятся под влиянием косных националистических эмоций в гораздо большей мере, нежели предприниматели.

До сих пор Комитет собирался дважды в год. Чтобы способствовать воплощению его постановлений, правительство Франции решило создать и финансировать постоянно действующий Институт интеллектуального сотрудничества, который мы и открываем. Это очень щедро со стороны французского народа, и нам всем следует быть за это благодарными.

Легко и приятно только хвалить и радоваться, а о том, что не нравится или что вызывает сожаления, молчать. Однако без честности и откровенности работа наша не продвинется, поэтому я не постесняюсь присоединить к похвале ново-рожденному еще и критику.

Я каждый день имею возможность наблюдать, что главное препятствие, с которым сталкивается в работе наш Комитет, – это недостаток уверенности в его политической беспристрастности. Нужно сделать все, чтобы укрепить эту уверенность, и избегать всего, что только может ей навредить.

Поэтому, когда французское правительство учреждает и финансирует Институт – постоянно действующий орган Комитета – в Париже, на общественные средства и назначает директором француза, сторонний наблюдатель едва ли сумеет удержаться от подозрения, что в Комитете преобладает французское влияние. Это впечатление лишь подтверждается тем фактом, что до сих пор и председателем самого Комитета тоже был француз. Хотя и тот, и другой – люди безупречной репутации, которых повсюду любят и почитают, впечатление, однако, сохраняется.

Dixi et salvavi animam meam[43]. От всего сердца надеюсь, что новый Институт благодаря тесному сотрудничеству с Комитетом добьется успеха в достижении общих целей и завоюет признание и уважение работников умственного труда во всем мире.

1926 г.

Религия и наука

Все, что сделал и о чем думал род человеческий, связано с удовлетворением нужд, подлинных или мнимых, и облегчением страданий. Об этом следует помнить, если хочешь разобраться в духовных движениях и их развитии. Желание и чувство – вот движущие силы всех человеческих начинаний, всех человеческих творений, в каком бы возвышенном обличье они ни представали. Так какие же чувства и потребности подтолкнули человека к религиозной мысли и к вере в самом широком смысле этих слов? Достаточно немного поразмыслить, чтобы показать, что у колыбели религиозной мысли и опыта стояли самые разные эмоции.

У первобытного человека превыше всего стоит страх, он и пробуждает религиозные представления: страх голода, диких животных, болезни, смерти. Поскольку на этой ступени существования понимание причинно-следственных связей, как правило, развито еще плохо, человеческий разум создает более или менее человекоподобные образы, от чьей воли и действий зависят эти страшные события. Тогда целью человека становится заручиться благосклонностью этих существ, а для этого нужно совершать действия и приносить жертвы, которые, согласно традиции, передаваемой из поколения в поколение, разжалобят божеств или добьются их расположения к смертному. Это я говорю о религии страха. Она в значительной степени стабилизируется и закрепляется формированием особой касты священнослужителей, которая служит посредником между человеком и существами, которых он страшится, и на этом основании захватывает власть, хотя сама религию и не создает. Во многих случаях вождь или правитель (чье положение зависит от других факторов), либо привилегированный класс, сочетает функции священнослужителей со светской властью, дабы укрепить ее, а иногда политические вожди и каста священнослужителей объединяются ради взаимных интересов.

Другой источник кристаллизации религии – чувство общности. Отцы и матери, как и вожди более крупных человеческих сообществ, смертны и ненадежны. Стремление к руководству, любви и поддержке побуждает людей создавать общественную или моральную концепцию Бога. Это Бог-Провидение, он оберегает, распоряжается, награждает и наказывает, это Бог, который в зависимости от широты кругозора верующего любит и хранит племя или все человечество, а может быть, жизнь как таковую, он утешает в скорбях и неудовлетворенных стремлениях, он привечает души умерших. Такова социальная или моральная концепция Бога.

Прекрасно иллюстрирует развитие религии от страха к морали еврейское священное писание. Религии всех цивилизованных народов, в особенности народов Востока, это прежде всего религии морали. Развитие религии от страха к морали – величайший шаг в жизни народа. То, что первобытные религии основаны будто бы целиком и полностью на страхе, а религии цивилизованных народов – исключительно на морали, – это предрассудок, которого следует остерегаться. На самом деле все религии лежат где-то посередине – с той оговоркой, что там, где лучше развита общественная жизнь, преобладает религия морали.

Общее для всех этих типов – антропоморфный характер представления о Боге. За пределы этого уровня, по сути дела, выходят лишь исключительно одаренные личности или исключительно высокодуховные общины. Однако есть и третье состояние религиозного опыта, присущее им всем, хотя в чистом виде оно встречается редко; это состояние я называю космическим религиозным чувством. Описать это чувство человеку, который полностью его лишен, очень трудно, в особенности потому, что с ним не соотносится никакая антропоморфная концепция Бога. На этом уровне человек ощущает ничтожество человеческих целей и желаний и чудесный высший порядок вещей, который проявляется и в природе, и в мире мысли. Индивидуальное существование видится тогда своего рода темницей, человек стремится воспринять вселенную как единое значимое целое. Зачатки космического религиозного чувства заметны уже на ранних стадиях развития, напри мер, во многих псалмах Давидовых и у некоторых пророков. В буддизме этот элемент значительно сильнее, как мы узнали, в частности, из чудесных работ Шопенгауэра.

Религиозные гении минувших веков отличались именно таким религиозным чувством, которое не знает ни догм, ни Бога в образе человека, – а значит, не может быть и церкви, учение которой будет на нем основано. Следовательно, людей, полных высочайшей разновидности религиозного чувства, мы встречаем именно среди еретиков всех времен – и во многих случаях их считают атеистами, но иногда – святыми. С этой точки зрения мыслители вроде Демокрита, Франциска Ассизского и Спинозы весьма сродни друг другу.

Как передать космическое религиозное чувство другому человеку, если оно не порождает никакого определенного образа Бога и доктрины? По моим представлениям, пробуждать это чувство и поддерживать его у тех, кто на него способен, и есть важнейшая функция искусства и науки.

Таким образом, мы вплотную приближаемся к представлению о связи науки с религией, которое сильно отличается от общепринятого. Если взглянуть на все с исторической точки зрения, возникает искушение считать науку и религию непримиримыми антагонистами – по крайне очевидным причинам. Человек, полностью убежденный, что во вселенной действует универсальный закон причины и следствия, не в состоянии ни на миг смириться с идеей о существе, которое вмешивается в ход событий, если, конечно, он и вправду серьезно относится к гипотезе о причинности. От религии страха ему нет никакой пользы, от религии общества или морали – тоже. Бог, который награждает и наказывает, для него тоже немыслим – по той простой причине, что действия человека определяются необходимостью, как внешней, так и внутренней, так что в глазах Бога человек отвечает за свои поступки не больше, чем неодушевленный предмет – за свои перемещения. Поэтому науку обвиняли в подрыве моральных устоев – однако обвинение это несправедливо. Этическое поведение человека должно, в сущности, основываться на симпатии, образовании и социальных узах, а никакой религиозной основы для него не нужно. Пожалуй, он встанет на скользкий путь, если ограничивать его будет только страх наказания и надежда на награду в загробной жизни.

Следовательно, легко видеть, почему все церкви всегда боролись против науки и преследовали ее сторонников. С другой стороны, я уверен, что космическое религиозное чувство – самый мощный, самый благородный стимул к научным исследованиям. Только те, кто осознает, каких колоссальных трудов, а главное, преданности своему делу требует работа первопроходца в теоретической науке, способен ощутить силу эмоции, без ко-торой невозможна подобная работа, ведь она так далека от непосредственной жизненной реальности. Как глубоко, должно быть, были убеждены Ньютон и Кеплер в рациональности вселенной, как стремились понять пусть даже слабое отражение разума, который являет себя в этом мире, если они провели долгие годы в одиночестве и тяжких трудах чтобы разобраться в принципах небесной механики!

Те, кто знаком с научным исследованием в основном по его практическим результатам, легко впадают в заблуждение относительно умонастроний, свойственных людям, которые, окруженные миром скептиков, прокладывали путь своим единомышленникам, рассеянным по планете и эпохам. Лишь тот, кто посвятил свою жизнь подобной цели, живо понимает, что вдохновляло этих мыслителей, что дало им силы сохранить верность своим устремлениям, несмотря на бесчисленные неудачи. Силу такого рода дает человеку космическое религиозное чувство. По довольно меткому выражению современника, единственные глубоко религиозные люди в нашу материалистическую эпоху – серьезные научные работники.

Религиозность науки

Среди самых глубоких научных умов едва ли найдешь человека, лишенного своего особого религиозного чувства. Однако это чувство отличается от религии профана. Для последнего Бог – существо, на чью благосклонность он уповает и чьего наказания страшится, сублимация чувства, подобного любви ребенка к отцу – существу, с которым он в определенной степени в родстве, – пусть даже это чувство сильно окрашено благоговением.

Но ученый одержим чувством вселенской при чинности. Будущее для него до последней мелочи столь же определенно и неизбежно, сколь и прошлое. В морали нет ничего божественного, это исключительно человеческое изобретение.

Религиозное чувство ученого приобретает форму га и восхищения гармонией законов природы ведь за ними стоит разум, по сравнению с веянием которого любые систематические размышления и действия человеческого существа – всего ишь смутное отражение. Этим принципом ученый руководствуется и в жизни, и в работе – в той степени, в какой ему удается сбросить оковы эгоистических желаний. Несомненно, близкое подобие этого чувства обуревало и религиозных гениев всех времен. Бедственное положение науки

Немецкоязычным странам грозит опасность, и все, кто о ней осведомлен, обязаны при влечь к ней внимание – причем как можно скорее. Экономическая напряженность, которую повлекли за собой политические события, сказывается на всех по-разному. Самый сильный удар пришелся по учреждениям и отдельным людям, чье материальное существование прямо зависит от государства. К этой категории принадлежат и научные учреждения, и работники, от чьих трудов в огромной степени зависит не только благополучие науки, но и положение Австрии и Германии в мировой культуре в целом.

Чтобы в полной мере оценить тяжесть ситуации, необходимо учесть следующие соображения. В годы кризиса люди обычно бывают слепы ко всему, что не относится к их непосредственным нуждам. Если чей-то труд производит материальные блага как таковые, общество за него заплатит.

Однако наука – если мы хотим, чтобы она процветала – не должна стремиться к практическим целям. В целом знания и методы, которые она порождает, служат практическим целям лишь косвенно, а во многих случаях – только по прошествии нескольких поколений. Пренебрежение к науке в конечном итоге приводит к недостатку в интеллектуальных работниках, которые благодаря независимым суждениям и представлениям способны проложить промышленности новые пути или приспособиться к новым обстоятельствам.

Там, где застопорились научные изыскания, иссякает и интеллектуальная жизнь народа, а это губит на корню многие зачатки дальнейшего развития. Это мы и должны предотвратить. В наши дни государство ослабло в результате причин, не связанных с политикой, и экономически сильные члены общины обязаны прямо и непосредственно прийти на помощь науке и предотвратить упадок научной жизни.

Дальновидные люди, ясно понимающие ситуацию, создали организации, задача которых – всячески способствовать тому, чтобы научная Деятельность в Германии и Австрии не прекращалась. Поспособствуйте успеху этих начинаний Занимаясь педагогической работой, я с удивлением наблюдаю, что экономические бедствия еще не вполне подавили волю и энтузиазм в научных исследованиях. Совсем наоборот! Такое ощущение, будто бедствия лишь подкрепили преданность производству нематериальной продукции. Люди повсюду трудятся с кипучим энтузиазмом в самых сложных обстоятельствах. Сделайте так, чтобы воля и таланты современного юношества не погибли и не нанесли тяжелую рану обществу в целом. Потерянный рай

Еще совсем недавно, в семнадцатом веке, вели кие художники и таланты всей Европы были так тесно связаны узами общих идеалов, что политические события практически не влияли на их сотрудничество. Это единство только крепло благодаря повсеместному использованию латинского языка.

Сегодня подобное положение дел кажется нам потерянным раем. Националистические страсти уничтожили сообщество интеллектуалов, а латынь, объединявшая некогда весь мир, мертва. Ученые стали главными глашатаями национальных традиций и утратили чувство интеллектуальной общности.

Мы сегодня столкнулись с курьезным фактом – идею международного сотрудничества продвигают в основном политики, люди деловые и практичные. Именно политики создали Лигу Наций. Еврейская община

Дамы и господа!

Мне не так уж просто преодолеть природную склонность к тихой, созерцательной жизни. Однако я не могу оставаться глухим к призывам еврейских благотворительных организаций ОРТ и ОЗЕ[44], ведь, отвечая на него, я, в сущности, отвечаю на призыв нашего жестоко притесняемого еврейского народа.

Положение нашей рассеянной по всему миру еврейской общины – моральный барометр политического мира. Ибо разве можно найти более точный показатель морали в политике и уважения к правосудию, чем отношение народов к беззащитному меньшинству, единственная причуда которого – стремление сохранить древнюю культурную традицию?

В настоящее время барометр показывает бурю – все мы убедились в этом на собственном печальном опыте, ведь мы видим, как к нам относятся. Однако его показания укрепляют меня в убеждении, что наш долг – сохранить и сплотить свою общину. В традиции еврейского народа – любовь к справедливости и здравому смыслу, и эта любовь должна и дальше служить на благо всем народам, и сейчас, и в грядущем. В ходе истории эта традиция породила и Спинозу, и Карла Маркса.

Кто хочет сохранить дух, должен позаботиться и о теле, в котором он обитает. Общество ОЗЕ буквально заботится о телах нашего народа. Оно не покладая рук трудится в Восточной Европе и помогает нашим соплеменникам, на которых особенно сильно сказался экономический спад – и тем самым не дает духу покинуть тело; со своей стороны, общество ОРТ стремится смести социальные и экономические препоны, стоящие на пути евреев со времен Средневековья. Поскольку тогда нас лишили права избирать себе любые занятия, приносящие прямую выгоду, мы были вынуждены ограничиваться исключительно коммерцией. Единственный способ по-настоящему помочь еврею в восточных странах – дать ему доступ к новым областям деятельности, за которые он борется по всему миру. Это трудная задача, которую общество ОРТ решает вполне успешно.

Именно к вам, наши английские собратья-евреи, мы обращаемся теперь с призывом помочь нам в этом великом деле, которое начали замечательные люди. Последние несколько лет – нет, последние несколько дней – принесли нам огорчения, которые наверняка затронули вас в особенности. Не сетуйте на судьбу – лучше считайте эти события причиной сохранять верность делу еврейского сообщества. Я убежден, что тем самым мы косвенно поспособствуем достижению общечеловеческих целей, которые всегда должны ставить превыше всего.

Помните, что для любого сообщества трудности и препятствия – ценный источник сил и здоровья. Мы бы не сохранились как народ многие тысячи лет, если бы путь наш был усеян розами, – в этом я совершенно уверен.

Однако у нас есть и более приятное утешение. Пусть наши друзья и не очень многочисленны, зато среди них есть люди благородные духом и обладающие обостренным чувством справедливости, посвятившие свою жизнь возвышению человеческого общества и освобождению личности от унизительных притеснений.

Мы рады и счастливы, что подобные люди из нееврейского мира сегодня среди нас; их присутствие придает торжественности этому достопамятному вечеру. Мне несказанно приятно видеть перед собой Бернарда Шоу и Герберта Уэллса, чье мировоззрение мне особенно импонирует. Вы, мистер Шоу, успешно завоевали симпатию и восхищение всего мира, который вы так радуете, и при этом следуете путем, который привел многих других к мученическому венцу. Вы не просто проповедовали собратьям моральные принципы – вы еще и высмеивали то, что многим из них представляется священным. И высмеивали с мастерством подлинного художника. Вы извлекали из своей волшебной шкатулки бесчисленные фигурки, которые, хотя и напоминают людей, созданы не из плоти из крови, а из мозгов, остроумия и шарма. И при этом они больше похожи на людей, чем мы сами – и едва не забываешь, что их создала не Природа, а Бернард Шоу. Вы заставляете эти очаровательные фигурки плясать в миниатюрном мире, у входа в который стоят на страже Грации и не допускают туда никакие горести. Тот, кто смотрел на этот миниатюрный мир, видит наш, настоящий мир в ином свете – куколки-марионетки словно вселяются в реальных людей, и они вдруг начинают выглядеть совсем иначе. Вы показали нам зеркало – и тем самым подарили нам свободу, какую не смог подарить никто из наших современников, и отчасти избавили жизнь от приземленной тяжести. За это все мы искренне благодарны вам – а еще судьбе, которая вместе с изнурительными недугами послала нам и лекаря – освободителя наших душ. Лично я особенно благодарен вам за незабываемые слова, с которыми вы обратились к моему таинственному тезке, который так сильно осложняет мне жизнь – хотя, несмотря на неуклюжие, чудовищные габариты, он, в сущности, существо безобидное.

Всем вам я скажу, что существование и участь нашего народа зависит не столько от внешних факторов, сколько от того, насколько мы сами сохраним верность моральным традициям, которые позволили нам пережить тысячелетия, несмотря на страшные бури, бушевавшие над нашими головами. Жертва во имя жизни – это благодатная жертва.

Лондон, 29 октября 1930 г.

«Лига Рабочей Палестины»

«Лига Рабочей Палестины» относится к тем сионистским организациям, деятельность которых приносит непосредственную пользу самому ценному классу жителей тех мест – тем, кто трудами рук своих превращает пустыни в цветущие поселения. Эти работники – добровольные избранники всего еврейского народа, элита, состоящая из сильных, уверенных в себе и самоотверженных людей. Это не невежественные ремесленники, продающие плоды своего труда тому, кто больше за-платит, – нет, это образованные, свободные, интеллектуально богатые люди, чья мирная борьба с заброшенной почвой приносит пользу всему еврейскому народу, прямо или косвенно. Если мы по мере сил облегчим их тяжкую долю, то спасем человеческие жизни самой ценной разновидности – ведь борьба первых поселенцев на земле, которая еще не пригодна для обитания, требует больших личных жертв. Судить, насколько это верно, может лишь тот, кто видел все своими глазами. Каждый, кто помогает улучшить быт и снаряжение этих людей, помогает им хорошо трудиться над очень важной задачей.

Более того, только рабочий класс наделен силой установить здоровые отношения с арабами, а это – важнейшая политическая задача сионистского движения. Правительства приходят и уходят, а в жизни страны все решают в конечном итоге человеческие отношения. Поэтому поддержать «Лигу Рабочей Палестины» значит в то же время способствовать достойной и гуманной политике в Палестине и оказать существенное сопротивление подводным течениям узколобого национализма, от которого страдает весь политический мир – и, пусть и в меньшей степени, небольшой политический мир Палестины.

1930 г. Возрождение еврейства

С радостью исполняю просьбу вашей газеты обратиться к евреям Венгрии с призывом от имени организации «Керен Ха-Йесод»[45].

Главные враги национального сознания и репутации евреев – это жировая дегенерация (так я называю утрату самосознания и совести, вызванную богатством и уютом) и своего рода внутренняя зависимость от окружающих нас неевреев, ослабляющая узы еврейского сообщества. Все лучшее в человеке расцветает лишь тогда, когда он целиком отдает себя обществу. Отсюда и проистекают моральные опасности, грозящие еврею, когда он утрачивает связь с собственным народом, а нация, которая приняла его, считает его чужаком. В подобных обстоятельствах зачастую проявляется безрадостный, презренный эгоизм. Бремя внешних притеснений, которое несет еврейский народ, в наши дни особенно тяжко. Однако эта горечь нам только во благо. Началось возрождение еврейской национальной жизни, о каком предыдущее поколение не могло и мечтать. Благодаря вновь пробудившемуся чувству солидарности среди евреев горстка убежденных, здравомыслящих лидеров разработала план колонизации Палестины, и этот план пока что успешно действует, несмотря на непреодолимые на первый взгляд трудности, и я не сомневаюсь, что удача будет содействовать им и дальше. Ценность этих достижений для евреев во всем мире очень велика. Палестина станет культурным центром для всех евреев, убежищем для тех, кого особенно жестоко притесняют, полем деятельности для лучших из нас, идеалом, объединяющим наш народ, и средством обрести внутреннее здоровье для евреев всего мира.

1930 г. Антисемитизм и учащаяся молодежь

Пока мы жили в гетто, принадлежность к еврейскому народу приводила к материальным затруднениям, а иногда бывала чревата и физическими опасностями, однако не сулила ни социальных, ни психологических сложностей. Теперь, с приходом ассимиляции, положение изменилось – особенно для тех евреев, которые избрали интеллектуальные профессии. Юный еврей в школе и университете подвержен влиянию общества с определенными национальными настроениями, и это общество вызывает у него уважение и восхищение, он черпает в нем интеллектуальную поддержку, ощущает свою сопричастность к нему, – а общество со своей стороны относится к нему словно к представителю чуждой расы, с явным презрением и враждебностью. Именно исподволь прививаемое обществом ощущение психологического превосходства – а не практические соображения – заставляет юношу отвернуться от своего народа и своих традиций и решить, что он полностью принадлежит к другому кругу, – однако напрасно он пытается убедить себя и других, будто эти отношения взаимны. Так и возникают эти жалкие создания – крещеные евреи прошлого и настоящего, не принадлежащие ни к еврейской общине, ни к обществу неевреев, наподобие членов гехаймратов[46]. В большинстве случаев евреи становятся такими не из честолюбивых устремлений, не по слабости характера, а, как я уже говорил, из-за влияния окружения, которое превосходит их числом и влиятельностью. Естественно, они понимают, что европейская цивилизация обязана своей славой, в частности, многим выдающимся сынам еврейского народа – но разве все они, за редкими исключениями, не поступили так же и не покинули общину?

В данном случае, как и при других душевных расстройствах, ключ к исцелению – ясное осознание своего состояния и его причин. Мы должны понимать, что действительно принадлежим к чуждой расе, и сделать из этого логические выводы. Бессмысленно убеждать окружающих, что мы-де претендуем на интеллектуальное и духовное равенство, приводя доводы, адресованные здравому смыслу, – ведь отношение окружающих коренится отнюдь не в их умах. Скорее нам следует добиваться социальной независимости и удовлетворять собственные социальные нужды – в основном – своими силами. Надо создавать собственные студенческие общества, надо занять позицию вежливой, но твердой отстраненности от неевреев. И давайте жить на свой манер, а не обезьянничать и не перенимать обычаи пьяниц и дуэлянтов – эти обычаи чужды нашей природе. Вполне возможно быть цивилизованным европейцем и хорошим гражданином и в то же время – настоящим евреем, любящим свой народ и почитающим своих предков. Если мы будем об этом помнить и соответственно держаться, проблему антисемитизма – по крайней мере, в том, что касается ее общественной природы, – можно считать решенной.

И давайте жить на свой манер, а не обезьянничать и не перенимать обычаи пьяниц и дуэлянтов – эти обычаи чужды нашей природе. Вполне возможно быть цивилизованным европейцем и хорошим гражданином и в то же время – настоящим евреем, любящим свой народ и почитающим своих предков.

Письмо одному арабу

Ваше письмо доставило мне огромное удовольствие. Оно показывает, что с вашей стороны также наличествует желание разрешить возникшие трудности, не посрамив обоих наших народов. Я полагаю, что трудности эти скорее психологического, нежели реального свойства, и что их можно преодолеть, если обе стороны отнесутся к этой задаче искренне и честно.

Сложившееся положение особенно усугубляется из-за того, что евреи и арабы выступали друг против друга еще до введения Британского мандата. А подобное положение дел недостойно обоих народов и может измениться, лишь если мы найдем компромисс, с которым согласятся обе стороны.

Теперь я объясню вам, как, по моему представлению, можно преодолеть нынешние трудности; при всем при том я вынужден добавить, что это всего только мое личное мнение, которое я ни с кем не обсуждал. Это письмо я пишу по-немецки, поскольку сам не могу написать его по-английски и хотел бы полностью нести за него ответственность. Я уверен, что у вас найдется какой-нибудь друг-еврей, который согласится его перевести.

Следует создать Тайный совет, в который и евреи, и арабы выдвинут по четыре представителя, не зависимых от каких бы то ни было политических партий.

Состав каждой группы должен быть следующим. Врач, избранный Медицинским обществом; юрист, избранный юристами; представитель рабочих, избранный профсоюзами; священнослужитель, избранный священнослужителями.

Эти восемь человек должны встречаться раз в неделю. Их задача – не отстаивать узкие интересы своей профессии либо народа, а сознательно прилагать все усилия к достижению благополучия всего населения страны. Обсуждения должны быть тайными, разглашать о них какие бы то ни было сведения строго запрещено, даже в личной беседе. Когда по любому вопросу выносится решение, с которым согласны по меньшей мере трое из четверых членов Совета с каждой стороны, его можно опубликовать, однако только от имени Совета в целом. Если кто-то из членов Совета не согласен с этим решением, он волен покинуть Совет, однако не освобождается при этом от обязательства хранить тайну. Если какое-то из вышеперечисленных сообществ, выдвигающих своих делегатов, не удовлетворено решением Совета, оно вправе заменить своего представителя другим.

Даже если этот Тайный Совет и не будет обладать определенной властью, он тем не менее сможет постепенно привести к некоторым изменениям и служить объединенным представителем общих интересов страны, лишенным налета сиюминутной политики, перед лицом государства-мандатария.

Долг каждого человека доброй воли – упорно, изо всех сил биться в своем маленьком мирке за то, чтобы учение о чистом гуманизме обрело живую силу. Если он будет честно прилагать старания в этом направлении и современники не повалят его наземь и не затопчут, пусть считает, что и ему, и его общине повезло.

15 марта 1930 г. Еврейская община

Дамы и господа!

Мне не так уж просто преодолеть природную склонность к тихой, созерцательной жизни. Однако я не могу оставаться глухим к призывам еврейских благотворительных организаций ОРТ и ОЗЕ[47], ведь, отвечая на него, я, в сущности, отвечаю на призыв нашего жестоко притесняемого еврейского народа.

Положение нашей рассеянной по всему миру еврейской общины – моральный барометр политического мира. Ибо разве можно найти более точный показатель морали в политике и уважения к правосудию, чем отношение народов к беззащитному меньшинству, единственная причуда которого – стремление сохранить древнюю культурную традицию?

В настоящее время барометр показывает бурю – все мы убедились в этом на собственном печальном опыте, ведь мы видим, как к нам относятся. Однако его показания укрепляют меня в убеждении, что наш долг – сохранить и сплотить свою общину. В традиции еврейского народа – любовь к справедливости и здравому смыслу, и эта любовь должна и дальше служить на благо всем народам, и сейчас, и в грядущем. В ходе истории эта традиция породила и Спинозу, и Карла Маркса.

Кто хочет сохранить дух, должен позаботиться и о теле, в котором он обитает. Общество ОЗЕ буквально заботится о телах нашего народа. Оно не покладая рук трудится в Восточной Европе и помогает нашим соплеменникам, на которых особенно сильно сказался экономический спад – и тем самым не дает духу покинуть тело; со своей стороны, общество ОРТ стремится смести социальные и экономические препоны, стоящие на пути евреев со времен Средневековья. Поскольку тогда нас лишили права избирать себе любые занятия, приносящие прямую выгоду, мы были вынуждены ограничиваться исключительно коммерцией. Единственный способ по-настоящему помочь еврею в восточных странах – дать ему доступ к новым областям деятельности, за которые он борется по всему миру. Это трудная задача, которую общество ОРТ решает вполне успешно.

Именно к вам, наши английские собратья-евреи, мы обращаемся теперь с призывом помочь нам в этом великом деле, которое начали замечательные люди. Последние несколько лет – нет, последние несколько дней – принесли нам огорчения, которые наверняка затронули вас в особенности. Не сетуйте на судьбу – лучше считайте эти события причиной сохранять верность делу еврейского сообщества. Я убежден, что тем самым мы косвенно поспособствуем достижению общечеловеческих целей, которые всегда должны ставить превыше всего.

Помните, что для любого сообщества трудности и препятствия – ценный источник сил и здоровья. Мы бы не сохранились как народ многие тысячи лет, если бы путь наш был усеян розами, – в этом я совершенно уверен.

Однако у нас есть и более приятное утешение. Пусть наши друзья и не очень многочисленны, зато среди них есть люди благородные духом и обладающие обостренным чувством справедливости, посвятившие свою жизнь возвышению человеческого общества и освобождению личности от унизительных притеснений.

Мы рады и счастливы, что подобные люди из нееврейского мира сегодня среди нас; их присутствие придает торжественности этому достопамятному вечеру. Мне несказанно приятно видеть перед собой Бернарда Шоу и Герберта Уэллса, чье мировоззрение мне особенно импонирует. Вы, мистер Шоу, успешно завоевали симпатию и восхищение всего мира, который вы так радуете, и при этом следуете путем, который привел многих других к мученическому венцу. Вы не просто проповедовали собратьям моральные принципы – вы еще и высмеивали то, что многим из них представляется священным. И высмеивали с мастерством подлинного художника. Вы извлекали из своей волшебной шкатулки бесчисленные фигурки, которые, хотя и напоминают людей, созданы не из плоти из крови, а из мозгов, остроумия и шарма. И при этом они больше похожи на людей, чем мы сами – и едва не забываешь, что их создала не Природа, а Бернард Шоу. Вы заставляете эти очаровательные фигурки плясать в миниатюрном мире, у входа в который стоят на страже Грации и не допускают туда никакие горести. Тот, кто смотрел на этот миниатюрный мир, видит наш, настоящий мир в ином свете – куколки-марионетки словно вселяются в реальных людей, и они вдруг начинают выглядеть совсем иначе. Вы показали нам зеркало – и тем самым подарили нам свободу, какую не смог подарить никто из наших современников, и отчасти избавили жизнь от приземленной тяжести. За это все мы искренне благодарны вам – а еще судьбе, которая вместе с изнурительными недугами послала нам и лекаря – освободителя наших душ. Лично я особенно благодарен вам за незабываемые слова, с которыми вы обратились к моему таинственному тезке, который так сильно осложняет мне жизнь – хотя, несмотря на неуклюжие, чудовищные габариты, он, в сущности, существо безобидное.

Всем вам я скажу, что существование и участь нашего народа зависит не столько от внешних факторов, сколько от того, насколько мы сами сохраним верность моральным традициям, которые позволили нам пережить тысячелетия, несмотря на страшные бури, бушевавшие над нашими головами. Жертва во имя жизни – это благодатная жертва.

Лондон, 29 октября 1930 г.

Свобода совести

По поводу «Гумбелевского бунта»[48]

Академических должностей очень много, однако мудрых и благородных наставников крайне мало; лекционные аудитории просторны и многочисленны, а количество молодых людей, искренне жаждущих правды и справедливости, невелико. Природа щедро сеет посредственностей, но очень редко производит высокосортные плоды. Все это нам давно известно – на что же жаловаться? Так было и будет всегда, не правда ли? Конечно, да, – и нужно принимать все, что дает Природа, в том виде, в каком это получаешь. Однако надо учитывать еще и дух времени, – определенные умонастроения, характерные для того или иного поколения, умонастроения, которые передаются от человека к человеку и сообщают обществу особую интонацию. Каждый из нас вносит в преображение духа времени свой скромный вклад.

Сравните дух, обуревавший юношество в наших университетах сто лет назад, с тем, который преобладает в наши дни. Тогда молодежь верила, что человеческое общество можно улучшить и облагородить, уважала искреннее мнение каждого, обладала терпимостью, ради которой жили и боролись наши классики. В те дни все стремились к политическому единству – тогда оно звалось Германией.

Эти идеалы были живы благодаря студентам и преподавателям университетов.

Сегодня также все стремятся к социальному прогрессу, к толерантности и свободе мысли, к политическому единству, которое сейчас зовется Европой. Однако студенты наших университетов – как и их наставники – совершенно перестали дорожить надеждами и идеалами своего народа. Стоит взглянуть на наши времена холодно и бесстрастно, и это бросается в глаза.

Все мы собрались сегодня, чтобы заручиться поддержкой друг друга. Внешняя причина нашей встречи – дело Гумбеля. Этот апостол справедливости написал о немыслимых политических преступлениях, написал с мастерством, увлеченностью, необычайной отвагой и честностью, достойной подражания, и своими книгами открыл глаза общественности. И вот этого-то человека студенты и огромное большинство коллег всеми силами стараются выгнать из университета.

Нельзя допускать, чтобы политические страсти приводили к таким последствиям. Я убежден, что книги господина Гумбеля произведут на всякого беспристрастного читателя такое же впечатление, как и на меня. Если мы хотим создать здоровое политическое общество, нам не обойтись без таких, как он. Пусть каждый судит его по своему разумению – исходя из того, что прочитал сам, а не из того, что говорят ему другие. И тогда дело Гумбеля может обернуться во благо, несмотря на столь обескураживающее начало.

1930 г. Добро и зло

Конечно, сильнее всего следовало бы любить всех, кто больше всего поспособствовал возвышению рода человеческого и улучшению его жизни. Однако если углубиться в изыскания, кто же все эти люди, неизбежно столкнешься с весьма значительными трудностями. Если взять политических и даже религиозных деятелей, обычно сложно разобраться, чего они сделали больше, хорошего или плохого. Из этого я совершенно искренне делаю вывод, что лучшая услуга, какую только можно оказать людям, – это дать им какое-то занятие, возвышающее душу, и благодаря ему косвенно возвысить их самих. Это прежде всего относится к великому художнику, однако, пусть и в меньшей степени, также и к ученому. Конечно, возвышают человека и обогащают его натуру отнюдь не плоды научных исследований – но стремление понять, интеллектуальный труд, как творчество, так и восприятие. Разумеется, было бы абсурдно судить о ценности, к примеру, Талмуда по тем интеллектуальным плодам, которые он приносит.

Подлинная ценность человека в первую очередь определяется мерой и смыслом, в каких он сумел отрешиться от своего «я». Мир

Подлинно великие люди минувших поколений понимали, как важно добиться мира между народами. Однако технические достижения нашего времени превратили этот этический постулат в вопрос жизни и смерти для всего цивилизованного человечества – а необходимость принять активное участие в решении проблемы мира во всем мире в моральный долг, от которого не может уклониться ни один честный человек.

Следует понимать, что могущественные промышленные группировки во всех странах, заинтересованные в производстве оружия, прилагают все усилия, чтобы не допустить мирного решения международных споров, и что правители сумеют достичь этой благородной цели, только если заручатся горячей поддержкой большинства своих народов. Сегодня, при демократическом правительстве, судьба страны – в ее собственных руках, и об этом должен помнить каждый гражданин. Проблема пацифизма

Дамы и господа!

Я очень рад возможности сказать вам несколько слов о проблеме пацифизма. Течение событий за последние несколько лет в очередной раз показало нам, как неправильно с нашей стороны предоставить правительствам борьбу против производства оружия и духа войны. С другой стороны, создание крупных организаций с большим количеством членов само по себе также не приблизит нас к цели. По моему мнению, в данном случае лучший метод – метод честных и энергичных протестов при поддержке организаций, которые окажут моральную и материальную помощь отважным и честным гражданам каждой страны. Только тогда мы сможем добиться успеха, показать, насколько остра проблема пацифизма, и начать настоящую борьбу, которая привлечет людей, сильных духом. Борьба эта незаконна – зато это борьба за подлинные права человека против правительства, раз уж оно требует от своих граждан противозаконных поступков.

Многим из тех, кто считает себя хорошими пацифистами, подобный категорический пацифизм претит – под предлогом патриотизма. Полагаться на таких людей в час нужды нельзя, как убедительно показала Мировая война.

Я крайне признателен вам за возможность лично изложить свои воззрения.

3 марта 1931 г.

Обращение на студенческом митинге за разоружение

Минувшие поколения помимо высокоразвитой науки и техники передали нам ценнейший дар, позволяющий сделать нашу жизнь свободной и прекрасной – такой, какой не знало ни одно из минувших поколений. Однако этот дар таит в себе опасность для нашего существования – и такой опасности оно еще никогда не подвергалось.

Судьба цивилизованного человечества как никогда зависит от моральных сил, которые оно способно породить. Следовательно, задача, которая стоит перед нашей эпохой, определенно не легче, чем задачи, с которыми успешно справились наши непосредственные предшественники.

На создание продовольствия и прочих благ, необходимых миру, уходит теперь куда меньше рабочих часов. Однако это сильно усугубило проблему рабочих мест и распределения произведенных благ. Все мы ощущаем, что свободная игра экономических сил, нерегулируемое, необузданное стремление к власти и богатству у каждого человека больше не ведет автоматически к приемлемому решению этих проблем. Производство, труд и распределение следует организовать по определенному плану, чтобы не расходовать попусту ценную продуктивную энергию и не позволить отдельным группам населения бедствовать и голодать. Мало того что необузданный sacro egoismo[49] приводит к катастрофическим последствиям в экономической жизни, – для международных отношений он еще более губителен. Техническое развитие вооружений достигло таких масштабов, что если в ближайшее время не придумать способ предотвратить войну, человеческая жизнь станет невыносимой. Важность этой цели сопоставима разве что с беспомощностью прежних попыток ее достичь.

Чтобы свести опасность к минимуму, стараются ограничить количество вооружений и ввести правила, регулирующие ведение войны. Однако война – это не салонная игра, где все послушно соблюдают правила. Если речь идет о жизни и смерти, правила и обязательства никого не интересуют. Имеет смысл лишь полностью отказаться от войны как таковой. Для этого мало создать международный арбитражный суд. Надо заключить мирные договоры, которые гарантируют, что все страны сообща будут исполнять решения этого суда. Без таких гарантий страны ни за что не отважатся на серьезное разоружение.

Представьте себе, к примеру, что американское, английское, немецкое и французское правительства настояли на том, чтобы японское правительство немедленно прекратило свои военные операции в Китае под угрозой полного экономического бойкота. Неужели вы думаете, что японское правительство – каким бы оно ни было – будет готово взять на себя ответственность за то, чтобы подтолкнуть свою страну на такой опасный путь? Тогда почему так не делают? Почему каждый человек, каждая страна должны бояться за свою жизнь? Потому что каждый ищет лишь своей сиюминутной выгоды и отказывается подчинить свои желания благополучию и процветанию общества.

Именно поэтому я и начал с того, что сегодня судьба человечества как никогда зависит от его моральных сил. Путь к радости и счастью лежит через добровольные лишения и самоограничение во всем. Где же взять силы на подобный процесс? Только у тех, кто с юных лет имел возможность закалить свой ум и расширить кругозор при помощи образования. Вот почему мы, старшее поколение, взираем на вас с надеждой, что вы бросите все свои силы на достижение того, в чем нам было отказано.

27 февраля 1932 г. К Зигмунду Фрейду

Дорогой профессор Фрейд!

Я восхищен тем, что стремление к истине победило в вас все прочие стремления. Вы с неопровержимой ясностью показали, как тесно инстинкты борьбы и разрушения связаны в человеческой психике с инстинктами любви и жизни. В то же время за безжалостной логикой ваших умозаключений просматривается неутолимая страсть к вершине этой логики – к освобождению человечества от войны. Эту цель декларировали все без исключения духовные и моральные лидеры, которых признавали и чтили далеко за пределами их стран и их эпох.

Я убежден, что великие люди – те, чьи достижения, пусть и в узкой области, ставят их выше собратьев, – в колоссальной степени вдохновляются теми же идеалами. Однако они не в силах влиять на политические события. Такое ощущение, что в этой сфере, от которой зависят судьбы народов, практически безраздельно царят насилие и безответственность.

Политические лидеры и правительства отчасти обязаны занимаемым положением силе, а отчасти – избранию на основе популярности. Их нельзя считать представителями лучших слоев общества в своих странах – ни с моральной, ни с интеллектуальной точки зрения. В наши дни интеллектуальная элита не в состоянии непосредственно влиять на судьбы стран, у нее нет надежной связи с правительствами, и это мешает ей прямо участвовать в решении современных проблем. Не кажется ли вам, что это можно изменить, если создать независимую ассоциацию людей, чьи труды и достижения на данный момент гарантируют и весомость их мнений, и чистоту намерений? Подобная международная ассоциация, разумеется, будет подвержена всем недостаткам, которые так часто приводят к распаду ученых сообществ, и опасностям, неразрывно связанным с несовершенством человеческой натуры. Все это так – но разве не стоит все равно предпринять усилия в этом направлении? Такая попытка представляется мне не меньше чем настоятельной необходимостью.

Если удастся создать уважаемую интеллектуальную ассоциацию – примерно как я очертил, – она, несомненно, должна будет стараться мобилизовать и религиозные организации на борьбу против войны. Это поощрит и многих из тех, чьи добрые намерения в наши дни парализованы меланхолическим смирением. Наконец, я уверен, что ассоциация, созданная из таких людей, как я описал, – людей высоко ценимых каждый в своей области, – вполне способна оказать важнейшую моральную поддержку тем членам Лиги Наций, кто и в самом деле трудится ради великой цели, для которой существует эта организация.

Я предпочел изложить эти соображения вам и только вам, поскольку вы менее всех на свете подвержены пустым желаниям и поскольку ваше критическое суждение подкреплено самым серьезным чувством ответственности.

Ответ Зигмунда Фрейда Альфреду Эйнштейну

Дорогой г-н Эйнштейн!

Когда я узнал о Вашем намерении пригласить меня обменяться мыслями на тему, вызывающую интерес у Вас и заслуживающую, возможно, внимания общественности, я охотно согласился. Я ожидал, что Вы выберете пограничную проблему, которая каждому из нас – физику или психологу – позволит в конце концов встретиться на общей почве, пройдя различными путями и используя различные предпосылки.

Однако вопрос, который Вы адресовали мне – что необходимо сделать для освобождения человечества от угрозы войны? – оказался для меня сюрпризом. Кроме того, я был буквально ошеломлен мыслью о моей (чуть было не написал – нашей) некомпетентности; для ответа мне надо бы было стать чем-то вроде практического политика, сравнявшись в образовании с государственным мужем. Однако потом я осознал, что Вы обращаетесь не к ученым или физикам Вашего уровня, а говорите, как любящий о своей второй половине, – о тех людях, что, откликнувшись на призыв Лиги Наций и полярника Фритьофа Нансена, решили посвятить себя задаче помощи бездомным и голодающим жертвам мировой войны. Я напомнил себе, что меня не просят давать конкретные рекомендации, а скорее просят объяснить, как может ответить психолог на вопрос о возможности предупреждения войн.

Формулируя в своем письме постановку задачи, Вы отбираете ветер у моих парусов! Однако я рад следовать за Вами и заняться подтверждением Ваших заключений. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы, по возможности, расширить их моим пониманием или моими гипотезами.

Вы начинаете с отношения между властью и правом, и это, несомненно, правильная система координат для наших исследований. Но термин «власть» я буду замещать и совмещать с более употребительным словом – «насилие».

Право и насилие для нас сегодня представляются противоположностями. Легко показать, однако, что одно развилось из другого; рассматривая вопрос с самого начала, достаточно легко прийти к решению проблемы. Я прошу прощения, если в том, что я буду упоминать в дальнейшем как общеизвестные и доступные факты, появится ряд новых данных, однако контекст требует именно такого метода изложения.

Конфликт интересов между людьми в принципе решается посредством насилия. В этом человек не изобрел ничего нового, то же самое происходит и в мире животных. Однако вдобавок у людей появились конфликты мнений, каковые могут достигать наивысших вершин абстракции и, видимо, требуют иной техники разрешения. Эти тонкости появляются не сами по себе, но есть результат скрытого развития. Вначале грубая сила была фактором, который в малых сообществах решал вопрос о собственности и лидерстве. Однако очень скоро физическая сила была потеснена и замещена использованием различных орудий; они делали победителем того, чье оружие лучше или кто более умел в его изготовлении. Вхождение в обиход оружия впервые позволило умственным способностям возобладать над грубой силой, но суть конфликта не изменилась: ослабев от ущерба, одна и конфликтующих сторон-партий оказывается перед нехитрым выбором – отказаться от своих притязаний или быть уничтоженной. Наиболее эффективно такое завершение конфликта, при котором противник полностью выведен из строя – другими словами, убит. Эта процедура имеет два преимущества: враг не может возобновить военные действия и, во-вторых, его судьба является сдерживающим примером для остальных. Кроме того, кровопролитие удовлетворяет некоторую инстинктивную страсть – к этому положению мы еще вернемся.

Однако есть аргументы и против убийства: возможность использования врага как раба – если дух его будет сломлен, ему можно оставить жизнь. В этом случае насилие находит выход не в резне, а в покорении. Здесь истоки практики пощады; однако победитель с этого времени вынужден считаться с жаждой мести, терзающей его жертву, создающей угрозу его персональной безопасности.

Таким образом, в примитивных сообществах жизнь протекает в условиях господства силы: насилие осуществляет власть над всем сущим, используя жестокость, будь то жестокость природы или армии.

Известно, что это положение вещей изменялось в процессе эволюции, и был пройден путь от насилия к праву. Однако каков этот путь? Мне кажется, один-единственный. Он вел к такому положению дел, что большую силу одного смогло компенсировать объединение слабейших, к убеждению, что «силу можно одолеть всем миром». Мощь объединения разрозненных дотоле одиночек делает их вправе противостоять отдельному гиганту. Таким образом, мы можем дать определение «права» (в смысле закона), используя представление о власти сообщества. Однако это по-прежнему насилие, незамедлительно применяемое к любому одиночке, противопоставляющему себя сообществу. Насилие, использующее те же методы для достижения своих целей, хотя насилие общественное, а не индивидуальное. Однако для перехода от грубой силы к царству законности должны произойти определенные изменения в психологии. Союз большинства должен быть прочным и стабильным. Если это основное условие будет нарушено каким-либо выскочкой, то до тех пор пока выскочка не будет поставлен на место, положение вещей не будет меняться. Другой человек, завороженный превосходством его власти, пойдет по его стопам, вверяя себя вере в насилие, – и цикл повторится бесконечно. Противопоставить этому порочному кругу борьбы за власть можно только постоянный союз людей, который должен быть очень хорошо организован; залог успеха – в создании индустрии для претворения свода правил-законов в жизнь, которая применяла бы насилие таким образом, чтобы все законные решения неукоснительно исполнялись. Распознавание возмутителей спокойствия среди членов группы, связанной чувствами единства и братской солидарности, лежит в основе реальной силы и эффективности общины. В этом состоит то, что представляется мне ядром проблемы: по мере превращения произвола насилия в силу великого объединения людей, основанного на сообществе чувств, формируется общность чувств, скрепляющих членов общины сетью связей. Далее мне остается лишь шлифовать это утверждение. Все достаточно просто, пока сообщество состоит из множества равнозначных индивидов. Законы общины гарантируют общую безопасность, требуя взамен ограничение персональной свободы и отказ от использования личной силы. Но это только умозрительная возможность; практически ситуация всегда усложняется фактом того, что неравенство существуют изначально в делении людей на группы, например, на мужчин и женщин, отцов и детей; в результате войн и завоевательных походов всегда появляются победители и побежденные и, соответственно, владельцы и рабы. С тех самых пор общинные законы претерпевают трансформацию, отражающую фактическое неравенство, закрепляя положение дел, при котором рабские классы наделяются меньшим количеством прав. В этом положении дел заложены два фактора, определяющие как неустойчивость существующего правопорядка, так и возможность его эволюции: во-первых, это попытки правящего класса подняться над ограничениями закона и, во-вторых, постоянная борьба угнетенных за свои права. Последние борются за ликвидацию юридического неравенства, воплощенного в кодексах, и замену его законами, одинаковыми для всех. Вторая из этих тенденций особенно заметна, когда происходят изменения к лучшему, связанные с изменением расстановки сил в пределах сообщества. В этом случае законы постепенно приходят в соответствие с изменившимся раскладом сил, если обычное нежелание правящего класса принимать новые реалии не приводит к восстаниям и гражданским войнам. В моменты восстаний, когда закон временно бездействует, избежать насильственного разрешения конфликтов интересов в обществе невозможно, и сила вновь становится арбитром соревнования, ведущего к установлению обновленного законодательного режима. В то же время существует и другой фактор, позволяющий менять общественное устройство мирным способом, заключенный в области культурной эволюции общественных масс; однако этот фактор имеет иной порядок и будет рассмотрен отдельно.

Таким образом, мы видим, что даже в пределах группы людей конфликт интересов делает неизбежным применение насилия. Повседневные нужды и общие заботы, проистекающие из совместной жизни, способствуют быстрому решению таких конфликтов, причем варианты мирных решений определенным образом совершенствуются. Однако достаточно одного взгляда на мировую историю, чтобы увидеть бесконечный ряд конфликтов одного общества с другим (или многими другими), конфликтов между большими и малыми общностями – городами, провинциями, племенами, народами, империями, – которые почти всегда решались пробой сил в войне. Побежденные в таких войнах пожинают плоды конкисты и мародерства. Невозможно дать однозначную трактовку нарастающим масштабам этих войн. Одни из них (например, завоевания монголов и турок) не приносили ничего, кроме бедствий. Другие, напротив, приводили к превращению насилия в право – в пределах объединенных в войне земель исключалась возможность обращения к насилию, а новый правопорядок сглаживал конфликты. Так, завоевания римлян одарили Средиземноморье римским правом – pax romana. Страсть французских королей к величию создала новую Францию, исповедующую мир и единство. Как бы парадоксально это ни звучало, необходимо признать, что война была не самым негодным средством для установления желанного «нерушимого» мира, поскольку рождала громадные империи, в пределах которых сильная центральная власть ограничивала все поползновения к стычкам. Практически, конечно, мир не был достигнут, громадные империи возникали и вновь распадались, поскольку не могли достичь реального единства частей, насильственно связанных.

Более того, все известные до сих пор империи, как бы они ни были велики, имели определенные границы и для выяснения отношений друг с другом прибегали к помощи армий. Единственным значимым результатом всех военных усилий стало лишь то, что человечество поменяло бесчисленные, беспрестанные малые войны на более редкие, но и более опустошительные великие войны.

Все сказанное можно отнести и к современному миру, и Вы пришли к этому заключению кратчайшим путем. Единственный и основной путь для окончания войн заключается в том, чтобы создать центральный контроль, который при всеобщем согласии должен играть решающую роль в любом конфликте интересов. Для этого необходимы две вещи: во-первых, создание верховного суда, во-вторых, наделение его адекватной исполнительной силой. Первое требование бесполезно до тех пор, пока не выполнено второе. Очевидно, что Лига Наций, являясь верховным судом в указанном смысле, удовлетворяет первому требованию, однако не удовлетворяет второму. Эта конструкция не располагает силой по определению и сможет набрать ее лишь в том случае, если эту силу предоставят члены нового объединения наций. Но положение дел таково, что рассчитывать на это не приходится. Обращаясь к Лиге Наций, необходимо отметить всю уникальность этого эксперимента, по всей видимости, никогда не имевшего места в истории в таком масштабе. Это – попытка обзавестись международной верховной властью (другими словами – реальным воздействием), которая до сих пор не может воплотиться в жизнь, что можно интерпретировать в рамках общего идеализма, свойственного плодам рассудка.

Мы говорили, что общество связано воедино двумя факторами: насильственным принуждением и общинными связями (групповыми идентификациями – если использовать специальные термины). При отсутствии одного из факторов, другой способен удерживать единство группы. Эта точка зрения работает только в том случае, когда существует глубинное чувство общности, разделяемое всеми. Следовательно, требуется единая мера эффективности таких чувств. История говорит нам, что в некоторых условиях чувства были вполне действенны. Например, концепция панэллинизма как отражение ощущения пребывания во враждебном варварском окружении выражалась в амфиктионах (религиозно-политических союзах), институте оракулов и олимпийских играх. Эта концепция оказалась вполне достаточной как метод гуманизации конфликтов внутри расы эллинов и даже для того, чтобы в своем стремлении поразить врага эллинские города и их союзы избегли соблазна коалиций со своими расовыми врагами – персами. Солидарность христианского мира, больших и малых наций в эпоху Возрождения была как нельзя более эффективным препятствием против тотальной деспотии – заветной цели султана. В наше время мы тщетно оглядываемся в поисках идеи, приоритет которой оказался бы бесспорным. Ясно, что националистические идеи, главенствующие сегодня в любой стране, работают в совершенно ином направлении. Некоторые из тех, кто лелеет надежду, что концепции большевиков могут покончить с войнами, забывают, возможно, о реальном положении дел, при котором эта цель достижима лишь по окончании периода жесточайшего международного противостояния. Представляется, что любые попытки заменить грубую силу властью идеалов в современных условиях фатально обречены на провал. Нелогично игнорировать тот факт, что право изначально было грубым насилием, и до сего дня оно не может обойтись без помощи насилия.

Теперь я могу прокомментировать и другое Ваше суждение. Вы поражены, что людей столь легко инфицировать военной лихорадкой, и полагаете, что за этим должно стоять нечто реальное – инстинкт ненависти и уничтожения, заложенный в самом человеке, которым манипулируют подстрекатели войны. Я полностью согласен с Вами. Я верю в существование этого инстинкта и совсем недавно с болью наблюдал его оголтелые проявления. В этой связи я могу изложить фрагмент того знания инстинктов, которым сегодня руководствуются психоаналитики, после долгих предварительных рассуждений и блужданий во тьме.

Мы полагаем, что человеческие влечения бывают только двух родов. Во-первых, те, что направлены на сохранение и объединение; мы называем их эротическими (в том смысле, в каком Эрос понимается в платоновском «Пире»), или сексуальными влечениями, сознательно расширяя известное понятие «сексуальность». Во-вторых, другие, направленные на разрушение и убийство: мы классифицируем их как инстинкты агрессии или деструктивности. Как Вы понимаете, это известные противоположности – любовь и ненависть – преобразованные в теоретические объекты; они образуют аспект тех вечных полярностей, притяжения и отталкивания, которые присутствуют и в пределах Вашей профессии. Однако мы должны быть крайне осторожны при рассмотрении понятий добра и зла. Каждый из этих инстинктов не существует без своей противоположности, и все явления жизни происходят от их деятельности, работают ли они в согласии или в оппозиции. Инстинкт любой категории практически никогда не работает отдельно; он всегда смешивается («сплавляется», как мы говорим) с некоторой дозой его противоположности, что способно изменить его направленность, а в некоторых обстоятельствах препятствует достижению конечной цели. Так, самосохранение имеет, несомненно, эротическую природу, но, судя по конечному результату, это тот самый инстинкт, который вынуждает к агрессивным действиям. Таким же образом инстинкт любви, будучи направлен на определенный объект, жадно впитывает примеси другого инстинкта, если это повышает эффективность овладения целью. Трудность изоляции двух видов инстинкта в их проявлениях долго не позволяла нам распознать их. Если Вы согласитесь пройти вместе со мной несколько дальше в этом направлении, то обнаружите, что человеческие отношения дополнительно осложняются и другим обстоятельством. Только в исключительных случаях некоторое действие стимулируется действием единственного инстинкта, который сам по себе является смесью Эроса и деструктивного начала. Как правило же, взаимодействуют несколько вариантов сплавов, образованных инстинктами, вызывая к жизни тот или иной акт. Этот факт был должным образом отмечен Вашим коллегой – профессором физики из Геттингена Г. C. Лихтенбергом; возможно даже, он был более выдающимся физиологом, чем физиком. Развивая понятие «карт мотивации», он писал следующее: «…эффективные поводы, побуждающие человека к действию, могут классифицироваться, подобно 32 градациям направления ветра, и могут быть описаны в той же самой манере как зюйд-зюйд-ост, например: «пища-пища-слава» или «слава-слава-пища». Таким образом, целая гамма человеческих побуждений может стать поводом для вовлечения нации в войну; для этого используется мотивация высоких и низких побуждений, причем как явных, так и не артикулированных. Среди этих побуждений жажда агрессии и разрушения, несомненно, присутствует; ее распространенность и силу подтверждают неисчислимые жестокости истории и повседневная жизнь человека. Стимуляция разрушительных импульсов путем обращения к идеализму и эротическому инстинкту, естественно, содействует их высвобождению. Размышляя относительно злодеяний, зарегистрированных на страницах истории, мы чувствуем, что идеальный повод часто служил камуфляжем для жажды разрушения. Иногда, как в случае с ужасами Инквизиции, кажется, что идеальные побуждения, овладевающие рассудком, черпают свою в силу в безрассудстве разрушительных инстинктов. Можно интерпретировать так или иначе, но суть дела не меняется.

Я понимаю, что Вы интересовались предотвращением войны, а не нашими теориями. Однако позвольте мне все же задержаться на разрушительном инстинкте, которому редко уделяют внимание, отвечающее его значимости. Этот инстинкт, без преувеличения, действует повсеместно, приводя к разрушениям и стремясь низвести жизнь до уровня косной материи. Со всею серьезностью он заслуживает названия инстинкта смерти, в то время как эротические влечения представляют собой борьбу за жизнь. Направляясь на внешние цели, инстинкт смерти проявляется в виде инстинкта разрушения. Живое существо сохраняет свою собственную жизнь, разрушая чужую. В некоторых своих проявлениях инстинкт смерти действует внутри живых существ, и нами прослежено достаточно большое число нормальных и патологических явлений такого обращения разрушительных инстинктов. Мы даже впали в такую ересь, что стали объяснять происхождение нашей совести подобным «обращением» внутрь агрессивных импульсов. Как Вы понимаете, если этот внутренний процесс начинает разрастаться, это поистине ужасно, и потому перенесение разрушительных импульсов во внешний мир должно приносить эффект облегчения. Таким образом, мы приходим к биологическому оправданию всех мерзких, пагубных наклонностей, с которыми мы ведем неустанную борьбу. Собственно, остается резюмировать, что они даже более в природе вещей, чем наша борьба с ними.

Все сказанное может создать у Вас впечатление, что наши теории образуют мифологическую и сумрачную область! Но не ведет ли всякая попытка изучения природы в конечном счете к этому – к своего рода мифологии? Иначе ли обстоит дело в физике? Наш умозрительный анализ позволяет с уверенностью утверждать, что нет возможности подавить агрессивные устремления человечества. Говорят, что в тех счастливых уголках земли, где природа дарует человеку свои плоды в изобилии, жизнь народов протекает в неге, не зная принуждения и агрессии. Мне тяжело в это поверить, и далее мы рассмотрим жизнь этого счастливого народа подробнее. Большевики также стремятся покончить с человеческой агрессивностью, гарантируя удовлетворение материальных потребностей и предписывая равенство между людьми. Я полагаю, что эти упования обречены на провал. Между прочим, большевики деловито усовершенствуют свои вооружения, и их ненависть к тем, кто не с ними, играет далеко не последнюю роль в их единении. Таким образом, как и в Вашей постановке задачи, подавление человеческой агрессивности не стоит на повестке дня; единственное, на что мы способны, – попытаться выпустить пар другим путем, избегая военных столкновений.

Из нашей «мифологии инстинктов» мы можем легко вывести формулу косвенного метода устранения войны. Если склонность к войне вызывается инстинктом разрушения, то всегда рядом есть его контрагент – Эрос. Все, что продуцирует чувства общности между людьми, является противоядием против войн. Эта общность может быть двух сортов. Первое – это такая связь, как притяжение к объекту вожделения, проявляющаяся как сексуальное влечение. Психоаналитики не стесняются называть это любовью. Религия использует тот же язык: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Это набожное суждение легко произнести, да только трудно выполнить. Вторая возможность достижения общности – посредством идентификации. Все, что подчеркивает сходство интересов людей, дает возможность проявиться чувству общности, идентичности, на котором, по большому счету, и основано все здание человеческого общества. В Вашей резкой критике злоупотреблений властью я усматриваю еще одно предложение, как нанести удар по истокам войны. Одной из форм проявления врожденного и неустранимого неравенства людей является разделение на ведущих и ведомых, причем последних – подавляющее большинство. Это большинство нуждается в указании свыше, чтобы принять решение, которое без колебаний принимается к исполнению. Отметим, что человечеству предстоит еще много выстрадать, прежде чем родится класс независимых мыслителей, не поддающихся запугиванию, стремящихся к истине людей, миссия которых будет состоять в том, чтобы своим примером указывать дорогу массам. Нет необходимости заострять внимание на том, сколь мало политические или церковные ограничения на свободу мысли поощряют идею переустройства мира. Идеальным состоянием для общества является, очевидно, ситуация, когда каждый человек подчиняет свои инстинкты диктату разума. Ничто иное не может повлечь столь полного и столь длительного союза между людьми, даже если это образует прорехи в сети взаимной общности чувств. Однако природа вещей такова, что это не более чем утопия. Другие косвенные методы предотвращения войны, конечно, более выполнимы, но не могут повлечь за собой быстрых результатов. Они более напоминают мельницу, которая мелет столь медленно, что люди скорее умрут от голода, чем дождутся ее помола.

Как Вы видите, консультации с теоретиком, живущим вдали от мирских контактов, насчет практических и срочных проблем не прибавляют оптимизма. Лучше заниматься каждым из возникающих кризисов теми средствами, которые имеются в наличии.

Однако мне хотелось бы обратиться к вопросу, который меня тем более интересует, что он не был затронут в Вашем письме. Почему Вы и я, как и многие другие, столь неистово протестуют против войн, вместо того чтобы признать их адекватной противоположностью неуемности жизни? Представляется, что это замечание достаточно естественно звучит и в биологическом смысле, а также с неизбежностью следует из практики. Я полагаю, что Вы не будете шокированы такой постановкой вопроса. Для лучшего проникновения в суть вопроса спрячемся за маской притворной отчужденности. Ответить на мой вопрос можно следующим образом. Каждый человек обладает возможностью превзойти самого себя, тогда как война отнимает жизнь вместе с надеждой; стремление к сохранению человеческого достоинства способно принудить одного человека убить другого, и следствием этого является крушение не только того, что добыто тяжким физическим трудом, но и многого другого.

Кроме того, современные способы ведения войны почти не оставляют места проявлениям истинного героизма, и могут привести к полному истреблению одной или обеих воюющих сторон, учитывая высокое совершенство современных методов уничтожения. Это справедливо в той же мере, в какой очевидно, что мы не можем запретить войны всеобщим договором.

Несомненно, что любое из утверждений, которые я сделал, может быть подвергнуто сомнению. Можно спросить, например, почему общество, в свою очередь, не должно притязать на жизни своих членов? Более того, все формы войны невозможно осудить без разбора; до тех пор пока есть нации и империи, беззастенчиво готовящиеся к истребительным войнам, все должны быть оснащены в той же степени для ведения войны. Но мы не будем сосредоточиваться на этих вопросах, поскольку они лежат вне круга проблем, к обсуждению которых Вы меня пригласили.

Я перехожу к другому пункту, базирующемуся, насколько я понимаю, на нашей общей ненависти к войне. Дело в том, что мы не можем без ненависти. Мы не можем иначе, ибо такова наша органическая природа, хоть мы и пацифисты. Найти аргументы для обоснования этой точки зрения не составит труда, однако без объяснения это не слишком понятно.

Я вижу это следующим образом. С незапамятных времен длится процесс культурного развития человечества (некоторые, насколько мне известно, предпочитают именовать его цивилизацией). Этому процессу мы обязаны всем лучшим в том, какими мы стали, равно как и значительной частью того, от чего мы страдаем. Природа и причины этой эволюции неясны, ее задачи размыты неопределенностью, однако некоторые из ее характеристик легко почувствовать. Вполне вероятно, что он может привести человечество к вымиранию, ибо наносит ущерб сексуальной функции – уже сегодня некультурные расы и отсталые слои населения размножаются быстрее, чем развитые и высококультурные. Возможно сопоставление этого процесса с результатами одомашнивания некоторых пород животных, несомненно вызывающего изменения в их физическом строении. Однако представление, что культурное развитие общества является процессом того же порядка, пока не стало общепринятым. Что же касается психических изменений, которые сопровождают культурный процесс, то они поразительны и их невозможно отрицать. Установлено, что они заключаются в прогрессирующем отказе от завершенного инстинктивного действия и ограничении масштаба инстинктивного отклика. Сенсации наших прадедов для нас – пустой звук или же невыносимо скучны, и если наши этические и эстетические идеалы претерпели изменение, то причиной тому не что иное как органические изменения. С психологической стороны мы имеем дело с двумя важнейшими феноменами культуры, первый из которых – формирование интеллекта, подчиняющего себе инстинкты, и второй – замыкание агрессии внутри себя со всеми вытекающими из этого выгодами и опасностями. Сегодня война приходит во все более решительное противоречие с ограничениями, налагаемыми на нас ростом культуры; наше негодование объясняется нашей несовместимостью с войной. Для пацифистов, подобных нам, это не просто интеллектуальное и эмоциональное отвращение, но внутренняя нетерпимость, идиосинкразия в ее наиболее выраженной форме. В этом отрицании эстетическое неприятие низости военного способа действий даже перевешивает отвращение к конкретным военным злодеяниям.

Как долго придется ждать, чтобы все люди стали пацифистами? Ответ неизвестен, но, возможно, не так уж фантастичны наши предположения о том, что эти два фактора – предрасположенность человека к культуре и вполне обоснованный страх перед будущим, заполоненным войнами, способны в обозримом будущем положить конец войне. К сожалению, мы не в состоянии угадать магистраль или даже тропу, ведущую к этой цели. Не умаляя точности суждения, можно лишь сказать, что все то, что в той или иной форме сделано для развития культуры, работает против войны.

Ваш Зигмунд Фрейд

Вена, сентябрь 1932

Смысл жизни

Каков же смысл человеческой жизни – или органической жизни в целом? Если мы хотим ответить на этот вопрос, без религии не обойтись. Так есть ли смысл его задавать, спросите вы. Отвечу: человек, который считает, что его жизнь и жизнь его собратьев лишена смысла, не просто несчастлив, но еще и практически не приспособлен к жизни.

1932 г. Каким я вижу мир

До чего же поразительная участь уготована нам, простым смертным! Каждый из нас приходит в мир лишь ненадолго и даже не знает, с какой целью, хотя иногда это чувствует. Однако с точки зрения повседневной жизни, если никуда не углубляться, живем мы ради своих собратьев – в первую очередь ради тех, от чьей улыбки и благополучия зависит наше счастье, а затем – ради тех, кого мы не знаем лично, однако с чьими судьбами связаны узами сострадания. Я по сто раз за день напоминаю себе, что моя внутренняя и внешняя жизнь зависит от трудов других людей, живых и мертвых, и что я должен прилагать все старания, чтобы воздать им должное за полученные и получаемые блага. Я ревностный сторонник простой жизни, и меня зачастую удручает, что ради меня моим собратьям приходится слишком много трудиться. Мне представляется, что классовые различия противоречат справедливости и по меньшей мере основаны на насилии. Кроме того, я считаю, что простая жизнь приносит пользу каждому – и физически, и умственно.

Что касается человеческой свободы в философском смысле, в это я определенно не верю. Все действуют не только под принуждением внешних сил, но и сообразно с внутренней необходимостью.

Слова Шопенгауэра – «Человек может делать то, что он хочет, но он не может хотеть того, чего он хочет»[50] вдохновляли меня с ранней юности, постоянно утешали и даровали неисчерпаемый запас смирения перед лицом жизненных тягот – и моих, и чужих. Это чувство милосердно облегчает груз ответственности, из-за которого так легко впасть в паралич, и не позволяет воспринимать себя и других слишком серьезно, – оно подталкивает к мировоззрению, где должное место, прежде всего, занимает юмор.

Искать смысл или цель собственного существования или тварного мира в целом всегда казалось мне абсурдом с объективной точки зрения. Тем не менее у каждого есть определенные идеалы, которые и направляют его стремления и суждения. В этом отношении я никогда не считал легкость бытия и счастье самоценными. Идеалы, которые освещали мне путь и время от времени придавали отваги, чтобы бодро принимать жизнь как она есть, – это Истина, Добро и Красота. Жизнь казалась бы мне пустой, не ощущай я общности с обладателями похожего мировоззрения, искателями объективного, вечного и недостижимого в сфере искусства и научных исследований. Банальные цели человеческих стремлений – собственность, внешний успех, роскошь – всегда представлялись мне презренными.

Обостренное чувство социальной справедливости и социальной ответственности всегда причудливо контрастировало у меня с тем, что я, очевидно, свободен от потребности в прямом контакте с другими человеческими существами и сообществами. Я иду своей дорогой и никогда не был особенно привязан ни к своей стране, ни к дому, ни к друзьям, ни даже к близким родственникам – несмотря на самые тесные узы, я никогда не утрачивал стойкого чувства отстраненности и тяги к уединению, и это чувство с годами лишь крепнет. Порою остро – однако без сожаления – сознаешь, насколько ограниченна возможность взаимопонимания и симпатии с собратьями-людьми. При этом, конечно, несколько теряешь в жизнерадостности и беззаботности, зато становишься во многом независимым от мнений, привычек и суждений своих собратьев и избегаешь соблазна опереться на столь зыбкое основание.

Мой идеал в политике – демократия. Уважать каждого – и никому не поклоняться. Ирония судьбы состоит в том, что и самому мне случалось быть предметом излишнего восхищения и уважения собратьев – и в этом нет ни моей вины, ни заслуги. Подобное отношение, вероятно, объясняется желанием – для многих неосуществимым – понять две-три идеи, которые возникли у меня, при моих скудных способностях, благодаря неустанным стараниям. Я прекрасно понимаю, что для успеха любого трудного начинания необходимо, чтобы кто-то один обо всем думал, всеми руководил и в целом взял на себя ответственность. Однако ведомых надо убедить, люди должны иметь возможность выбирать своего вожака. Автократическая система принуждения, по моему мнению, обречена на быстрый крах. Ведь сила извечно манит людей низменной морали, и я убежден: то, что гениальным тиранам наследуют негодяи – непреложный исторический закон. Именно поэтому я всегда был страстным противником систем, которые мы наблюдаем сегодня в Италии и в России.

Сегодня преобладающая форма демократии в Европе дискредитирована не демократической идеей как таковой, а недостатком стабильности среди глав правительств и обезличенной системой выборов. Я уверен, что Соединенные Штаты Америки в этом отношении стоят на правильном пути. У них ответственный президент, который избирается на достаточно долгий срок и располагает достаточными полномочиями, чтобы в полной мере исполнять свои обязанности. С другой стороны, что я ценю в нашей политической системе – так это куда более пристальное внимание к отдельным людям в случае болезни или нужды. В драме человеческой жизни самым ценным мне представляется не государство, а чуткая, творческая личность, индивидуальность, – лишь из таких происходят люди подлинно благородные и великие, а толпа сама по себе всегда неинтересна – и в мыслях, и в чувствах.

Эта тема заставляет меня заговорить о наихудшем порождении толпы – о военной машине, которая мне глубоко отвратительна. По мне, человек, который находит удовольствие в том, чтобы маршировать в строю под звуки оркестра, уже достоин презрения. Головной мозг достался ему по ошибке; спинного было бы довольно. Эту болезнь цивилизации следует искоренить со всей возможной поспешностью. Героизм по приказу, бессмысленная жестокость, все эти гибельные глупости, творимые во имя патриотизма – как же я их ненавижу! Война представляется мне мерзостью и злом, я бы лучше дал разрезать себя на мелкие кусочки, чем участвовал в столь отвратительном начинании. И все же мое мнение о роде человеческом – несмотря ни на что – очень высоко, и я уверен: этот кошмар исчез бы давным-давно, если бы здравый смысл народов не извращало систематическое вмешательство коммерческих и политических интересов посредством прессы и образования.

Самое прекрасное, что только может выпасть нам на долю, – это тайна. Стремление разгадать ее стоит у колыбели подлинного искусства и подлинной науки. Тот, кто не знает этого чувства, утратил любопытство, неспособен больше удивляться, все равно что мертвый, все равно что задутая свеча. Именно ощущение тайны, пусть даже смешанное со страхом, и породило религию. Когда человек знает, что на свете есть нечто, недоступное нашему пониманию, когда он видит проявления глубинного порядка вещей и ослепительной красоты, которые мы способны осознать лишь в самом примитивном виде, такое знание, такие чувства и составляют подлинную религиозность, – и в этом и только этом смысле я человек глубоко религиозный. Я не могу представить себе Бога, который награждает и наказывает свои создания или обладает волей, напоминающей ту, которую мы осознаем в себе. То, что личность человека сохраняется после физической смерти, также превосходит мое понимание – да я бы этого и не хотел: такие представления вызваны лишь страхами или нелепым себялюбием слабых духом. Мне достаточно загадок вечной жизни и намеков на чудесный, стройный миропорядок – вкупе с горячим стремлением осознать пусть даже самую малую толику великого разума, который проявляет себя в природе.

1932 г.

Производство и покупательная способность

Я не верю, что наши нынешние трудности можно преодолеть, всего лишь выяснив, какое у нас производство и потребление, поскольку подобное знание, как правило, сильно запаздывает. Более того, главная беда Германии, как мне представляется, не в гипертрофии производственного оборудования, а в дефиците покупательной способности у большой доли населения, исключенной из производственного процесса в результате рационализации.

По моему мнению, золотой стандарт имеет серьезный недостаток: уменьшение поставок золота автоматически приводит к сокращению кредита, а также наличности в обороте, а договорные цены и заработная плата не успевают достаточно быстро приспособиться к этому сокращению. Мне представляется, что естественные средства против этой напасти таковы:

1) Законодательное сокращение рабочих часов, прописанное отдельно для каждой отрасли промышленности, цель которого – избавиться от безработицы, в сочетании с фиксированной минимальной заработной платой, призванной привести покупательную способность масс в соответствие с объемом доступных товаров.

2) Контроль над оборотом наличности и объемом кредитов с целью держать стабильный уровень цен; однако любые другие меры по защите ценообразования следует запретить.

3) Законодательное ограничение цен на те товары, которые практически исключены из свободной конкуренции вследствие монополизации и создания картелей.

7 ноября 1931 г. Производство и рабочая сила

Ответ Кедерстрему

Дорогой господин Кедерстрем,

Благодарю за то, что вы прислали мне свои предложения, которые меня очень заинтересовали. Поскольку я и сам так много размышлял над этим вопросом, думаю, что я имею право откровенно высказать свое мнение.

Мне кажется, что главная беда – практически неограниченная свобода на рынке труда в сочетании с беспрецедентным прогрессом в области методов производства. Сегодня, чтобы удовлетворить потребности населения планеты, нужна отнюдь не вся доступная рабочая сила. В результате возникает безработица и избыточная конкуренция среди рабочих – и то, и другое снижает покупательную способность населения и недопустимо подрывает всю экономическую систему.

Я знаю, что по мнению либеральных экономистов всякая экономия в рабочей силе уравновешивается ростом спроса. Однако, прежде всего, я в это не верю – и даже если бы это было и так, вышеуказанные факторы неизбежно делали бы уровень жизни огромной части человечества противоестественно низким.

Кроме того, я разделяю вашу убежденность, что совершенно необходимо принять меры, дабы молодежь имела возможность участвовать в производственном процессе – более того, чтобы ей это было необходимо. Далее, людей пожилых нельзя допускать до определенной разновидности работ (которые я называю «неквалифицированными»), однако они должны все равно получать некоторый доход, поскольку за свою жизнь успели достаточно потрудиться в сфере, которую общество считает продуктивной.

Я, как и вы, стою за то, чтобы избавиться от крупных городов, однако возражаю против того, чтобы сосредотачивать в тех или иных поселениях людей того или иного демографического слоя – например, престарелых. Признаться, от этой идеи меня бросает в дрожь. Кроме того, я придерживаюсь того мнения, что следует избегать колебаний денежного курса, а для этого придется заменить золотой стандарт стандартом, основанным на определенных классах товаров, отобранных в соответствии с условиями потребления – как давным-давно предлагал, если я не ошибаюсь, Кейнс[51]. Если ввести подобную систему, придется смириться с некоторой «инфляцией» – по сравнению с нынешней денежной ситуацией, – если поверить, что государство и вправду найдет рациональное применение неожиданному росту номинальных доходов, неизбежно с ней связанному.

Мне думается, что слабые стороны вашего плана относятся к области психологии – точнее, к тому, что вы ею пренебрегаете. Не случайно, что капитализм повлек за собой прогресс не только в производстве, но и в познаниях. Увы, эгоизм и конкуренция сильнее общественного духа и чувства долга. Говорят, в России трудно раздобыть приличный кусок хлеба. Быть может, я слишком пессимистично отношусь к государству и другим общественным институциям, однако не жду от них ничего хорошего. Бюрократия – смерть для любого хорошего начинания. Я видел и ощутил на собственном опыте множество грозных ее признаков – даже в сравнительно образцовой Швейцарии.

Я склоняюсь к той точке зрения, что государство может принести реальную пользу промышленности только как сдерживающая и регулирующая сила. Его задача – следить, чтобы конкуренция среди рабочих оставалась в разумных пределах, чтобы всем детям предоставлялась возможность правильно развиваться и чтобы заработной платы хватало на то, чтобы потреблять производимые то-вары. Однако оно способно оказывать решающее влияние посредством регулятивной функции, толь-ко если – здесь вы снова правы – его действия будут объективно оцениваться независимыми экспертами.

Был бы рад написать вам еще подробнее, однако не могу найти для этого время.

22 сентября 1932 г. Фашизм и наука

Письмо в Рим синьору Рокко, государственному министру

Уважаемый господин министр!

Ко мне обратились два весьма выдающихся и уважаемых итальянских ученых, у которых возникли трудности этического свойства, и попросили написать вам с целью прекратить, если это возможно, практику жестокого преследования ученых в Италии. Я имею в виду присягу на верность фашистской системе. Прошу вас взять на себя труд посоветовать синьору Муссолини избавить цвет итальянской интеллигенции от подобного унижения.

Как бы ни различались наши политические Убеждения, я уверен, что в одном мы согласны: оба мы видим и ценим свое высочайшее благо в Достижениях прогресса европейской мысли. Эти Достижения основаны на свободе мнений и мировоззрения, на том принципе, что стремление к истине следует ставить превыше всех прочих Стремлений. Лишь этот принцип позволил нашей Цивилизации достичь вершины в Древней Греции и с блеском возродиться в эпоху Ренессанса в Италии. Это величайшее благо оплачено мученической кровью людей великих и чистых духом в память о которых Италию любят и почитают до сих пор.

Я отнюдь не собираюсь спорить с вами о том насколько вторжение в человеческие свободы может быть оправдано причинами государственного порядка. Однако стремление к научной истине, не связанной с практическими интересами обыденной жизни, должно считаться неприкосновенным при любом правительстве – и в интересах всех и каждого, чтобы честных служителей истины оставили в покое. Кроме того, это, несомненно, в интересах итальянского государства и его престижа в глазах мировой общественности.

С надеждой, что просьба моя будет услышана, остаюсь и пр.

А.Э.

16 ноября 1931 г.

К вопросу о разоружении

Выступление на Конференции по разоружению

Главное препятствие успеху плана разоружения – тот факт, что люди в целом не знакомы с основными трудностями этой задачи. Большинство целей достигается последовательными шагами – например, смена абсолютной монархии демократией. Однако в данном случае перед нами стоит цель, которой невозможно достичь поэтапно.

Пока сохраняется возможность войны, страны будут всячески добиваться, чтобы военная подготовка у них была идеальной – только тогда они выйдут победителями из ближайшей войны. Кроме того, будет невозможно избежать военных традиций в образовании юношества и культивации узколобого национального тщеславия в сочетании с прославлением воинственного духа, ведь нужно готовить народ к ситуациям, когда этот дух понадобится гражданам в военных целях. Вооружаться – значит отдавать свой голос и бросать свои силы не на мир, а на войну. Поэтому никто не будет отказываться от военной силы шаг за шагом – надо или разоружаться сразу целиком и полностью, или не разоружаться вообще.

Подобная далеко идущая перемена в жизни стран предполагает серьезнейшие моральные трудности – ведь это сознательный отход от глубоко укоренившейся традиции. Всякий, кто не готов к тому, чтобы судьба своей страны в случае конфликта полностью зависела от решения международного арбитражного суда, и не готов сразу же заключить соответствующий договор, на самом деле не хочет избежать войны. Или все, или ничего.

Нельзя отрицать, что прежние попытки обеспечить мир во всем мире потерпели неудачу, так как требовали неадекватных компромиссов.

Разоружение и безопасность должны следовать бок о бок. Единственная гарантия безопасности – осуществить решения международных властей.

Итак, мы стоим на распутье. От нас зависит, найдем ли мы мирный путь или и дальше пойдем тропой грубой силы, недостойной нашей цивилизации. По одну сторону нас манят свобода личности и безопасность общества, по другую нам грозят рабство и уничтожение цивилизации. Мы получим то, чего заслуживаем.

1932 г. Общественное и личное

Пересматривая свою жизнь и стремления, мы быстро замечаем, что наши действия и желания практически целиком связаны с существованием других человеческих существ. Мы видим, что наша натура напоминает натуру общественных животных. Мы едим пищу, которую не сами вырастили, носим одежду, которую не сами сшили, живем в домах, которые не сами выстроили. Большую часть наших представлений и познаний мы получили от других посредством языка, который создали не мы. Без языка наши умственные способности были бы весьма умеренными – сравнимыми с умственными способностями высших животных; следовательно, нам надо признать, что главное наше преимущество перед животными – то, что мы живем в человеческом обществе. Если человека с рождения оставить одного, он останется на первобытном, звероподобном уровне – и умственно, и эмоционально, – и мы едва сможем его понять. Личность становится личностью и играет свою Роль не столько благодаря своим собственным достоинствам, сколько как составная часть великого человеческого общества, которое и направляет и материальное, и духовное существование личности от колыбели до могилы.

Ценность человека для общества в первую очередь зависит от того, насколько его чувства, мысли и поступки направлены на благо собратьев. Именно от этого зависит, называем ли мы его плохим или хорошим. На первый взгляд кажется, что наша оценка человека зависит исключительно от его социальных качеств.

И все же подобное отношение было бы ошибочным. Очевидно, что все ценности, которые мы получаем от общества, материальные, духовные и моральные, восходят через бесконечную череду поколений к каким-то одаренным личностям. Использование огня, выращивание съедобных растений, паровая машина – все это изобретения отдельных людей.

Только личность способна мыслить и тем самым создавать новые ценности для общества – более того, даже устанавливать моральные стандарты, которым должна отвечать жизнь в обществе. Без независимого творческого мышления и отдельных личностей, способных на здравые суждения, вертикальное развитие общества немыслимо так же, как и развитие отдельной личности вне плодородной почвы общества.

Следовательно, здоровье общества так же зависит от независимости отдельных личностей, составляющих его, как и от их тесного политического сотрудничества. Очень точно подмечено, что греко-европейско-американская культура, в целом – а особенно ее блистательный расцвет во времена Итальянского Возрождения, положивший конец стагнации средневековой Европы, – основана на освобождении и относительной изоляции отдельной личности.

Рассмотрим теперь времена, в которые мы живем. Как обстоят дела у общества, а как – у личности? Цивилизованные страны населены весьма густо по сравнению с минувшими временами; сегодняшняя Европа вмещает примерно в три раза больше жителей, чем сто лет назад. Однако количество великих людей непропорционально снизилось. Лишь несколько личностей широко известны общественности благодаря своим творческим достижениям.

Место великого человека до некоторой степени заняли организации, особенно в технической сфере, но и в научной эта метаморфоза весьма заметна.

Особенно резко проявляется недостаток выдающихся деятелей в царстве искусства. Музыка и живопись определенно выродились и во многом утратили притягательность для публики. В политике не хватает не только лидеров – у них истощились запасы независимости, да и чувство справедливости у отдельных граждан тоже заметно притупилось. Демократический парламентский режим, основанный именно на независимости, во многих странах поколебался, возникли диктатуры – и с ними мирятся, потому что чувство собственного достоинства и уважение к правам человека уже не так сильны. Газеты способны в две недели так взбудоражить массы, подобные стаду овец, что все будут готовы надеть военную форму, убивать и умирать ради никчемных целей нескольких заинтересованных сторон. Похоже, самый позорный симптом недостатка самоуважения, которым страдает сегодня цивилизованное человечество – это всеобщая воинская повинность. Неудивительно, что нет недостатка в пророках, предрекающих крах цивилизации. Я не принадлежу к числу подобных пессимистов; лично я убежден, что грядут лучшие времена. Позвольте вкратце обосновать подобную уверенность.

По моему мнению, нынешние симптомы упадка объясняются тем, что развитие индустрии и механизации сделали борьбу за существование куда более жестокой – во многом за счет свободного развития личности. Однако развитие механизации] означает, что личности приходится прилагать все меньше и меньше усилий для удовлетворения потребностей общества. Все более насущной необходимостью становится плановое распределение труда, чтобы работы хватило на всех, и это распределение приведет к укреплению материального положения отдельного человека. Уверенность в завтрашнем дне, свободное время и силы, которые получит в свое распоряжение личность, можно употребить на ее дальнейшее развитие. Таким образом общество вернет себе здоровье, а мы станем уповать на то, что историки будущего сочтут болезненные симптомы сегодняшнего общества не более чем детской болезнью юного человечества, которая была вызвана исключительно избыточной скоростью развития цивилизации.

1932 г.

О богатстве

Я совершенно убежден, что никакие богатства в мире не продвинут человечество по пути прогресса, даже если попадут в руки самого преданного борца за гуманность. Примеры великих характеров и чистых душ – вот единственное, что способно породить светлые идеи и благородные дела. А деньги лишь тешат самолюбие и всегда вводят владельцев в искушение использовать их во зло.

Разве можно представить себе денежные мешки Карнеги[52] в руках Моисея или Ганди[53]?

1932 г. О педагогах и педагогике

Письмо

Дорогая госпожа ******!

Я прочел примерно шестнадцать страниц вашей рукописи, и она вызвала у меня улыбку. Вы умны, наблюдательны, искренни, твердо отстаиваете свою точку зрения – однако рукопись ваша типично женская; под этим я понимаю несамостоятельность, пристрастность и личную обиду. Я претерпел от рук своих учителей точно такое же обращение – они недолюбливали меня за независимость и никогда не останавливали на мне свой выбор, когда им требовались помощники (при знаться, я был несколько менее примерным учеником, нежели вы). Однако я не стал бы тратить время на какие бы то ни было мемуары о своей школьной жизни – и еще меньше хотел бы нести ответственность за то, что кто-то их напечатает и прочтет. Кроме того, некрасиво жаловаться на других, если они тоже боролись за место под солнцем на свой манер. Поэтому обуздайте свой темперамент оставьте рукопись сыновьям и дочерям пусть они утешатся и не придают ни малейшего значения всему, что говорят и думают о них учителя. В мире и так многовато педагогики особенно в американских школах. Между тем единственный разумный метод обучения – показать пример того, чего надо избегать, раз уж наоборот не получается.

С наилучшими пожеланиями.

1932 г. Меньшинства

По всей видимости, то, что большинство относится к живущим рядом с ним меньшинствам – особенно если составляющие их люди выделяются какими-то физическими особенностями – как к существам низшего порядка, – это вселенский закон. Трагедия подобной судьбы заключается не только в несправедливом отношении, которому автоматически подвергаются меньшинства в социальных и экономических вопросах, но и в том, что под влиянием большинства и сами жертвы впадают в такое же заблуждение и начинают считать своих собратьев низшими существами. Вторую, даже более пагубную составляющую этого общественного недуга можно преодолеть, если наладить более тесное сотрудничество и при этом сознательно обеспечить меньшинству особое образование, добиваясь таким образом его духовного освобождения.

Работа американских негров в этом направлении заслуживает всяческой поддержки и одобрения.

1933 г. Заметки о политической вере

Не начать ли мне с заметки о политической вере? Дело обстоит примерно следующим образом. Государство для человека, а не человек для государства. В этом смысле наука напоминает государство. Все это – древние слова, пущенные в обращение людьми, для которых человеческая личность была величайшей ценностью. Я бы не стал повторять их – однако мы постоянно рискуем их забыть, особенно в наш век организации и механизации. Мне представляется, что первейший долг государства – защищать личность и дать ей возможность развить все свои творческие способности.

Из этого следует, что государство должно быть нашим слугой, а не мы – его рабами. Государство нарушает этот постулат, когда силой заставляет нас идти на военную службу, и это тем более верно, что в результате нашей рабской службы погибают люди, граждане других стран, или нарушается их свободное развитие. Мы должны приносить государству только такие жертвы, которые способствуют свободному развитию отдельных личностей. Это очевидно любому американцу – но не любому европейцу. Следовательно, можно рассчитывать, что борьба против войны найдет поддержку среди американцев.

А теперь – о Конференции по разоружению. Как следует относиться к ней – со слезами, со смехом, с надеждой? Представьте себе город, населенный свирепыми, бесчестными, вспыльчивыми людьми. Постоянная угроза жизни в таком городе, пожалуй, будет серьезным препятствием для здорового развития. Глава города желает исправить столь ужасное положение дел, хотя все его советники и остальные горожане настаивают на праве и дальше носить за поясом кинжал. После долгих лет подготовки глава города решает пойти на компромисс и ставит вопрос об ограничении длины и остроты кинжала, который вправе носить при себе каждый горожанин. Поскольку хитрые горожане не соглашаются принять закон, запрещающий поножовщину, суды и полиция не преследуют за нее, поэтому все, само собой, идет по-прежнему. Определение допустимой длины и остроты кинжала поможет только самым сильным и задиристым, которые получат право казнить и миловать слабых.

Все вы понимаете смысл этой притчи. Да, у нас есть Лига Наций и арбитражный суд. Однако Лига – не более чем зал собраний, а у суда нет инструментов, чтобы проводить в жизнь свои решения. В случае войны эти институты не обеспечат безопасности ни одной страны. Если вы это учтете, то перестанете так резко осуждать позицию французов, отказавшихся разоружаться без гарантий безопасности.

Если мы не сможем достичь согласия и ограничить самостоятельность каждого отдельного государства и не возьмем на себя обязательства сообща выступить против любой страны, которая тайно или открыто воспротивится решениям арбитражного суда, нам не выйти из состояния вселенской анархии и террора. Никакая ловкость рук не позволит сочетать неограниченную самостоятельность отдельной страны с защитой от военного вмешательства. Неужели нужны катастрофы – а иначе страны не возьмут на себя труд исполнять каждое решение общепризнанного международного суда? Пока что ход событий едва ли позволяет надеяться на улучшение в ближайшем будущем. Однако всякий, кого заботит судьба цивилизации и правосудия, обязан всеми силами убеждать собратьев в необходимости заставить все страны взять на себя подобного рода обязательства.

Против подобных представлений можно – не без оснований – выдвинуть довод, что они переоценивают значение машинерии и пренебрегают психологическими, точнее – моральными факторами. Многие настаивают, что материальному разоружению должно предшествовать духовное. Далее – и не без оснований – они утверждают, что главное препятствие международному порядку – чудовищно раздутый дух национализма, который неотъемлемо связывают с идеей патриотизма – сама по себе она прекрасна, однако зачастую понимается превратно. За последние полтора столетия этот кумир приобрел повсюду нечестивую и все более гибельную власть.

Чтобы объективно оценить это возражение, следует понять, что между внешней машинерией и внутренними умонастроениями существует взаимосвязь. Причем дело не только в том, что машинерия зависит от традиционного образа чувств и обязана ему и происхождением, и существованием, – дело в том, что существующая на сегодняшний день машинерия, в свою очередь, обладает мощным влиянием на национальный образ чувств.

Прискорбно сильное развитие и распространение национализма в наши дни, по моему мнению, теснейшим образом связано с институтом всеобщей воинской повинности или, назовем ее не таким обидным словом, институтом национальной армии. Страна, которая требует от своих обитателей военной службы, вынуждена воспитывать в них националистический дух, обеспечивающий психологическую основу боеспособности армии. Подобная религия требует, чтобы государство сделало свое орудие – грубую силу – предметом восхищения юношества в школах.

Поэтому введение всеобщей воинской повинности представляется мне главной причиной морального коллапса белой расы, который ставит под серьезную угрозу не только существование нашей цивилизации, но и нашу физическую сохранность. Эта общественная язва берет начало в Великой Французской Революции, которая, впрочем, принесла обществу и много величайших благ, – а все остальные страны вскоре последовали примеру Франции.

Поэтому каждый, кто стремится к укреплению духа международного сотрудничества и борется с шовинизмом, должен твердо выступить против всеобщей воинской повинности. Разве вам не кажется, что жестокие преследования, которым подвергаются сегодня все те, кто честно и открыто возражает против всеобщей воинской повинности, позорят общество даже больше, чем преследования мучеников религии в минувшие столетия? Можете ли вы – подобно пакту Келлога[54] – осудить войну и в то же время предоставить каждого гражданина каждой страны в распоряжение военной машины?

Если Конференция по разоружению постановит, что мы не должны ограничиваться техническими организационными проблемами, а обязаны еще и прямо подойти к решению психологических задач посредством образования, нам следует на международной основе найти легальный способ отказаться от службы в армии, которым может воспользоваться каждый гражданин. Несомненно, подобный законодательный акт окажет колоссальное моральное воздействие.

Итак, подведу черту: простыми договоренностями об ограничении вооружений никакой безопасности не обеспечить. Для подкрепления решений обязательного арбитража страны-участницы должны гарантировать создание исполнительных органов, которые сообща выступят против нарушителя мирных соглашений со всевозможными военными и экономическими санкциями. Всеобщей воинской повинности следует противиться как оплоту нездорового национализма, а главное – нужно на международном уровне обеспечить защиту всех тех, кто честно и открыто возражает против нее.

Наконец, предлагаю вашему вниманию книгу Людвига Бауэра «Завтра снова война», где все затронутые вопросы обсуждаются остро, непредвзято и с глубоким пониманием психологической стороны дела.

1932 г.

Активный пацифизм

Мне повезло стать свидетелем масштабной мирной демонстрации, которую устроили фламандцы. Чувствую своим долгом ради будущего обратиться с призывом от имени всех людей доброй воли: «В этот час, когда у нас открылись глаза и пробудилась совесть, мы чувствуем с вами самую тесную связь».

Не будем себя обманывать: без тяжкой борьбы улучшить нынешнее удручающее положение дел не удастся, ведь горстка храбрецов, которые уже полны решимости действовать, ничтожно мала по сравнению с массой заблуждающихся и безразличных. А те, кто заинтересован в том, чтобы военная машина продолжала действовать, – весьма могущественная сила; они ни перед чем не остановятся, лишь бы заставить общественное мнение служить своим убийственным целям.

Похоже, современные правители и в самом деле прилагали старания, чтобы обеспечить стабильный мир. Однако неустанное наращивание вооружений ясно показывает, что политики в состоянии противостоять враждебным силам, которые готовят войну. По моему мнению, набавление могут принести лишь сами граждане. Если они хотят избежать унизительного рабства военной службы, то должны объявить прямо и недвусмысленно, что стоят за полное разоружение. Пока существуют армии, любые серьезные раздоры неизбежно ведут к войне. Пацифизм, который не пытается избавить народы от вооружений, был, есть и будет бессильным.

Пусть пробудится в людях совесть и здравый смысл – и тогда мы сможем выйти на новую ступень в жизни народов, когда они будут вспоминать войну как непостижимое заблуждение своих праотцов!

О, если бы народы поняли, пока не поздно, что если они хотят избежать всеобщей бойни, все равно придется пожертвовать львиной долей национального самосознания! Совесть и дух международного сотрудничества оказались в этом бессильны. Манифест[55]

Март 1933 года

Раз у меня есть выбор, я буду жить только в стране, где правят политические свободы, толерантность и равенство всех граждан перед законом. Политическая свобода предполагает свободу выражения политических взглядов и устно, и письменно, толерантность, уважение к личному мнению всех и каждого.

В настоящее время в Германии эти условия не соблюдаются. Тех, кто больше всего потрудился на благо взаимопонимания между народами – в том числе нескольких ведущих деятелей искусств – здесь преследуют.

Любой общественный организм, как и любой человек, подвержен психическим расстройствам, особенно в трудные времена. Как правило, народы благополучно переживают подобные расстройства. Я надеюсь, что Германия вскоре поправится и в будущем ее великие граждане вроде Канта и Гете будут не просто упоминаться время от времени по юбилейным датам – принципы, которые они проповедовали, возьмут верх и в общественной жизни, и в массовом сознании.

Корабль из Америки, на котором Эйнштейны прибыли в Европу, бросил якорь в порту Антверпена 28 марта 1933 года. Как только Эйнштейн ступил на бельгийский берег, он уведомил письмом Прусскую академию наук о своем выходе из ее состава и о сложении с себя обязанностей профессора. В тот же день он посетил консульство Германии в Антверпене и оставил заявление о выходе из немецкого гражданства. Покидая Германию

Переписка с Прусской академией наук

Декларация Академии против Эйнштейна

1 апреля 1933 года

Прусской академии наук из газет стал известен возмутительный факт. Альберт Эйнштейн участвовал в разжигании вражды к Германии во Франции и Америке. Это потребовало немедленных объяснений. Между тем Эйнштейн объявил о своем выходе из Академии, причиной которого, по его словам, стало то, что он не может более служить прусскому государству при нынешнем правительстве. Поскольку Эйнштейн является гражданином Швейцарии, он, по всей видимости, намерен отказаться от прусского гражданства, полученного в 1913 году исключительно благодаря тому, что он стал действительным членом Академии.

Прусская академия наук особенно огорчена агитаторской деятельностью Эйнштейна за рубежом, поскольку и сама она, и все ее члены всегда ощущали свою тесную связь с прусским государством и всегда подчеркивали свою верность национальной идее, строго воздерживаясь, однако, от участия в политической борьбе. Поэтому сожалеть об уходе Эйнштейна не приходится.

Профессору доктору Эрнсту Хейманну, секретарю Академии

Лекок-сюр-Мер, близ Остенде,

5 апреля 1933.

Обращение к Прусской академии наук

Как мне стало известно из абсолютно надежного источника, Академия наук в официальной декларации сообщила, что «Альберт Эйнштейн участвовал в разжигании вражды к Германии во Франции и Америке».

Настоящим заверяю, что никогда не принимал никакого участия в разжигании вражды к Германии, и должен добавить, что нигде не видел, чтобы кто-то что-то разжигал. В целом все вполне довольствуются пересказом и комментированием официальных заявлений и распоряжений ответственных членов правительства Германии вкупе с программой уничтожения немецких евреев экономическими методами.

Заявления, которые я сделал в прессе, относились к моему намерению отказаться от членства в Академии наук и от прусского гражданства; подобный шаг я обосновал нежеланием жить в стране, где человек лишен равенства перед законом и свободы говорить и исповедовать все, что хочет.

Далее, я сравнил нынешнее положение дел в Германии с психическим расстройством в массах, а также сделал несколько замечаний относительно его причин.

Кроме того, я предоставил Международной лиге по борьбе с антисемитизмом письменный документ и разрешил использовать его для агитации сторонников, однако для прессы он предназначен не был; кроме всего прочего, я призвал всех здравомыслящих людей, которые, несмотря на опасности, сохранили верность идеалам цивилизации, сделать все возможное, чтобы остановить массовый психоз, который проявляется в сегодняшней Германии столь страшными симптомами.

Академии было бы нетрудно уяснить для себя, что я говорил на самом деле, прежде чем публиковать обо мне подобные суждения. Германская пресса воспроизвела мои слова в намеренно искаженном виде – впрочем, иного и нельзя было ожидать от нынешней задушенной прессы.

Я готов отстаивать каждое слово, которое я опубликовал. В ответ я рассчитываю на то, что Академия доведет это мое заявление до остальных членов, а также до германской общественности, перед которой меня оклеветали, – тем более что и сама Академия приложила руку к тому, чтобы публично меня оклеветать.

Ответ Академии наук

11 апреля 1933 года

Академия желает подчеркнуть, что ее заявление от 1 апреля 1933 года было основано не только на германских, но в первую очередь на зарубежных, в особенности – французских и бельгийских газетных статьях, содержания которых господин Эйнштейн не оспаривал; кроме того, она ознакомилась с документом, предоставленным Лиге по борьбе с антисемитизмом, о котором господин Эйнштейн столько распространялся и в котором сокрушается, что Германия впала в варварское состояние давно минувших эпох. Более того, у Академии есть причины полагать, что господин Эйнштейн, который, по его же словам, не принимал никакого участия в разжигании вражды к Германии, по меньшей мере не пытался опровергнуть клеветнические заявления и несправедливые подозрения, а между тем, по мнению Академии, таков долг каждого из ее старших членов. Вместо этого господин Эйнштейн лишь делал заявления, а поскольку эти заявления исходили от человека всемирной известности и со сложившейся репутацией, то за рубежом их подхватили и использовали во зло враги не только нынешнего правительства Германии, но и всего немецкого народа.

От имени Прусской академии наук – постоянные секретари Академии

Г. Фикер, Э. Хейманн (подписи)

Берлин, 7 апреля 1933 года

Прусская академия наук – профессору Эренфесту, Лейден, для передачи профессору Альберту Эйнштейну

Уважаемый господин Эйнштейн!

Как действующий первый секретарь Прусской академии наук подтверждаю получение вашего письма, датированного 28 марта 1933 года, где вы объявляете об отказе от членства в Академии. Академия рассмотрела ваше прошение об отставке на пленарном заседании 30 марта 1933 года.

Академия глубоко сожалеет о таком повороте событий, однако это сожаление вызвано мыслью о том, что человек, обладающий высочайшим научным авторитетом, человек, который благодаря многолетнему сотрудничеству с немцами и много-летнему членству в нашем сообществе должен быть хорошо знаком с немецким характером и немецким образом мысли, выбрал именно этот момент, чтобы связать себя с зарубежными группировками, которые причинили нашему немецкому народу большой урон, так как распространяли безосновательные слухи и ошибочные мнения – отчасти, несомненно, это объясняется незнанием подлинного положения дел и хода событий. Мы были уверены, что человек, который так долго состоял в нашей Академии, независимо от своих политических симпатий сочтет своим долгом принять сторону тех, кто обороняет наш народ от изливаемого на него потока лжи. В те дни, когда на нас так клевещут – и по злому умыслу, и по недоразумению, – именно в ваших устах добрые слова в защиту немецкого народа возымели бы огромное воздействие, особенно за рубежом. Вместо этого ваше заявление сыграло на руку врагам не только нынешнего правительства, но и всего немецкого народа. Для нас это горькое разочарование, которое, несомненно, привело бы к решению расстаться с вами, даже если бы мы не получили вашего прошения об отставке.

Искренне ваш, фон Фикер (подпись)

Лекок-сюр-Мер, Бельгия.

12 апреля 1933 года

В Прусскую академию наук, Берлин

Я получил ваше письмо от седьмого числа текущего месяца и глубоко огорчен отраженным в нем отношением.

Что касается фактической стороны дела, могу ответить лишь одно. То, что вы говорите о моем поведении, в сущности, лишь сформулированное иными словами заявление, которое вы уже опубликовали и где вы обвиняете меня в разжигании вражды к немецкому народу. В своем последнем письме я уже назвал эти обвинения клеветническими.

Кроме того, вы отметили, что мои «добрые слова» в защиту «немецкого народа» оказали бы благотворное воздействие за рубежом. На это я должен ответить, что предложенное вами заявление было бы равносильно отказу от всех представлений о свободе и справедливости, которые я отстаивал всю жизнь. Подобное заявление не было бы, как вы выразились, добрыми словами в защиту немецкого народа, – напротив, оно лишь помогло бы тем, кто стремится подорвать идеи и принципы, стяжавшие немецкому народу почетное место в цивилизованном мире. Если бы я в нынешних обстоятельствах выступил с подобным заявлением, то внес бы свой вклад, пусть и косвенно, в моральное одичание и крушение всех существующих культурных ценностей.

Именно по этой причине я твердо решил уйти из Академии, и ваше письмо лишь показывает, как правильно я поступил.

Мюнхен, 8 апреля 1933 года

Баварская академия наук – профессору Альберту Эйнштейну

Господин Эйнштейн!

В своем письме в Прусскую академию наук вы назвали причиной своей отставки нынешнее положение дел в Германии. Баварская академия наук, которая несколько лет назад избрала вас членом-корреспондентом, также принадлежит к числу Академий наук Германии и тесно сотрудничает с Прусской и остальными Академиями наук; следовательно, ваш уход из Прусской академии наук неизбежно повлияет на отношения с нашей Академией. Поэтому мы вынуждены спросить вас, как вы представляете себе дальнейшие отношения с нашей Академией в свете произошедшего между вами и Прусской академией.

Президенту Баварской академии наук

Лекок-сюр-Мер, 21 апреля 1933 года.

В Баварскую академию наук, Мюнхен

Причиной моего ухода из Прусской академии наук я назвал то, что с нынешних обстоятельствах я не желаю ни быть гражданином Германии, ни сохранять положение псевдонезависимости от министерства образования Пруссии. Сами по себе эти причины не привели бы к разрыву отношений с Баварской академией. И если я все равно хочу вычеркнуть свою фамилию из списка ее членов, то по другой причине.

Первейший долг любой академии наук – способствовать научной жизни в стране и защищать ее. Однако ученые сообщества Германии, насколько мне известно, стояли в стороне и безмолвно наблюдали, как отнюдь не малую долю талантливейших немецких ученых и студентов, а также профессионалов с университетским образованием, лишили всех шансов найти работу и зарабатывать себе на жизнь в Германии. Я, пожалуй, не хочу принадлежать ни к какому обществу, которое ведет себя подобным образом, даже если оно так поступает под давлением извне.

Ответ на предложение присоединиться к французскому манифесту против антисемитизма в Германии

Я тщательно, со всех точек зрения рассмотрел это важнейшее предложение, которое затрагивает сразу несколько близких мне идей. В итоге я пришел к заключению, что не могу принимать личное участие в этом крайне важном начинании по двум причинам.

Во-первых, я все же гражданин Германии, а во-вторых, я еврей. Что касается первого пункта, должен добавить, что работал в немецких учреждениях и в Германии ко мне всегда относились с полным доверием. Как бы глубоко я ни сожалел о том, что там сейчас происходит, как бы сильно ни стремился осудить ужасные ошибки, совершаемые с одобрения правительства, – но для меня никак невозможно принимать личное участие в деле, которое организовало правительство другой страны. Чтобы вполне меня понять, представьте себе, что в более или менее аналогичном положении оказался французский гражданин и он поддержал протест против действий французского правительства на стороне выдающихся государственных деятелей Германии. Даже если вы полностью согласитесь, что этот протест всемерно оправдан фактами, вы все равно сочтете поведение своего согражданина предательством. Если Золя во времена дела Дрейфуса счел необходимым покинуть Францию, он все равно наверняка не связывал себя с каким бы то ни было протестом со стороны официальных лиц Германии, как бы горячо ни одобрял их действия. Он бы ограничился тем, что… краснел бы за своих сограждан. Во-вторых, протест против насилия и несправедливости несопоставимо весомее, если исходит от людей, побуждаемых исключительно гуманностью и любовью к справедливости. Этого нельзя сказать о человеке вроде меня – человеке, который считает других евреев своими братьями. Для него обиды, причиненные евреям, это обиды, причиненные ему самому. Ему нельзя быть судьей по собственному делу – он должен ждать вердикта беспристрастных сторонних наблюдателей.

Таковы мои резоны. Однако я хотел бы добавить, что всегда уважал обостренное чувство справедливости – одну из благороднейших черт французской традиции.

Вопросы сионизма

Десять лет назад, когда я впервые имел удовольствие обратиться к вам от имени дела сионизма, почти все наши надежды еще относились к будущему. Сегодня мы можем вспоминать эти десять лет с радостью – ведь за это время объединенные силы еврейского народа потрудились в Палестине на славу и создали столько, что это, конечно, превосходит наши самые смелые тогдашние надежды.

Кроме того, мы успешно выдержали суровое испытание, которому нас подвергли события последних лет. Неустанный труд, вдохновленный благородной целью, всегда ведет к успеху – медленно, но верно. Последние заявления британского правительства отражают возврат к более справедливым суждениям по нашему делу, и это мы с благодарностью признаем.

Однако нам нельзя забывать, чему нас научил этот кризис: установление приемлемых отношений между евреями и арабами – это наше дело, а не британское. Мы – то есть мы и арабы – должны достичь согласия по общим направлениям взаимовыгодного партнерства, которое призвано удовлетворить потребности обоих народов.

Справедливое решение этого вопроса, достойное обоих народов, – вот цель не менее важная и не менее достойная наших усилий, чем продолжение самого строительства. Помните: политическая система в Швейцарии развита лучше, чем в любой другой стране, именно потому, что для того чтобы создать стабильное общество из разрозненных национальных групп, нужно сначала решить крупные политические задачи.

Нам еще многое предстоит сделать, однако по крайней мере одна цель Герцля[56] уже достигнута: задача строительства в Палестине придала еврейскому народу поразительную солидарность и уверенность в будущем, без которых невозможна здоровая жизнь никакого организма. Все, что мы можем сделать для общей цели, делается не только ради наших братьев в Палестине, но и ради чести и благополучия всего еврейского народа.

Мы собрались сегодня для того, чтобы вспомнить о нашей многовековой общине, ее судьбе и ее трудностях. Эта община объединена моральной традицией, которая всегда проявляла свою силу и жизнестойкость в трудные времена. Она всегда порождала людей, воплощавших совесть западного мира, поборников справедливости и человеческого достоинства.

Пока все мы будем заботиться об этой общине, она будет существовать на благо человечества – несмотря на то что внутренней самоорганизации у нее нет. Лет десять-двадцать назад группа дальновидных людей, среди которых выделяется бессмертная фигура Герцля, пришла к заключению, что нам нужен духовный центр, чтобы в трудные времена сохранить чувство солидарности. Так возникла идея сионизма и началась работа над поселениями в Палестине, свидетелями успешного воплощения которой нам довелось стать – по крайней мере, свидетелями ее крайне многообещающего начала.

Мне выпала честь – к моей великой радости и удовлетворению – видеть, как много сделали эти достижения для возрождения еврейского народа, который, будучи меньшинством среди других наций, подвержен не только внешним, но и внутренним опасностям – психологической природы.

Кризис, с которым столкнулась работа по строительству в Палестине в последние несколько лет, лег на нас тяжким бременем и до сих пор еще не преодолен. Однако по последним сообщениям становится очевидно, что весь мир, особенно британское правительство, расположен признать великие идеи, стоящие за нашей борьбой за дело сионизма. Давайте же вспомним с благодарностью нашего вождя Вейцмана[57], чей пыл и широта мировоззрения способствовали успеху его благих начинаний.

Трудности, которые мы преодолели, принесли нам и некоторую пользу. Они показали нам, как прочны узы, связывающие евреев всех стран общей судьбой. Кроме того, кризис прояснил наше отношение к палестинскому вопросу, очистил его от шлаков национализма. Мы недвусмысленно заявили, что не собираемся создавать политическое общество – наша цель, в соответствии с древней еврейской традицией, исключительно культурная в самом широком смысле слова. Следовательно, именно от нас зависит ответ на вопрос – как жить бок о бок с нашими братьями-арабами, жить открыто, щедро и достойно? У нас есть возможность показать, чему мы научились за тысячелетия мученичества. Если мы выберем верный путь, то добьемся успеха и подадим хороший пример всему остальному миру.

Все, что мы делаем ради Палестины, мы делаем ради чести и благополучия всего еврейского народа.

Я рад возможности сказать несколько слов молодежи той страны, которая верна общим целям еврейского народа. Пусть вас не обескураживают трудности, с которыми мы сталкиваемся в Палестине. Подобные трудности – лишь испытание нашей решимости жить в своей общине.

Определенные заявления и действия британской администрации[58] нужно, конечно, подвергнуть справедливой критике. Однако ограничиваться этим нельзя – надо учиться на своих ошибках. Нужно очень внимательно подходить к отношениям с арабами. Если мы будем тщательно культивировать взаимодействие, то в будущем сумеем предотвратить опасную напряженность, которой могут воспользоваться и спровоцировать акты насилия. Достичь этой цели вполне в наших силах, поскольку работа по строительству ведется и должна и в будущем вестись таким образом, чтобы, по сути дела, отвечать интересам и арабского населения тоже.

В последние две тысячи лет общее достояние еврейского народа состояло исключительно из его прошлого. У наших соплеменников, рассеянных по всему бескрайнему миру, не было ничего общего, кроме тщательно оберегаемой традиции. Несомненно, отдельные евреи трудились не покладая рук, однако у еврейского народа в целом, по всей видимости, недоставало сил для крупных коллективных достижений.

Теперь все стало иначе. История поставила перед нами великую благородную задачу – от нас требуется активное сотрудничество ради строительства Палестины. Выдающиеся представители нашего народа уже бросили все силы на достижение этой цели. У нас есть возможность создать центры цивилизации, которые весь еврейский народ будет считать делом своих рук. Мы лелеем надежду воздвигнуть в Палестине дом для собственной национальной культуры – а это поможет пробудить весь Ближний Восток к новой экономической и духовной жизни.

Цель, которую ставят перед собой вожди сионизма, – не политическая, а социальная и культурная. Община в Палестине должна приближаться к общественному идеалу наших праотцов, каким он предстает в Библии, и в то же время стать средоточием современной интеллектуальной жизни, духовным центром для евреев всего мира. Поэтому одна из самых важных целей сионистской организации – основать Иерусалимский университет.

Последние несколько месяцев я пробыл в Америке с целью помочь заложить материальную основу под создание университета. Успех этого предприятия пришел сам собой. Благодаря неутомимой энергии и восхитительной самоотверженности еврейских врачей в Америке нам удалось собрать достаточно денег на создание медицинского факультета и подготовить все необходимое, чтобы немедленно начать работать. После такого успеха я не сомневаюсь, что вскоре появится материальная основа и для других факультетов. Медицинский факультет прежде всего будет развиваться как исследовательский институт и сосредоточит усилия на здоровье страны – это самое важное направление его развития. Полномасштабное обучение студентов выйдет на первый план лишь впоследствии. Поскольку многие весьма компетентные научные работники уже подтвердили готовность занять должности в университете, по всей видимости, сомневаться в создании медицинского факультета не приходится. Добавлю, что открыт особый фонд университета, полностью независимый от общего фонда развития страны. На нужды последнего за время моего пребывания в Америке также собраны значительные суммы благодаря неустанным трудам профессора Вейцмана и других вождей сионизма – в основном за счет самоотверженности среднего класса.

В заключение обращусь к немецким евреям с горячим призывом пожертвовать все возможное на создание еврейского дома в Палестине – невзирая на экономические трудности. Это не вопрос благотворительности, а начинание, касающееся всех евреев, успех которого обещает принести всем нам величайшее удовлетворение.

1921 г.

Для нас, евреев, Палестина не просто благотворительное начинание или колония, а проблема исключительной важности для всего еврейского народа. Палестина в первую очередь – не убежище для евреев Восточной Европы, а средоточие вновь пробудившегося духа единства всех евреев в мире. Удачное ли сейчас время для пробуждения и укрепления этого духа? Вот вопрос, на который я, несомненно, отвечу безоговорочным «да» – и не из сиюминутного порыва, но на рациональных основаниях.

Рассмотрим историю евреев в Германии за последние сто лет. Столетие назад наши праотцы – за немногочисленными исключениями – жили в гетто. Они были бедны, лишены политических прав, отделены от неевреев барьером религиозных традиций, бытовых обычаев и законодательных ограничений; интеллектуальное их развитие сводилось к их собственной литературе, и мощный прогресс европейского интеллекта, берущий начало в эпохе Возрождения, их почти не затронул. И все же эти темные, униженные люди имели перед нами одно великое преимущество: каждый из них до глубины души ощущал поручила нам задачу принять активное участие в экономическом и культурном восстановлении нашей родной земли. Энтузиасты – люди блестяще одаренные – проложили нам путь, и многие прекрасные представители нашей расы готовы посвятить себя этому делу всей душой. Пусть каждый из них в полной мере понимает, как важен этот труд, и внесет свой вклад в его успех по своим способностям!

Всеобщая воинская повинность

Отрывок из письма

Вместо того чтобы давать Германии право ввести всеобщую воинскую повинность, лучше бы лишить его всех остальных – в будущем надо запретить любые армии, кроме наемнических, а численность и вооружение таких формирований обсуждать в Женеве. Так для Франции было бы лучше, чем позволять Германии вводить всеобщую воинскую повинность. Тогда удалось бы избежать и злокачественного воздействия на психику, которое оказывает военное образование, и связанного с ним попрания прав личности.

Более того, двум странам, заключившим договор, согласно которому все споры, возникающие в их взаимоотношениях, следует улаживать при помощи арбитража, было бы гораздо проще, если бы они создали из своих наемных военных формирований единую организацию со смешанным персоналом. Это и принесло бы финансовую выгоду, и укрепило бы безопасность обеих стран. А впоследствии процесс слияния только расширялся бы, комбинированные армии становились бы крупнее – и в результате возникла бы «международная полиция», численность которой затем обязательно сократилась бы благодаря укреплению безопасности во всем мире.

Не согласитесь ли вы обсудить это предложение с нашими друзьями, чтобы дело сдвинулось с места? Разумеется, я ни в малейшей степени не настаиваю на своем предложении. Однако мне представляется, что нам необходимо выдвинуть позитивную программу – политика полного отрицания едва ли приведет к практическим результатам.

1935 г.

Германия и Франция

Взаимное доверие и сотрудничество между Францией и Германией возможно только в том случае, если будут удовлетворены требования Франции обеспечить ей безопасность от военного вмешательства. Однако если бы Франция оформила свои требования именно так, Германия, несомненно, восприняла бы этот шаг крайне недоброжелательно.

Тем не менее представляется возможным провести примерно следующую процедуру. Пусть правительство Германии по своей воле предложит французам сообща обратиться к Лиге Наций, чтобы все государства-члены связали себя следующими обязательствами:

1) Обращаться за любыми решениями в международный арбитражный суд.

2) Выступать объединенными экономическими и военными силами в согласии с остальными членами Лиги Наций против любого государства, нарушившего мир или отказавшегося следовать международному решению, принятому в интересах мира во всем мире.

1936 г.

За что они ненавидят евреев?

Я хотел бы начать с одной старинной басни, внеся в нее лишь несколько незначительных изменений, – басни, которая поможет понять мотивы политического антисемитизма.

Как-то подпасок сказал коню: ”Ты – самое благородное животное из всех обитающих на Земле. Ты достоин жить беззаботно и счастливо. И твое счастье, несомненно, было бы полным, если б не коварный олень. Увы, он с раннего детства учился двигаться быстрее тебя. Стремительным бегом он раньше тебя достигает полыньи. Он и его племя выпивают воду повсюду, а ты и твои жеребята лишь мучаетесь жаждой. Оставайся со мной! Мой здравый смысл и наставления избавят тебя и твой род от тягостного и недостойного положения”.

Ослепленный завистью и ненавистью к оленю, конь согласился. Он позволил подпаску надеть на себя узду. Он потерял свободу и превратился в раба пастушонка.

В образе коня в этой басне предстает народ, а под личиной подпаска скрываются тот или иной класс или клика, мечтающие об абсолютной власти над народом. С другой стороны, под видом оленя выступают евреи.

Я уже предчувствую возражения: ”В жизни не слыхивали более невероятной басни! Не рождалось еще столь глупое животное, каким здесь выведен конь”. Но давайте призадумаемся. Время от времени конь страдал от мучительной жажды, и его самолюбие получало чувствительный укол, когда он видел опередившего его проворного оленя. Вы, не знакомые с этой болью и раздражением, быть может, с трудом поймете, как ненависть и ослепление могли заставить коня действовать с такой опрометчивой и легковерной поспешностью. Однако конь так легко поддался потому, что был подготовлен к этому всем пережитым. Ибо глубокая правда кроется в поговорке, замечающей, что легко давать верные и мудрые советы – другим! – однако труднее верно и мудро поступать самому. Я заявляю с полной уверенностью: мы все часто оказывались в положении коня и постоянно рискуем обмануться вновь.

Ситуация, обрисованная в басне, вновь и вновь повторяется в жизни отдельных людей и целых народов. Вкратце этот процесс мы можем определить как перенесение ненависти и антипатии того или иного человека или группы людей на другого человека или социальную группу, не способных к эффективной защите. Но почему роль оленя из басни столь часто выпадала на долю евреев? Почему евреи многократно становились объектом массовой ненависти? Прежде всего потому, что они рассредоточены среди множества народов, и повсюду их слишком мало, чтобы суметь защититься от гонений.

Доказательством могут служить несколько примеров из недавнего прошлого. К концу XIX века русский народ страдал под гнетом своего правительства. Грубейшие промахи во внешней политике еще более накалили атмосферу, и она дошла до критической отметки. В этой обстановке правители России решили отвести недовольство, натравив на евреев озверевшие толпы. К этой тактике русское правительство прибегло еще раз, потопив в крови революцию 1905 года. Этот маневр в немалой мере помог режиму сохранить власть почти до конца Первой мировой войны.

Когда немцы потерпели поражение в мировой войне, замысел и подготовка которой были делом правящих классов, истинные виновники происшедшего немедленно попытались обвинить евреев сначала в развязывании войны, а затем – в поражении. Со временем эти усилия начали приносить успех. Ненависть, возбуждаемая против евреев, не только защитила господствующие классы, но и помогла маленькой, беспринципной и агрессивной группе полностью поработить немецкий народ.

На протяжении веков евреев обвиняли в преступлениях, которыми оправдывали обращенные против них зверства. Им приписывали отравление здоровых людей. Говорили, что их религиозные ритуалы строятся на детоубийстве. Им вменяли в вину постоянное стремление овладеть экономической властью, чтобы поработить все человечество. Специально написанные псевдонаучные книжки клеймили их как скверное, опасное племя. Их наделяли репутацией поджигателей войн и вдохновителей революций и все это исключительно в своих собственных эгоистических целях. Их выставляли как опасных новаторов и одновременно – как врагов всяческого прогресса. Их обвиняли в фальсификации культуры других народов, осуществлявшейся якобы путем проникновения в чужую национальную жизнь под личиной ассимиляции – и буквально тут же, не переводя дыхания, их объявляли столь отсталыми и закостенелыми, что оказывалось невозможным приспособить их к какому бы то ни было обществу.

Обвинения, выдвигавшиеся против евреев, были чудовищны, и хулители знали, что все сказанное – ложь с самого начала, но в который раз клевета снова и снова проникала в массы. В годину беспорядков и смятения толпы обуреваемы ненавистью и жестокостью, в то время как в мирные годы эти качества человеческой натуры таятся под спудом.

До сих пор я говорил только о насилии и притеснениях евреев. Однако антисемитизм как психологический и социальный феномен существует даже в те времена и в тех обстоятельствах, когда против евреев не предпринимается что-либо из ряда вон выходящее. В этом смысле можно говорить о скрытом антисемитизме. На чем он основывается? Я думаю, что найдутся люди, искренно защищающие его как нормальное явление в жизни народа.

Члены какой-либо группы, обитающие в инонациональной среде, поддерживают более тесные связи внутри своей группы, нежели с остальным населением. В результате до тех пор, пока они будут выделяться из общей массы, представители большинства будут испытывать напряженность в общении с членами этих групп. По моему мнению, однородность населения – отнюдь не привлекательная цель, даже если бы она и была достижимой. Общие убеждения и задачи, сходные интересы сформируют в любом обществе круги, действующие в определенном смысле по принципу союзов. Между ними всегда будут возникать те же трения и то же соперничество, какие существуют и в отношениях между людьми.

Вероятно, потребность в подобных группировках наиболее очевидна в сфере политики – конкретнее, в процессе образования политических партий. Без партий политические интересы граждан любого государства, несомненно, увянут. Не будет форума для свободного обмена мнениями. Личность окажется в изоляции и не сможет отстаивать свои убеждения. Более того, различные политические взгляды формируются и развиваются только в условиях взаимной стимуляции и критики – политика ничем не отличается от любой иной сферы нашего культурного существования. Поэтому общепризнанно, что во времена особого накала религиозных страстей возникают разнообразные секты, чье соперничество стимулирует религиозную жизнь в целом. С другой стороны, хорошо известно, что централизация, то есть ликвидация отдельных групп, ведет к односторонности и бессодержательности в науке и искусстве, поскольку такая централизация препятствует любому противоборству мнений и тенденций и даже подавляет их.

Так что же это такое – еврей?

Образование групп сказывается на всех сферах человеческой деятельности. Быть может, наиболее явно это проявляется в борьбе отдельных групп за свои идеалы и чаяния. Евреи также образуют группу со своим собственным характером, и антисемитизм есть не что иное как антагонистическое отношение, вызванное еврейской группой в нееврейской среде. Это – нормальная социальная реакция. Однако в политической брани, порожденной такой реакцией, этому явлению было дано особое название.

Каковы характеристики еврейской группы? Что, в первую очередь, свойственно еврею? С легкостью на этот вопрос ответить нельзя. Наиболее очевидным ответом мог бы стать следующий: еврей – это личность, исповедующая иудаизм. Поверхностный характер такого определения немедленно выявляется следующим сравнением. Давайте зададим себе вопрос: что такое улитка? Ответ, сходный с тем, который мы только что дали, может выглядеть таким образом: улитка – это животное, обитающее в раковине. В целом здесь нет ничего ошибочного; однако эта формула не является исчерпывающей, поскольку раковина улитки оказывается одним из продуктов ее жизнедеятельности. Сходным образом иудаизм является одним из характерных продуктов жизнедеятельности еврейской общины. Более того, известно, что улитка может сбрасывать раковину, не переставая при этом быть улиткой. Отрекшийся от своей веры (в формальном смысле слова) еврей оказывается в сходном положении. Он остается евреем.

Сложности такого рода возникают при стремлении выявить сущностный характер любой группы.

Узы, тысячелетиями связывающие евреев и объединяющие их и поныне, – это, помимо всего, демократический идеал социальной справедливости вкупе с идеалом взаимопомощи и терпимости в отношениях между всеми людьми. Даже наиболее древние религиозные писания евреев пронизаны этими общественными идеалами. Они оказали мощное воздействие на христианство и ислам, а также плодотворное влияние на социальную структуру большинства человеческих цивилизаций. Достаточно вспомнить введение еженедельного дня отдыха – величайшее благодеяние для всего человечества. Личности, подобные Моисею», Спинозе и Карлу Марксу, сколь бы несхожи они ни были, посвятили себя идеалу социальной справедливости. На этот тернистый путь их привела завещанная праотцами традиция. Из того же источника питается и не имеющая себе равных благотворительная деятельность евреев.

«Другой-характерной особенностью еврейской традиции является глубокое уважение, которым пользуется любая форма интеллектуального труда и духовного усилия. Я убежден, что именно благодаря почтению, которым пользуются в еврейской среде духовные стремления, евреи смогли внести свой вклад в познание в самом широком смысле этого слова. Учитывая их относительную малочисленность и постоянные преграды на протяжении исторического пути, весомость сделанного ими вклада не может не вызвать восхищение у любого честного человека. Я убежден, что в основе этого явления лежит не какое-то изобилие талантов, а то уважение, каким пользуется среди евреев интеллектуальное совершенство и которое порождает особенно благоприятную атмосферу для расцвета всевозможных дарований. В то же время сохраняющийся дух суровой критики не дает развиться слепому преклонению перед какой бы то ни было авторитетной личностью. В данном случае я коснусь лишь двух традиционных особенностей, которые представляются мне наиболее существенными. Стандарты и идеалы, о которых говорилось ранее, проявляются в малых делах точно так же, как и в больших. Они передаются от родителей детям; они придают особый колорит беседам и обмену мнениями в кругу друзей; ими полны религиозные тексты; они накладывают особый отпечаток на всю жизнь сообщества. Именно в этом я вижу сущность еврейской натуры. То, что в повседневной жизни группы эти идеалы реализуются не в полной мере, вполне естественно. Однако, если кто-либо захочет дать сжатую характеристику какой-либо группы, подход должен всегда лежать на путях идеала.

Иногда притеснение – стимул

Ранее я представил иудаизм как общность традиции. С другой стороны, как друзья, так и недруги утверждают, что евреи представляют расу и что их характерное поведение является результатом врожденных качеств, передаваемых по наследству из поколения в поколение. Эта точка зрения становится весомой, поскольку на протяжении тысячелетий евреи совершали браки преимущественно внутри своей собственной группы. Подобный обычай может и в самом деле сохранить расовую однородность – но только в том случае, если он имел место изначально. Если же изначально существовала система межрасовых смешений, то создать единую расу он не может. Евреи, однако, раса смешанная, равно как и все другие группы нашей цивилизации. Такой точки зрения придерживаются непредвзятые антропологи; все остальные суждения лежат в сфере политической пропаганды и, следовательно, должны быть оценены соответствующим образом.

Можно предположить, что еврейская группа расцвела не только благодаря своей собственной традиции, но главным образом из-за притеснений и антагонизма, с которыми сталкивалась в мире на протяжении всей своей истории. В этом, несомненно, кроется одна из основных причин ее существования, идущего сквозь тысячелетия.

Сегодня евреев примерно 16 миллионов человек – это менее одного процента от численности всего человечества; это также равно примерно половине населения современной Польши. Их значение как политического фактора ничтожно. Они разбросаны почти по всему свету и никак не могут объединиться; это означает, что они не способны ни к какому радикальному действию в какой бы то ни было сфере.

Найдись кто-то, пожелавший воссоздать образ евреев исключительно по описаниям их врагов, он пришел бы к выводу, что они являют собой силу мирового масштаба. На первый взгляд, это кажется очевидным абсурдом – и тем не менее, по-моему, в этом заключении есть определенное рациональное зерно. Евреи как группа, возможно, и бессильны, но совокупность достижений отдельных членов этой группы в любой области значительна и говорит сама за себя, пусть даже эти достижения и были совершены с неимоверными тяготами. Групповое сознание мобилизует потенциальные ресурсы и стимулирует самопожертвенные усилия личности.

Отсюда – и ненависть к евреям со стороны тех, у кого есть причины избегать просвещения масс. Более всего на свете эти силы боятся влияния интеллектуально независимых людей. Именно в этом я усматриваю истинную причину дикой ненависти к евреям в сегодняшней Германии. Для нацистской группировки евреи – не просто средство отвести от себя, истинных угнетателей, народное возмущение. Они видят в евреях неассимилируемый элемент, который нельзя заставить беспрекословно следовать обожествляемой догме. Потому-то этот элемент представляет – пока он вообще существует – угрозу их владычеству своим настойчивым стремлением к просвещению широких народных масс.

Эта точка зрения отражает суть вопроса, что убедительно доказано торжественной церемонией сожжения книг, которую нацистский режим ввел вскоре после своего прихода к власти. Этот акт, бессмысленный с политической точки зрения, может быть понят только как мгновенный эмоциональный взрыв. Если так, то он представляется мне более характерным, нежели многие прочие, пусть даже более целенаправленные и практически значимые акции.

В сфере политических и социальных наук возросло справедливое недоверие к чрезмерным обобщениям. Когда над разумом столь безраздельно господствуют подобные обобщения, от внимания легко ускользают конкретные причинно-следственные отношения. Это ведет к искажениям реального многообразия событий. С другой стороны, отказ от обобщения означает вместе с тем отказ от понимания целого. Поэтому я считаю, что можно и должно идти на риск обобщений, не забывая при этом о скрытых в них неопределенностях. Именно в этом аспекте я хочу с максимальной осторожностью высказать свое понимание антисемитизма как явления.

Я усматриваю в политической жизни две противоположные и постоянно противоборствующие тенденции. Первая, оптимистическая, склонна извлекать выгоду из убеждения, что свободное раскрытие продуктивных способностей индивидуумов и групп естественным образом ведет к позитивному состоянию общества. Она признает необходимость стоящей над индивидуумами и группами центральной власти, но допускает за ней только организационные и регулирующие функции. Вторая, пессимистическая, действует исходя из предположения, что свободное взаимодействие личностей и групп ведет к развалу общества; она стремится основать общество исключительно на власти, слепом повиновении и принуждении. На деле эта тенденция пессимистична лишь до определенных пределов, поскольку в своем отношении к проводникам силы и власти она вполне благожелательна. Сторонники этой второй тенденции – враги любой свободной группы, противящиеся развитию независимого мышления. Более того, они являются проводниками политического антисемитизма.

Здесь, в Америке, на словах все придерживаются первой, оптимистической тенденции. Тем не менее вторая тенденция представлена крайне широко. Она проявляется повсеместно, хотя по большей части стремится замаскировать свою сущность. Ее целью является политическое и духовное господство меньшинства путем скрытого контроля над средствами производства. Ее сторонники уже пытались использовать в своих целях оружие антисемитизма, равно как и ненависть к различным прочим группам. Они повторят свою попытку в будущем. Пока все подобные тенденции терпели крах благодаря отчетливому политическому инстинкту народа.

И так оно будет впредь, если мы останемся верными правилу: «Остерегайся льстецов, особенно когда они проповедуют ненависть”.

1938

Культура и благосостояние

Если кто-то решит оценить, какой ущерб нанесла великая политическая катастрофа развитию человеческой цивилизации, ему следует помнить, что культура в своих высочайших проявлениях – тепличное растение, которое растет только в определенных условиях и цвести будет далеко не везде. Да и там, чтобы расцвести, ему нужен определенный уровень благосостояния, который позволит ничтожной доле населения трудиться над тем, что не связано непосредственно с поддержанием жизни; кроме того, ему нужна моральная традиция уважения к культурным ценностям и достижениям, из почтения к которой классы, производящие продукцию, необходимую для жизнедеятельности, снабжают этот класс средствами к существованию.

В течение последних ста лет Германия принадлежала к числу стран, где выполнялись оба условия. Благосостояние народа в целом было скромным, но достаточным; традиция уважения к культуре – очень сильной. На этой почве немецкий народ вырастил культурные плоды, составившие неотъемлемую часть культурного развития современного мира. Традиция в целом сохранилась; благосостояние кануло в прошлое. Промышленность Германии практически полностью отрезана от источников сырья, на которых было основано существование той части населения, которая была занята на производстве. Избыток, необходимый для содержания работников умственного труда, внезапно исчез. С ним неизбежно должна исчезнуть и традиция, которая от него зависит, и плодоносный питомник культуры порастет сорной травой.

Пока человеческая раса придает значение культуре, в ее интересах предотвращать подобное оскудение. Она окажет всю возможную помощь в сложившемся критическом положении и возродит сообщество высшего чувства, которое сейчас оттеснено на задний план национальным эгоизмом, – сообщество, для которого человеческая личность ценна независимо от политики и государственных границ. И тогда она обеспечит каждому народу условия для работы, при которых он сможет существовать – и производить культурные плоды.

1938 г

Письмо Рузвельту

Сэр!

Некоторые недавние работы Ферми и Силарда, которые были сообщены мне в рукописи, заставляют меня ожидать, что уран может быть в ближайшем будущем превращен в новый и важный источник энергии. Некоторые аспекты возникшей ситуации, по-видимому, требуют бдительности и при необходимости быстрых действий со стороны правительства. Я считаю своим долгом обратить Ваше внимание на следующие факты и рекомендации.

В течение последних четырех месяцев благодаря работам Жолио во Франции, а также Ферми и Силарда в Америке стала вероятной возможность ядерной реакции в крупной массе урана, вследствие чего может быть освобождена значительная энергия и получены большие количества радиоактивных элементов. Можно считать почти достоверным, что это будет достигнуто в ближайшем будущем.

Это новое явление способно привести также к созданию бомб, и возможно – хотя и менее достоверно – исключительно мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная на корабле и взорванная в порту, полностью разрушит весь порт с прилегающей территорией. Хотя такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для воздушной перевозки.

Соединенные Штаты обладают лишь незначительным количеством урана. Ценные месторождения его находятся в Канаде и Чехословакии. Серьезные источники – в Бельгийском Конго.

Ввиду этого не сочтете ли Вы желательным установление постоянного контакта между правительством и группой физиков, исследующих в Америке проблемы цепной реакции. Для такого контакта Вы могли бы уполномочить лицо, пользующееся Вашим доверием, неофициально выполнять следующие обязанности:

а) поддерживать связь с правительственными учреждениями, информировать их об исследованиях и давать им необходимые рекомендации, в особенности в части обеспечения Соединенных Штатов ураном;

б) содействовать ускорению экспериментальных работ, ведущихся сейчас за счет внутренних средств университетских лабораторий, путем привлечения частных лиц и промышленных лабораторий, обладающих нужным оборудованием.

Мне известно, что Германия в настоящее время прекратила продажу урана из захваченных чехословацких рудников. Такие шаги, быть может, станут понятными, если учесть, что сын заместителя германского министра иностранных дел фон Вайцзеккер прикомандирован к Институту кайзера Вильгельма в Берлине, где в настоящее время повторяются американские работы по урану.

Искренне Ваш, Альберт Эйнштейн.

1939 г.

Моё участие в создании ядерной бомбы состояло в одном-единственном поступке. Я подписал письмо президенту Рузвельту, в котором подчёркивал необходимость проведения в крупных масштабах экспериментов по изучению возможности создания ядерной бомбы. Я полностью отдавал себе отчёт в том, какую опасность для человечества означает успех этого мероприятия. Однако вероятность того, что над той же самой проблемой с надеждой на успех могла работать и нацистская Германия, заставила меня решиться на этот шаг. Я не имел другого выбора, хотя я всегда был убеждённым пацифистом.

А. Эйнштейн. 1947 г.

Примечания

1

Перевод на русский язык выполнен И. 3. Романовым.

Вернуться

2

Фома Аквинский (1225–1274) – средневековый философ и богослов, основатель томизма, доминирующего течения в католической философии. В 1323 был причислен клику святых, а в 1567 г. объявлен доктором церкви. Официальное одобрение его учение получило в папских энцикликах «Aeterni Patris» (1879) и «Studiorum ducern» (1923). Автор двух фундаментальных трудов – «Сумма теологии» (1266–1273) и «Сумма против язычников» (1259–1264), а также других произведений.

Вернуться

3

Уитекер, Джозеф (1820–1895) – английский издатель. Его имя связано с «Альманахом Уитекера», впервые опубликованным в 1868 г. «Календарь» Уитекера – популярный справочный ежегодник.

Вернуться

4

Тайный совет – в Англии совет при короле, впервые возник в XIII в. Члены совета назначались королем из министров, придворных, высшего духовенства. Тайный совет состоял из ряда комитетов, в том числе и по вопросам религии.

Вернуться

5

Милль, Джон Стюарт (1806–1873) – английский экономист и философ, представитель позитивизма и утилитаризма, известен своими трудами: «Система логики силлогистической и индуктивной» (1843), «Принципы политической экономии» (1848), «О свободе» (1859). Работы Милля «Автобиография» и «Три эссе о религии» были опубликованы посмертно, в 1874 г.

Вернуться

6

Речь идет о Болдуине Стэнли (1867–1947) – английском государственном деятеле, лидере консервативной партии, в 1923–1924, 1924–1929, 1935–1937 – премьер-министре.

Вернуться

7

Батлер, Сэмюэл (1835–1902) – английский сатирик, новеллист, эссеист и критик. Автор произведений «Едгин» (анаграмма слова «нигде»: «Erehwon», 1872) и «Возвращение в Едгин» (1901), романа «Путь всякой плоти» (1903, издан посмертно) и других работ. «Едгин» и «Возвращение в Едгин» были встречены современниками как лучшие сатирические произведения, вышедшие в Англии после «Путешествий Гулливера».

Вернуться

8

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

9

Перевод О. Назаровой.

Вернуться

10

Доведение до абсурда (лат.)

Вернуться

11

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

12

Перевод С. Сычевой.

Вернуться

13

Перевод С. Сычевой.

Вернуться

14

Перевод С. Сычевой.

Вернуться

15

Перевод О. Назаровой.

Вернуться

16

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

17

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

18

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

19

Смысл существования (фр.)

Вернуться

20

Перевод О. Назаровой.

Вернуться

21

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

22

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

23

Перевод С. Сычевой.

Вернуться

24

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

25

Жизнерадостность (фр.)

Вернуться

26

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

27

Перевод Е. Козловой.

Вернуться

28

Перевод А. Похлебкина.

Вернуться

29

В книге слово «политического» выделено курсивом.

Вернуться

30

Имеется в виду междуречье Днестра и Днепра.

Вернуться

31

Рокфеллер Джон Дэвисон-старший (Rockefeller John Davison Sr.) (1839–1937), первый долларовый миллиардер.

Вернуться

32

Германский кайзер Вильгельм II приходился внуком британской королеве Виктории.

Вернуться

33

Имеется в виду император Священной Римской империи германской нации и Папа римский.

Вернуться

34

Гебхард Леберехт фон Блюхер (Gebhard Leberecht von Blucher) (1742–1819) – прусский фельдмаршал, участник Наполеоновских войн, победитель при Ватерлоо.

Вернуться

35

В книге «может» выделено курсивом.

Вернуться

36

В аудиозаписи вместо скачек в качестве примера приведен бейсбол.

Вернуться

37

Гюк Эварист Регис (Regis Evariste Huc) (1813–1860) – французский миссионер и путешественник.

Вернуться

38

В аудиозаписи: вы могли бы сказать.

Вернуться

39

Эмиль Герман Фишер (1852–1919) – немецкий химик, лауреат Нобелевской премии по химии 1902 года.

Вернуться

40

Сенаторы – мужики хорошие, но сенат – злая бестия (лат.)

Вернуться

41

Чтобы казалось, что что-то делается (лат.)

Вернуться

42

Вилли Гельпах (1877–1955) – немецкий врач, психолог и политик. Один из основателей направления психологии – энвайронментальная психология или психология среды.

Вернуться

43

Я сказал и тем спас свою душу. (лат.)

Вернуться

44

Речь о благотворительных организациях «Общество по распространению ремесленного и земледельческого труда среди евреев» и «Общество по охране здоровья еврейского населения».

Вернуться

45

Керен ха-Йесод – Юнайтед Исраэль аппил – основная организация, собирающая пожертвования для Израиля, действующая в 45 странах и позволяющая перечислять целевые пожертвования разным получателям в Израиле. Во многих странах у «Керен ха-Йесод» имеется более одного представительства. Так в Германии их, например, три. В Берлине, Франкфурте-на-Майне и Мюнхене. Деятельность «Керен ха-Йесод» регулируется израильским законом о «Керен ха-Йесод» 5716–1956, принятым Кнессетом в январе 1956 года. В соответствии с этим законом в Израиле «Керен ха-Йесод» является зарегистрированным объединением.

Вернуться

46

Гехаймрат – тайный советник (должность и титул в Германии и прибалтийских землях).

Вернуться

47

Речь о благотворительных организациях «Общество по распространению ремесленного и земледельческого труда среди евреев» и «Общество по охране здоровья еврейского населения».

Вернуться

48

Эмиль Юлиус Гумбель (1891–1966) – немецко-американский математик и политический публицист.

Вернуться

49

Священный эгоизм (ит.)

Вернуться

50

Это высказывание принадлежит австрийскому поэту и драматургу Роберту Гамерлингу.

Вернуться

51

Джон Мейнард Кейнс, 1-й барон Кейнс CB (1883–1946) – английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической науке.

Вернуться

52

Карнеги, Эндрю (1835–1919) – американский мультимиллионер, предприниматель и филантроп.

Вернуться

53

Ганди, Мохандас (Махатма Ганди) (1869–1948) – один из вдохновителей и руководителей движения за независимость Индии, проповедник философии ненасилия.

Вернуться

54

Пакт Бриана – Келлога, Парижский пакт – договор об отказе от войны в качестве орудия внешней политики; получил название по именам инициаторов – министра иностранных дел Франции Аристида Бриана и госсекретаря США Фрэнка Келлога. Подписан 27 августа 1928 года представителями 15 государств (позже к ним присоединились почти все существовавшие в то время страны). Заключение договора означало первый шаг на пути создания системы коллективной безопасности в Европе, основы которой были заложены созванными по инициативе России Гаагскими конференциями 1899 и 1907 годов.

Вернуться

55

Перевод А. Бродоцкой.

Вернуться

56

Теодор Герцль (1860–1904) – еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Доктор юриспруденции, журналист, писатель.

Вернуться

57

Хаим Азриэль Вейцман (1874–1952) – израильский государственный и политический деятель, ученый-химик, президент (1921–1931, 1935–1946) Всемирной сионистской организации, первый президент государства Израиль (был избран 16 мая 1948, президент (1949–1952) и основатель исследовательского института, который теперь носит его имя.

Вернуться

58

Речь о Британском мандате в Палестине – период с 1922 по 1948-й годы, когда на части территорий был установлен режим управления Великобритании по мандату Лиши Наций.

Вернуться

Content

Рассел Бертран и др Победа разума над оружием. Манифесты будущего