Шанталь Акерман

Моя мать смеется

Chantal Akerman

Ma mère rit

© Editions Mercure de France, 2013

© Инна Кушнарева, перевод, 2021

© No Kidding Press, издание на русском языке, оформление, 2021

* * *

Написала всё это, а теперь мне не нравится то, что написала. Это было раньше, до сломанного плеча, до операции на сердце, до эмболии легких, до того, как мне позвонила сестра или ее муж, чтобы я приехала с ней попрощаться (навечно). До того, как она вернулась к себе в Брюссель навсегда.

До того, как засмеялась.

До того, как я поняла, что, возможно, поняла всё превратно.

До того, как поняла, что видела неполную картину и много чего придумала. И что только на это и была способна. Не способна на правду, едва ли даже на собственную правду.

Сейчас моя мать жива и здорова. Так все говорят, а еще все говорят, что она – сильная, и что никто не понимает, как она только выжила.

У нее всё болит, но волосы отросли. Это просто чудо.

Она немного набрала вес. Она почти научилась жить со сломанным плечом. Хотя ей всё равно нужно помогать одеваться, раздеваться, резать мясо и намазывать маслом тост. Она не может гулять одна, вот это действительно большая жалость. К счастью, есть Клара, живущая у нее на другом конце квартиры, так у каждой есть свой укромный уголок. Клара приехала из Мексики. Она – сестра Патрисии, которая у нее убирается.

На Рождество и на Новый год они устраивают праздник и приглашают мать к себе. Мать говорит, что Рождество и Новый год для нее ничего не значат, но рада, что ее пригласили, у мексиканцев особая атмосфера, а она это обожает. После этих праздников у нее появляется румянец на щеках и глаза блестят.

Она часто смеется посреди своих жалоб. Она получает удовольствие от жизни.

Я слушаю ее смех. Ее смешит всякая ерунда. Эта ерунда – большое дело. Даже по утрам она иногда смеется.

Просыпается уставшей, но все-таки просыпается и начинает свой день.

Я приехала из Нью-Йорка, чтобы побыть с ней несколько дней.

И не знаю, как и почему, но она дает мне просто жить такой, как я есть.

Кажется, мой беспорядок большее ее не смущает. Она как будто его не замечает. Принимает. Принимает меня такой, как есть. Раньше было не так, но с тех пор, как она оказалась при смерти и выжила, она изменилась. Она знает, что важно, а что нет, и принимает меня.

Иногда она еще говорит со мной о моем рождении и о том, что ее молоко мне не подходило, как ее ребенок слабел у нее на глазах и как это было ужасно. Однажды мне все-таки нашли подходящее молоко. А что было бы, если бы не нашли?

Она смеется.

Мне нравится слушать ее смех.

Она много спит, но смеется. Получает удовольствие от жизни. Потом спит.

Она наконец приняла свой возраст. Знает, что ей надо спать посередине кровати, чтобы ночью не упасть. Знает, что нужно оставить свет в коридоре, который ведет в туалет. Знает, что на другом конце квартиры недалеко от нее кто-то спит, на всякий случай. Она всё это знает и принимает. Ей это нравится. Ей нравится, когда появляется Клара. Ей нравится с ней разговаривать и вместе смеяться. Они похожи на двух подруг, которые сто лет друг друга знают.

Это была идея моей сестры. Она подумала, что мать больше не может жить одна, и Клара приехала в Бельгию вместе с ней, пока что всё идет хорошо.

Она любит мексиканцев, то есть сестру Клары и ее сына, когда они приходят с ней поздороваться и когда они вместе едят. Они душевные и смеются вместе с ней. А это полезно. Так полезно, что она уже не может без них обходиться. Впрочем, она любит, когда к ней приходят люди. Даже сантехник, который пришел на вызов с дочкой. Всю ночь я вычерпывала воду, которая текла от соседей, и этому не было конца. Это было настоящее событие, но даже это событие ей понравилось, хотя она и спрашивала, почему так случилось, говорила себе, что здание стареет, и надеялась, что не будет лишних расходов, ведь денег у нее немного, и если еще придется платить за ремонт, она даже не знает, что будет делать.

Она знает, что может рассчитывать на дочерей, но она этого не любит. Не любит просить. Хочет жить на то, что у нее есть. А это небольшие деньги. Тем не менее она много работала в жизни вместе с моим отцом, но не была оформлена официально. Поэтому она живет на пенсию, которую платят немцы, на пенсию узницы лагерей. А также на доходы от квартиры, которую мне купил отец, чтобы у меня что-то было.

Эту квартиру мы сдаем, для нее это прибавка к пенсии, но небольшая, потому что квартира так себе и сдает она ее дешево.

Когда пришел сантехник с дочерью, ей ужасно понравилась девочка с ее вьющимися волосами. Они были такие красивые, и девочка была спокойная и улыбчивая. Мать угостила ее апельсиновым соком.

Сантехник страшно шумел специальной машинкой для удаления засоров, но всё починил, и мне больше не надо было ковшиком вычерпывать ночью воду.

Сантехник сказал ей, что это могло случиться оттого, что трубы старые. Мать сказала, поживем – увидим. У каждой вещи есть свой срок. Сказала, если это произойдет через десять лет, ее уже не будет, и проблему придется решать моей сестре, потому что я непрактичная. А ведь это я позвонила сантехнику, несмотря на то что было Рождество, и он пришел. Мать засмеялась.

Ей трудно выходить из квартиры. Она почти совсем не выходит, но только об этом и говорит, о том, как выйти на улицу, но на улице темно и сыро, зима. И она знает, что сырость для нее губительна, с ее-то болезнями. Но даже когда погода чуть менее сырая, а это порой случается в Брюсселе в этом декабре, она не выходит. Только на террасу. Она смотрит на унылый сад, который виден с первого этажа, смотрит на кошку, на собаку. Она видит шезлонг, перевернутый ветром, который сносит всё на своем пути. Вдобавок в саду никого нет. Нет детей. Они, вероятно, сидят дома. Весной она снова их увидит и обрадуется им. Она ждет весну и знает, что весна придет и она услышит птиц. Ей нравятся птицы.

Я так не умею. Не умею ждать весну. Я погружаюсь в зиму с ее тяжелыми темными тучами, которые, кажется, так и будут всегда.

Мне кажется, что это конец, но это не конец.

Я не знаю, что буду делать и где буду жить, смогу ли еще куда-то поехать. Но все-таки собираюсь поехать в Париж, в мою квартиру. У меня есть квартира. Там я у себя. Так говорят, у себя.

Но я не чувствую, что у меня есть это «у себя» или какое-то другое место. Место, в котором можно чувствовать себя дома или где-то еще.

Порой я говорю себе, что перееду в гостиницу, это будет мой дом в другом месте, там я смогу писать.

Перечитала всё написанное, и мне ужасно не понравилось. Но что делать, написала же. Вот оно.

Говорю себе, что если переписать, возможно, мне понравится чуть больше. Однако месяцами, когда я ничего не делала, я говорила себе, что сейчас снова начну писать или продолжу, и это будет хорошо.

Мать спит в своем электрическом кресле, как в самолетах. Это великолепное кресло, такие бывают в самолетах в бизнес-классе. Она обожает это кресло и часто в нем спит, так у нее нет ощущения, что она не встает с кровати.

Кровать – это ужасно. В нее стоит ложиться только по ночам.

Днем она спит в своем кресле в столовой, и ей кажется, что она еще живет. Звонят в дверь, иногда она слышит, но не всегда, она идет открывать с улыбкой. Она так рада, что услышала, и так рада, что кто-то пришел. К тому же это Андреа, а она ее обожает. Это крупная светловолосая женщина, которая очень любит поговорить. Моя мать тоже очень любит поговорить, поэтому они ладят.

Сегодня пятница, она будет есть рыбу и очень этому радуется.

Да, мелкую камбалу. Она любит мелкую камбалу. Я тоже, но я так не радуюсь и спрашиваю себя почему.

Она радуется, так радуется, что в конце концов я тоже начинаю.

Она говорит, что у мелкой камбалы мясо более нежное, чем у просто камбалы.

Андреа приходит помогать по пятницам, и уже в четверг мать радуется. Думает о мелкой камбале и об Андреа, такой высокой.

Она любит Андреа, ей нравится, как Андреа готовит ей мелкую камбалу с соусом из масла и петрушки.

Она знает об Андреа всё, знает, что у нее двое сыновей, хорошо воспитанных, как она говорит, один даже стал адвокатом. Она знает, что муж Андреа – комиссар полиции и никогда не приносит оружие домой. Не хочет, чтобы его сыновья привыкали к оружию. Не хочет, чтобы они шли работать в полицию, он там чего только не навидался. Моя мать понимает.

Впрочем, она понимает всё или почти всё. И жизнь Андреа ей интересна. Да, ей интересна жизнь людей, которые ей встречаются, и как только ей рассказывают что-то хоть немного смешное, она смеется.

Она смеется с Самирой, с Марией, с Соней, со всеми.

Всех этих женщин называют помощницами по хозяйству.

И моя мать, которая сама почти ничего сделать не может, ни помыться, ни одеться, ни много чего еще, имеет право на помощницу по хозяйству, приходящую каждый день. Они ходят в магазин, готовят обед и моют ее.

Она тихонько входит в ванную и радуется. Хватается за стальной поручень, а помощница проверяет температуру воды, потом потихоньку моет мать душем, и мать довольна, чувствует себя лучше.

Она совершенно не стесняется своей наготы ни перед одной из этих помощниц. К счастью, у моей матери нет этих комплексов, и ее совершенно не смущает, что ее увидят голой. Впрочем, ей волей-неволей пришлось к этому привыкнуть. С моим отцом, который был очень стыдлив, всё было иначе, но и ему пришлось к этому привыкнуть, когда он заболел. Мать – современная женщина, и нагота ее не смущает. Я не хочу сказать, что у нее нет стыда. Есть, но только самый необходимый, не более того. Ее ничего особенно не смущает, тем более нагота. Не скажу, что совсем нет, но иногда у меня возникают вопросы. Я нечто среднее между матерью и отцом, иногда мне стыдно, а потом вдруг нет.

Однажды ни одна из помощниц не пришла, потому что было Рождество. Тогда мне пришлось самой ее мыть.

Ее это тоже совершенно не смутило – стоять передо мной голой. А меня смутило. Ей нравилось, что я ее мою. Мне – нет.

Я помыла ее, и всё. Не сказала ей, что мне было не по себе, а себе сказала, что это не должно меня смущать. Да и так ли это меня смущало? В сущности, не особо. Так, чуть-чуть.

К тому же, когда помощница по хозяйству приходит, то есть все дни, кроме Рождества, она ее намыливает с ног до головы, тихонечко, чтобы не сделать ей больно, и запах мыла ее радует. Она вдыхает его и говорит, что хорошо пахнет. Затем помощница, одна или другая, тихонечко вытирает ее полотенцем и помогает одеться в ее спальне. Только верхние вещи. Нужно натянуть ей пуловер через голову, затем просунуть в рукав руку со сломанным плечом, с другим рукавом она сама справится, ну или почти, ей всё равно помогают. С остальным она справляется и рада этому.

Затем она пытается поднять левую руку при помощи правой, как ей показывал терапевт-кинезиолог. Делает так несколько раз. Ей интересно, не подняла ли она в этот раз руку выше, чем в прошлый, показывает мне и спрашивает, да или нет, я говорю, наверное, да. Но я не знаю.

Она надеется, она думает, что однажды у нее получится, что у нее будет прогресс, пусть небольшой, достаточный, чтобы разрезать свой тост, самостоятельно одеться и раздеться.

Она думает, что в восемьдесят пять лет она еще может достичь прогресса, она действительно так думает, и она старается. И терапевт-кинезиолог всякий раз ее поздравляет. И говорит, что дела идут лучше. Не знаю, действительно ли он так думает, но, во всяком случае, он так говорит. Еще он говорит, что у моей матери очень красивая спина, и она смеется и радуется. Он знает, какие комплименты доставляют удовольствие. Он быстро разобрался в моей матери. Впрочем, она очень гибкая и с помощью упражнений сумела развить мускулы на ногах.

Она прилежно делает упражнения, и терапевт ее подбадривает.

Когда я с ними, он говорит, только посмотрите на эти ноги и на ее спину.

Он говорит, она такая гибкая, словно молодая. Он даже сам не может делать некоторые из своих упражнений, потому что уже не такой гибкий, а ему всего пятьдесят.

Он говорит, что гибкость от рождения, а если ее нет, то необходимо много тренироваться, чтобы ее достичь, а как только бросишь, она тут же исчезнет.

Он показывает матери, какой он не гибкий, и говорит, что матери повезло, она всегда была гибкой, это ее и держит, и меня тоже.

И мать смеется, а после похода к терапевту не перестает повторять, что он ей сказал, и очень довольна. Говорит, я всегда была гибкой, и ты тоже. Я тебе передала свою гибкость. Хоть что-то.

Клара, которая приехала из Мексики, больше всего любит готовить и всегда радуется, когда у матери хотя бы кто-то есть, тогда она делает чуть более сложные блюда. Все ее хвалят и все думают, что матери повезло с Кларой, что так и есть.

К сожалению, иногда, особенно когда я у матери, у Клары случаются долгие мигрени с глазной болью, которые могут длиться до четырех часов. К счастью, есть я, чтобы помочь матери одеться, раздеться, разрезать мясо.

Думаю, Клара специально выбирает момент, когда я у матери, для своих мигреней. Она знает, что я сделаю всё, что нужно. Тут мигрень и начинается.

Мать переживает. Иногда стучит в дверь Клары. Видит ее в постели, спиной к двери. Не видит ее лицо, тогда тихонько закрывает дверь и говорит, что ей нужен покой.

Мать уважает Клару и ее личное пространство. Ей всё время хочется пойти посмотреть, но она сдерживается.

Я говорю, когда ей будет получше, она встанет, не волнуйся. Она знает, что с ее мигренями чего только ни делали. Мой племянник в Мексике ходил с ней к большому специалисту. Тот прописал лекарства, но ничего не вышло. Мать вспоминает о моем племяннике и смеется. От удовольствия. Она обожает моего племянника.

В постели стонет женщина. Тихие повторяющиеся стоны.

Потом говорит, ну, не знаю, не знаю. Знает ли она, что говорит это вслух? Она глухая. Она, видимо, считает, что думает про себя. Она говорит вслух то, что думает, не зная, что говорит то, что думает.

Так мы, ее дочери, знаем, что она думает.

Она глухая, но не полностью. Некоторые вещи она слышит: дверной звонок и телефон, но она разлюбила телефон, потому что ей всё время приходится угадывать, что ей сказали. Тогда моя сестра подарила ей компьютер, чтобы она пользовалась скайпом, так она видит губы говорящего и понимает лучше. Кроме того, ей нравится нас видеть, это сближает. Она злилась на компьютеры, потому что чувствовала, что она из другого мира, и этот новый мир ее отвергал, но скайпом пользоваться она умеет.

Поэтому она часами сидит перед компьютером на случай, если я или моя сестра подключимся, а когда мы не подключаемся, ее это нервирует, но мы же не можем сидеть в сети весь день. Не можем.

Но со скайпом она хотя бы лучше слышит. Потому что видит. Но она не слышит, как стонет.

Однако когда у нее спрашивают, беспокоит ли ее что-нибудь, она отвечает нет.

Говорит, что плохо спала, потому что забыла принять свой Лексотан, проспала до двух часов ночи, проснулась, поняла, что не приняла Лексотан.

Приняла его, но потом плохо спала.

Сейчас она на кухне и ест хлопья.

У нее осталось немного волос на голове, это у нее-то, а ведь она была такой кокеткой. Она была такая красивая. Все это говорили. А я гордилась ею, моей матерью, такой красивой женщиной. И любила ее.

Она вышла из больницы. Она хорошо знает, что через это нужно было пройти. Знает, что старая, но говорит, что не верит в это. Она хочет жить.

Также знает, что ей придется снова лечь в больницу, чтобы сделать операцию на сердце. Говорит, что это очень простая операция. Ожидая ее, она ковыляет по квартире. Кожа да кости.

Она ждет домработницу Патрисию. Ей нравится эта домработница, нравится ее веселый нрав, нравится, когда она приводит своих сыновей и готовит на четверых, она слышит смех. Ей это нравится.

Она не очень поняла, когда придет Патрисия, сегодня или завтра, потому что даже со слуховым аппаратом телефон для нее – пытка. Она что-то слышит, но что? Чаще всего она угадывает. Иногда удачно, иногда нет. Поэтому она живет в неопределенности.

Когда она вышла из больницы, кардиолог сказал ей, ведите себя тихо до операции. Да, тихо. Да и как еще? Она ковыляет. Дышит с трудом, из-за аорты. У нее сузился просвет аорты.

Она постоянно засыпает. Просыпается. Чуть-чуть ест. Существует.

Она встает, ест, моется, вот уже несколько дней сама может залезть в ванну и вылезти из нее.

Ест. Ложится на диван. Спит. Просыпается.

Немного разговаривает со своими двумя дочерьми, которые рядом с ней. О том о сем.

О всякой ерунде.

Да и что тут скажешь.

Разве что после операции. Возможно.

Женщине дали отсрочку. Она выжила. Она это знает, она выжила и будет жить дальше. Ее срок еще не пришел, так она говорит.

Не знаю, так ли она думает про себя, потому что ее стоны и то, что она говорит «не знаю, не знаю», не зная, что произносит это вслух, говорят о другом.

Пока она не попала в больницу и не вышла, чтобы готовиться к операции и снова лечь в больницу, я была с ней.

Она была очень больна, и мне было страшно, страшно, что она перестанет дышать, сидя передо мной, в своем кресле.

Она уснула, и было слышно, с каким усилием бьется ее сердце, я смотрела на нее и думала, мама, дыши, не сдавайся, дыши.

Не оставляй меня, пока не оставляй. Я еще не готова, и, возможно, никогда не буду готова.

Ее дыхание стало таким тяжелым, что ее пришлось отвезти на скорой в больницу. Там ее подлечили, чтобы она протянула до операции.

Об операции всё время говорят, что в ней нет ничего страшного. Но эта кожа да кости, три волосины, потухший взгляд – выдержит ли она. Поживем – увидим.

Я всегда говорю, поживем – увидим. Говорю, поживем – увидим, и думаю, что может произойти всё что угодно. А здесь есть всего две вещи: жизнь или смерть.

И если жизнь уйдет, она тоже уйдет вместе с ней.

Ребенок родился сразу стариком, ребенок так никогда и не стал взрослым. Он развивался в мире взрослых как ребенок-старик, и у него плохо получалось. Ребенок-старик говорил себе, что если его мать умрет, ему будет некуда вернуться.

В отрочестве ребенок пустился во все тяжкие, затем, повзрослев, занимался черт знает чем, но всегда знал, что может вернуться.

После того как умер отец, он мог вернуться к матери.

Когда ребенок возвращался, всегда измученный взрослой жизнью, которая давалась ему с трудом, он ложился на диван и несколько часов спал. Потом, чуть менее измученный, он ел.

Ребенок – девочка, то есть я. И теперь я старая, мне исполнится шестьдесят. Даже больше. А я всё там же. У меня нет детей. Ребенок-старик не завел ребенка. Что потом будет удерживать меня в жизни?

Смогла бы я жить, чтобы спать, вставать, есть, ложиться. Я забыла о радио. Я слушаю радио. Время пускаться во все тяжкие прошло. И я рада, что солнце садится, тогда я ложусь спать.

До операции остался месяц.

Так она вчера сказала.

Но сегодня она устала уже утром после завтрака.

И легла на диван.

Когда я зашла посмотреть, она сказала, я устала от еды.

Но разве я не имею права отдохнуть? Я сказала ей, это не право, это обязанность.

А я? Продержусь ли я здесь месяц?

Меня держит только то, что я пишу. Жить здесь или в другом месте – какая разница. Моя жизнь? У меня нет жизни. Я не сумела себе ее устроить. Поэтому здесь или где-нибудь еще – неважно. Но где-нибудь еще всегда лучше. Поэтому я всё время приезжаю и уезжаю, и снова возвращаюсь.

Сначала я уехала в маленькую белую комнату в Париже, где было холодно.

Потом в другое место, где было жарко. Затем еще дальше, в очень большой город по ту сторону Атлантики, где мне удалось наконец отдышаться.

Мне было хорошо. Я жила. Открывала жизнь и других людей, хотя, бывало, бродила по улицам ночи напролет, потому что мне было негде спать. Хотя большую часть времени было где. Люди принимали меня у себя, и я могла спать, мыться и даже есть. Я навестила этих людей в этом году, они не изменились. Такие же гостеприимные. До сих пор спрашивают себя, как я к ним попала. Я тоже спрашиваю. Это остается загадкой.

Там, где было жарко, я чуть не вышла замуж из-за жары и потому что не знала, куда себя деть, и была ни на что не годна, поскольку сняла плохой фильм. Тогда почему бы не выйти замуж? По крайней мере, сделать кому-нибудь приятное, моему отцу, например.

Когда я спросила отца, почему он так хочет, чтобы я вышла замуж, он сказал, чтобы за тобой ухаживали, когда ты заболеешь. Откуда он узнал, что я буду болеть, сильно болеть, спрашивала я себя.

Может быть, он это говорил просто так, потому что сказать было нечего. Но он ухаживал за своими больными сестрами, поэтому думал, что все женщины болеют. Однако его мать была сильной. Только после войны она не выдержала. Всю войну мой отец выходил из погреба, в котором они прятались, шел на работу, не носил желтую звезду, знал, что лучше не носить, и она держалась.

Когда война закончилась, всё изменилось. Словно во время войны она исчерпала все свои силы. Так, по крайней мере, я себе это представляю. Никто мне этого не подтвердил. Но, видимо, так и есть. Мне говорили о климаксе, о диабете. Но это было другое.

Мой отец не говорил о своей матери, одна из его сестер говорила, чтобы подчеркнуть, что она ее обожала. Это единственная сестра в семье, вышедшая замуж не за еврея, у нее были на то свои причины. Она его любила. И продолжает любить. И они друг друга лечат. Это моя молодая тетя и мой молодой дядя. У них полно всяких болезней, но каждый раз они справляются, потому что лечат друг друга.

Моя тетя обожает свою внучку. И та ее тоже обожает. Она недавно вышла замуж и родила ребенка. Моя мать показывала мне фотографии. Она вышла замуж за вьетнамца, и это немного заметно в ребенке, но все очень довольны.

К счастью, я не вышла снова замуж, потому что уже давно овдовела бы, а вдовство – это навсегда. Так мне сказала мать, сама вдова, она заявила однажды, ни в коем случае не выходи за кого-то старше тебя, даже если это хороший и честный человек. Я осталась одна, и так и будет. Мне нравятся молодые, и я не хочу замуж за старика, чтобы стирать ему носки. Это такое выражение, у меня теперь есть стиральная машинка, чтобы стирать белье. Но страшно себе представить, каково это: очутиться ни с того ни с сего в одной постели с немолодым мужчиной, с которым вы не старели вместе. Мне бы хотелось иметь просто друга. Кого-то, с кем выходить, ходить в театр, даже на танцы, почему нет. Молодежь любит танцевать, я тоже. На свадьбах, да где угодно, мне нравится танцевать, а когда я танцую, я чувствую себя собой. Особенно если танцую часами. Это полезно. Я бы хотела быть танцовщицей или певицей, или даже пловчихой, или музыкантом, но я никогда ничем таким не занималась.

Поэтому я рада, что моя внучка занималась этим, и мне хотелось бы, чтобы она что-то сделала со своей жизнью и особенно чтобы не осталась вдовой. У нее еще есть время, но кто знает.

Кто знает, что может произойти, а я знаю даже меньше других, потому что то, что со мной произошло, уже произошло, и кто вообще мог выдумать такое. Ну, кто-то должен был выдумать, иначе этого бы не произошло, это было хорошо организовано. Всё это было хорошо продумано и осмыслено, поэтому я себе иногда говорю, что осмысление – не всегда решение вопроса, даже если оно окончательное.

Моя взрослая дочь всегда просит меня об этом рассказать, но я не хочу. Знаю, что если расскажу, мне конец. Так мне, по крайней мере, кажется, моя взрослая дочь говорит, нет, наоборот. Нужно об этом говорить. Но она тоже ничего не говорит, я хочу сказать, о своей жизни. Как будто то, что она может рассказать, не рассказывают такой матери, как я.

Иногда я говорю себе, что это из-за того, что со мной произошло. Иногда – что совсем наоборот. Не знаю, что думать, и поэтому не думаю.

Впрочем, то, что со мной произошло, может снова начаться.

Ничего не кончилось. Всё может начаться снова. Как-то иначе, но всё равно начаться, особенно когда видишь, как люди спят на улице, и их всё больше и больше, я всегда отворачиваюсь, когда их вижу, отворачиваюсь, потому что не могу это видеть, и, хотя у меня большая квартира, я их к себе спать не позову. Иногда я думаю, что это было бы решением, но их слишком много, и они всё прибывают и прибывают. И они грязные, грязь – это нормально, но меня трясет от грязи, поэтому тоже я их не приглашаю. Хотя и знаю, что после хорошей ванны, в чистой одежде, поев хорошего супа, они снова будут чистыми, и что они не всегда были грязными.

Но я не выношу эту грязь. Мне это знакомо, и я не хочу больше об этом слышать. Тем более видеть, ни у себя дома, ни у других.

Это разрывает мне сердце, и, даже не задумываясь, я отвожу глаза, когда вижу такое на улице и когда захожу в некоторые кварталы, особенно в тот квартал в Париже, где живет моя дочь, и когда я вижу грязные матрасы на улице, у меня сердце разрывается, и я спрашиваю дочь, как только она может выносить такое. Она отвечает, что она тоже с трудом это выносит, старается не смотреть, особенно когда идет дождь и серо. Когда светит солнце, на это легче смотреть, потому что матрасы залиты солнцем и пятна не так заметны. Да, говорю я себе, не так, но запах-то остается. В жизни есть не только зрение, но и запах. И запах иногда еще хуже. Кроме запаха цветов. Но только не когда их надолго оставляют в воде, не меняют ее и забывают их. Цветы забывают, а они начинают как-то странно пахнуть. Тогда их выбрасывают без сожалений. Или вот мясо. Иногда запах мяса тоже вызывает тошноту. В этом случае его нельзя есть, даже если вы страшно голодны. Ни в коем случае нельзя есть, даже если вы умираете от голода, и это ужасно.

Теперь она редко хочет есть, но она знает, что должна есть, чтобы набрать вес и поддержать здоровье, тогда мы часами говорим о том, что она могла бы съесть для аппетита, и всегда приходим к одному и тому же заключению: нужна селедка с луком или селедка в масле, или соленая селедка, неважно что, лишь бы селедка. Она также любит маленькие серые креветки, но в салате, под легким майонезом и со свежим луком, и чтобы майонез был соленый и перченый, а то у нее не будет никакого аппетита. А еще есть мягкий сыр. Она не знает, что бы она делала без мягкого сыра, и в списке покупок первым пунктом всегда идет мягкий сыр.

Я тоже люблю мягкий сыр, но из-за постоянных разговоров о нем почти разлюбила. Больше всего я люблю то время дня, когда я чувствую, что у меня есть жизнь, когда я быстрым шагом иду купить сигарет. Внезапно я становлюсь человеком. Свободным человеком, у которого есть дело. А сегодня особенно, потому что после стольких серых дней выглянуло солнце.

А еще мне нравится записывать то, что происходит, даже если не происходит ничего. Тогда я тоже чувствую себя человеком, у которого есть дело, даже если ничего не происходит.

Но что-то всё же происходит, всякие мелочи.

Телефон звонит. Звучат слова, пара слов. Тишина. Иногда раздаются вздохи. Шум соседей. Лифт застрял. Мусор убирают. И опять слова, мы перекинулись парой слов.

Приехала моя сестра. Я ее уже давно не видела, но она снова уезжает. У моей сестры есть жизнь. Она знает, что такое – радоваться жизни. Смотрю на нее и думаю: как ей это удается?

Она радуется жизни с тех пор, как родилась. Она с ее маленькими нежными карими глазами. С ее кожей. Она круглая и улыбчивая.

Разве что разозлится иногда. Но это быстро проходит. И заводится она быстро, когда ее что-то злит. Она не ждет годами, как я. Я годами жду, прежде чем сказать, что что-то меня разозлило или даже заставило ужасно страдать. Кроме того, мне нужен повод. Посторонний повод, не имеющий отношения к делу. Тогда я могу разозлиться. Когда я разозлюсь, мне кажется, что это ужасно, что я кричу, даже ору, и что мир вокруг меня сейчас взорвется. Когда-нибудь мой гнев кого-нибудь убьет. Да, мой гнев огромен, когда я завожусь. Мне от него плохо, и чаще всего он застревает у меня в горле.

И когда я говорю, видишь, как я разозлилась, как я громко кричу, Л. смеется. Это ты называешь кричать? Да. Тогда Л. смеется еще больше, а мне нравится смотреть, как она смеется. У нее безумное чувство юмора, кроме тех случаев, когда я хочу ее рассмешить. Тогда ничего не получается. Иногда она даже злится из-за этого, и я понимаю почему. Ненавижу, когда ее это злит, и не знаю, куда деться, хотя я ничего не сделала, просто перегнула палку. Я никогда не кричала на Л., только два раза, да и тогда я была пьяна. Я не понимала, что пьяная, и при этом думала, что стала свободной. Но нельзя стать свободной, когда ты пьяная, это только видимость, и тогда на несколько минут, несколько часов, несколько дней иногда возникает чувство свободы. А потом оно исчезает, и начинаешь себя спрашивать: а что, и вправду нужно было разбивать человеку сердце, чтобы насладиться несколькими секундами свободы, которую я теперь называю свободой иллюзорной?

Когда что-то неважно, тогда я могу немного покричать, даже если на самом деле это неважно, и очень горда, что могу. Но когда речь идет о чем-то важном, гнев застревает во мне, и я устаю. Он обращается против меня, и я настолько устаю, что иногда по нескольку дней лежу в постели, спрашивая себя, почему я так устала, ведь я же пью витамины. Говорю себе, наверное, это моя анемия. Я, бывает, даже иду к врачу, и он заставляет меня сдать анализ крови, и в крови у меня всё не так, но это обычное дело, однако врач всё равно хочет сделать мне несколько уколов. Я спрашиваю у него, не сделать ли мне вообще переливание крови. Он говорит, что нет. Иногда он говорит, что я должна как следует подумать, просто так переливание крови не делают, кроме того, даже если вы смените кровь, ваша всё равно вернется, и тут мне становится легче. На самом деле мне не хочется переливать кровь.

Не знаю почему, но я дорожу своей кровью. Это темное чувство, и мне не хотелось бы выставлять его на обозрение. Я уверена, что, выставив его, я выставлю на обозрение что-то такое, что мне в себе не нравится, так что пусть остается в темноте. Лучше оставить его в темноте, по многим причинам. Хотя порой я говорю себе, что надо искать правду, но какую? Это очень важно. В книгах и фильмах сразу чувствуется, когда в них есть правда. Даже когда она не проясняется – тогда особенно остро чувствуется. Когда она не проясняется и когда чувствуется, что она там есть, что-то происходит, подспудно и медленно, порой очень медленно, когда вы даже об этом не думаете, и вдруг раз – и эта правда проявляется, и это удивительный момент, он не всякий день случается, и это хорошо, так хорошо, что вдруг чувствуешь себя легко и спокойно.

Завтра сестра уезжает. Я уже сейчас боюсь ее отъезда. Я останусь одна с матерью, которая при первой возможности хватает мое лицо, чтобы поцеловать с умиленным видом, таким умиленным, что я отворачиваюсь. Кроме того, она ужасно сентиментальна. Мы с сестрой ее останавливаем. Заранее.

Тогда она говорит, мне здесь даже поговорить не дают. Но почему-то, уж не знаю почему, ее не хочется слушать. Или если мы смеемся, и она говорит, ну да, смейтесь надо мной, смейтесь. Но нам нужно смеяться. Смеяться, как сумасшедшим. Иначе весь этот поток сентиментальности обрушится на нас, и мы не будем знать, что с этим делать, а это тяжело.

Порой тяжесть длится часами. Ни мне, ни ей это не нравится. Это перебор. Но мать это обожает. Словно это вызывает к жизни любовь.

Может быть, это и есть любовь, не знаю. Наверное. Какая-то такая любовь. Не знаю.

Иногда я говорю себе, что матери нужно подарить собаку. Но она не хочет собаку из-за дождя и потому что боится упасть.

Я нашла себе маленькую комнату в большой квартире матери, чтобы писать в ней, запершись. Комната забита вещами. Мне это не мешает, даже наоборот.

У меня есть убежище. Я пишу и курю, открыв окно.

Нельзя, чтобы она почувствовала запах дыма, говорит сестра, тогда ей тоже захочется курить, а с ее сердцем это конец.

Сегодня сестра отвезла ее к парикмахеру. Это ее первый выход после больницы, и сразу – к парикмахеру.

Ей было невыносимо смотреть на себя, такую растрепанную.

Да, у этой женщины, которая была такой красавицей, осталось на голове всего несколько волосинок. Наверное, ей тяжело больше не быть красавицей. Я понимаю. Я почти всегда всё понимаю, хотя мне порой хотелось бы не понимать.

И тогда у меня болит сердце.

А затем снова за стол.

Обед.

Она еще не села за стол, а уже спрашивает, что мы будем есть завтра. Она имеет в виду, когда сестра уедет. Но не говорит.

Ей хочется верить, что я не смогу ей готовить.

Я говорю, что смогу, тогда она говорит, что обычно, когда я приезжаю, готовит она, и снова пытается меня обнять, когда я прохожу мимо, а я уклоняюсь и внезапно чувствую себя жестокой, даже глупой. Что здесь такого в конце концов, почему бы не дать себя обнять, ей бы было приятно.

Но трудно видеть вот так, черным по белому, то, почему я осталась ребенком-стариком.

И почему не смогла устроить свою жизнь.

И спасает только письмо. Опять.

Но когда я пишу, я опять пишу о ней, и это не освобождение, как представляют себе люди, которые не пишут. Нет, не освобождение. Не настоящее.

За столом у нее закрываются глаза.

Да, парикмахер ее утомил.

Сразу после этого она прилегла на диван. Спит.

Мне тоскливо. Это пройдет. Завтра. И даже если мне тоскливо, я не буду отвечать на письма С. Я считаю себя сильной. И приказываю себе ничего не делать. Но когда писем нет, я их жду и не думаю о С., которая тоже должна ждать вот так, ждать писем, думаю только о себе, о том, как я умею бороться.

Теперь, перечитав письма, которые она мне посылала тогда и потом, я испытываю сожаление. Не о нашем разрыве, нет. О том, что не сказала правду в ответ.

Я только и делаю, что сожалею, и хотела бы ей об этом сказать. Но я знаю, что уже слишком поздно, и что, вероятно, лучше ничего не говорить, и что на этот раз мне надо подумать о ней, а не о себе.

Я только и делаю, что сожалею, но лишь о письмах, а не обо всем остальном.

Это был наш первый разрыв, и я должна держаться.

Я держалась некоторое время, а потом она приехала ко мне, когда я ее не ждала, и я не смогла сказать «уходи». Сказала только, что ты здесь делаешь? Я не была рада. Но она сделала вид, что так и надо, и вошла.

Не надо было ей открывать.

Моя мать появляется в маленькой комнате.

Иди сюда. Я тебя раздражаю?

Нет, дело не в этом, у меня проблемы.

Но ты должна их решить. Да, я решу.

Я легла спать.

Я прячусь то в одной комнате, то в другой, и мне становится стыдно, что я прячусь.

Иду в комнату, в которой она сидит. Пытаюсь найти тему для разговора. Спрашиваю, ты дочитала свою книгу?

Нет, не могу дочитать, глаза болят. Плохо вижу.

Мне не следовало спрашивать, дочитала ли она книгу. Следовало догадаться, что будет что-то такое.

Стою там несколько секунд и опять иду прятаться. Потом, даже спрятавшись, чувствую ее присутствие, говорю себе, тогда какой смысл прятаться. Нужно вернуться в комнату, где она обычно лежит или полулежит. Но от этой мысли сердце у меня сжимается.

Сердце сжимается, выступают слезы. Вытираю их.

Возвращаюсь, как на похороны.

И мне опять стыдно.

На какой-то момент неизменная организованность моей матери меня захватывает. Два-три дня от нее есть польза.

В холодильнике есть еда. Мы едим в установленное время, на чистой кухне.

Не так, как у нее, у нее никогда ничего нет в холодильнике, только в исключительных случаях, когда она решает зажить настоящей жизнью.

Это случается редко, и даже когда она так решает, ей не всегда это удается.

Выйти на улицу, зайти в супермаркет – всё это кажется почти невыполнимой задачей, как и позвонить кому-нибудь или пойти вечером куда-нибудь с друзьями.

Чаще всего, когда ей нужно вечером идти на встречу, уже с обеда она говорит себе, я не пойду. Я не могу пойти. Я не хочу. В конце концов она звонит и что-то придумывает, говорит, давайте на следующей неделе, точно не зная, получится ли у нее на следующей неделе или нет.

Иногда всё просто, и она идет, особенно если за ней заходят.

Но чаще ложится, пьет снотворное и засыпает.

Поэтому ее друг из Нью-Йорка, ее лучший друг во всем Нью-Йорке и, может быть, во всем мире, сказал ей, когда она рассказала ему о своем новом знакомстве, это фантастика, у тебя будет новая жизнь, ты сможешь начать всё с начала. Но она так молода. Ну и что. Я с ней только познакомилась и не рассказала ему как. Мне неловко. Я говорю, она красивая, невероятная, умная, тогда, говорит он, приходите вместе. Придем.

Она похожа то ли на чернослив, то ли на ягненка, я пока не решила на что.

Ты ее любишь? Мне кажется, да. Да, думаю, что люблю. Может быть. Не знаю.

Она меня слушает.

Я постоянно с ней говорю.

А не следовало бы.

Всё началось с лекции о скорости света и Хиросиме. Тень мертвых тел, упавших на землю, отпечаталась на стенах города, рассказывал профессор физики из Ниццы.

И тут я вдруг сказала себе, что должна сделать что-то подобное в моих визуальных работах. Обязательно.

Потом сестра приехала из Мексики и завела мне фейсбук.

Так всё и началось.

Я увидела, что люди говорят о тенях, и присоединилась.

Когда тот важный профессор вышел из зала, мне захотелось с ним поговорить. Но у него был вид человека, который не хочет разговаривать. Возможно, выгляди он иначе, ничего бы не было. Возможно. Не знаю. Возможно, я воспользовалась поводом, чтобы заговорить с незнакомым человеком. Но не думаю. Разговор был оживленным, и на следующий день я его продолжила. Да, на фейсбуке. Я попыталась ее найти. Но фейсбук сыграл со мной злую шутку. Этого разговора больше не осталось, а память у меня короткая.

В любом случае в какой-то момент разговор изменился. В нем больше не фигурировали тени, в нем всё больше было «пока», «целую», «и я тебя», «и я». Ну что еще, пока всё. Пока да, но через мгновение всё может измениться, и я писала, дрожа, и ждала, пока она проснется. Сидела перед компьютером и вдруг видела, как возле ее имени в левой части экрана загорается зеленая точка, и всё начиналось сначала. Это было увлекательно, трогательно, быстро. И развивалось всё быстрее и быстрее. И я была счастлива. Так счастлива, что даже не верится. Это могло бы так и продолжаться, мы бы просто писали друг другу. Могло бы, и, скорее всего, я была бы всю жизнь счастлива, но однажды мы захотели встретиться. Это могло бы остаться желанием, и мы бы писали друг другу без конца, как мы этого желаем и почему. Я была так счастлива, и, по-видимому, мне этого хватало, но я, как и она, чувствовала в своем теле и везде это желание ее увидеть, и у нее было то же самое. Мы уже рассказывали друг другу, как поцелуемся, когда встретимся, и чувствовали эти поцелуи, и этого могло быть достаточно. Я ожила. В нетерпении вставала утром и перечитывала нашу переписку, ложилась спать, обмениваясь с ней словами, она посылала мне стихи и песни, и мне казалось, что мне пятнадцать, это в пятнадцать друг другу посылают песни и стихи, я слушала песни и пела, особенно My Funny Valentine и Bang Bang. Грустные песни, которым я громко подпевала.

Я без остановки пела песни, и на этом всё могло бы закончиться, сердце билось, и тело жило. Как же я была счастлива. Даже спрашивала себя, была ли я когда-нибудь так счастлива, и всё чаще кто-нибудь из нас говорил, хочу, хочу, хочу тебя увидеть.

Однажды это произошло.

Она написала мне, посмотрю, нет ли у меня пары свободных дней на следующей неделе, чтобы приехать с тобой повидаться. Думаю, так будет лучше для нас обеих. Не смотри больше новых друзей на фейсбуке, а то я ревную. Шучу.

Крепко тебя целую.

Мне еще тогда надо было насторожиться, но я подумала, что это юмор, и засмеялась. Если бы я знала.

В последнюю минуту она не смогла приехать из-за проблем со здоровьем. Меня это слегка успокоило. У нее был абсцесс в неудачном месте. У нее такое иногда бывало.

Я немного успокоилась, сама не зная, почему, но, вероятно, я уже догадывалась.

После она мне сказала, приезжай лучше ты. Я согласилась, потом отказалась. Я болею. Тебе будет тяжело это переносить. Она сказала, нет, она много чего может вынести, и то, что я болею, тоже вынесет, и много чего еще. Я должна была насторожиться, когда об этом так спокойно говорят, это не всегда правда, особенно когда говорят, что много чего могут вынести.

А потом кто-то мне сказал, ну же, чем ты рискуешь? И я отправилась в Англию. Она там жила. В Лондоне во второй зоне. В районе с одинаковыми домами.

Не надо было мне туда ездить.

Сегодня мать проснулась вся в слезах. Рыдала так, что сердце сжималось от боли. Почти кричала. Я сказала себе, иногда лошади так ржут. Но я плохо разбираюсь в лошадях. Я почти ничего не знаю о природе. Но я знала, что на природе легче дышится, и сказала себе, надо выбраться на природу. Но не знала куда.

Я знала, что это я виновата в этих рыданиях. Мне казалось, что я всегда во всем виновата, даже если это не так. Но в этот раз это было так. Мне было невыносимо там находиться, я пряталась, избегала ее, и она это чувствовала.

Тогда я заставила себя быть любезной и нежной, и она почти успокоилась.

Я обошла с ней квартал, крепко держа ее за руку.

Ноги ее плохо держали, и мы шли потихоньку.

Это был первый солнечный день, и она не выходила из дома уже семь недель.

Сделав несколько шагов, мы уселись на террасе на солнце. Это был перекресток, полно машин, проезжавших мимо. Она подставила лицо солнцу, закрыла глаза. Она была красива, она была счастлива.

Сказала, это полезно, это хорошо. Мне так нужно солнце.

Да, это полезно, сказала я.

Солнце светило сильно, и я начала потеть, мне надоел перекресток и пыль. Но она, она не потела, она впитывала солнце.

Подставила ему лицо и закрыла глаза. Она почти улыбалась. У нее был ужасно довольный вид. Из-за солнца.

Она надела солнечные очки, так ей посоветовал ее окулист, из-за сухости в глазах. Она всегда делала всё, что рекомендовали врачи. Но я хорошо видела, что глаза у нее закрыты, а лицо повернуто к брюссельскому солнцу.

Я сказала, пойдем. Она сказала, еще пять минут.

Я ничего не стала говорить, я ждала. Ждала, пока время выйдет.

Наконец, мы поднялись, она на своих слабых ногах, и я, вся в поту, и пошли домой.

Она сказала мне, что я от нее бегаю.

Я сказала себе, надо же, она заговорила. Наконец-то сказала правду.

Я была рада.

Она не говорила мне, люблю тебя.

Я вздохнула с облегчением.

В больнице, когда я пришла к ней, когда она ночью упала с кровати, это было через год после операции на сердце, которая прошла хорошо, несмотря ни на что, хотя была болезненная, итак, после этой операции, уже не знаю когда, всё смешалось, она упала с кровати и должна была снова отправиться в больницу, и это там она мне сказала с такой злостью, что я чуть не упала, я не могу тебя видеть в грязной блузке, сказала она, я тебя сейчас ударю, сжав кулаки и наступая на меня, словно действительно хотела меня ударить.

Я тогда сказала себе, она, должно быть, копила эту злость годами. Что все эти поцелуи, которые она мне давала и которых требовала от меня, были только из-за этого. Она меня стыдилась. Я, моя небрежная одежда, непричесанные волосы, всё это ей не нравилось, причиняло боль. Это не сочеталось с тем, что ее успокаивало. С гладким миром. Очень гладким, в котором нет неглаженых блузок и неприятных сюрпризов.

Она хотела ударить меня и сказала об этом. Я была рада, сама не зная почему, я чувствовала, что случилось что-то настоящее. Думала, что упаду от удивления, но была рада.

Это было хорошо, я это чувствовала. Улыбнулась. Не при ней, после. Она меня стыдилась, и она сказала об этом, хоть раз.

Статьи обо мне, мои фильмы немного компенсировали это чувство, но не до конца. Она вырезала статьи из газет и хранила их. Но лучше было бы, если бы я была аккуратно причесана. Да, гораздо лучше.

Я не могу больше видеть эти туфли, говорила она иногда, когда я приходила в старых туфлях.

И этот пиджак не могу видеть.

И в ресторане, когда я макала палец в соус, мне казалось, что она сейчас взорвется.

Я говорила, отстань от меня. Нет, я от тебя не отстану.

Мне страшно хотелось макнуть палец в соус. К тому же в ресторане, в ресторане на углу, сидели ее знакомые, и она стала усиленно целоваться и обниматься с ними.

Затем принялась рассказывать мне о них. Нет, не о них. О том, что они ее любят и знали ее еще совсем молоденькой, когда она была такая красивая.

Эти ее знакомые были такие же старые, как она. Старые евреи, хорошо одетые и более здоровые, чем она.

Они не были бывшими узниками концлагерей. У женщин хватало волос на голове, и слышали они лучше, чем моя мать.

Все эти люди давали советы. Они во всем разбирались лучше нее, у большинства дети были врачами, это они давали им советы.

То есть это были подкованные люди. Они знали истории о сердце, об инсулине, о диализе. Они обожали об этом говорить. Иногда и о других вещах тоже. Но редко. В конце они сказали с врачебной интонацией, со слабым сердцем не летают в Мексику повидаться с детьми и внуками.

Кардиолог ей этого не запрещал.

Впрочем, она не очень расслышала, что он ей сказал. И потом, говоря о ее клапане, который сжался, он сказал, в вашем возрасте это нормально.

В самолете у нее случился первый приступ. Этот приступ ее спас. На борту был молодой врач, и он сразу сказал, что ее надо оперировать. Это ее спасло. Сестре даже пришлось подняться за ней на борт самолета.

Вскоре после этого ее отвезли в больницу в Брюссель, где прооперировали, и это ее спасло. Без этого ее аорта, возможно, продолжила бы потихоньку сужаться, она бы этого не чувствовала, и это было бы навсегда, всё было бы кончено. То есть ей повезло, очень повезло, но этим дело не кончилось. Однажды, когда казалось, что всё идет хорошо, и я была рядом, спала в соседней комнате, плотно закрыв дверь, я услышала как будто раскат грома, взрыв.

Я встала и нашла ее лежащей на полу, на спине, она упала. Ее изломанное тело на ковре рядом с кроватью. Скорее всего, она встала в туалет, у нее что-то подвернулось, и она упала. Я была в ужасе. У тебя что-нибудь болит? Она не знала. Давай, помогу тебе лечь обратно. В постели она ничего не чувствовала. Может быть, ничего страшного не случилось.

Я накрыла ее одеялом. Опять спросила, не болит ли у нее что-нибудь. Нет, сказала она, ничего не болит. Я опять легла спать. Беспокоилась, хотя и не сильно. Но всё равно ужаснулась. Сказала себе, что на этот раз обошлось, но, если с ней еще что-то случится, это может быть ужасно. Она ударилась головой, а что бы было, если бы она ударилась сильнее? У меня билось сердце, когда я лежала в кровати, потом успокоилось.

Час спустя она закричала от боли, и я снова отвезла ее в больницу. С того дня она не может пользоваться левым плечом.

И это тогда в больнице она погрозила мне кулаком.

Я так ее любила, мою мать, когда она была молодая.

Ее, ее молодость, красоту, платья. Особенно одно, летнее, с широкими золотисто-оранжевыми полосами. Она блистала. Она звала меня и просила застегнуть молнию на платье, и я это обожала. Потом спрашивала, ну как, идет платье? Да, ты очень красивая. Это платье очень тебе идет. К твоим черным глазам.

И я с ней разговаривала, рассказывала всякую ерунду.

Часто я убегала, особенно от матери. Меня находили. Кто-нибудь всегда меня находил.

Я ее любила. При этом я не могла есть. Всё время пачкалась. И часами бродила вдоль пляжа.

У нее еще был купальник из миткаля в сине-белую клетку. Сидя на песке, мы спорили. Я хотела брата. Будет у тебя брат или сестра.

У меня есть сестра, и я об этом не жалею. Но вначале я была немного разочарована. Совсем чуть-чуть. Потом сразу ее полюбила. Она была как чернослив.

Теперь она живет в Мексике, и мы часто созваниваемся по скайпу. Она не любит С. Говорит, она не делает тебя счастливой.

Но С. хотела, чтобы я была с ней счастлива.

С. нравится смотреть, как я смеюсь, как я люблю жизнь вместе с ней.

Однако всё получилось наоборот. Вместо счастья несчастье.

Но это было в Нью-Йорке. Раньше, когда мы виделись редко, несчастью не было времени устояться. А в Нью-Йорке было.

Ей нравилось смотреть, как я смеюсь, а я больше не смеялась. Я плакала. Больше не разговаривала. Висело тяжелое молчание. Я больше не порхала от счастья. Я покинула свое тело, ее тело.

Как же я сразу не догадалась.

Мы смотрели телевизор, фильмы, фильмы по требованию. Перед телевизором с фильмами мы еще могли жить. Нам нужны были фильмы, чтобы жить. И иногда ласкать друг друга. И даже немного любить друг друга. Просто любить друг друга. И иногда спать. Редко. Нас мучила бессонница. Усталость, слезы. Потом мы улыбались, чуть рассеянно, уныло.

Я вспоминаю твою улыбку, когда я открыла тебе дверь в Лондоне, однажды сказала она мне. Это был прекрасный день благодаря твоей улыбке. Да, но тогда почему ты сказала, что тебе чуть не стало плохо, когда я в шутку сказала, что у меня есть только полсобаки? Я искренне не понимала. Я ничего не понимала, но насторожилась. Это я вызвала молчание. Позднее я поняла. Если у меня только полсобаки, значит, остальная ее половина принадлежит моей бывшей подруге. Значит, я от нее не избавилась, как она этого от меня однажды потребовала.

Такая ранимая, гордая, горделивая, робкая, цельная, слишком цельная, а я только и делала, что бередила ее раны. Я вставала и говорила: я тебя больше не люблю. Я не люблю тебя.

Это невозможно.

Возможно. Нет. Да. Нет.

Я же создала для тебя дом, сказала она однажды. Это была правда, но я этого даже не заметила.

Да, все эти курьеры, звонившие в дверь без конца, приносили вещи, чтобы создать мне дом, и когда в дверь звонили, я говорила: что, опять?

Она отдавала последнее. Я не знала. Я ничего не видела. Не видела даже ее красивого лица, теперь мрачного и трагического. Ни ее глаз с сузившимися зрачками. Ничего. Даже не оборачивалась больше в ее сторону. Да, не оборачивалась.

Она словно в увеличительное стекло разглядывала каждый мой жест. Изучала каждое мое слово, каждый телефонный звонок.

Она говорила, ты не догадываешься, что я знаю, что ты звонишь своим друзьям из Парижа и прочих мест, когда одна выходишь на улицу.

Я говорила, да, это так, но, если я буду звонить при тебе и скажу «тоже тебя целую», будет война. Я этого не выношу.

Только перед изображениями мы обнимались и после порой говорили до раннего утра или не раннего.

Потом пили кофе, пока у меня не сводило желудок.

Тогда ты приносила мне чай с ромашкой, иногда по нескольку раз, с маленьким кусочком сахара, который доставил курьер.

После того как она вышла из больницы, она (моя мать) говорила со мной только о врачах, о болях и о том, кто приедет отвезти ее в аэропорт.

И кто будет собирать ее чемоданы.

Она уже была не в состоянии. На этот раз. Руки, деформированные артрозом, ноги тоже начали деформироваться.

Боль в бедре.

Глаза то слишком слезились, то недостаточно увлажнялись из-за сухости.

И каждый день укол в мышцу для костей.

Без этого из нее бы песок сыпался. Больше не человек, стоящий на ногах, а мешок с песком, лежащий в постели.

Но она будет держаться. Она это знала, и я тоже.

Я забыла польский, говорила она иногда ни с того ни с сего. Хотя у нее ничего не спрашивали. Ей просто приходило это в голову, и она говорила вслух.

Почему, не знаю.

Иногда ее об этом спрашивали. Случалось, что ее действительно об этом спрашивали. Иногда это были помощницы по дому, знавшие, что она родом из Польши, или другие люди, которые не забыли об этом. Но семьи, приехавшей вместе с ней из Польши, больше не было. Все умерли, так или иначе, ей было не с кем говорить по-польски. Поэтому она больше не знала польский. Недостаточно хорошо знала, во всяком случае. Разве что несколько слов, говорила она. Но я-то знала, что она знала больше, но по той или иной причине говорила, что забыла его.

Я, когда вижу поляка, тут же вставляю свои три слова по-польски, и поляки довольны, но на этом всё заканчивается, на трех словах далеко не уедешь, а когда я вижу русского, то вставляю свои десять слов по-русски, и я такая радостная и гордая, как будто единственная в мире знаю эти десять слов, и русские мне отвечают так, будто я знаю сотню слов, а я смотрю на них и киваю. У меня такой вид, как будто я что-то понимаю. Тогда русские начинают говорить всё быстрее, и я начинаю сходить с ума. Ya nie paniemayou или ya nie rosumié, я не понимаю. Я уже не знаю, на каком языке говорю, на русском или на польском, а когда я слышу на улице иврит, то всё еще хуже. Я говорю chalom ma nichmah. Здравствуйте, как дела, они отвечают «хорошо» и проходят, даже не глядя на меня, а я обижаюсь. Я-то хотела с ними подружиться и рассказать, что учила иврит в детстве в школе имени Маймонида и, что если я знаю так мало, так в этом виноват мой отец.

Впрочем, всегда кто-то виноват, и у моего отца полно грехов, даже если теперь мне кажется, что это был святой человек.

Я прекрасно знаю, что это не так, но он был неплохим человеком, хотя у меня ушли годы на то, чтобы это понять. До этого, хотя все говорили, что мой отец – хороший человек, я не соглашалась. Нет. Потом да. Нужно было, чтобы я заболела. Когда я заболеваю, я говорю на всех языках, особенно на тех, что забыла, как иврит. Он возвращается, и я читаю на нем, как будто и не забывала. Что-то говорю на нем по любому поводу. Даже когда это не требуется.

А когда я беру такси, бывает, я пытаюсь убедить таксиста, если он араб, что у арабского и иврита один корни, и гордо говорю yahad, что означает «один», а в иврите это ehad. Таксиста не всегда удается убедить, но иногда получается. Тогда, сама не знаю почему, я очень довольна и стучу ногой, сидя на заднем сидении, а потом смотрю на пейзаж, парижский пейзаж, и он кажется мне красивым. Движение сильное, поэтому у меня есть время как следует всё рассмотреть, хотя порой я слишком нетерпелива. Когда я слишком нетерпелива, всегда бывает много пробок, даже когда их нет, и мне нужно подышать, чтобы успокоить собственное нетерпение. Порой, даже когда я дышу, нетерпение продолжает расти, тогда я говорю таксисту, высадите меня прямо здесь.

В глубине души я знаю, что отец меня любил, хотя он и сказал однажды своей сестре, живущей в Канаде, что его дочь в другом жанре, или другая. Я понятия не имела, что он знает. Я думала, что скрыла это от него, но он понял. Это делало его несчастным. Скорее всего, поэтому он всегда был неразговорчив со мной, и я с ним тоже. Тяжелое молчание, как принято говорить – полное недомолвок, но недомолвки в итоге домолвились; итак, я в другом жанре.

Впрочем, это тоже была его вина, если там была какая-то вина и даже если не было. Какая странная идея – хотеть вместо меня мальчика. В конце концов, мне было удобно думать, что это он виноват, потому что виновата была и мать, и весь мир. Однажды я сказала дяде, что, если бы моя мать меня всё время не тискала и не прижимала к себе, всё могло быть иначе, но может быть, и нет, да это и не так уж и важно. А сейчас совсем не важно. Но все-таки скажем, что перебор есть перебор, со всеми этими ласками. В конце концов, никогда не известно, когда это уже перебор, или может быть, известно, но мы говорим себе, не такой уж это перебор, бывает и похуже.

Я не думала ни что я в другом жанре, ни что я иная, вовсе нет, у меня был жанр, мой собственный. Жанр немного небрежный, но мне нравился. Мне нравилось, когда другие аккуратны, но мне казалось, что мне небрежный жанр идет больше, чем аккуратный. В моем небрежном жанре был стиль, как мне казалось. Мой собственный стиль. А потом он вошел в обиход, и я больше не думала ни о моем жанре, ни о моем стиле, я была такая, как все. Другая.

Может быть.

Были другие девочки, другого жанра, и это было так. Мы любили друг друга. В мае 1968 года мне было восемнадцать. Так получилось, что мой стиль вошел в обиход и всё стало нормальным, рискну сказать так, потому что слово «нормальный» мне не нравится. Я в душе предпочитаю слово «ненормальный». В душе потому, что в «ненормальной» еще слышится слово «нормальный», а мне не очень хочется его слышать.

Есть такие слова, ничего не поделаешь, они застревают в горле, и я хорошо знаю это чувство, говоря по правде, это не очень приятно. В таком случае нужно начать дышать медленно, но долго, по крайней мере, минут двадцать. Через двадцать минут, если по-настоящему сосредоточиться на дыхании, это иногда проходит, но мне тяжело так дышать двадцать минут.

Наконец, когда мой стиль почти вошел в моду, стало бессмысленно делать мне замечания по поводу стиля, который даже стал модным, и бессмысленно заставлять меня носить платья, которые мне не шли, потому что моему телосложению платья не подходят. Я очень невысокого роста, и талия платьев оказывается у меня на бедрах, а бедра вдруг не проходят в талии, и всё это приводило меня в ужас, буквально, и я говорила: ты же видишь, что это мне не идет, лучше я останусь со своим стилем и со своим жанром. Нет, нет, оно тебе идет, нужно только перешить, и пойдет. Перешивания никогда ни к чему хорошему не приводили, ношу потом эти перешитые шмотки, это всем заметно, а ведь нет ничего хуже.

Мне казалось, что меня тоже хотели перешить, я имею в виду, немного переделать, и тогда всё было бы хорошо, и порой мне самой тоже хотелось себя переделать, но это было бесполезно.

Она всё время повторяет одно и то же, и когда я ей говорю, ты мне это уже говорила, она злится.

Мне теперь здесь и слова сказать не дают, сразу затыкают.

В следующий раз, когда она повторяется, я ничего не говорю, но вздыхаю.

Она замечает, или не замечает, не знаю.

Она ничего не говорит и продолжает свою историю о такси и аэропорте, о женщине, у которой есть деньги и которая лежит в больнице с раком, о мужчине, который попал в больницу, потому что упал у себя в квартире в девяносто шесть лет, хотя очень неплохо себя чувствовал. Теперь так уже не будет. Он еще гулял и ел с аппетитом.

Дождь, дождь. А ведь лето.

Я готовлюсь к ее смерти. Как ты это делаешь, спросил кто-то. Пытаюсь представить себя без нее. И думаю, что будет терпимо.

Не ей. Мне. Или наоборот.

Но, похоже, нельзя как следует подготовиться, так что я теряю время.

Она же ужасно хочет жить.

А ты? А я? Даже не знаю.

Она говорит, что ее обманули в больнице. Мне сказали, что это будет легкая операция, пустяки, а теперь я понимаю, что наоборот. Что они будут оперировать мое сердце.

Не волнуйся.

Она вздыхает и говорит, не буду.

А потом стонет, сама этого не замечая.

Я выхожу из комнаты.

Возвращаюсь и спрашиваю, почему она стонет.

Я стону? Нет, я не стону.

Она не слышит, как она стонет.

Она ждет помощницу по дому. Она всегда ждет заранее. За несколько часов. И выходит всегда заранее, куда бы они ни шла, и даже когда никуда не идет, даже если теперь она просто так никуда не выходит. Ну, или выходит, но очень редко. Впрочем, она в основном сидит дома. Но даже там она всегда ждет заранее. Даже когда ждать нечего.

Она говорит мне, иди сюда, поболтаем, ты ничего не говоришь.

Да, поболтаем немного. О чем? Да обо всем.

Составим список покупок.

Я вздыхаю, но все-таки усаживаюсь перед ней на кухне. Это всегда происходит на кухне.

Мешок картошки, крахмалистой, мягкий сыр, масло. Что еще, она не знает. Фрукты, но они теперь безвкусные. И мягкий сыр, ты уже сказала. Да. Но мне нужен мягкий сыр и серый нарезной хлеб. Я намазываю сыр на тост, немного солю, перчу, и вечером мне этого достаточно.

Утром тоже, но я кладу немного варенья. Да, это я тоже знаю.

Тиски сжимаются.

Мы вдвоем составляем список, и она немного оживляется.

Я возвращаюсь в комнату, где пишу.

Она заходит. Громко зовет меня по имени. Да.

Мы кое-что забыли в списке, добавь, но я не знаю что, я забыла.

И я автоматически отвечаю, овощную нарезку для супа.

Да, точно. Мне обязательно нужен суп в полдень. Да.

Тем временем я потеряла мысль.

Я должна писать.

Когда я пишу, я меньше слышу ее стоны.

Каждый день приходят разные помощницы по дому.

У каждой своя специализация. Каждая готовит какое-то национальное блюдо, и моя мать этому радуется. Она радуется дню кускуса. Радуется дню боливийского блюда. Радуется. И каждый раз говорит, в твоей стране вкусно готовят. Жаль, я никогда там не побываю. Раньше я ездила в другие страны, но всегда чтобы навестить родственников. Страна была не важна. Вот моя дочь много везде путешествует, чтобы показывать свои фильмы.

Она даже ездила в Японию. Она мне о ней не рассказывала. Сказала только, что это далеко. Только о Камбодже сказала, что там красиво. Хотя я уверена, что можно много чего рассказать о Камбодже или о Японии, но она почти ничего не рассказывала. Только о том, что в Камбодже подхватила вирус, от которого никак не может вылечиться. А о Китае (в Китай она тоже ездила) она сказала, я была там всего неделю. Он стал современным, и везде гигантские изображения. Даже на корабли проецируют изображения, и она показала мне видео. Видео было снято ночью, и видно было только изображения, двигавшиеся на плывущих кораблях, а еще было слышно много музыки. Я ей сказала, наверное, было весело. Она сказала, что я бы так это не назвала. Музыка – это весело, создает атмосферу. Да, может быть.

Кроме того, в Китае она подцепила глиста-солитера. И что только она там умудрилась съесть? Она никогда не обращает на это внимания, хотя с ней такое происходит сплошь и рядом: солитеры или дурной вирус в Камбодже. Ей сказали не купаться в реке, а она купалась. А еще она ударилась головой и подвернула ногу. А ведь ей говорили, что надо носить высокую обувь, но она, скорее всего, забыла.

С ней всегда так.

Когда приходят помощницы по дому, мать перестает стонать.

Стонет она при мне или когда совсем одна, потому что не отдает себе отчета.

При людях стоны прекращаются.

И я оживаю.

Проснувшись утром, я подхожу к порогу ее комнаты, чтобы посмотреть, дышит ли она.

Она дышит громко и тяжело, но все-таки дышит.

Ее тело такое крошечное, такое худое, лежит на перине. У меня болит сердце. Раньше не болело, а теперь болит, и я говорю себе, такова жизнь, наверное, я тоже буду такой.

Она опять стала разговаривать во сне. Говорит, о нет, нет. Несколько раз. Потом как будто вскрикивает. Потом успокаивается.

Я удаляюсь. Иду запереться в другой комнате, подальше. Но и там ее слышу.

Она всегда оставляет дверь комнаты открытой.

Я ее закрою.

Так лучше.

Шум, который она издает во сне, приглушается.

Я снова говорю себе, что мне нужно подготовиться к ее смерти. Я не думаю, что она умрет, но мне нужно подготовиться.

Пытаюсь почувствовать, что во мне произойдет, когда это случится.

Ничего не чувствую.

Может быть, я готова.

Может быть, я ничего не чувствую, потому что не верю, что это произойдет.

Иногда она входит в маленькую комнату, где я пишу, прячусь, избегаю ее, она входит без предупреждения и что-нибудь выкрикивает. Говорю себе, я ее сейчас убью.

Это было бы просто. В конце концов, что мне мешает.

Сама себе и мешаю.

Потом я говорю себе, что она приходит, потому что ей нужно общение, и я ее понимаю. Да, я понимаю такие вещи. Она всегда нуждается в общении. Такая уж она, и на самом деле это хорошо.

Говорю себе, это же хорошо, очень хорошо.

Она любит спрашивать, как дела, и любит отвечать, всё хорошо. Иногда я слышу по телефону, что всё не очень хорошо, но сначала она говорит, что хорошо. Когда я ей говорю, у тебя странный голос, она отвечает, я устала. Я говорю ей, ты всегда устаешь в межсезонье. И тогда мы говорим о временах года. Я сказала себе, что не стоит ей оставаться зимой в Бельгии, уж очень это там плохое время года, но она теперь не чувствует в себе сил, чтобы путешествовать, и я ее понимаю.

Я отлучилась на час встретиться с другом.

Когда я вернулась, она сказала, что звонила Л.

Хорошо, я ей перезвоню.

Л. сказала мне, твоя мать считает, что ты ее избегаешь, чувствуешь себя, как в тюрьме.

Моя мать права. Она поняла. Она всё понимает.

Она так и сказала, «в тюрьме»?

Нет, она сказала другое слово, не помню, какое, но оно означало тюрьму, по крайней мере, я так поняла.

Я стала читать детектив, чтобы отвлечься. Но сюжет был не слишком интересный. Действие происходило во французской провинции. На улицах стояла сырость. Я предпочитаю, когда действие происходит в Лос-Анджелесе. Там всё большое, но дело не только в этом. Там убийства, койоты, хайвеи. Жара.

Там всё большое. Не сочится влагой.

Мне удается отвлечься. Перестаю слышать ее стоны.

Двоюродная сестра позвонила из Канады, сказала, тяжело ухаживать за старыми родителями. У меня появился ком в горле. Едва смогла сказать ответить ей, да. Потом поговорим, момент неподходящий, очень тихо. Поговорим в другой раз.

Она не слышит, я повторяю чуть громче, поговорим в другой раз.

Новость облетела всю семью.

И все говорят, что ее нужно отправить в дом престарелых.

Дома престарелых сейчас очень хорошие, да и называют их теперь «Дома для пожилых», в них даже попадаются бывшие министры.

Я говорю, посмотрим.

Но я знаю, что ничего не изменится, она не согласится.

Смотрю на нее и понимаю, что не может быть и речи.

Она не захочет и не пойдет туда. Нет, об этом и речи быть не может. Моя мать, кожа да кости, еще чувствует себя человеком, и для нее дома для пожилых – место, куда людей выбрасывают, они для людей, которые ждут смерти.

Она ее не ждет. Не хочет умирать. И речи быть не может.

Кроме того, она не хочет покидать свою квартиру.

Она ее любит. Сразу полюбила, как только увидела. И с тех пор любит всё больше и больше. У нее впервые была такая красивая квартира с множеством комнат, где она могла принимать детей, когда они иногда приезжают. Ей всё нравится в этой квартире.

Нужно, чтобы на кухне было очень чисто.

Да далась тебе эта кухня. Там же чисто.

Да, но нужно, чтобы было очень чисто.

Тогда я беру сигарету и иду курить на террасу. Пепел падает в сад соседей снизу.

После слов «очень чисто» только это меня и спасает – выкурить сигарету на террасе.

И у меня в ушах всё еще звучат ее слова: очень чисто, чтобы всё блестело, идеально чисто.

И я знаю, что опять она о кухне. Я не слышу детей, играющих в саду, я тоже чувствую себя как будто глухой, когда она произносит «очень чисто».

Перед этой кухней она почти выпрямилась, потому что после больницы она как тряпичная кукла, и смотрит на нее.

Приходят подруги. Они беседуют. Ты поправишься. Да.

По сравнению с прошлой неделей тебе уже лучше.

Это всё парикмахерская. Да, это помогает. Ее три волосины расправили на лбу. Так моложе. Так еще хуже.

Первый выход был в парикмахерскую, в тридцати метрах от дома, но поскольку она едва ходит, сестра отвезла ее на машине, а потом забрала. Это была парикмахерская и салон красоты. Теперь она сменила парикмахера, и тот ей посоветовал отрастить волосы, и когда она возвращается от нового парикмахера, она хорошо себя чувствует.

Да, она вернулась с прической. Парикмахерше удалось скрыть то, что у нее осталось мало волос на голове. Удивительно, но факт налицо.

Тогда она стала приглашать гостей на кофе после обеда, по-простому, без церемоний. Хорошо причесанная.

Кофе и пирожные подавала моя сестра. Она накрывала на стол, потому что мать была еще слишком слаба.

А мне недвусмысленно дали понять, что мне лучше не лезть, иначе я устрою катастрофу. Настоящую катастрофу. Разобью чашку, переверну ее, посажу пятна на скатерть, упаду с подносом или того хуже.

И всё начинается снова, тебе же лучше. Тебе просто надо отдохнуть.

Та или другая подруга спрашивает, когда у тебя операция?

Через месяц.

Месяц, восклицает одна из них. Все они знают, что никогда не знаешь, что может случиться, что она, возможно, не протянет месяц.

И все вздыхают. Все знают, что за месяц всё может случиться, можно даже перестать дышать.

Вчера по телефону она сказала, так тяжело ждать.

В самом деле тяжело, я бы предпочла, чтобы операция была завтра.

Я не сказала ей, что потом, если она останется жива, тоже будет тяжело. Десять дней в больнице. И все недели, пока она будет приходить в себя, восстанавливаться, так это называют, тоже будет тяжело.

Я сказала себе, меня здесь не будет.

Я не хочу сидеть с ней и помогать восстанавливаться.

Да я и не помогаю. Она сама мне сказала, ты мне делаешь хуже, а не лучше. Возвращайся к себе. Она не совсем так сказала, но имела в виду именно это, во всяком случае, я ее так поняла.

Иногда я понимаю всё неправильно, но не всегда. Она также сказала, и в этом уже я уверена, я чувствую, что ты от меня бегаешь и что я тебя раздражаю. Скажи мне, я тебя раздражаю, и я говорю, нет, дело в другом. Она, кажется, действительно хотела знать. У нее был такой тон, какого раньше я у нее не слышала.

Она, моя мать, меняется. А я нет. Я не говорю ей, что она меня раздражает, я не привыкла так разговаривать с собственной матерью. Думаю, что я никогда не плакала и не кричала, когда была маленькой или даже позднее. Не хотела или не могла, думаю, это из-за того, что произошло с матерью до меня.

Я говорю только, что у меня проблемы, и надо принять решение, а я в сомнениях.

Принимай, не сомневайся. Нет, говорю я.

И я не могу писать.

Тут я тебе ничем помочь не могу, я не писатель.

Однажды, уже гораздо позднее, в Мексике, после того, как она вышла из мексиканской больницы, где пролежала несколько недель, сестра мне сказала, что ее ничего не интересует и что, сколько бы для нее ни делали, этого всегда недостаточно.

Нет, она ничем не интересуется, и у нее всё болит, вот что ее интересует, и я ее понимаю. Пусть даже это не так интересно, но тем не менее. У нее ревматизм, у нее болят руки, спина, плечи, глаза, живот. Живот пухнет, газы. У нее плохое пищеварение. Она слаба, едва может ходить. Душ принимает с чужой помощью.

Ей так нравилось принимать ванну, но она больше не может, ей самой уже не вылезти из нее.

Раньше она принимала ванну каждый день, и это ее расслабляло, после этого она какое-то время чувствовала себя лучше.

Теперь всё. Раньше – это не так уж давно, до того, как она полетела бизнес-классом в Мексику на свадьбу своей внучки.

Это было после операции, и врач сказала ей, теперь вы можете путешествовать и ходить. Ходить – очень важно. Все ей так говорили. Но после операции она упала с кровати, это было через год, поэтому больше не может принимать ванну.

После свадьбы всё было кончено. После свадьбы она на несколько недель попала в больницу в Мексике.

Там всё должно было закончиться.

Муж сестры сказал, что она сильная, моя мать, очень сильная.

Это он позвонил мне в Нью-Йорк, чтобы я приехала попрощаться с матерью. В Нью-Йорк, потому что я тогда жила там с С.

Я снова переехала, чтобы начать другую жизнь. Я сказала, еду. С. спросила, не хочу ли я, чтобы они поехала вместе со мной. Я ответила нет, сейчас не время. В другой раз. Но другой раз так и не наступил, и С. так никогда и не приехала в Мексику к моей сестре.

Я пошла в банк снять деньги и расплакалась перед операционисткой. Она была из Южной Америки, посмотрела на меня так мягко, и я сказала, что это для моей матери. Она мне посочувствовала, и я почувствовала себя лучше. В самолете я спала.

Но все-таки спросила себя, почему мягкость незнакомого человека может так успокоить.

Муж сестры приехал за мной в аэропорт. Я его сразу узнала среди встречающих. Я не могла понять по его лицу, жива ли еще мать. Мы обнялись, потом он сказал, поехали.

Ехали молча. Мне было холодно. Машин не было. Была ночь. Темно. Хочешь, включу обогрев. Если хочешь. Нет, не надо.

В больнице мы сели в лифт или нет. Уже не помню. Возможно, палата была на первом этаже, не могу вспомнить.

Очутились перед женщиной, которая сказала, нельзя так сразу зайти. Не положено. Она должна позвонить, чтобы получить разрешение.

Она не могла дозвониться и хотела, чтобы мы обязательно подождали. Но мы больше не могли ждать. Мы ходили взад-вперед перед ней, и муж сестры несколько раз просил ее позвонить снова. Она всякий раз говорила, через пять минут.

Наконец, двери открылись автоматически для кого-то из персонала скорой. Мы незаметно проскользнули в коридор. Женщина закричала. Мы не обращали внимания. Повернули налево в другой коридор. Заблудились. Никого не было. Мы не знали, что делать. И вдруг муж сестры нашел палату в темноте. Он потрясающе ориентируется, даже в темноте. Сначала надо было надеть маску, или после, уже не помню. Повсюду торчали трубки. Провода. Мигали компьютеры. Она была в кислородной маске.

Когда я подошла к ее кровати, она открыла один глаз, она была жива.

Еще жива. И тут она сказала мне, ты была со мной агрессивна. Муж сестры посмотрел на меня, наверное, она бредит. Но я знала, что нет.

Наоборот, она говорила правду. Без всех этих «я люблю тебя». Момент настал. Я забыла о нескольких других моментах в Брюсселе. Об ударе кулаком, «ты от меня бегаешь», «мне от тебя хуже, а не лучше». Я забыла о всех других моментах, когда она вдруг позволяла мне вздохнуть.

Забыла, а потом вспомнила и была рада.

Моя мать говорила правду. Я была страшно рада. Говорила себе, что она меняется и что если она останется жива, она станет другой, и я тоже. Наконец-то.

Не помню, что я ей ответила.

Скорее всего, до завтра, потому что я осталась в Мексике на несколько дней и, естественно, собиралась прийти к ней завтра.

Я не хотела отвечать на то, что она мне сказала, пока. На самом деле должна была ответить.

Думаю, что я опустила голову.

Мы немного помолчали.

А потом муж сестры сказал мне, идем.

После того как она со мной поговорила, глаза у нее сразу же закрылись. Но она дышала под своей кислородной маской. Дышала спокойно.

Видимо, то, что она сказала мне, ты была со мной агрессивна, принесло ей пользу. Она казалась спокойной.

Она была жива. Сколько она еще проживет, было неизвестно.

На следующий день ее перевели в другую палату. Из скорой помощи в интенсивную терапию.

Сестра говорила с врачами по-испански. Они не могли ничего сказать. Делали, что должны. Говорили, что она слаба. Скорее всего, чтобы зря нас не обнадеживать пока еще, пока было слишком рано судить. Мы заглядывали им в глаза, чтобы понять, не скрывают ли они что-то от нас.

Но они были привычные, и их глаза ничего не выражали.

В доме сестры жизнь продолжалась. Так всегда бывает, жизнь продолжается. Сестра говорила, что мать выкарабкается. Да, вероятно. Она сильная, очень сильная, она не хочет умирать. Нет. И на следующий день она была всё еще жива.

Однажды она сказала, что хочет поехать в Италию. Я хотела купить новые скатерти. Скатертей нет. В Италии их продавали на пляже.

Потом она спросила, почему врачи не говорят по-французски. Здесь так, мама, мы в Мексике. Нужно говорить gracias.

Она несколько раз повторила gracias, прежде чем заснуть, но было такое чувство, что она не понимает, что говорит.

Тогда сестра сказала, пойдем выпьем кофе, нет смысла здесь оставаться.

В ресторане больницы, очень светлом, я заказала омлет, фруктовый сок и пирожное, мне страшно хотелось есть. Но когда омлет принесли, меня затошнило. Мать всегда говорила, что у меня глаза завидущие, а не желудок. Но в этот раз это сказала сестра, а потом добавила, выпей воды и пойдем. Куда, спросила я. Домой. Потом вернемся, сказала сестра. Да потом, сказала я. Она не умрет, вот увидишь, сказала сестра. Я вяло согласилась. Я уверена, сказала сестра. В конце концов, почему нет, подумала я, она уже вспоминает об итальянских скатертях. Почему она о них думает? Это морфий, сказала сестра. Под морфием вспоминают о таких вещах. Я не знала. О чем только не вспоминают под морфием, сказала сестра. Я вспомнила из-за зубов. Нет, сказала я, не понимаю, при чем здесь итальянские скатерти.

Ни почему она говорила gracias, но она говорила.

Сестра сказала, она была счастлива в Италии, вот и вспомнила. Все родственники, все друзья были еще живы, и все были еще вместе, хотя в то время у папы было мало денег и это была наша первая поездка за пределы Бельгии.

Я тоже вспоминаю эту поездку в Италию, я всю дорогу смотрела в окно в надежде, что увижу П. П. была моей близкой подругой по школе. Не знаю, зачем я смотрела, потому что я знала, что П. не ездила в Италию.

Она будет жить, повторяла моя сестра, и я сказала, да, я тоже так думаю, и в любом случае, я готова. Но что мы будем делать, если вдруг это случится? Придется отправлять гроб в Бельгию. Мы обе вздохнули. Пойдем, пора.

Когда мы вошли, пес безумно нам обрадовался. Он крутился, как волчок.

Я схватила его, засмеялась. Это была смешная собака.

Такая малюсенькая собака, померанский шпиц, это было смешно.

Тогда моя сестра тоже рассмеялась. И даже горничные засмеялись. Все смеялись. Потом никто не знал, почему.

Смеялись до слез.

Стол накрыт.

Моя сестра больше так не может.

Никто больше так не может. В доме тишина.

Но сестре нужно веселиться, приглашать людей. Моя сестра хочет, чтобы было шумно.

Племянник хочет куда-нибудь пойти вечером. Танцевать всю ночь, пить и, может быть, познакомиться с девушкой и целоваться с ней всю ночь.

Мне хочется быть такой, как он или как моя сестра, но у меня не выходит, и я иду принять снотворное.

Сестра говорит, уже снотворное. Не пей его сегодня. Посиди с нами. Не пей. Я не пью и обнимаю сестру, крепко обнимаю.

Племянник спрашивает, как дела у бабушки. Сестра отвечает, она жива, говорит об итальянских скатертях и произносит gracias.

Она думает, что она в Италии, говорит племянник. Она любит Италию, она сама мне говорила.

Она сказала мне, что предпочитает Италию Мексике и что, если бы мы поселились в Италии, она бы чаще к нам приезжала и ей бы не казалось, что мы так далеко. Она чувствует, что все, кого она любит, далеко, и хотела бы, чтобы никто не уезжал. Все уехали. Всех разбросало, всю семью, в Бельгии почти никого не осталось. Одни двоюродные в Майями Бич, под пальмами, другие в Лос-Анджелесе, у моря, третьи в Торонто, в пригороде, четвертые в Южной Африке или еще где-то. Еще в Израиле. Следы некоторых затерялись.

Интересно, где они и живы ли. Конечно, живы. Почему нет? Просто их след потерялся.

Племянник спрашивает, почему бы их не разыскать.

Сестра ответила, непонятно, как разыскать.

Можно нанять частного детектива. Да, можно.

Мы этого не делаем, потому что знаем, что это бесполезно, но не говорим.

Однажды мать сказала мне по поводу своего кузена и своей матери, что ее мать была очень современная, и что кузен приехал жить к ним, он был старше, и они вместе ходили в гимназию. Однажды моя бабушка обнаружила свою дочь в слезах на кухне. Она спросила ее, почему она плачет, ей было лет десять, наверное. Потому что я люблю кузена. Я влюбилась в него, мне от этого больно. Моя бабушка сказала ей, но все любят твоего кузена, он чудесный, но он – твой кузен. Видишь, какая она была современная. Я не понимала, но говорила «да». А потом спросила, а что случилось с твоим кузеном? Она вздохнула.

Ты еще иногда вспоминаешь твоего кузена? Да, но стараюсь вспоминать как можно реже. Иначе начинаю думать обо всех остальных. Знаешь, в Польше у нас была большая семья, очень большая. Раньше было так. Семьи были очень большими. Видимо, поэтому твой отец хотел третьего ребенка. Я не хотела. У меня было две дочери, и мне было достаточно, особенно тебя, ты причиняла мне беспокойства. Но ты была милая девочка, и красивая с твоими голубыми глазами. Все останавливались перед твоей коляской и смотрели на твои глаза. Делали комплименты. Но третий ребенок, нет. Роды были ужасными, да и потом было трудно, особенно когда ты не хотела есть и кричала по ночам из-за кошмаров.

Ты не хотела о них рассказывать утром, а я обожаю рассказывать свои сны. Мне кажется, что во сне я проживаю вторую жизнь. Когда я тебя просила рассказать сны или кошмары, ты говорила, что всё забыла, а я видела по твоему испуганному виду, что ты помнишь, но ты говорила, я не вижу снов, это не мой жанр.

Днем у тебя не было кошмаров, ты носилась везде, особенно когда нужно было есть.

Ты говорила, я не хочу есть, потому что еда не пролезает мне в горло.

Единственное, что ты хотела есть, и то не всегда, редко, были фрикадельки в томатном соусе с макаронами.

Ты вся пачкалась, и мне приходилось тебя переодевать.

Твоя сестра ела, но очень медленно. Она часами тянула свою бутылочку. Но она всегда допивала. И она хорошо спала, за нее я меньше волновалась.

Хочу ее навестить, сказал племянник. Не утомляй ее, она очень слаба. Ей нужны все ее силы. Кто-нибудь хочет пойти со мной?

Попозже сходим.

Попозже, когда мы к ней пришли, она ворочалась во сне. Она разговаривала, но ничего не было понятно. Бессвязные слова, фразы. Сестра снова сказала, это морфий.

Зачем ей колют столько морфия? Что у нее болит? Не знаю, всё болит.

Сестра хочет забрать ее из больницы, она считает, что больница ни к чему, что дома ей будет лучше. Она говорит об этом пробегающему мимо врачу.

Врач отвечает, что нет, нужно оставить, и что, если ее заберут, она умрет.

А здесь не умрет? Здесь, может быть и нет, говорит врач по-испански. Она хорошо реагирует на антибиотики. Но почему она бредит? Потому что так бывает. И что, так будет всегда?

Нет, это временно, говорит врач.

Она видит сны, вот и всё.

Врач торопился уйти, потому что было нападение на женщину.

Сестра спросила, тяжелый ли случай. Врач ответил, не думаю, что мы сможем ее спасти, но заранее никогда не скажешь. Так часто бывает. Такова жизнь. Можно сказать, ничего не поделаешь.

Сестра сказала, убийц не задерживают. Они сильнее полиции.

Врач ответил, видимо, да.

Пойдем спать, сказала сестра. Да. Пойдем.

Утро. Я слышу, как племянник возвращается из ночного клуба.

Я хотела бы быть, как он, ходить с ним танцевать.

Сказала об этом сестре, она пожала плечами. Он бы не согласился. Он танцует с людьми своего возраста. Да, конечно, сказала я. Он, должно быть, видит во мне старую даму: иногда вместо того, чтобы называть меня по имени, он зовет меня тетей, а мне, знавшей теть своей матери, их называли тремя тетями, всегда казалось, что тети должны быть старыми. Впрочем, три тети уже умерли, и у моей матери больше нет теть.

Но мы иногда еще о них говорим, вспоминаем о них и даже часто. Мы с матерью говорим о них и смеемся. И об отце говорим. Но в этом случае меньше смеемся, уж не знаю почему.

Мать считает, что он оберегает ее даже после смерти. Я всегда с ней соглашаюсь. Да, вероятно.

Я рассказала сестре о том, что мать сказала мне в первый вечер, потому что думала об этом, не переставая; мне нужно было обязательно ей об этом рассказать, что мать открыла глаза, чтобы сказать мне, что я была с ней агрессивна, и это было всё, что она мне сказала. Сестра снова сказала, что она бредит, забудь. Да, сказала я.

На свадьбе, то есть после свадьбы, когда мы ели и танцевали, мать не танцевала, это она-то, которая так любила танцевать на свадьбах и не только, я взяла сигарету, и мать зло сказала мне, не кури, а я зло ответила, оставь меня в покое, и закурила. Мать вспомнила об этом. Она это имела в виду, когда сказала мне, что я была с ней агрессивна, сказала, узнав меня в почти темной больничной палате.

Потом, когда она выписалась, она утверждала, что ничего не помнит, заставила меня рассказать, как это было, и как мы с Кларой несли ее по лестницам до ее комнаты, потому что она не могла идти, и как ее потом отвезли в больницу, а там нашли, что у нее эмболия легких, и врачи не были уверены, что она выживет. Я сказала, ты была на грани, но постепенно тебе будет лучше.

Она не чувствовала, что ей лучше.

Нет, уверяю тебя, тебе лучше, я не видела тебя несколько недель и могу сказать, что тебя не узнать, и тебе даже не нужен больше кислород.

До этого тебе всё время был нужен кислород, а сейчас совсем не нужен, и это изменение, изменение к лучшему, и у тебя румянец появился. Ты так считаешь, сказала она. Да, и это было правдой.

С. сказала мне перед моим отъездом, возможно, твоя мать умрет. Да. Это было возможно.

С. всегда говорила правду, и это была правда. Вполне могло быть так, что моя мать умрет, и хотя я говорила, что готова к этому, не думаю, что на самом деле была готова.

С. знала, что такое смерть матери. Но когда у нее спрашивали подробности, она говорила no comment. Всегда, только раз сделала исключение.

Когда я приехала в Мексику на свадьбу, я была потрясена, увидев мать. Сказала сестре, она за несколько недель постарела на двадцать лет, как это возможно.

Цвет лица у нее был землистый, она была худая, и она это знала, но несмотря ни на что, пыталась хорошо выглядеть, из-за свадьбы. Нельзя постареть на двадцать лет, когда твоя внучка выходит замуж, и с землистым цветом лица тоже нельзя ходить. Нужно радоваться. Однажды у твоей внучки будет ребенок, и нужно радоваться. Нарядиться, накраситься.

Радоваться.

Ей помогают одеться, потому что сама она со своим сломанным плечом больше с этим не справляется.

К счастью, это левое плечо. С ним уже ничего не сделаешь. У нее кости крошатся, как песок, и даже не удержат болт, если его поставить. Так мне сказал врач.

Я не знала, что сказать, спросила, но она же сможет пользоваться своей левой рукой. Да, но не так, как раньше.

Он смотрел на меня, но не отвечал, просто повторял, нет, не как раньше; хорошо, сказала я, тогда не будем делать операцию.

Я ошиблась, и теперь уже ничего не сделаешь, она совсем не может пользоваться левой рукой, да и не болты нужно было ставить, а протез, но я только позднее об этом узнала.

Тот врач оказался идиотом, но, как я где-то прочла, идиоты – тоже жертвы.

Когда она проснулась, я сказала ей, тебе уже не восемнадцать. Когда встаешь в туалет, включай свет, а потом потихоньку вставай.

Я всё вижу, мне не нужен свет. Я вижу свет от машин на улице, куда выходят окна столовой. Нет, ты должна включать свет.

Когда я ей сказала «тебе уже не восемнадцать», увидела, что ее мир рухнул. Она отказалась есть, отказалась пить и вечером, и утром, когда я к ней заходила, потому что днем я работала, а работа – это важно, я понимала, что она решила пустить всё на самотек, не бороться больше. Зачем бороться, когда тебе уже не восемнадцать. Она просто будет ждать смерти.

Я сказала себе, вероятно, она знает, что делает.

И так продолжалось всю неделю.

Сестра должна была приехать в пятницу, поэтому с четверга мать начала есть. Она боялась сестры. Она знала, что сестра ее так не оставит, не даст ей умереть. Она снова принялась есть. Она ненавидела больничную еду, поэтому мы с двоюродной сестрой привозили ей медицинское питание в бутылочке, и она его пила. Медленно, но пила.

Я сказала себе, что только со мной она хочет умереть.

Сказала себе, что теперь она, может быть, смирилась с тем, что ей уже не восемнадцать, и что в конце концов это должно было случиться, и не так уж это и страшно. Но нравиться можно в любом возрасте. Или почти в любом. С перевязанным запястьем, со сломанным плечом и когда везде болит, это сложнее, но всё равно возможно. Особенно с такими сильными и красивыми санитарами.

Она, вероятно, начала думать, что могла еще нравиться красивым молодым людям. Кроме того, она боялась сестры, которая должна была приехать, поэтому снова стала есть.

Я сказала ей, это замечательно, что она ест. Она мне едва ответила.

На свадьбу нужно было накраситься. Она накрасилась, и так стало еще хуже. Румяна ее еще больше старили. Румяна на щеках. Стало еще хуже, но я молчала.

Ты тоже можешь накраситься, говорила мне моя мать. Да.

Она никогда не сдается. До смерти она будет говорить мне такие вещи.

Я говорила себе, наверняка это хороший знак, потому она еще жива. Потому муж сестры говорит, что она сильная, твоя мать, очень сильная.

Я спрашивала себя, так ли уж хорошо быть сильной.

Все, муж сестры и, может быть, сама сестра говорили мне, потому она и выжила, она научилась выживать, и она должна была быть сильной, чтобы выжить.

Мне надоели все эти истории о выживании. Годами я думала только об этом. А теперь мне надоело. Осточертело. Я сказала себе, что, может быть, если мне надоело, значит, я начинаю выздоравливать, потому что я тоже больна. И всегда была больна. Это циклическая хроническая болезнь. Я каждый день принимаю лекарства для регулирования настроения. Это болезнь настроения. Впрочем, когда у меня очень хорошее настроение, я должна быть осторожна. Нужно, чтобы это очень хорошее настроение поскорее прошло, иначе меня запрут в больнице. Если у меня нет настроения, никакого настроения, мне ничего не хочется, тогда меня никто не видит и я не хочу никого видеть, тогда меня не запрут. Я немного наивно полагала, что если мне надоело думать о выживших и о тех, кто не выжил, значит, я победила свое настроение и свою болезнь, потом я прочитала, что это невозможно, что моя болезнь связана с ранним детством: когда я была младенцем, я не замечала, что у меня есть отец, или моя мать не давала мне это заметить, в итоге мы с матерью были слишком тесно связаны, и эта связь оказалась для меня фатальной. Это было неправдой, потому что когда я была маленькой, я всегда говорила, что хочу мужа, такого, как отец. То есть это была неправда, но это ничего не меняло.

И дело было не в том, что в моей ткани была дыра, которую в конце концов могли починить, но сама ткань была паршивой, и нельзя было ничего сделать. То есть я могу спокойно продолжать думать о выживших и о тех, кто не выжил, но больше не думаю, разве что муж сестры заставляет меня о них вспомнить. Или еще кто-нибудь. Или что-нибудь.

Об этом может напомнить всё что угодно, даже слова и вещи, которые могли бы напомнить о чем-то другом. И таких слов много: например, когда мне говорят, что воздух чистый, или что везде кишат паразиты, или что это кризис, и добавляют, как в тридцать третьем. Или даже еще более случайные вещи, я просто сейчас не могу вспомнить какие, еще слово «вспомнить» или «память». Сегодня столько запретов. Например, не курить, и от слова «дым» у меня тоже внутри всё сводит. Или от слова «равнина» или «земля».

Есть наконец ряд слов, таких как Рождество и Новый год, но это уже судороги другого рода.

А также «маленький Дед Мороз, когда вернешься с неба», даже слово «небо» иногда заставляет меня вздрагивать, хотя я люблю небо, любое, особенно широкий горизонт. Я так люблю небо, что могу часами смотреть на него из моей кровати в Париже.

Все говорят, тебе повезло, что у тебя из кровати видно небо, и я с ними согласна.

В Нью-Йорке мне приходится выворачивать шею, чтобы увидеть краешек неба, хотя я живу в Гарлеме. Когда я снова оказываюсь в Гарлеме, мне хочется вернуться в Париж, а после нескольких дней в Париже хочется уехать куда-нибудь в другое место, даже в Гарлем, но и в другое место, но я не знаю куда. Но я всё равно уеду. Да, уеду, потому что привезла С. в Нью-Йорк, и жизнь стала невыносима. У меня была бессонница, и я всё время плакала. Это было невыносимо.

Но С. заставляла меня говорить правду, и я говорила, да, этого я и хочу. Это должно быть хорошо, и я этого очень хочу. Она очень меня любит и дает мне много любви. Она говорит мне, давай, кончай с детством, хватит уже.

Да, я знала, что хватит, но у меня не получалось.

Не очень хорошо получалось.

И большую часть времени я молчала. Отказывалась говорить, пыталась поговорить иногда, но получалось плохо.

Если бы не то, что нужно было говорить правду, вероятно, наши отношения с С. долго бы не продлились, но мне казалось, что она всеми этими своими вопросами отрывает меня от меня самой и что это хорошо.

Но вместо того, чтобы говорить правду, я говорила гадости. Я говорила ужасные вещи ей и моим родным, и это не была правда. Я хотела их унизить. Я гордилась собой, а потом мучилась угрызениями совести.

Я смутно понимала, что так правду не говорят и что можно упрекать других, но не так ужасно, более отстраненно и доброжелательно. Но в моменты, когда я говорила фальшивую правду, я высказывала вещи настолько ужасные, что мне потом было физически плохо.

И снова я становилась тем, кто сдерживается и молчит, и всё снова превращалось в гнев, который медленно жег меня изнутри.

Но кто-то мне сказал, когда ты снимаешь фильмы, ты отдаешься этому целиком. Я не знала, потому что не знала себя, особенно не знала себя во всей целостности. А когда фильмы заканчивались, казалось, будто я ничего не сделала, только стекло чуть-чуть запотело. Мне это было нужно – чтобы стекло запотело. Я в этом нуждалась, но ткань у меня всё равно была паршивая.

Мне нравилось снимать фильмы, но когда другие люди говорили обо мне, называя мое имя и фамилию, я знала, что они говорят о человеке, который, по их мнению, сделал нечто большее, создал некое произведение, а не просто сделал так, что стекло запотело. Я не хотела с ними спорить. Какие там споры. Я не хотела говорить им, что это всё туман, поэтому не говорила ничего.

От моей матери исходит невыносимая тревога, и мы сторонимся матери, чтобы не заразиться ею, но всё равно заражаемся, и мать чувствует, что ее избегают и что с ней обращаются как с вещью; ну, не совсем так и даже совсем не так, но иногда она чувствует это, и тогда ее тревога усиливается, и мы еще больше ее избегаем.

Сестра сказала, не обращай внимания, не нужно обращать внимание, я вот не обращаю. Прихожу, ухожу, не говорю ей, куда иду, и не даю номер своего мобильного.

Матери срочно нужно позвонить моей сестре. Зачем ты хочешь ей позвонить, она на работе. Оставь ее в покое. Я всё равно должна ей позвонить и узнать, когда она придет.

Она придет на обед. Я всё равно хочу с ней поговорить.

Хорошо, я ей позвоню. У нее занято. Мать выкручивает себе пальцы.

А Д.? Д. – мой племянник, ее внук. А Д.? Он приходит, уходит, не говорит куда. Он здесь как в гостинице.

Ну мама, он же уже мужчина.

Я больше никогда не вернусь в Мексику. Сказала, как снег на голову, и это правда, больше не вернется.

Она возвращается к себе в Брюссель, там, по крайней мере, находишься на уровне моря и дышится лучше, чем в Мехико, который расположен высоко над уровнем моря, и, может быть, в Брюсселе она почувствует себя лучше. Во всяком случае, ей так сказали и пытаются заставить в это поверить, и она сама пытается в это поверить. И она идет с медсестрой, поддерживающей ее под руку, в сад, посидеть на солнце.

Она выходила отсюда всего три раза. Она говорит это как будто в упрек.

Но, мама, ты же не можешь стоять.

Она не это имела в виду. И я понимаю, но не показываю вида. Здесь она больше не хозяйка своей жизни. Люди вокруг нее приходят и уходят.

Она остается с медсестрой. Медсестра не отходит от нее ни на шаг, она даже больше ванну не принимает. Медсестра ее моет, поливает из душа. Ей так нравилось принимать ванну по утрам, это было настоящее удовольствие. Даже этого у нее не осталось.

Сегодня ей не хочется принимать душ, ее это утомляет.

Говорю ей, примешь завтра, ты всё равно не грязная.

Но сестра хочет, чтобы она приняла душ и не сидела в халате. Так будет лучше.

Сестра не выносит, когда мать сидит в халате. К тому же халат перекошен из-за ее сломанного плеча.

Не знаю почему, но в халате ее сломанное плечо больше бросается в глаза. И когда я спрашиваю у сестры, что будем делать с плечом, она говорит, ничего уже не сделаешь. Не говори об этом, она больше о нем не думает. Ей будут помогать одеваться, это не так страшно. Не так страшно, но что тогда страшно? В конце концов, люди живут и со сломанным плечом. Едят, спят.

Даже с разбитым сердцем, деформированными руками, со всем этим живут люди.

Ты знаешь, она мной командует, говорит мать, я не могу делать то, что мне нравится, она злится на меня, твоя сестра.

Ты знаешь, я ем, даже часто. Да, тебе лучше, лучше, чем месяц назад, говорю я.

Нужно время, ты была очень больна, но теперь поправляешься, уже поправилась.

И мне уже хочется уехать, как обычно, а сейчас уехать – значит, вернуться в Гарлем.

Однако с тех пор, как мы с С. живем в Гарлеме, я не написала ни строчки. Тогда зачем возвращаться? Я не говорю, ни что С. мешает мне писать, ни что я мешаю ей, ей надо целую книгу написать, но когда мы вместе, что-то в нас нам мешает.

Притом что каждая хотела, чтобы другая писала и была счастлива. Но всё происходит наоборот. Я даже заметки больше не делаю. И единственное, что мне приходит в голову записать, но я не записываю, это то, что я стала хуже слышать высокие звуки и иногда не всё понимаю.

Я угодила в сеть, которая каждый день сжимается вокруг меня, и чем больше она сжимается, тем меньше любви.

Возможно, однажды я спрошу себя, где эта сеть, и мне будет ее не хватать.

Надеюсь, что нет, но никогда не знаешь заранее. Я привыкла строить себе тюрьмы. И если это – еще одна тюрьма, то почему бы мне потом по ней не скучать. Одна тюрьма, другая – какая разница. Но эту я ощущала сильнее, чем другие, которые были мне привычны.

А всё так хорошо начиналось. Я даже однажды сказала ей, что счастлива.

Теперь я пытаюсь ей сказать, выпусти меня из этой сети, дай мне дышать, ты причиняешь нам боль. Я хочу порвать с ней, не знаю как. Я прихожу, ухожу, прячусь, вру. Очевидно, после я не помню, что говорила, но она помнит. Она помнит, она всё помнит, что я говорила, и всё остальное. Каждое слово, каждое дыхание, каждое молчание, каждый раз, когда я опускала голову и когда отворачивалась, каждое «не знаю, почему-то не спится», «не знаю, но я проснулась в слезах». И я говорю ей, что это правда, я не знаю. И часть меня говорит, что правда, а часть не знает, в любом случае, знает не до конца.

И она со своей безупречной памятью сказала мне, ты говорила мне на прошлой неделе (во вторник), что ты знаешь, почему больше не спишь. Больше не знаю, ответила я. Не знаю, что я сказала.

Она мне не поверила и так и сказала. Нет, знаешь. Я защищалась и проваливалась всё глубже.

Она такая наблюдательная, что каждый раз, когда я при помощи нежного слова или жеста пытаюсь загладить всё остальное, это остальное вылезает и становится еще хуже.

Тогда я больше не пытаюсь ничего загладить и молчу. Но так тоже только хуже. Всегда только хуже.

Она сидит, или лежит, на ужасном обитом кожзаменителем черном диване и читает, или пытается читать. Не знаю.

Теперь я говорю себе, что диван не так уж плох. Но тогда он казался ужасным.

Она читала или пыталась читать, но мне казалось, что она не столько читала, сколько следила за мной, уж не знаю почему. Или нет, немного знаю. Она была начеку.

Она воображала, что я ее брошу прямо там, что я наверняка собираюсь ее оставить. И потому следила за мной. Изучала. Читай, думала я, пиши. Не беспокойся ты так обо мне.

Она говорила мне, ты приходишь, уходишь, лишь бы не оставаться здесь со мной, в какой-то степени это была правда. Это было так.

С утра я искала себе какое-нибудь дело, чтобы не сидеть там с ней. Чтобы она не могла за мной наблюдать. На самом деле у меня не было желания выходить из дома, у меня был вирус, болел живот, я не спала ночью. То есть я хотела сидеть в доме 527 по Западной. Язык не поворачивается сказать «дома». Нет, я не чувствовала себя дома, разве что иногда. Да, иногда мы лежали, обнявшись, это были моменты передышки, а потом всё начиналось снова, потому что мне не удавалось заснуть, я просыпалась в слезах.

А она опять начинала задавать свои вопросы, почему ты плачешь, я не знаю. Нет, знаешь. Нет. Так бывает, вот и всё.

Нет.

Я пытаюсь спорить, иногда бросаю свои попытки. Я задыхаюсь.

Она смотрит на меня темными и ужасно серьезными глазами, смотрит, и мне кажется, что она видит меня насквозь. Она так давно не отрывает от меня взгляд, что ни с того ни с сего я вздыхаю, чтобы от него отделаться и забыть.

Однажды я сказала своему лучшему нью-йоркскому другу, дело кончится убийством. Попыталась рассказать, что случилось, чтобы понять, был ли кто-то прав или виноват в этой истории.

С. с ее умом почти сумела убедить меня, что, когда я звоню кому-то из прошлого, кто был до нее, я неправа. Неправа, когда закрываю компьютер, когда она приходит, чтобы скрыть то, что писала, но это была неправда. И я не писала. Я объясняла ей, что делаю это машинально, но так было еще хуже, тогда я замолкала. Я говорила всё меньше, чтобы не дать ей повода для ужасных упреков, которые совершенно не понимала.

Тогда она упрекала меня в том, что я молчу.

Я пыталась что-то сказать, подбирала слова, не находила.

Тогда я снова молчала.

А потом в квартире темнело, и молчание становилось еще более гнетущим.

Мать без конца выспрашивала подробности того, что с ней случилось. Ей нужно было восстановить всё и в правильном порядке. Ей казалось, что если она восстановит всю эту историю, она почувствует себя лучше.

Ты была совсем на волоске. Правда? Расскажи мне, что произошло. Я рассказываю. Она говорит, правда? Снова выспрашивает подробности. Еще спрашивает. Затем говорит, я ничего не помню.

Я ничего не помню, ты представляешь, как можно всё забыть. Есть вещи, которые я бы предпочла забыть, но не эту историю. Этой истории мне будет не хватать. Когда я ее как следует узнаю, я смогу ее забыть, но до этого я хочу иметь возможность о ней вспоминать, а я ничего не помню. Мне от этого плохо.

Тогда я ищу в памяти детали и понимаю, что я тоже забыла, и не понимаю, каким образом она оказалась в скорой помощи. Но она хочет непременно знать. Тогда я говорю, наверное, ты что-то подцепила в самолете. В самолете часто можно что-то подцепить. И нет необходимости вспоминать обо всем. Ты жива, это самое главное. И думаем про себя, я, по крайней мере, думаю, жива, но в каком состоянии. С потухшими безрадостными глазами. Нужно ли было возвращать ее из мертвых, спрашиваю я себя. Но она-то хотела жить. Все говорят, что она сильная. А я смотрю на это несчастное создание, исхудалое и встревоженное.

Мы ставим ей кресло в саду, надеваем большую соломенную шляпу на голову, и издалека кажется, что это рай (или идиллия). Да, старая женщина, но она наслаждается солнцем, своими детьми, своими внуками.

Но дети, внуки только проходят мимо, привет, пока, ты уже уходишь, да, на работу, и тебя тоже целую. Да.

И я спрашиваю, не хочешь немного почитать, нет, я плохо вижу. Послушать музыку, нет, от слухового аппарата у меня болит проход левого уха, я вставила его слишком глубоко. Аппарат меня ранит. Видишь, покраснело. Это пройдет. Да, говорит мать, может быть, но не проходит. Пройдет, как и всё остальное, но всё проходит сложнее и сложнее. Никто не хочет это слушать, поэтому все уходят, а она остается с медсестрой, не говорящей по-французски. И со мной, когда я приезжаю на два-три дня.

Чаще всего это говорит муж сестры, но иногда шофер и другие, например, медсестра, медсестра, которая ни на шаг не отходит от матери. Все говорят, что она сильная.

В конце концов мать достала эта медсестра, я это хорошо вижу, и то, что ей всё время говорят, что она сильная, когда она чувствует себя такой слабой. Но она молчит, потому что не у себя дома. А когда говорит что-то, ее всё равно не слушают. Все лучше нее знают, что ей полезно. Поэтому медсестра спит с ней в одной комнате. Мать говорит, странно, просыпаешься – а у тебя в соседней кровати медсестра, не говорящая по-французски.

Медсестра хочет выучить французский, но быстро ей не выучить. Тогда они объясняются другими средствами. Но моя мать предпочла бы медсестру, говорящую по-французски. Тогда она хотя бы могла с ней разговаривать.

Поэтому всё остается по-прежнему, и утром это даже кстати, потому что утром она кричит, что хочет есть, а в этом доме все встают поздно, даже горничные, тогда медсестра приносит ей кофе и хлопья, и это ее успокаивает. Иногда она даже засыпает после этого, тогда она просыпается вместе со всеми, когда в доме наконец начинают шуметь, и часто моя сестра заходит к ней узнать, хорошо ли она спала, и говорит ей, мама, вставай, не лежи в кровати. Нет, я встаю.

Но знаешь, мое здоровое плечо тоже начинает болеть. Да, это из-за дисбаланса между плечами, одно согнуто больше другого. Болит? Не сильно, но я чувствую, плечо как будто мертвое. Да, в Брюсселе ты пойдешь к своему кинезиологу, он тебе поможет. Мать обожает своего кинезиолога, и его есть за что обожать.

Она вернется к себе в Брюссель. Пока она не может вернуться, еще слишком слаба, но очень скоро.

Ей хочется побыть одной, и в то же время она немного боится, но в основном она хочет домой и делать всё, как хочет.

Но она еще не может ничего делать сама. Руки трясутся, ноги едва реагируют. Нужно укреплять мускулы, мамочка, нужно, чтобы ты ходила. Я уже немного хожу, минут пять. Завтра ты будешь ходить шесть минут, а послезавтра – семь. Да, она кивает головой. Да, возможно.

Когда она садится, ее либо поддерживают, как правило, медсестра, либо она падает на свой стул. Без мускулов ничего не сделаешь. Ешь протеины, мама. Ей делают уколы витамина В12, иногда даже переливания крови от анемии.

Однажды сестра пришла ко мне в комнату, где я сплю, бывшую комнату ее дочери, которая вышла замуж. Но я, как обычно, легла рано, чтобы убежать от жизни. Сестре нужно со мной поговорить. Она так больше не может, и я ее понимаю.

Мы обе спрашиваем себя, всегда ли она была такой: повернутой на себе, эгоисткой или вроде того. Или еще кем-то.

Мы не можем вспомнить. Мы больше не вспоминаем хорошие моменты. Не вспоминаем, какой была наша мать когда-то.

Не вспоминаем, как она нами занималась. Что благодаря ей в доме была радость.

Не вспоминаем, как она приходила за нами в школу, защищала нас, боролась за нас. Мы этого больше не вспоминаем.

Ни того, как она однажды тайком от отца пошла в универмаг, где я что-то украла. И как унизительно это для нее было. Не вспоминаем и то, как она экономила, чтобы послать мне двадцать долларов, когда я в первый раз сбежала в Нью-Йорк.

И вдруг я вспоминаю, это ужасное воспоминание, вспоминаю, как они с отцом пришли ко мне в клинику, в которой меня закрыли. Они шли в тумане по большому парку. Они были такие маленькие в этом тумане.

Я сказала себе, увидев их издалека, буду вести себя прилично.

Я знала, что им обоим было не по себе. Что оба страдали от того, что дочь закрыли в клинике. Да, надо было вести себя прилично. Этого я сестре не сказала.

Они говорили с врачом. Врача звали доктор Кампань[1], и он носил кожаный галстук.

Я сказала ему, это же не ваше настоящее имя, вы прячете ваше настоящее имя во французской земле, в деревенской земле, но я знаю, что вы не из деревни, добавила я, играя с его галстуком, и дальше сказала, как бы невзначай, вы знали, что немцы делали лампы из кожи евреев?

Тогда у меня всё отобрали, ножницы и всякое такое, всё острое, и заперли меня.

Ночью я хотела выйти из палаты, чтобы пройтись по коридору. Меня достала моя палата. Я попыталась открыть дверь. Ничего не получилось. Я сказала себе, наверное, я не понимаю, как она открывается, из-за моей непрактичности. Но я очень хорошо понимала, что дверь заперта на ключ. Меня просто-напросто заперли. Я сказала себе, что не надо было мне рассказывать всё это доктору Кампань и о евреях говорить не надо было. Сказала себе, они не имеют права. Это уже слишком. Я сюда приехала не за этим. Не за тем, чтобы меня запирали, а чтобы мне стало лучше, а так как запирание – часть моей проблемы, мне стало хуже.

Как только рассвело, я позвонила своему доктору в город. К счастью, телефон работал. Он освободил меня из этой палаты. Мне дали палату, окна которой смотрели на парк, и дверь открывалась в парк, а воздух ведь полезен для здоровья, например, деревенский воздух. Но я часто не люблю деревню. Не помню уже, отдали ли мне ножницы. В любом случае, я быстро уехала в Брюссель, пройдя через большой затянутый туманом парк, и там я долгое время жила с отцом. Так я лучше узнала моего отца и полюбила его. Его было за что любить.

Однажды мать сказала мне, когда я вышла оттуда, сердце у меня было мертво. Может быть, оно уже было чуть-чуть мертвое, когда я была маленькой или даже всегда, но мне так не кажется. Я не знаю. Да и к чему знать такое. Это, вероятно, нужно, чтобы защищаться от всех этих слов любви, которые порой звучат фальшиво, немного фальшиво в любом случае и даже часто. Но порой нет.

Кроме этого, она ничего не рассказывала о том месте, когда я ее спрашивала, только такие вещи, как подруга меня спасла тем, что воровала картошку. Она рассказывала мне только о замечательных вещах. Иначе она ничего не могла сказать.

Мать чувствует, что моя сестра хорошо защищается, а мне это дается сложнее.

Она знает, что сестра делает всё, что нужно, чтобы сохранить ей жизнь, любой ценой, но только не слушает ее, не прижимает к себе, а мать больше всего хочет и больше всего нуждается именно в этом, чтобы ее прижали к себе, и так она забудется или наоборот, почувствует, что живет.

Я не думаю, что я такая, как она. Но тогда почему мне однажды взбрело в голову поехать к С. в Лондон? Да, да, зачем, если не за тем, чтобы меня обняли, а я даже не знала бы эти руки, знала бы только по мейлам, или смс, или по личным сообщениям в фейсбуке. Да, я фантазировала, и это было потрясающе. Надо было так всё и оставить, в фантазии, так для меня лучше, особенно когда это так начинается. Но это случилось впервые, я никогда не переживала подобный опыт, и я была доверчива и беззащитна.

Я сказала сестре, не надо было тебе заводить мне фейсбук.

Сестра ответила, я тебе не для этого его заводила.

Знаю, но это случилось и отменить это уже трудно.

Тебе да, возможно, сказала моя сестра, которая была замужем больше тридцати лет.

Она сказала мне это очень мягко. Эта мягкость меня растрогала до слез. Я сказала ей, ты сегодня очень красивая. У тебя очень красивое платье. Ты так считаешь? Я сказала да, знаешь, у меня еще бывают моменты.

К счастью. А тебе не кажется, что маме лучше, у нее еще нет хороших моментов, то есть я имею в виду по-настоящему хороших, но ей лучше. Да. Правда. Но она говорит меньше, чем раньше, и ее это утомляет. Иногда она говорит, и для нее это хороший момент, на данный момент.

Однажды утром она много говорила со мной. Я ей отвечала, уже не помню что. Иногда слова, которые она говорит, не имеют значения. Важно ответить на то, что не выражено. Поэтому я говорю ей то, что она хотела бы услышать.

Говорю, что уеду из Нью-Йорка, вернусь в Париж, так я буду близко и буду часто приезжать к ней в Брюссель. Не каждую неделю, но часто. Да, это было бы прекрасно, говорит она. Вот, пожалуйста, я не умею защищаться.

Я тут же думаю, что не надо было мне этого говорить матери и, возможно, мне лучше остаться в Нью-Йорке, тогда бы я время от времени звонила ей по скайпу и всё. Ну ладно, поживем – увидим.

Мать снова говорит, я больше никогда не смогу поехать в Мексику.

Нет. Скорее всего, нет. Я говорю, они сами к ней приедут, сестра, ее муж, ее племянница с мужем и ее внук, которого она так бы и съела.

Он такой хорошенький, говорит она мне. Да, говорю я, хорошенький. И нежный для мальчика, это удивительно. Иногда берет меня за руку, и мы идем по кварталу несколько минут, больше я не могу. И я чувствую себя такой гордой, и сердце у меня наполняется радостью. Да, мама, знаю.

Она также очень любит свою внучку, которая только что вышла замуж.

У внучки, возможно, скоро будет ребенок, но когда, никто не знает, никто не может сказать и не осмеливается спросить, есть ли у нее такие планы. Сестра говорит, я полагаю, они с мужем еще немного подождут. Но зачем ждать, сейчас же самое время, говорит мать, она уже не такая молоденькая, молоденькая, но уже не настолько.

Все вздыхают и хотят, чтобы моя мать не трогала эту тему, особенно в присутствии внучки, которая очень обидчива и вспыльчива, как и ее мать. К счастью, они с мужем уехали в свадебное путешествие в Азию. Это будет прекрасное путешествие, и все очень за них рады.

Мы с папой ездили в свадебное путешествие в Париж, говорит моя мать, в матрасе были блохи, и туалет был в коридоре, мы чесались всю ночь. Потом вернулись. Но все-таки это было свадебное путешествие. А на следующий день вышли на работу, нужно было работать. Я знаю, мама.

Мы много работали в жизни. Знаю, мама, это было при мне. Ты тоже работаешь. Да, но не столько. И все-таки ты работаешь. Сейчас я почти ничего не делаю, у меня в голове пусто, никаких идей. Или слишком много идей, подумала я.

Идеи появятся, говорит мать. Ты всегда так говоришь. А что если в этот раз не появятся?

Мама, медсестра тебя оденет. Ты красишься, красишь губы, ты же видишь, это не идет к халату. О, так хорошо немного поговорить. Да.

Я хочу есть, говорит моя мать. Они придут, и поедим все вместе. Но уже три часа, и я хочу есть. В Бельгии я ела в полпервого. Здесь всё не так. Поешь супу, пока ждешь.

Мне уже давали суп, но он был такой легкий, что я ничего не почувствовала. Я хочу, чтобы они вернулись с работы, терпеть не могу ждать. Съешь корочку хлеба. Я не могу, он царапает мне десны.

Знаю, не надо было мне говорить «съешь корочку хлеба». Съешь какой-нибудь фрукт. Пока ждешь. Прямо перед обедом?

Да, фрукты лучше есть перед едой. Я читала об этом в газете.

Мне не хочется.

Значит, ты не очень голодна.

Она вздыхает.

Медсестра начинает беспокоиться.

Мать пытается встать с кресла.

Видишь, мне еще нужна помощь.

Да, вижу. Но тебе уже лучше. Пройдись. Так забудешь о голоде.

Она делает несколько шагов, опираясь на медсестру, и говорит ей что-то по-французски, медсестра улыбается, как будто понимает, но она не понимает.

Мать ведет медсестру в столовую, медсестра помогает ей сесть на ее место.

Входит сестра и говорит, о, ты уже здесь. Да, я вас ждала.

Все уселись за стол. Блюда на столе.

Медсестра режет овощи и мясо на совсем маленькие кусочки. Моя мать со своим сломанным плечом не может есть иначе.

Все едят с большим аппетитом, кроме матери.

Ни с того ни с сего она делает мне замечание по поводу того, как я ем.

Мой племянник смеется. Ты обращаешься с ней как с четырехлетним ребенком, и тут все начинают смеяться.

Мне не хотелось смеяться, но я все-таки засмеялась вместе со всеми.

Мать сказала, зачем ты так смеешься, это глупо. Для меня ребенок всегда остается ребенком. Племянник сказал, это верно, но ты обращаешься с моей тетей так, как будто это не выросший ребенок, это смешно.

Смейтесь, смейтесь, сказала мать. На здоровье. Только мы не смеялись со времен свадьбы, особенно перед фотографией, на которой мать улыбается на свадьбе. Нам не нравилась эта ее улыбка.

А ведь смеяться полезно, и в Гарлеме я почти совсем не смеялась, разве что изредка. Я привезла ее в эту квартиру, в этот город, которого она не знала. Бросила ее там из-за свадьбы, потом из-за умирающей матери. К умирающей матери она предложила поехать вместе со мной.

Я сказала «нет».

Она бросила свою квартиру, подругу, работу, и раз в неделю, иногда раз в две недели я говорила ей, у нас ничего не получается, мы не понимаем друг друга. В конце концов я сказала ей с гордостью, я тебя больше не люблю. Она сказала мне, это невозможно. Это неправда.

С гордостью, потому что я считала, что наконец-то сказала то, что мне всегда так трудно сказать. Сказала себе, хоть раз я сильная, говорю как есть. Говорю правду.

Я чувствовала, что за мной шпионят, меня анализируют, изучают, у нее был такой тонкий слух, что даже когда я говорила по телефону «я тоже тебя целую», она слышала, она знала, что я говорю «я тоже тебя целую».

Она входила в спальню, глаза у нее были черные от гнева, и она часами говорила мне, что не может это выносить. Она кричала. Собака смотрела на нас, сначала на одну, потом на другую. Я гладила ее по лапе и говорила, не волнуйся. Собака волновалась, С. волновалась, я тоже страшно волновалась и задыхалась. Я каждый день задыхалась чуточку сильнее, за исключением дней, когда сдавалась, больше не звонила Л., не искала себе занятий, для которых нужно было уходить, не бежала от нее. Нет, я сдавалась. В первые дни это было хорошо. А потом стало ужасно. Нет, я не хотела сдаваться, я хотела звонить, смеяться со всеми подряд.

На свадьбе подруга сестры подошла к моей матери и обняла ее с большой симпатией, даже с любовью, и мать наконец улыбнулась.

Потом эта подруга встала позади нее и подозвала фотографа, чтобы он сфотографировал их вдвоем. Мать сказала, что она уже не такая фотогеничная, даже наоборот.

Нет, сказала подруга, напротив. Она обнимала исхудалое тело моей матери. В зале стоял страшный шум, музыка, крики, смех, даже хору танцевали. Нужно было кричать, чтобы тебя услышали.

Мать приоткрыла губы, когда фотографировалась, у меня сердце сжалось. Это была деланная улыбка. Не улыбайся, мама, не стоит, но она растянула губы, как будто в улыбке, а фотограф не торопилась. Мать ждала, она держалась максимально прямо, губы застыли в этом подобии улыбки, лицо землистое, губы слишком красные, слишком накрашенные. Как будто кровоточат.

Наконец, их сняли. Мне стало легче, ей тоже. Я пошлю вам фотографию, говорила женщина, всё еще обнимая мою мать. Очень мило с вашей стороны, но не стоит, сказала мать. У вас и так много работы. Совсем нет, сказала подруга моей сестры.

Мама, уже поздно, пора домой. Да, поздно, сама не знаю почему, но я устала. Раньше я на свадьбах не уставала.

Да, но день выдался долгий. Она посмотрела на меня почти с ненавистью. Дело не в этом. Нет в этом.

У меня больше не было сил. День начался в семь, фотографы приехали в восемь, потом сразу парикмахеры, визажисты. К счастью, тебя причесали, накрасили. Мне хотя бы не стыдно за тебя.

Я выпила бокал вина залпом. Смотри, не опрокинь. Не опрокину.

Пятна потом не выводятся. Знаю. Иногда выводятся.

Она еще немного подождала. На мгновение она вышла из своего ступора.

Потом она сказала, а как мы вернемся. Есть минивэн с шофером. Он здесь за этим.

Думаешь? Она опять встревожена. Уверена, но если хочешь, схожу проверю. Да, сходи. Она снова заламывает руки. Я ей потихоньку их расцепляю. Тогда она вцепляется в свою сумочку.

И вдруг спрашивает, а где твоя собака? В Париже.

За ней кто-нибудь присматривает? Да.

Когда я вернулась к ней, посмотрев на ждущий минивэн и шофера, стало еще хуже. Она не могла встать. Мы с Кларой ее поддерживали и вместе с ней прошли большой зал среди шума, танцев, столиков и бури радостных криков.

Моя мать еле шла, отвоевывая каждый шаг и задыхаясь.

Мы почти донесли ее до машины, затем занесли на лестницу в доме и так до ее спальни, где мы ее молча раздели.

Мы с Кларой посмотрели друг на друга. Мы понимали, что это серьезно. Сказали друг другу тихо: дело плохо.

У нее был вид, как у живого мертвеца с пустыми, почти безжизненными глазами. Но жизнь в ней все-таки была.

Я держала ее за руку. Она закрыла глаза. Я не знала, заснула ли она, но глаза были закрыты. Она дышала, тяжело.

На следующее утро ее снова положили в больницу, в неотложку.

А мне нужно было уезжать, зарабатывать на жизнь в Нью-Йорке.

Сестра сказала, езжай, ты всё равно здесь не можешь ничего делать.

И если что, она будет жива, когда ты вернешься, я в этом уверена. Я не знаю. Нет. Будет. Шофер отвезет тебя в аэропорт. Езжай.

Езжай в Нью-Йорк. Работать. Поезжай. Возвращайся.

В Нью-Йорке началась бессонница, ночь за ночью.

Квартиру мы выбрали вместе из-за алькова, разделявшего две главные комнаты.

А потом сделали всё по почте: залог, деньги.

Мы не могли себе представить, что стены будут так тесно обступать окна снаружи.

Видно только кусочек неба.

Иногда голубого.

Снег шел только раз, в ноябре.

С. обрадовалась.

Она немного замерзла, но радовалась.

Я села в самолет. Я уже на себя злилась, не нужно было мне уезжать.

Я пыталась читать, но какое там. Потом сказала себе, мне нужно подготовиться. Но как? Нужно представить себя без нее. Но у меня не было никакого воображения. Тогда я стала смотреть в окно, на небо, на облака. В Нью-Йорк лететь так долго. Я говорила себе, мы никогда не долетим. Я била ногой по спинке переднего кресла, сама того не осознавая. Женщина повернулась и сказала мне прекратить, грубо. Ясно, что она не могла знать. Она думала, что я делаю так нарочно, что мне плевать на нее и на ее спину. Я не пила, не ела. Вставала, потом опять садилась. Мы никак не могли долететь. Ничего не поделаешь. Я пыталась дышать, как меня учили, когда у меня приступы тревоги. Но у меня даже не было тревожности. Нет. Я просто пыталась подготовить себя к смерти матери.

Затем нам велели пристегнуть ремни по-английски и по-испански. Мы садились. Мне уже не хотелось садиться. Я хотела остаться в самолете навсегда.

Но мы сели, и люди стали проталкиваться к выходу из самолета, а я ждала. Когда все вышли, я поднялась, я уже ног не чувствовала, но шла.

Чемоданы вращались. Я не обращала внимания. Ждала вместе со всеми, но забыла, зачем.

Вдруг вспомнила, что у меня был чемодан и что мне нужно забрать его с ленты.

Я перепутала. Взяла чужой чемодан.

Кто-то подошел, вырвал у меня чемодан из рук, крича что-то по-испански.

Я сказала, sorry, gracias. Mucho gracias. Поняла, что должна была сказать что-то другое, поэтому потом больше ничего не говорила.

Я стояла перед багажной лентой и в конце концов забрала свой чемодан. Он остался один, это наверняка был мой.

В синагоге, которая была полна народу, мы ждали.

Там у меня под носом были фотографы, операторы. Я их расталкивала. Я хотела увидеть, что будет происходить. Рядом со мной была кузина.

Потом вдруг заиграл свадебный марш, все обернулись.

Не знаю, как именно всё произошло, муж моей сестры шел между рядами с моей племянницей, своей дочерью в белом платье.

Что было потом, я уже не помню. В конце шла моя мать под руку со своим внуком, вид у нее был суровый. Я погладила ее по щеке, когда она проходила мимо меня, после обернулась к кузине и сказала, она долго не протянет. Не знаю, что ответила кузина. Думаю, сказала, она бледная, но я не уверена, полагаю, она опустила глаза. На свадьбе о смерти не говорят. Чуть позднее я видела, как она вытирает слезы, потом она сказала, не говори так, а потом, никогда неизвестно, может быть, она поправится. Да, может быть. Но мне верилось с трудом. Тогда кузина уронила сумочку, мы обе присели, чтобы подобрать разбившуюся пудреницу, из которой высыпалась пудра, помаду, щетку для волос, мелочь. Бумажные платки.

Всё остальное я забыла. Разбитые бокалы, обмен кольцами. Всё. Но есть фотографии. Однажды я их посмотрю.

Я несколько раз распихивала фотографов, столпившихся на маленькой эстраде. Бесполезно. Мне было ничего не видно. Я ничего не видела в тот день, кроме матери.

И вместо того, чтобы радоваться, я всё время чувствовала, как у меня сжимается сердце, вдобавок мне было ничего не видно.

Я спросила сестру, можно ли С. приехать. Она сказала, момент неподходящий. Я понимала и не понимала. В конце концов, что это меняло. С. сидела одна в Нью-Йорке и ждала меня. Она была одна, никого не знала. Что она будет делать? На свадьбе было столько народу. Ее бы никто не заметил. Или заметили бы все. Разве она настолько другая. Сестра сказала, она не разговаривала со мной в Венеции. А со мной разговаривала, сказал ее муж. Сестра сказала, М. могла бы приехать. Когда она это сказала, я еще раз подумала о М. Вспомнила о нашей близости. Обо всем, что между нами было. Я не помнила, почему всё вдруг прекратилось. С С. такой близости не было, разве что в фейсбуке и немного после. Чуть-чуть после, но всё равно не такой. Это было нормально, они были разные, и С. была так молода. Значит, и близость была разная. Я не могу этого отрицать. Итак, другая была близость. Потом что-то постепенно исчезло. Пришло что-то другое. Потом всё закончилось. К счастью, С. не могла читать мои мысли издалека. Я сказала себе, на этот раз ее здесь нет. К счастью.

Сестра сказала, Л. тоже могла бы приехать, потому что она член семьи.

Но не С. Я сказала, понимаю, затем разозлилась на себя за это, но я понимала сестру. Сестра хотела, чтобы всё прошло хорошо. И все, кого пригласили, были частью этого, но не С.

После я попыталась немного потанцевать, чтобы быть как все. Я обычно всегда так делала на свадьбах, когда была молодая и когда был жив отец.

Сестра сказала мужчинам, мальчикам, что меня надо посадить на стул, который несколько раз поднимали и опускали.

Потом я вернулась к матери. Глаза у нее были пустые. Платье висело с одной стороны из-за сломанного плеча.

Думаю, что у нее даже не было сил порадоваться свадьбе, а бабушка должна радоваться. О чем она думала? Вероятно, о том, что у нее болело. Время от времени она заламывала руки. Я не могла на это смотреть.

Раньше она так любила танцевать на свадьбах и не только на свадьбах, во время отпуска в Италии или где-то еще, и она хорошо танцевала.

В Нью-Йорке С. написала несколько писем, в частности, нашей квартирной хозяйке, молодой женщине. Позднее мы встретились с ней и с ее матерью, очень элегантной женщиной в шляпе. С. написала, что в квартире есть кое-какие проблемы и что она только что видела мышь в коридоре, ведущем в гостиную. Совсем маленькая мышка, но всё же мышка, а она не привыкла к мышам и думала, что едва ли когда-нибудь к ним привыкнет; если потребуется, привыкнет, но надеется, что больше их не увидит.

Она знала, что мыши могут размножаться, но тогда, даже если потребуется привыкнуть, она привыкать не собирается. В детстве она читала книгу о Гарлеме, где на бедняков нападали крысы, и сказала себе, что если мыши появились, то, возможно, когда-нибудь появятся и крысы. Она видела, как мышь выскочила из дыры около батареи, и ей удалось заткнуть эту дыру. Но были и другие дыры, а она не могла всю свою жизнь затыкать дыры.

Она также написала, что стиральная машинка плохо работала: когда она останавливается, в барабане остается вода, а это ненормально.

Но чем С. еще занималась в Нью-Йорке в полном одиночестве? Я позвонила ей, она сказала, кажется, у тебя всё очень плохо. В самом деле. Я не отдавала себе отчета. В сущности хорошо, что она не приехала, потому что на ужине перед свадьбой я смеялась с молоденьким мальчиком, который меня смешил. Только и всего.

Ей бы это не понравилось. Она бы сказала, что это флирт. Но для меня это был пустяк, мне просто хотелось посмеяться. Посмеяться посреди объявленной катастрофы. Посмеяться на вулкане. Все удивлялись, что я так много смеюсь, и удивлялись, что я в таком хорошем настроении. Однако С. сказала мне по телефону, кажется, у тебя всё очень плохо. Она издалека почувствовала, что скрывается за этим смехом. Но, к счастью, сам смех она не слышала, иначе она бы оскорбилась. Сейчас я говорю «оскорбилась», а тогда бы сказала «ревновала», ревновала по пустякам. Как будто у меня нет права немного посмеяться.

Было хорошее вино, хорошая еда и смешной молодой человек рядом со мной, и я смеялась, я его подначивала, и мы смеялись от души. Я уже давно так не смеялась. Настолько давно, что уже и не помню, что можно так смеяться.

В Нью-Йорке мне нужно быть осторожной, когда я смеюсь. Я еще иногда смеялась, но гораздо меньше обычного. И мне этого не хватало, я мрачнела и уходила звонить с улицы, чтобы успокоиться.

Там было плохо слышно из-за шума, но я смеялась, и мне было приятно.

Звонила своим друзьям в Париж, и было приятно.

Кто-то сказал сестре, я и не знал, что у тебя такая сестра, такая смешливая.

Ну да, сказала сестра, почему бы и нет.

Недолго я смеялась. Со следующего дня мне уже будет не до смеха.

Я сказала себе, хорошо, что сестра сказала, что для приезда С. момент неподходящий. Моя сестра часто бывает права. И в этот раз она была права, как никогда, впрочем, я знала, что она была права, я не стала настаивать, когда она сказала, что для приезда С. момент неподходящий. В любом случае, не на свадьбу ее дочери. Я не настаивала, и на самом деле я была довольна, хотя и злилась на себя за это. Да, злилась, но говорила себе: тем хуже. И потом была уверена, что С. здесь не понравилось бы, к тому же она была робкой, но не понравилось бы ей не поэтому.

С десяти часов в день свадьбы они уже все были там.

Народу в доме было битком. Фотографы, парикмахеры, визажисты, все были там, и все суетились. Фотографировалось всё, каждая секунда жизни.

Малейший жест, улыбка, остановка на лестнице. Или где-то еще, всё фотографировалось, и нужно было всё время улыбаться.

Моя племянница стояла наверху лестницы. На ней поправляли свадебное платье.

Платье было великолепное, племянница была великолепна и улыбалась. Клара надевала ей фату на голову. Она принимала одну позу, потом другую. И всё, абсолютно всё фотографировалось.

Через какое-то время я почувствовала, что меня достали эти фотографы. Племянница сказала, что это только начало. Сухо сказала, возможно, или с юмором и немного отстраненно. Но, скорее всего, с юмором, ну или я ничего не понимаю. Что я там делала. Всю свою жизнь я была против такого. При этом я побывала на многих свадьбах, особенно в молодости, и каждый раз я пыталась прилично выглядеть и иметь очень радостный и очень молодой вид ради отца. Я еще не знала, что он знает, что я другого жанра, и понимала, что он надеется, что однажды наступит и моя очередь.

Почему, если я была так против, я побывала на стольких свадьбах, а это всегда целая история, потому что на свадьбу нужно наряжаться, и так меня меньше замечали и не говорили, а эта еще не замужем. Чтобы быть своей, вероятно, но я-то своей не была. Нет, совсем не была. И была против. Но, вероятно, недостаточно против, чтобы вообще не ходить. На этот раз это была свадьба моей племянницы – а благодаря сестре у меня была племянница, – и я немного была своей. Я была своей, но чувствовала себя еще более одинокой. Одинокой как никогда. Но у меня были племянница и племянник, и я их обожала. Таким образом, я чувствовала себя менее одинокой.

И, по сути дела, неважно, кто женится или выходит замуж, хотя для них это важно, и для многих других тоже.

Это ничего не меняло, я их любила, и только это было важно.

Для С. всё было бы еще хуже. У нее даже племянницы не было. Моя племянница не была ее племянницей. Она могла бы ею стать, но все вели себя так, словно С. не существует.

Но она существовала, она ждала меня в Нью-Йорке, и она существовала очень отчетливо. Слишком по-настоящему или просто слишком. Красивая, но другой красотой. Слишком серьезной, вероятно. Иногда нежная, иногда вспыльчивая и робкая. Она бы не вынесла эту свадьбу. Такие развлечения были не по ней. Она бы забилась в угол, а все бы видели, что она сидит в углу с отрешенным видом. Она была не такая, как я, она бы не стала пытаться стать своей. Просто замкнулась бы в себе. Она создавала бы плохую атмосферу в тот момент, когда всё было сделано для того, чтобы радоваться. Моей сестре было бы неловко. Муж сестры сказал бы, что это не страшно, но все бы заметили, и тогда, возможно, пробежал бы холодок.

Однако когда в Нью-Йорке она познакомилась с моей племянницей, однажды вечером на прошлое Рождество, мы тогда приехали всего на неделю, когда она с ней познакомилась в итальянском ресторане, с ней и с ее влюбленным женихом, внешне всё прошло хорошо. С. улыбалась, внимательно слушала, как всегда. Я не видела никого, кто бы так слушал. Сначала мне это понравилось. И когда я ей сказала среди прочего, что у меня такое впечатление, будто вокруг меня сжимаются щупальца спрута; я говорила о спруте, что мы были в Греции, иначе я бы сказала что-то другое. Она слушала меня очень сосредоточенно, а потом сказала, мы разомкнем эти щупальца, одно за другим, и спасем тебя.

Она хотела меня спасти. Я это чувствовала. Да, она хотела этого в начале и даже в конце.

Племянница сказала мне, она хорошенькая, но не слишком ли она молода для тебя?

Да, наверное. Я пожала плечами. В ресторане было очень темно. Мы много выпили. Я не передала С. того, что сказала моя племянница, я прекрасно знала, что она ответит, я уже не такая молодая, да и какое это имеет значение.

Я вспоминаю это как хороший момент, хотя уже тогда мы начали ссориться.

Всё из-за того, что несколько раз звонила Л.

Мы начали ссориться, и это было в первый раз. На самом деле во второй, но первый я уже забыла. Я не восприняла эту ссору всерьез, а надо было.

Этот первый раз был прелюдией к долгой череде ссор.

И в этом первом разе уже было всё.

Всё, что привело нас туда, где мы теперь находимся. А я ничего не поняла, не увидела того, что на нас надвигается, потому что раньше со мной этого никогда не случалось.

Я должна была проявить недоверие, а я доверчива.

Я должна была почувствовать, что на этом нужно остановиться, после первой ссоры, что я не вынесу последующие. Я ненавидела ссориться и была не сильна в ссорах, тем более с С., которая так умела убеждать. Да, она так умела убеждать, что я думала, что она, наверное, права, и уступала. У меня никогда в жизни такого не было. Никогда я не жила в страхе будущей ссоры. Раньше мне часто казалось, что мне не хватает воздуха. Но я никогда не чувствовала, что за мной следят.

Я должна была следить даже за своим смехом. Не всегда, но когда смеялась со знакомыми или незнакомыми людьми, как например, с официантом в кафе или с кем-то еще, за легкомысленным смехом, случайным, смехом ради мимолетного удовольствия, который ни к чему не вел.

Позднее С. познакомилась с моим племянником, снова в Нью-Йорке уже после свадьбы. Когда я спросила его, не находит ли он ее слишком молодой, он сказал, лучше уж молодые, и меня это задело. Я подумала о себе, о С. Я знала, что для него я немолода, а, следовательно, не лучше.

Теперь я ворочаюсь в своей постели в Гарлеме и говорю себе, щупальца спрута так и не разжались, никуда не делись.

Открываю один глаз. Узнаю комнату в Гарлеме.

С. здесь, рядом со мной. Хорошо это или плохо. Спит.

Ее маленькие черные глазки закрыты. Она открывает их. Улыбается. Здоровается по-гречески и добавляет нежное слово. Я дышу. Говорю себе, это будет хороший день. Не как вчера или позавчера.

Да, снова начались бессонные ночи.

Она в конце концов заснула.

Мне если и удавалось уснуть, я очень быстро просыпалась, заплаканная.

Потом в середине дня я гордо вставала перед ней в позу и говорила, видишь, ничего не выходит. Гордо, потому что наконец-то я смогла высказаться.

Она смотрела на меня своими серьезными глазами, не зная, что выбрать: выражение гнева или боли.

Я почти не ела. У меня сводило живот, или меня тошнило.

Она смотрела на меня с подозрением.

Свертки продолжали прибывать. Подарки для меня.

Я принимала их без радости.

В конце концов мы стали ночами смотреть фильмы, заказанные на Netflix, на нашем сверхплоском экране.

Тогда мы по-настоящему бывали вместе.

Потом она ставила тихую музыку, которая должна была меня успокоить, усыпить, но не усыпляла.

Почему?

Не знаю.

Это неправда.

Нет, правда.

Да, бывали моменты, когда всё было хорошо. Да, хорошо. Просто хорошо. Иногда после ужасных ссор.

Мы обе уставали, и тогда нам становилось лучше, и мы позволяли ссоре закончиться по-хорошему. И так до следующей ссоры.

Порой она ложилась на меня сверху, и ее как будто охватывали странные рыдания. Хриплые, детские рыдания. Она плачет, кончает. Плачет или кончает. Наверное, и то и другое. Я никогда не слышала такого.

Порой я реагировала.

Порой лежала и не шевелилась.

Death meat, говорила она. Да, мертвое мясо.

А ведь мы были счастливы.

Сестра сказала, езжай. Я вернулась в Нью-Йорк. Немного рассказала о свадьбе, но без подробностей. Она внимательно меня слушала. Раньше мне это нравилось. Теперь меньше нравится. Особенно если это рассказы о свадьбе, на которую ее не пригласили.

Да и обо всем остальном. Я не рассказала, что смеялась с молодым мальчиком. Только не это.

На самом деле я почти ничего не рассказала о свадьбе и особенно о том, что смеялась, и о синагоге, где женщины были по одну сторону, а мужчины по другую, ни о том, что было столько народу. Ни то, что моя племянница всё время улыбалась, ни что у моей сестры было очень красивое платье. Нет, ни о чем таком я не рассказывала. Я только рассказала о матери и о том, что у меня болело сердце. С. сказала, возможно, твоя мать умрет, как она говорила раньше, когда мать забрала скорая. Мне захотелось сказать ей, что такие вещи не говорят, но я знала, что говорят, особенно если это С., которая разбиралась в таких вещах, поэтому я ничего не сказала.

Но мне хотелось быть одной. Мне не хотелось ни чтобы меня так внимательно слушали, ни чтобы так пристально смотрели, даже вглядывались в меня. Она всегда что-то видела, даже когда видеть было нечего. Всегда что-то слышала, когда ничего важного не говорилось. Она страдала из-за этих пустяков. Я тоже.

Было невозможно дышать. Я больше не могла. Знала, что она страдает, и не могла больше это выносить.

И всё время она у меня спрашивала, почему ты не спишь.

Однажды в супермаркете ее приняли за мою дочь. С. улыбнулась. Она говорила, возраст не имеет значения. Разве для тебя это важно? Я врала и говорила, что нет. Впрочем, когда я встретила ее на вокзале в Лондоне в первый раз, я была потрясена, она выглядела на семнадцать. Она ничего не говорила. Я сказала себе, это безумие, а потом сказала, ну и ладно.

У нее была такая походка, как будто ей было семнадцать, хотя на самом деле ей было тридцать. Она смеялась. Когда она смеялась и вдруг начинала говорить, как семнадцатилетняя, я говорила себе, ну и ладно.

Она ходила, смеялась, но взгляд, которым она за мной наблюдала, был серьезным и мрачным.

Я приехала в Лондон с чемоданом, набитым книгами, очень серьезными книгами. Я их едва пролистала в поезде. Вот, собственно, и всё. Я так их и не прочла. Неподходящее время для чтения. Может, как-нибудь позднее. Но я и не оставила их на автобусной остановке, чтобы их прочел кто-то другой. Обычно я так поступала, но только с книгами, которые прочла. И книги исчезали. Однажды я сказала себе, что нужно встать напротив остановки и посмотреть, кто забирает книги, кто ими интересуется, но я так этого и не сделала.

Во всяком случае, так я хотя бы не завалена книгами и, когда покупаю новые, нахожу для них место в моей парижской квартире.

В Лондоне мы ели, я говорила без умолку, мы целовались, любили друг друга. Да, любили друг друга, мы уже давно друг друга любили, еще до того, как познакомились, с того момента, как начали друг другу писать, и, может быть, надо было на этом остановиться. Да, в тот момент мы безумно друг друга любили.

Мы любили по мейлу, по смс, по фейсбуку. Она посылала мне греческие или не греческие песни, греческие или не греческие стихи, иногда английские или французские, неважно. Я слушала песни. Читала стихи. Сердце мое билось. Жизнь начиналась заново.

А теперь всё. Теперь она как будто заканчивается.

Дышать стало нечем.

К счастью, была собака.

Это потом она меня ударила, в Нью-Йорке, в квартире, я ее сняла, а она обустроила в ней для меня дом. Дом со всем, что полагается, даже с кусковым сахаром.

Это потом я ходила с фингалом под глазом.

Потом она двинула мне краем стола в живот.

Она так страдала и была в такой ярости, что двинула мне столом в живот раз пятнадцать. Я не считала, но мне показалось, что пятнадцать, незадолго до этого она послала меня за сигаретами. Я не сопротивлялась и нет, я не считала. Я поняла, что нужно просто дождаться, когда это закончится. Она страдала, она была так оскорблена, что не могла остановиться. Я поняла, что она оскорблена, только позднее, гораздо позднее. Слишком поздно. Я видела только ярость и ее маленькие, черные глаза. Без зрачков или, наоборот, с расширенными зрачками.

Я ничего не чувствовала, но сказала себе, я должна дать сдачи.

Тогда, когда она меня ударила, я сказала, мне тоже надо ее ударить, но это были ложные выпады. Я не знала, как это – ударить, но пыталась. Говорила себе, ну же, дай сдачи. Ты должна это сделать. И я сделала. Не знаю, жалею ли я об этом, и не знаю, почему сказала себе, дай сдачи.

Когда она ударила мне в глаз, она захотела меня полечить.

Я не хотела.

Она пришла с мокрым полотенцем. Я отказалась.

Она опять разозлилась, и я немного испугалась. Держала руки со сжатыми кулаками перед лицом, как я видела в боксе.

Накануне или еще раньше она сказала мне, ты не выйдешь из этой комнаты, пока не ответишь. Уже не помню, на какой вопрос. Я продолжала упорно молчать и только говорила себе, что будет, если мне захочется пи̕сать. Она прислонилась к двери и смотрела на меня. С непроницаемым лицом.

Мне казалось, что она так и останется стоять, прислонившись к двери.

Чуть позднее она сказала мне, что это такой оборот речи.

Это было за несколько дней до того, как она меня ударила.

Я сказала ей, ты действуешь мне на нервы с этими историями о ноутбуке, который я якобы открываю или закрываю. В общем, я ей так сказала. Это было грубо, и она не могла этого стерпеть, и я ее понимаю. И тогда начались удары, ее боль, открытая рана. Сами удары в конечном счете были не такими уж сильными.

До этого моя сестра сняла дом возле Мехико, где матери было легче дышать, потому что он стоял невысоко. Естественно, она не хотела видеть никакую С. Но хотела, чтобы я приехала. Я сказала, что не могу.

Но ты же можешь ей сказать, что ты должна быть рядом с матерью. Не могу.

Сестра сказала, я позвоню и скажу, что ты нужна своей матери. Нет, не звони.

Всё было так плохо, что я ни на что не могла решиться и говорила себе, будет лучше, если я останусь.

Но мне хотелось поехать. Я хотела уехать, чтобы быть подальше от С. и дышать, но не могла ей об этом сказать. Я хотела повидаться с матерью и сестрой.

И тогда я злилась на себя и на С.

В Рождество я сказала себе, надо сделать усилие и все-таки поставить елку. Подобрала елку, валявшуюся на улице, и поднялась с ней в квартиру. Но мы не знали ни куда ее поставить, ни как, и тогда она пошла и купила что-то, во что ее можно было поставить, и маленькие разноцветные лампочки. Эти маленькие разноцветные лампочки посреди нашего молчания – это было самое ужасное.

И всё кончилось плохо.

Через два дня я оставила ее с собакой, елкой и лампочками в совсем темной квартире. За мной заехал мой нью-йоркский друг. Я сумела тайком собрать чемодан.

Даже если она видела, она не реагировала. Но думаю, что не видела, потому что она неподвижно сидела в спальне, а мои вещи были в небольшом кабинете, где я никогда не работала.

В такси, мчавшемся на полной скорости, мы стукнулись головами. Я сказала другу, спасибо. Он сказал, не за что, потом сказал, она хоть не покончит с собой?

Я испугалась, подумала, сказала, нет. Из-за собаки. Она слишком любит собаку, и собака ее слишком любит.

Я сразу уехала к матери и сестре. В снятый дом. Это было уже после ударов, и тут моя мать кое-что заметила. Она сказала, у тебя лицо перекошено, но я не уверена, потому что плохо вижу. Я сказала, вероятно, так и есть.

Сестра посмотрела на меня с жалостью, а ее муж сказал, пройдет.

С. вдруг начала существовать для моей сестры из-за этой ее жалости ко мне.

И она сказала, как такое возможно? Я пожала плечами и сказала, но были и хорошие моменты. Моменты, когда я чувствовала, что живу.

Моменты, когда я думала, что всё наладится, даже моя гнилая ткань исправится.

Сестра сказала резко, твоя ткань не гнилая, просто ты хрупкая.

Кроме того, в Милане мне гадали по руке и сказали, что я должна заботиться о тебе. Правда? Я была поражена. Тебе правда так сказали? Да. Я ведь часто о тебе беспокоюсь. Ты должна быть внимательнее. Но я внимательна и каждый день принимаю лекарства. Нет, ты недостаточно внимательна, и я за тебя боюсь. Носишься туда-сюда, слишком часто летаешь самолетом, а ты знаешь, что разница во времени для тебя вредна. Лучше бы сидела спокойно. И меньше волновалась. Ты слишком много волнуешься. Нет. Да, я же вижу. Ты тоже много волнуешься. Да, бывает, но не так, как ты. Когда ты волнуешься, для тебя это быстро становится серьезно и опасно. А меня часто нет рядом, кроме того, ты не слушаешь то, что я говорю. Ты говоришь, ничего страшного, пройдет. Но проходит же. До сих пор всегда проходило. Но никогда не знаешь.

Я разузнала про твою болезнь, люди часто выбрасываются из окна из-за нее. Но не я. Нет, пока нет. Но ты слишком часто больна, я так больше не могу.

Я тоже, но я знаю, что это пройдет, и говорю себе так каждый день. Это жизнь. У меня такая болезнь, и я не могу ничего сделать.

Но так не должно быть.

Но я не виновата.

Нет, не виновата, но ты не бережешь себя. Посмотри на себя с этим фингалом. Надеюсь, больше ты с ней встречаться не будешь. Не понимаю, как ты до этого дошла.

Я тоже не понимаю.

Я тебе давно говорила, что она мне не нравится. Муж сестры сказал, оставь ее в покое, она же твоя сестра. Вот именно, сказала сестра.

Она тебе не нравилась, я знаю, но она хотела помочь мне вылечиться от моей болезни и даже сказала мне однажды, «я устроила тебе дом», но я этого не заметила. И потом, она родилась недоношенной, и мать у нее умерла, когда она была еще маленькой. Ну и что? Ну, не знаю. Мы много разговаривали. Да, разговариваешь непонятно с кем, а потом тебя бьют.

Но это в первый раз. Раньше никогда не били.

Да, но тебе причиняли боль. Кто? Эти девушки, они причиняли тебе боль. Нет. Не все. Не все, но часто, сказала она.

Не так уж и часто. Зачем ты мне это говоришь?

Я рассказала сестре о том, что сказала ей, ты действуешь мне на нервы. Сестра сказала, это не повод, чтобы бить, и потом посмотри на себя, тебе надо постричься, прическа потеряла форму, совсем. Здесь у нас хорошие парикмахеры.

Мать услышала ее. Сказала, иди постригись. У тебя изменится настроение.

Нет, сказала я сестре так, чтобы мать не услышала. С короткими волосами фингал будет виднее.

Я куплю тебе очень большие солнечные очки, чтобы его скрыть, но твой скошенный нос не скроешь. Она, наверное, сильно ударила. Вовсе нет. И потом, я держала кулаки перед лицом и сказала себе, что дам сдачи. Ты – сдачи? Не смеши меня.

Может быть, она ударила сильно, но я ничего не почувствовала.

В тот день я видела только ее ярость. Теперь еще и ее боль.

Она послала меня за сигаретами. У меня с собой был сотовый, и тайком от нее я позвонила Х., моему лучшему другу. Он сказал, сейчас приеду.

Вернувшись, я бросила ей сигареты в лицо, я видела такое в кино. И поступила так же. Но это было фальшиво. Она знала и ничего не сказала.

Х. приехал очень быстро. Он был бледен. С. была бледна. Я была бледна.

Х. что-то сказал С., очень мягко. Не знаю что.

Он взял мой чемодан, и мы ушли. Она осталась. Собака тоже.

Через несколько дней С. вернулась с собакой в Лондон. В третью зону, на чердак, как я узнала позднее.

Кто-то ее там приютил. Она оставила коробки с вещами в квартире в Гарлеме. В этих коробках были все ее вещи, кроме тех, которые она оставила в Париже до этого. Я должна были ими заняться. Послать их в Англию. Она прислала мне адрес по мейлу. Я никогда не слышала о таком месте.

В доме, снятом сестрой, мы отпраздновали Новый год. Пили шампанское. Там был бассейн, но моя мать смотрела на него издали.

Она чувствовала себя слишком слабой, и медсестра еще ходила за ней. Она спросила меня, как было в Нью-Йорке. Хорошо, сказала я.

Должно быть, там хорошо, и я рада, что ты преподаешь в университете, это ты-то, которая никогда не училась. Ты довольна? Не знаю. Ты же продолжишь преподавать?

Не знаю. Не знаешь? Не знаешь. Ты ничего не знаешь.

А твои ученики, квартира, какая она? Хорошая.

С длинным коридором. Ты любишь длинные коридоры, ты всегда их вставляешь в свои фильмы. Да, в конце коридора две спальни, одна побольше, другая поменьше. С левой стороны две двери, одна ведет на кухню, другая в ванную, выкрашенную в светло-синий цвет, с окном.

В кухне всё есть.

Холодильник.

Газовая плита с духовкой.

Микроволновка.

Большая раковина. Посудомоечная машина.

Стиральная машина.

С другой стороны коридора два других входа без дверей.

Напротив кухни столовая.

С черным столом. Шесть черных стульев. Черный буфет.

Мать сказала, хорошо иметь стиральную машину и микроволновку. Да. Хорошо. Но почему вся мебель черная?

У тебя хотя бы есть уборщица? Приходит время от времени, но она говорит по-испански. Нужно, чтобы она приходила убираться хотя бы раз в неделю. Особенно у тебя. Да.

Поначалу я была в странном состоянии, или, может быть, это было мое обычное состояние. Я была готова ко всему, давать и даже получать. После она продолжала давать, но я этого не видела, разве что временами.

Я больше ничего не хотела давать, только некрасивую кушетку, самую дешевую, какие только были на нашей улице. Stingy, скупая, написала она мне месяцы спустя. Да или нет. Вероятно, да, это моя единственная защита.

Это я сейчас так говорю. Ищу оправдания.

Но я вела войну, войну исподтишка, холодную войну. Не должна была.

Даже теперь я не могу представить, что я должна была или могла делать. Если бы всё началось сначала, я бы, вероятно, сделала то же самое, но иначе.

Мимо кушетки я несколько раз прошла на улице. Она стояла на тротуаре перед витриной. Я даже посидела на ней. Она мне нравилась; чем больше я мимо нее проходила, тем больше нравилась.

В конце концов я сказала, пойдем посмотрим на кушетку. Я сказала, магазин ужасный с ужасной мебелью, но в этой кушетке что-то есть, не знаю, неплохая кушетка, не находишь?

Ее маленькие карие глаза смотрели по сторонам, в конце концов остановились на кушетке. Да, она тоже считала, что она очень даже ничего.

Мы ее купили.

Ее привезли.

Мы поставили ее в пустой комнате.

Мы были довольны.

Кушетка нравилась нам обеим.

А потом она заказала кучу вещей.

Всей этой кучей вещей мы окружили кушетку, вероятно, чтобы ее было меньше заметно.

В супермаркете, где ее приняли за мою дочь, не было кускового сахара. А я пила кофе только с ним. Брала кусок в зубы и так пила кофе. Мне кажется, мои три тетушки в свое время должны были так делать.

Однажды в дверь позвонили, это был день, когда я услышала звонок.

Я встала, пошла открывать.

Там был курьер с маленьким пакетом.

Я открыла его с фальшивым воодушевлением.

Это был кусковой сахар.

Он еще был там, когда я вернулась, а ее уже не было, и я была очень довольна. Я люблю пить кофе с кусковым сахаром, положив его на язык или держа в зубах.

Я так пью кофе. Не кладу сахар в него.

Еще там были орехи в шоколаде, в порошке, из которого делают горячий шоколад, она любила сладкое.

А сегодня в Париже я увидела десерты «Данон» с молочным рисом и греческий сыр. Надо было мне их купить.

Всё это я покупала раньше, а также карамельные фланы, мы передавали их друг другу изо рта в рот.

Вначале это был катаклизм с ожогом и экзальтацией.

Слова, всё время одни и те же, без конца повторявшиеся, я узнала любовные слова древнего языка.

Я так много говорила. А не должна была.

Да, я снова ожила.

Перестала представлять, как моя мать умирает.

Перестала не жить.

Во мне была жизнь.

Целая жизнь.

Полная жизнь.

Моя мать вздыхает. По утрам мне плохо, хуже всего. После я как-то расхожусь, тебе не кажется? Во время тропического завтрака она сидит с закрытыми глазами. Открывает их, когда я заговариваю. Как только замолкаю – закрывает снова. Скажи что-нибудь. Ты же можешь что-нибудь сказать.

Что? Чего ты хочешь, что делаешь, расскажи. Что угодно.

Да. Я попробую. Но ничего, абсолютно ничего не приходит в голову. Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Что угодно.

Расскажи мне о твоих студентах в Нью-Йорке. О, только не это. Не о чем рассказывать. Я преподаю три часа в неделю, вот и всё. У меня четырнадцать студентов.

Они из разных концов мира. Всё.

Я долго ищу что-нибудь, о чем рассказать из прошедшего года, который был ужасен. Почти всё время. Крики, бесконечное молчание, удары, бессонницы, поносы, мыши, служба по уничтожению мышей, падения, растяжения ног, разбитые коленки, холодный пот, горячий пот. Обо всем этом я в любом случае рассказывать не собираюсь. Как и об остальном.

Ни о кофе в постель. Пасте в постель. Чае с ромашкой. Сдержанных поцелуях. Ни о холоде, ни о жаре, ни об этом странном климате. Ни об утрах с собакой. Впрочем, мать любит только маленьких собак, собака С. ей бы не понравилась. Она бы не стала ее жалеть, когда было холодно, а в Нью-Йорке было холодно, и собака лаяла.

По утрам на магистрали ФДР и на берегу реки было холодно.

Ветер дул со скоростью сотни километров в час, меньше, может быть, но всё равно очень сильно.

Собака дрожала. Мы тоже.

Она лаяла, завидев другую собаку. Почему?

Вероятно, от страха. И было невозможно заставить ее перестать.

По вечерам часто мы даже не ходили к заливу. Ходили к полоске земли посреди Бродвея, это было ближе. Но там с обеих сторон ездили машины, и нищие сидели часами. Мы проходили с собакой сотню шагов, пока она не приседала с достоинством и не делала свое дело. После этого мы быстро возвращались.

Порой это длилось очень долго, она была такая медлительная. Хотелось ее поторопить, но у нее был свой ритм, она приседала, когда наступало время, ее время. Ей нужно было долго ходить туда-сюда по этому клочку земли со скамейками и нищими, которые там сидели.

Иногда ничего не получалось, она не хотела садиться.

Это твое время, говорили мы ей, больше мы выходить не будем, но ей было плевать.

И если она кого-то вдруг замечала вдалеке, другую собаку, она лаяла. Перестань. Но она всё равно лаяла. Иногда это меня раздражало, иногда я ее не трогала. Говорила себе, ей нужно полаять.

Особенно когда приходилось каждый раз надевать на нее ошейник, выходя из квартиры. А надевать на нее намордник было мучительно. Но сосед-азиат всегда был начеку. Видимо, он был на нервах из-за новорожденного ребенка и депрессии жены. Несколько недель спустя я встретила его на улице и спросила, теперь всё в порядке? Да, он больше не слышал собаку, но на потолке его ванной были подтеки воды, должно быть, я забыла, и вода перелилась через край ванны. Я сказала, что нет. Но это была правда.

Спустя несколько недель мы решили больше не надевать намордник, сказали себе, она должна была уже привыкнуть к новой обстановке. Тогда мы выходили из квартиры, закрывали дверь и прислушивались. Было тихо, она делала несколько шагов, потом, скорее всего, укладывалась на кровати. Мы испытывали чувство облегчения. Одной проблемой меньше.

К счастью для нее, мы уходили нечасто и ненадолго. Доходили до супермаркета или мексиканского ресторана на углу, где были только мы и огромный телевизор, оравший очень громко, и где мы могли говорить об этом невыносимом шуме. Я даже попыталась заговорить об этом с официанткой, не знавшей ни слова по-английски.

Я заткнула уши, чтобы показать ей, покрутила двумя пальцами, показывая, что надо сделать потише, она сделала немного, но недостаточно. Иногда там сидел усталый мужчина, который пил пиво в баре, ему, вероятно, нужен был шум. Видимо, ему он нравился. А потом ресторан неожиданно закрылся.

Жаль. Мне нравился этот ресторан, это был ресторан на углу. Я всегда любила рестораны на углу: в Париже, в Брюсселе, в Гарлеме, везде.

В Мехико не было ресторана на углу, и табачного и газетного киоска тоже не было. Всё было далеко. Нужно было ехать на машине, а я не водила. Я говорила С., ты научишься водить, и мы объездим всю Америку. Она была не против, но так и не научилась.

Рядом с рестораном на углу была паршивая лавчонка, в которой я покупала сигареты, там я торговалась, кто-то мне сказал, что нужно торговаться, и я торговалась, и цена опускалась всё ниже и ниже.

Сигареты были где-то спрятаны, и хозяин посылал за ними племянника. Кричал, Элиас! Мои сигареты назывались Yellow. Хозяин всячески давал понять, что он считает эти сигареты, ну, скажем, не совсем легальными. Я спрашивала себя, где он мог их найти, но это оставалось загадкой.

Естественно, в эту лавку нельзя было входить с собакой, я оставляла ее на поводке, оттягивавшем мне руку. Потом я увидела в лавке собаку и вошла со своей, и хозяин, который вешал суры слева на деревянной дощечке, ничего мне не сказал. Но я знала, что люди с сурами считают собак нечистыми.

Нет, ничего, что можно было рассказать матери, у меня не было.

Я искала, но не находила. Тогда я сказала, что не люблю Нью-Йорк, даже если зимой там голубое небо. Ты больше не любишь Нью-Йорк, но ты же его всегда обожала. Кроме того, теперь Нью-Йорк изменился, или я изменилась. Может быть, я больше не подхожу для Нью-Йорка. Мать сказала, я была там всего раз, мы приехали на машине из Канады. С папой и с твоими дядей и тетей.

Когда мы проезжали Гарлем, твой дядя закрыл в машине окна. Он сказал, что Гарлем очень опасен для белых. А ты теперь там живешь. Всё не так, как раньше, мама, теперь он совершенно не опасен. И когда я приезжаю со своими чемоданами, кто-нибудь из жителей дома всегда мне помогает, и он или она иногда говорят, я делаю это не для вас, а для Бога. Я улыбаюсь и говорю, но и для меня тоже.

Они такие верующие? Не знаю, но у меня впечатление, что в моем доме да.

Я не то чтобы верующая, но немного верующая. Я чувствую, что там наверху что-то есть, но не знаю что. Иногда задаю себе вопросы. А ты? Я нет. Но я хотела бы быть верующей.

Может быть, тогда я бы почувствовала покой.

Да, мой отец чувствовал покой, он был глубоко верующим. Он был замечательный и очень мягкий, вероятно, из-за своей веры, но всё равно погиб вместе с остальными.

Так жаль его и очень грустно. Как бы я хотела, чтобы ты знала его и бабушку. Они были такие разные, но они так хорошо ладили, это был брак по договоренности, но они ладили лучше, чем кто бы то ни было. У них хотя бы это было: годы взаимопонимания до того, как они погибли.

У него был великолепный голос, а у нее – руки волшебницы, и видела бы ты, как она рисовала. Они в сущности оба были художниками, это у тебя от них.

После я ненадолго вернулась в Париж и в Брюссель. С фингалом под глазом и в солнечных очках.

Без тонального крема, потому что не умела его накладывать.

Я видела, что на меня смотрят на границе.

Тогда я прикрыла нос пальцем.

Я вернулась к себе, в свою квартиру, в гостиной которой был ковер, поддельный восточный ковер, который я купила у торговца, как будто он был настоящий, и очень дорого заплатила за этот поддельный восточный ковер, но мне было всё равно, я хотела этот ковер и всё.

Я до сих пор довольна, что купила этот ковер, и он был красивый, хоть и поддельный. Я смотрю на него и говорю себе, мне нравится этот ковер. Я очень редко что-то покупаю, а когда куплю, то довольна, пусть ковер и поддельный.

В Париже я почувствовала себя одинокой. Никто меня не слушал, не вглядывался в меня.

Одинокой, но мне было хорошо.

Никто меня не спрашивал, почему ты не спишь.

Никто не подслушивал мои телефонные разговоры.

Никто в меня не вглядывался и вообще не смотрел на меня.

Тем не менее я говорила себе, нужно помнить, что порой мы бывали счастливы. И что это важно.

И что порой свет проходил сквозь стены.

Я спрашиваю себя, каким образом, но проходил же, и это было хорошо.

Три раза я сказала ей «я с тобой счастлива». Один раз в маленькой комнате на первом этаже на острове в Греции. Где второй раз, уже не помню, но знаю, что он был, а третий раз на веранде мексиканского ресторана в Гарлеме, где мы обе пили коктейли. У меня потом было похмелье, но это неважно. Это был день, когда она еще только приехала или почти. Было жарко. Нам разрешили курить на террасе, никто на нас не смотрел, никто не делал замечаний, да, было хорошо.

После так уже не было, и я пошла покупать самую ужасную мебель на Бродвее, и это было неслучайно.

Я обустроила тебе дом, однажды сказала она, и это было правдой, а я этого даже не заметила.

Да, все эти курьеры, без конца звонившие в дверь, приносили вещи, чтобы обустроить мне дом, и когда они звонили, я говорила, что опять?

Она мучилась. Я не замечала. Не видела даже ее красивое лицо, теперь мрачное и трагическое. Даже ее глаза, в которых зрачки стали неразличимы. Ничего. Я даже не оборачивалась в ее сторону. Да, даже не оборачивалась.

Я поехала в Брюссель по работе и остановилась в большой пустой квартире моей матери.

Никто не стонал. Не лежал в больнице. Не составлял списков. Не было помощниц по дому. Никого не было, кроме меня, а я смотрела телевизор. Было очень холодно, но дети с первого этажа всё равно играли в саду.

Я сказала себе, что нельзя устраивать беспорядок. Однажды она вернется. Она сразу заметит беспорядок.

Я энергично убралась, а уезжая, закрыла дверь на ключ.

Ключ в замке нужно было поворачивать четыре раза, и я это сделала.

Раньше было не так, когда-то хватало и одного раза, но после того, как нас ограбили и унесли все драгоценности, которые отец подарил матери, пришлось поставить железную дверь. И нужно было закрывать ее на четыре оборота, чтобы страховая хоть что-то выплатила, если случится еще что-то.

Все говорили, что Брюссель уже не тот, в нем происходят убийства, на людей нападают на улице, поэтому надо поставить железную дверь. Я сделала всё, как надо, и никому не причинила вреда. Даже если покопаться в себе, я не вижу, кому я могла причинить вред. Но я осталась совсем одна и уже достаточно причинила вреда. Достаточно, и уже ничего было не исправить.

В Гарлеме я часто забывала закрыть дверь на замок, и никогда ничего не происходило.

Потом я снова села на самолет. Фингал уменьшился, и нос немного выпрямился.

Когда я вернулась в Гарлем, вымотанная, с кучей багажа, уронив где-то по дороге ключи от квартиры матери, мне всё время говорили, главное, не потеряй ключи, я отвечала, что когда мне говорят «не потеряй», тогда-то я это и теряю, и вот, пожалуйста, я их потеряла. Когда я вошла, бросив чемоданы в коридоре, в котором еще горел свет, я сначала увидела гору коробок и сумку С., за которыми вскоре приедут, потом я зашла на кухню, и в мышеловке горела маленькая красная лампочка. Как мы только не боролись с мышами. Приходил даже человек с мотком оранжевой проволоки. Он сказал нам, что мыши ее проглотят и умрут. Меня чуть не стошнило, неужели нужно было так. Он привык, не обращал внимания, мы даже заделали некоторые дыры, но они еще остались.

Я сказала себе, ну ладно, завтра разберемся, и на следующий день взяла коробочку и скинула мертвую засохшую мышь в мешок для мусора и пошла выбросить ее.

Коробками я займусь завтра.

И на следующий день коробки увезли.

Коробок было не очень много, но без них было пустовато.

Я сказала себе, лучше пусть будет пусто.

И хотя их было не очень много, их присутствие ощущалось очень сильно.

Мне нравится эта тишина, это мне-то, которая столько говорила вначале. Мне нравится эта тишина, и некому меня за это упрекнуть.

Вначале я говорила. Нескончаемый поток слов.

Говорила обо всем и ни о чем, быстро, мне нужно было рассказать о всех тех годах, которые нас разделяли. Вероятно, не нужно было этого делать. Но я сказала себе это позднее, гораздо позднее, когда всё развалилось из-за этих лет и из-за всех этих старых связей, старых историй, которые никогда не кончаются.

Я говорила быстро. Она ничего не говорила. Слушала очень внимательно.

Никто никогда меня так не слушал.

Позднее, гораздо позднее, я узнала, услышала ее рассказ о том, что она родилась недоношенной, слишком маленькой, весом всего два килограмма, сразу после сестры-близняшки. Ее положили в инкубатор для недоношенных детей, и ее отец заметил ее маленькие карие глаза, которые смотрели по сторонам, многообещающие глаза. Отец уже ее любил, никогда не переставал любить, мать перестала, когда всё прекратилось.

Их было три девочки. Отец и мать всё сделали для своих маленьких девочек, полагаю. Особенно мать, которая хотела, чтобы у ее девочек была другая жизнь, не как у нее. Поэтому девочки должны были учиться, учиться больше, всегда как можно больше. Она была суровой, и ее должны были уважать, как мне кажется. Я не знала ее, как, впрочем, не знала ни отца, ни сестер. Мне кажется, я видела крестную по скайпу, да, точно, крестную моего возраста, полную жизни. Это всё, что я помню об этой крестной. Другая крестная была крестной моей сестры, и ее я помню очень хорошо. Она умерла очень молодой, как и мать С. Но мать С. умерла еще более молодой. Такой молодой, что не увидела, как выросли ее три девочки, на которых она возлагала такие надежды, особенно надежду на то, что у них будет другая жизнь, не такая как у нее; она не увидела, кем они стали после ее смерти. Не узнала, страдали ли они, не узнала, как они справлялись, хорошо или плохо. Она так никогда и не узнала, что С. написала диссертацию и что она писала, а также играла на саксофоне. Ее мать умерла, и это, конечно же, было несправедливо – умереть такой молодой от женской болезни, умереть, потому что ты женщина. Да и по любой другой причине тоже. Но ничего не поделаешь, она умерла. Конечно, мы каждый день по чуть-чуть умираем, но все-таки умереть окончательно такой молодой, так что больше не остается дней, чтобы умирать по чуть-чуть, это несправедливо. Особенно когда у тебя есть муж и три девочки, но даже если бы не было, всё равно было бы несправедливо, особенно когда ты не собиралась умирать, да и когда собиралась, потому что жизнь, в которой каждый день по чуть-чуть умирают, была невыносима, и это ужасно, как для брата Л., которого я так любила. Он был мне как младший брат, хотя и был два метра ростом.

Жизнь для него стала невыносимой. Хотя у него всё было и было две сестры. И он писал, до самого конца. Когда он начал писать, он дал мне почитать, и я сказала, да ты писатель. Настоящий. Но он написал и переписал прекрасную книгу. Потом всё было кончено.

Он жил в аду и больше не мог ждать. Но мне не хотелось об этом говорить. Это произошло давно, но ощущение, будто вчера. И у нас были хорошие моменты. Мы пили коктейли на террасах кафе. Говорили обо всем и о фильме, который только что вместе посмотрели.

Эта смерть была ужасна для всех, кто его знал, и мой отец, который тогда еще был жив, сказал его сестре, сейчас у него всё хорошо, он упокоился, это тебе, твоей сестре и творим родителям и всем, кто его любил, придется страдать, и это была правда, хотя не то чтобы утешало. А на похоронах было очень много молодежи, и это было ужасно, вся эта молодежь, потому что она напоминала о том, что он тоже был молод, и хотя в этот день светило солнце, от этого было еще хуже. Яркое солнце, не по сезону, как и эта смерть.

Л. упала в обморок в аэропорту, когда узнала, что для ее брата больше ничего нельзя сделать и что он умер. Она упала, когда ее сестра покачала головой, сообщая, что нет. Она поняла по этому знаку, что ничего нельзя было сделать. С ней был друг, с которым я, к сожалению, больше не вижусь; к сожалению, потому что я его очень любила, а он меня, вероятно, нет, иначе бы мы виделись.

Это он отвез нас в аэропорт Шарль де Голль, а меня позднее в Брюссель, когда умер мой отец. В тот момент он еще был моим другом, другом, которого я про себя называла братом, моим старшим братом, потому что у нас было столько общего.

У нас до сих пор много общего, но он больше не хочет или не может быть моим другом, в любом случае больше не может быть рядом, и от этого у меня болит сердце, когда об этом думаю. К счастью, я думаю об этом редко, иначе бы у меня всё время болело сердце, а оно и так у меня часто болит и иногда меня достает, что оно так часто болит, – тогда я пытаюсь не думать о куче вещей, но это бесполезно, потому что у меня всё равно болит сердце, тогда я ложусь и засыпаю, я очень много сплю по жизни.

Иногда я сплю почти всё время, но это не страшно, потому что я очень люблю свою кровать, особенно парижскую, и брюссельскую тоже, нью-йоркскую чуть меньше, потому что она слишком мягкая, и у меня от нее болит спина, но, к счастью, сейчас один из моих учеников подогнал мне доски по размеру матраса, потому что после отъезда С. я столько времени провела в кровати и у меня так сильно болела спина, что однажды я убрала каркас кровати и положила матрас на пол, после этого спина стала болеть меньше, но матрас лежал так низко на полу, что мне стало трудно с него вставать, сама не знаю почему, кроме того каркас кровати мешал мне обходить матрас, то есть я могла пройти, но приходилось быть внимательной, потому что всё время больно стукалась ногами о каркас. Однажды пришла М. В итоге я воссоединилась с М. И мы снова стали близки. Словно никогда не расставались.

Она поставила каркас с другой стороны, я больше об него не спотыкалась, и я спросила себя, почему я сама до этого не додумалась, и сказала себе, ну конечно, я не могу придумать такое, потому что я непрактичная, разве что иногда.

Однажды мне довелось, когда мы с подругой остановились в номере мрачного отеля на берегу моря во Франции и обе не могли уснуть, потому что слив в бачке всё время тек, мне даже довелось открыть бачок сверху. Я сунула внутрь махровое полотенце, и, слава богу, после этого можно было спать, и моя подруга не могла поверить и всегда вспоминала о том, как я сумела хоть раз проявить практичность. И когда нам хотелось посмеяться, мы пересказывали друг другу эту историю, смеялись и говорили, какая практичность. Теперь мы вместе не смеемся, потому что обиделись друг на друга. Мы могли бы еще давно обидеться, особенно я на нее, по крайней мере, я так думаю; она наверняка думает иначе, но теперь это уже не моя проблема – ставить себя на ее место и думать о том, что она могла подумать, потому что мы уже поссорились и, думаю, это навсегда, по крайней мере, пока. И, странное дело, хотя у меня из-за стольких вещей болит сердце, из-за этой – нет: видимо, я и вправду на нее обиделась, и сейчас, когда мы больше не видимся, потому что обиделись друг на друга, я уже не обижаюсь, но это только потому, что мы больше не видимся, и она не дает мне новых поводов обижаться. Я так ее любила и больше не люблю, я так ее любила, она меня, вероятно, тоже, но как только появлялся кто-то еще, как только появлялся мужчина, я хочу сказать, любовь, которая у нее ко мне была, больше не имела значения, и я ее понимала, я тогда страдала молча, но так хорошо понимала, что не хотела показывать, что страдаю, я тогда столько улыбалась, что у меня щеки начинали болеть. Я делала вид, что всё хорошо, и она тоже. Но всё было плохо, по крайней мере, для меня, тогда я куда-нибудь уезжала или делала кучу вещей, например, фильм или что-то еще, что меня увлекало, и я переставала страдать. Я бывала так увлечена, что становилась счастливой, и это действительно было приятно, так бывает не часто, но когда бывает, у меня чувство, как будто я летаю, парю над землей, и вдруг мне становится легко сходить в супермаркет.

Но самое худшее в моей подруге, в той, с которой мы поссорились, было то, что, как только мужчина пропадал по той или иной причине, она возвращалась ко мне и всё начиналось с начала, появлялся новый мужчина и всё повторялось: моя улыбка, от которой у меня болели щеки, всё начиналось с начала, и, конечно, я ее понимала, я всё очень хорошо понимала, так и должно было быть, всё повторялось, и я бралась что-нибудь делать, и жизнь снова становилась такой хорошей. А когда жизнь хорошая, не думаешь, что каждый день понемножку умираешь. Думаешь о том, что жизнь хорошая, что за прекрасная штука жизнь, и пользуешься этим, и тогда уже не спишь столько. Пользуешься и живешь. Всё годится для жизни, и любая ерунда смешит.

Теперь мы больше не в ссоре. К счастью. Я так давно ее знаю, мы вместе пускались во все тяжкие и не только, нельзя продолжать обижаться друг на друга, но это уже другое. Жаль этого, конечно, пара-другая мейлов – всё, что нам остается. Это уже немало, и, возможно, однажды мы снова увидимся, и всё будет как прежде.

Я должна была насторожиться, читая ее мейлы. С самого начала, еще до того, как что-то произошло, к юмору явно примешивалась ревность. Я замечала только юмор. Я ошибалась.

Я всегда скрывала свою ревность, когда она меня одолевала.

Всегда. И тем не менее у меня были причины, полно причин ревновать и страдать, но в мое время было принято молчать.

Например, чаще всего меня бросали ради мальчика, но потом возвращались, затем опять бросали, и я принимала это с улыбкой. Это было глупо, и до сих пор, вспоминая об этом, я говорю себе, что не надо было так делать. Не надо. Но это стало второй натурой.

Однажды я даже хотела покончить с собой, но с улыбкой на устах: главное, не забывать улыбаться, словно это жест без последствий. К счастью, последствий и вправду не было, потому что я выжила. Я до сих пор жива, несмотря ни на что, а ведь мне часто хотелось покончить с собой. Но я говорила себе, что я не могу так поступить со своей матерью. Потом, когда ее не станет.

Сегодня в дверь позвонили, еще нет девяти, я еще дремлю из-за разницы во времени, в конце концов, я только вернулась и никак не могла заснуть.

Сегодня воскресенье. Говорю себе, может быть, это С., но нет, это не может быть она. Не как тогда, когда она приезжала без предупреждения, а я этого не хотела.

Я почти раздета. Уже выпила кофе, ванна наполняется водой. Не буду отвечать. Еще раз звонят, спрашиваю, кто там, у меня не получается открыть дверь, снова спрашиваю, кто там. Женский голос отвечает, уничтожение насекомых. Говорю, всё в порядке. Думаю, завтра у меня будет нашествие тараканов. Ну и пусть.

Ну и пусть, ее всё равно нет, это мне они будут мешать, а до завтра еще нужно дожить.

Она оставила квартиру. После всего. Всё – это сотни мейлов с признаниями в любви, проектов, смеха и слез, с определенного момента преимущественно слез.

Я сказала себе, я ее больше не люблю, так будет лучше, и я начала ее бояться. Я сказала ей, что больше ее не люблю, она сказала, это невозможно. Я на нее посмотрела. Затем отвернулась. Когда мне говорили такие вещи, я верила. Она – нет.

Снова звонят в дверь. Открываю. Опять принесли подарок. Это действительно был лишний подарок. Я не стала спешить его открывать. Уже не помню, что это было.

Когда я спросила у сестры, какой подарок подарить племяннице на свадьбу, она сказала, дай денег. Я дала, думала, что много, но когда передавала сестре, поняла, что мало. Никогда не умела дарить подарки. Поэтому мне стало грустно и неуютно.

Я никогда не умела дарить подарки, и когда С. мне их дарила, я смотрела на них мельком или делала вид, что смотрела, чтобы доставить удовольствие С. Но на самом деле я их не видела.

Я вспоминала, что отец всегда дарил на свадьбы конверт с деньгами, и денег было меньше, чем у меня. Но это было так давно, и, возможно, что их было больше, кто знает.

После ее отъезда, когда я вернулась, я стала бродить по району.

Продавец сигарет спрашивал меня, где моя дочь.

Хозяйка, что случилось с С.?

Консьерж, где С. и собака?

Соседи-латиноамериканцы, а где С.?

Когда я не бродила по району, я не вставала с кровати. Принимала снотворное.

Не покупала еду, доедала то, что оставалось, макароны, рис, сначала с томатной пастой, потом без.

Нос у меня еще болел, по крайней мере, мне так казалось.

И говорила себе, так будет лучше, я ее не любила, мы причиняли друг другу боль. Но правда ли, что я ее не любила? Или что любила? Люблю ли? Я не знала. Как бы то ни было, я думала о ней. Особенно непроизвольно, когда мне попадалось что-то, что она купила, или когда я пила кофе из ее чашек.

Да, даже сегодня, спустя месяцы, вокруг меня полно вещей, которые она забыла положить в коробки. Светло-синяя футболка. Розовая футболка и кроссовки.

Ее брюки я носила, а потом быстро стирала. Не хватало только испортить ее брюки. Ей должно было их не хватать.

Вспоминаю, как однажды позвонила из Нью-Йорка в Брюссель матери, которая только что вернулась после месяцев, проведенных в Мексике, у нее был прилив жизненных сил, и она сказала, я снова ожила, ожила. Она почти кричала.

Я тоже почувствовала себя лучше, думала, что так хорошо приготовилась к ее смерти, приготовилась ничего не чувствовать, что, когда она мне это сказала, тяжесть, давившая мне на плечи, тяжесть в животе исчезли.

Я сказала себе, кого я обманываю.

На самом деле я была совершенно не готова.

Когда я вернулась в Париж, там тоже была куча вещей, оставленных С. Нужно было ей их отослать. Я написала ей на почту, что я в Париже, готовлюсь послать ей вещи, которые остались у меня. Вещей было предостаточно.

Я спрашивала себя, все ли она хотела забрать. На самом деле неважно, я упакую все.

Она написала, я хочу забрать все. Я их оставила, чтобы потихоньку переправлять в Нью-Йорк и не тратить много денег за раз. Я также оставила у тебя в комнате несколько книг по музыке. Они на подоконнике, справа, если я правильно помню. Тем лучше, сказала я себе, у меня в квартире станет свободнее. И кроме того, я больше не хочу, чтобы ни в Париже, ни в Гарлеме что-то напоминало мне о ней. Без всех этих валяющихся вещей я перестану о ней вспоминать, и мне будет хорошо.

Вот светло-синий халат, даже не знаю, чей, мой или ее. Возможно, ее.

Вряд ли мой. Значит, скорее всего, ее. Я хорошо в нем себя чувствую после ванны. Он мне идет. Нравится. Но если он ее, я ей его отдам. Отдам всё. Всё сложу. Очень аккуратно. Она почувствует, что все ее вещи были заботливо рассортированы и сложены, даже с некоторой любовью. К счастью, не с той, что раньше.

Когда отошлю ей все ее вещи, у меня не будет поводов ей писать. Всё будет кончено. А я, собственно, любила писать.

Это странно началось и очень быстро превратилось в большую любовь, но дело было в этой странности, не в жизни, как мне кажется, потом мы это разрушили, я и она. Только и делали, что разрушали.

Я сложила коробки, спустила их со второго этажа в гараж, так было практичнее. Подруга всё ей отвезет. Воспользуется этим как поводом ненадолго съездить в Лондон. Она любит Лондон. Я – нет. Только не эти его улицы, где всё одинаковое. Не эти мрачные первые этажи, выходившие на убогие садики, где по утрам писали собаки, ну, во всяком случае собака С., она так делала, и не она одна, вероятно. Но это уже не мое дело. Теперь она живет на чердаке в третьей зоне, и собаку приходится сводить вниз.

Моя подруга, любительница Лондона, отправится с кочевыми коробками С., со всем, что осталось от имущества С. У нее его не так много. Книги, те, что были ей нужны для диссертации, DVD, футболки, купальник, тот, что она носила летом, когда мы были в Греции, и несколько пар кроссовок. Я не удержалась и снова вспомнила ее лодыжки в этих кроссовках. Остальное старалась не вспоминать. Кроме книги, она называется «Дар», у меня от нее мурашки по коже. Говорю себе, я была не способна давать. А потом вспоминаю обо всем остальном. И что давать – значит сдаваться.

Когда моя подруга приехала в Лондон, она не встретилась с С. Только с ее подругой, у которой та жила. Ей показалось, что С. прячется где-то на чердаке.

Однажды я получила мейл. Она просила о помощи. У нее не было документов, денег, ничего не было, у нее всё украли.

Я послала ей денег.

Потом пришел еще один мейл, в котором говорилось, что ее хакнули.

Когда она узнала, что я послала ей денег, она написала что-то, заканчивавшееся на kiss you. Целую тебя.

Я долго думала над этим, сказала себе, что не буду ей отвечать kiss you, а то всё начнется сначала. Написала take care. Береги себя или что-то в этом духе.

Она не была рада. Уже не знаю, при каких обстоятельствах, но она тоже написала, ты всегда будешь для меня особенным человеком. Я ответила ей, не заставляй меня плакать. Я тоже много плакала, написала она мне.

Нет, я не буду ей отвечать. Я не стану отвечать. Больше не отвечу.

Да, до вторника. Я говорю это матери, которая на этот раз всё отлично слышит.

Останешься на несколько дней?

Да, до пятницы или до утра субботы.

Я проспала.

Пропустила свой поезд.

Наконец я снова одна.

Потом я чувствую, что мне нужно быть у себя дома и одной. Уже давно. Мне больше не хочется уезжать.

Я выторговала у матери четыре дня за полную неделю через неделю. Она говорит мне, ты устала. Да, я устала.

Усталость всё извиняет.

И потом, я же только приехала. Приехала к себе домой. Мне нужно сделать массу вещей. У меня тоже есть дела. Бумаги, письма, оплата счетов. Я понимаю, у меня они тоже есть, терпеть это не могу. Но ведь наша кузина тебе помогает?

К счастью, да, но всё равно я их не выношу. Они меня пугают. Я боюсь таких вещей. Всё административное меня пугает. Меня тоже пугает, но говорю, да что с тобой может случиться? Всё оплачено банком.

Но больница в Мексике обошлась ужасно дорого, и я имею право на компенсацию, но надо ответить на кучу вопросов, я говорю, ну вот, но ведь наша кузина тебе помогает. Да, она мне помогает, но мне всё равно нужно сидеть с ней и помогать отвечать на все эти вопросы, она знает не обо всем, что случилось. Естественно, не обо всем, но это стандартные вопросы, и нужно всё время отвечать одно и то же. На самом деле, лучше говорить правду. Но я уже ничего не помню.

Я не знаю, что ей на это сказать, я уже тоже не всё помню.

Она говорит мне, это как черная дыра. Я понимаю. Говорю ей, что очень хорошо понимаю. Я даже уже не знаю, сколько раз мне приходилось садиться на самолет, чтобы с ней попрощаться. Мне кажется, я всю жизнь провела в самолетах.

К счастью, когда я приехала к сестре, там была собака, вся белая, она спала со мной и успокаивала меня. Так говорят о собаках, они всё берут на себя.

Прежнюю собаку сбила машина, это была собака племянницы, и она очень плакала. С. очень любила свою собаку.

С. спасла ее при рождении, если бы не она, собаки бы не было.

С. обожала животных и могла бы стать ветеринаром, но ее мать хотела для нее чего-то получше.

При слове «ветеринар» она вспоминала деревню, из которой сбежала, и не хотела такого для своей дочери.

Когда я была маленькой, я не любила собак, но когда у меня появилась собака, это было ужасно. Я любила ее до безумия, и когда она умерла, позвала мать, рыдая в голос.

Я никогда так не плакала.

С. потеряла мать, когда была еще совсем юной. Когда Х. спросил ее, как это потерять мать вот так, из-за тяжелой болезни. Она ответила, no comment.

В тот вечер или в другой, скорее всего, в другой, она сказала, ты меня не бросишь. Я сказала, никогда.

Я подумала о ней, совсем юной, без матери. Как она справлялась, иногда она мне об этом рассказывала. Не очень много, и я боялась задавать ей вопросы, но знала, что это была тяжелая болезнь и что она была наследственная. Тогда я говорила, мы вместе сходим сдать анализы, но так ни разу и не сходили.

Она так и не научилась водить машину.

Не написала свою книгу.

Она всё время следила за мной, сидя над своими бумагами, потому и не написала.

Была слишком занята.

Говорила, немного ревновать – это нормально. Немного. Может быть, не без причины.

У меня свои причины.

Это длилось часами. Часы мучений.

Мне казалось, что я пропадаю. Я не выносила эти часы. Пыталась, но не могла.

Плакать о собаке легко. Я никогда столько не плакала и не кричала, как когда умерла моя собака. Но она умерла от старости, тогда как собака моей племянницы только что родилась. Когда я говорю, что моя собака умерла от старости, это не совсем верно, у нее отказали почки, и мы с Л. часто возили ее к ветеринару, занимавшемуся иглоукалыванием, который втыкал в нее огромные иглы. Собака смотрела на нас так, как будто спрашивала, вы думаете, это хорошо и я не должна сопротивляться, но видела в наших взглядах, что это хорошо, и не сопротивлялась.

Однажды ветеринар сказал нам, ей уже ничем не поможешь, но я все-таки сделаю укол, и два дня собака больше не лежала и не выла от боли, я позвонила Л., которая была в отъезде, собаке лучше, она спасена, слава богу. О, какое я испытывала облегчение. И сказала собаке, иди сюда, скажи что-нибудь Л., и Л. я тоже сказала, поговори с ней, собака слушает, Л. ничего не сказала, но ее молчание было успокоительно.

На следующий день, хотя, думаю, это началось еще ночью, собака снова завыла от боли, я ее гладила, делала всё, что могла, тихо шептала ей в ухо, казалось, она меня не слышала и продолжала выть. Я позвонила Л. и сказала, на этот раз действительно всё, возвращайся, пожалуйста, я не хочу одна идти к ветеринару. Она вернулась так быстро, как смогла. Вот, собственно, и всё. Ветеринар сделал собаке укол ЛСД, чтобы она умерла счастливой, и было видно, как она постепенно расслабилась и посмотрела на нас счастливо, а потом заснула навсегда.

Это было время, когда я еще жила с Л., и я всегда буду жалеть об этом времени, хотя сейчас я о нем больше не жалею, во всяком случае, не так, как раньше. Л. необходимо было пережить что-то другое, и мне тоже, я ее понимаю. А потом времена изменились.

М. была там, она была там со мной, а я с ней. Нас было двое. У нее были дети, то есть нас было даже больше.

Я прекрасно понимаю, почему Л. необходимо было пережить что-то другое, но это настолько интимная вещь, что я не могу об этом писать. Я не забуду Л., которая всегда была и будет очень важна для меня.

В сущности, Л. и есть моя семья. В сущности, помимо сестры и матери, у меня есть семья. Я знаю, почему Л. нужен был кто-то еще, и иногда говорю себе, я бы могла это ей дать. Сейчас я так себе говорю, но назад не вернешься, и потом, скорее всего, я бы не смогла ей это дать. Сейчас Л. живет в нескольких сотнях метров от меня, я хочу сказать, когда я в Париже, и она тоже, потому что она много разъезжает из-за своей профессии.

И когда нам случается встретиться вдвоем в Париже, она приносит мне русский чай, который я люблю, и органические продукты, потому что знает, что я не буду ничего покупать и хожу есть в ресторан на углу, хороший, но с нездоровой пищей, полной микробов и с другими недостатками.

Иногда я захожу к ней поесть, она готовит дикий рис и тофу, и растительный паштет, и всё такое вкусное, когда мы едим вместе. Даже если бы это была случайная еда, это было бы вкусно, и мы обе были бы счастливы. Поев, я устаю, поэтому я сплю в ее кровати перед сверхплоским телевизором, который я ей купила, хотя редко делаю подарки, а она тем временем работает. Она ужасно трудолюбивая, очень сосредоточенная, и у нее невероятная память. Я ее полная противоположность. Я даже сняла фильм о лени, где играю свою роль лентяйки, а она свою – трудяги, и фильм начинается со слов «ну, вставай же, лентяйка». Мне не нравится быть лентяйкой, меня это даже пугает, но должна признать, что всё больше ленюсь и мне всё меньше хочется что-либо делать. Отсюда моя лень.

Каждый шаг, который я делаю у себя в парижской квартире, доставляет мне радость. Дышать в ней – радость. Подниматься и спускаться по лестнице – радость. Выбрасывать старые газеты. Книги, которые я больше не прочту. Старые приглашения. Менять лампочки. Покупать новые лампы. Садиться то тут, то там, вставать. Слышать крики с улицы. Выглядывать посмотреть. Два здоровенных мужика схватили друг друга за грудки и орут. Вся улица смотрит, никто не реагирует. Я говорю себе, они убьют друг друга. В конце концов звоню в полицию. Очень быстро приезжают две машины, из них выходят полицейские, растаскивают мужиков, беседуют с ними, и всё кончено. Мужики даже смеются вместе.

Всё снова спокойно.

Роясь в ящиках, я опять нашла три майки: белую, черную, красно-бордовую, это никогда не кончится.

Я их разглаживаю. Складываю.

Если бы она вдруг меня увидела, она бы никогда не поверила своим глазам. Она никогда не видела, чтобы я этим занималась. Обычно я всё бросаю в чемодан. Может быть, именно это она называла self involved, что значит, «плевать на всё». И на чемодан, и на всё остальное.

Клара курит со мной на улице, на террасе.

Вечером она смотрит с моей матерью телевизор.

Матери нужна компания.

Она нуждается в компании с тех пор, как вернулась из Мексики.

Она уже не хочет жить одна, как жила много лет. Этот период закончился. К счастью, Клара уехала из Мексики, чтобы жить с моей матерью.

Клара говорит, что не спит по ночам – слушает звуки, которые производит мать.

Утром она просыпается поздно, и мать одна возится со своим тостом, возится из-за сломанного левого плеча, которое так и останется сломанным.

Ценой невероятных усилий ей удается сварить себе кофе.

Мать встала с электрического кресла. Говорит, что хочет проветриться, а потом опять сядет в кресло, и что скоро в дверь позвонит помощница по дому.

Ты ей откроешь? Конечно.

Она полулежит в кресле и стонет. Стонет через одинаковые промежутки времени. Без остановки.

Нужно, чтобы она сходила за хлебом. Хорошо, я ей скажу.

Ты не должна принять лекарства?

Нет, я их потом приму.

Она стонет. Если бы только эти стоны прекратились.

Вчера ей наговорили столько комплиментов. Ей стало намного лучше, и волосы отросли. Настоящее чудо. И морщин стало меньше.

Но когда она ест, она не может резать мясо из-за сломанного плеча; ни резать, ни делать что-либо еще. Это называется «ей лучше».

Раньше-то было и того хуже. А потом все-таки лучше. Или это я стала легче это переносить.

Не закрывай дверь на кухню. Мне нужен воздух.

Сегодня нельзя выйти, но мне нужен воздух. К счастью, мы выходили вчера. Я съела огромное мороженое, подышала воздухом и посмотрела на людей. На приличных людей.

Вчера я не принимала душ, попрошу сегодня сиделку помочь мне принять душ. Он меня освежит.

Я больше не могу сама принимать душ. И одеваться, и раздеваться тоже не могу. Теперь у меня и правое плечо начинает болеть.

Видишь ковролин? Он толщиной не меньше четырех сантиметров, даже если я упаду, не ушибусь. Эта твоя сестра его заказала. Но теперь, когда входишь, снимай обувь сразу, чтобы не запачкать новый ковролин. Да, прямо сразу и снимай.

И больше нельзя курить в квартире, а то я сразу начну задыхаться, хочешь курить – иди на террасу.

Хорошо. Пойду.

Я даже поставила себе стул на террасе и курю там.

По крайней мере, здесь ей не нужна кислородная маска, переливания крови, уколы витамина В12.

Здесь ей лучше. Она стала немного забывчива, вот и всё. И то лишь изредка.

И все-таки что-то изменилось, она больше не заламывает руки в тревоге.

Не ждет перед окном.

Что-то изменилось в атмосфере дома.

Да, здесь стало лучше. Не знаю почему. Всё то же самое, и при этом лучше. Мать ожила. И когда она красит губы, больше не кажется, что они у нее в крови. Я бы сказала, ей это идет. Вероятно, потому что щеки у нее уже не такие землистые.

Она говорит мне, ты бледная. Да, знаю, врач в Нью-Йорке сказал мне, что это анемия.

О, как у меня, у меня всегда была анемия.

Еще он сказал, что у меня нехватка витамина D.

Это из-за солнца. Его здесь нет. Всё такое серое.

Я купила матери белые цветы. Всё было такое серое.

Может быть, с цветами будет повеселее.

Мы пытаемся развеселиться. Не очень получается.

Мне нечего ей рассказать. Мать жалуется. Расскажи хоть что-нибудь.

Что? Чего ты хочешь, чем занимаешься, что угодно.

Да, я попробую. Но ничего, абсолютно ничего не приходит мне в голову, не сходит с языка.

Ей грустно из-за этого. Мне тоже. У меня один из плохих дней.

Это пройдет.

Давай поговорим. Но как придумать, о чем поговорить? Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? Мне всё интересно.

Она снова укладывается, а я прячусь в маленькой комнате, где сложено выглаженное белье.

Я опять иду к ней и говорю, давай составим список.

Подумаем о списке сейчас. Это список покупок. Каждый день нужно ходить за покупками. Естественно, этим занимаются помощницы по дому, но они не всегда правильно выбирают. Иногда, да.

Да. Ничего не могу придумать, говорит мать.

Тогда давай для разнообразия сходим в ресторан.

Да, говорит мать, я там давно не была.

В ресторане она всё съела. Всё выпила. Большой стейк с перцем, жареную картошку, хлеб, масло. Большой бокал красного вина.

Я порезала ей мясо так, как будто это совершенно естественно. Но кроме того, что всё хорошо, и это хороший ресторан, и что люди приезжают сюда поесть даже издалека, сказать нам было нечего.

Сытая, она вернулась к себе. Всего-то несколько шагов. Это был ресторан на углу.

Я хотела помочь ей подняться по лестнице, но она вцепилась в поручни, тело перекручено, вывихнуто, и сама прошла несколько ступенек. Молодец, сказала я.

Я пошла спать.

Молча.

Заснула тяжелым сном.

Встала, увидела, что мать не спит, села возле нее и стала ей рассказывать о Нью-Йорке, без подробностей, но все-таки о Нью-Йорке и все-таки с кое-какими подробностями.

Она смотрела на меня без осуждения.

Сказала, хорошо, что ты снова сошлась с М.

Надеюсь, ты больше не заставишь ее страдать.

Нет, никогда.

Она приличный человек, я видела ее только раз, но я сразу узнаю приличного человека. Приличного и хорошего. Я чувствую такие вещи.

Ты знаешь, в молодости я несколько месяцев переписывалась с израильским солдатом. Вот так я жила. Жизнь в письмах. Я так к нему и не уехала. Я скучала по этим письмам, вот, собственно, и всё.

Потом я встретила твоего отца. Из плоти и крови. Я перестала скучать по письмам. Ты ему больше ни разу не написала? Нет. И не знаешь, что с ним сталось? Нет. И никогда о нем не вспоминаешь? Нет. А если он умер? Ну, не знаю. Если он умер, тебе всё равно? Знаешь, в то время я не умела любить. Я пыталась, при помощи писем. А как ты с ним познакомилась, ты же должна была с ним познакомиться? Да, видела его мельком, это был друг одного моего знакомого. Могу тебе сказать только то, что у него были очень черные волосы, очень черные глаза и большие усы. Ты еще это помнишь. Нет, но он однажды прислал мне свою фотографию. Фотография еще лежит здесь, поэтому я могу всё это вспомнить, иначе не смогла бы.

Ты мне никогда об этом не рассказывала.

А зачем? В сущности, это не имело значения. Это были всего лишь письма, хорошие, но всего лишь письма.

То есть письма не имеют значения? По-разному бывает, но в тот момент моей жизни я была какая-то бесчувственная. Было неважно, это или что-то другое.

Потом ты стала чувствительной. Да, я стала чувствительной к обходительности твоего отца. Но ты не говоришь, я влюбилась. Нет, после всего этого, после всего того, что со мной произошло, обходительность была важнее.

Но когда ты была маленькая, ты всё время влюблялась.

Да, это было до того. До того всё было возможно, даже влюбиться.

Я иду спать. Иди. Разговаривать приятно, тебе не кажется?

Да, приятно. Но ты редко разговариваешь. Да, иногда я замыкаюсь в себе, или мне нечего сказать.

Но чтобы говорить, не обязательно, чтобы было что сказать. Можно просто сказать что-то одно, потом что-то другое, вот так люди и разговаривают.

Я вот обожаю разговаривать. Я знаю, мама. Я знаю, иногда я повторяю одно и то же. Это неважно.

Но мне кажется, что тебе это важно и что ты этого терпеть не можешь. Бывает не могу, а бывает так, что мне всё равно.

Когда не могу, это значит, у меня плохое настроение, а когда у меня плохое настроение, я ничего терпеть не могу.

Тогда будь в хорошем настроении.

Моя сестра любит Л., потому что для нее она член семьи, а М. – по совсем другим причинам.

Говорю ей, что меня мучают угрызения совести из-за С. И жалость.

Я живьем содрала кожу с ягненка.

Я мучаюсь.

Перестань. Погода такая хорошая.

Да, перестану.

В Мексике, когда она еще раз попала в больницу и еще раз из нее вышла, а я смотрела на нее по скайпу из Нью-Йорка, у нее был такой вид, будто она меня не узнает, тогда я кричала, мама, это я, мама, но у нее был невидящий взгляд, и казалось, что она меня не узнает.

Я сказала себе, да знала ли она меня когда-нибудь? У меня было впечатление, что она была более настоящей, когда не узнавала меня, а не когда говорила мне слова любви. Я сказала себе, это моя настоящая мать. Позднее она сказала мне, что это было из-за того, что она плохо видела.

Однажды в Мексике, в один из редких дней, когда мы ее вывозили, это было, когда ей уже была не нужна кислородная маска, мы ее вывезли, потому что показывали мой последний фильм, во время фильма она ничего не могла расслышать, потому что ей было больно от слухового аппарата, но она видела картинку, а, главное, видела, что после фильма я поднялась на сцену и ответила на вопросы, и что в этот день меня тепло принимали. Когда после всего она села в машину с помощью своего внука, который ее донес, я уже сидела посередине, она сказала мне, девочки, девочки мои, всё у вас есть. А у меня ничего не было, кроме лагерей. Она впервые это сказала. Так-то она всегда говорила, что довольна и что всё замечательно, и вдруг – раз, сказала такое.

И я снова сказала себе, вот сейчас она говорит правду, не правду-правду, а свою правду, и что это ужасно. Но лучше это высказать, лучше для меня, для нее. И я на нее за это не обижалась. Совсем нет. Так было лучше, но у меня не было слов, что я могла сказать? Подумала, это несправедливо, у нее была жизнь до лагерей и жизнь после лагерей, и она иногда веселилась, и потом у нее были мы, ее две дочери, и думаю, что ей было хорошо с отцом, он был спокойный.

Мой отец всё принимал и, казалось, не замечал ее тревожности, и принимал то, что она всегда хочет приехать на вокзал заранее, и то, что она начинает собирать чемоданы за неделю, когда они куда-нибудь ехали, никогда ничего не говорил, принимал ее тревожность и ничего не говорил. Он, казалось, ее даже не замечал, а она была хорошо заметна, но он вел себя так, словно ничего не замечает и словно всё в порядке. Я говорила, чемоданы можно собрать за час и к тому же ты же знаешь, что ты в них положишь, и никогда ничего не забываешь, не как я.

Мне нравится быть готовой. Она могла бы добавить, мне нравится быть готовой ко всему и особенно к худшему, потому что уж худшее-то она знала, но она говорила просто, мне нравится быть готовой. Поживем – увидим, говорила я невежливо, я думала, что я шучу, но моя мать, естественно, не считала это шуткой. Наоборот. Ее это подгоняло, и тревога усиливалась, тогда я говорила, делай, как хочешь. Отец ничего не говорил, делал вид, что ничего не замечает, и это, вероятно, было лучше всего.

Я терпеть не могу что-то делать заранее, всегда делаю всё в последнюю минуту, когда уже припрет, поэтому я, естественно, много чего забываю, но на самом деле это не страшно.

Я ненавижу готовиться, предпочитаю очень рано встать в день отъезда и побросать всё чемодан без разбору. Не складываю одежду, не укладываю обувь в пластиковые пакеты. Везде разбрасываю лекарства, потому что принимаю много лекарств из-за своей хронической болезни и из-за бессонницы. И если я случайно забуду одно из лекарств, мне приходится звонить, чтобы мне его прислали из Парижа, к счастью, мой фармацевт мне сочувствует и она знает, что если я не приму свои лекарства, моя хроническая болезнь может снова вернуться, и меня придется запереть в больнице. Моя мать ничего не забывает, но какую цену она за это заплатила, теперь я понимаю, какую. Но поздновато.

Моя сестра тоже ничего не забывает и всегда путешествует с огромными чемоданами. Они забиты доверху, и чем их у нее больше, тем больше они забиты. Я всегда говорю, я люблю ездить налегке; только не забудь твои лекарства, говорит моя мать. Или сестра, или даже Л. Все мне это говорят, и мне надоело это слушать, и надоели мои лекарства, и надоела моя хроническая болезнь, и надоело, что меня запирают в больнице, и надоела бессонница, хотя снотворное я забываю редко. Мне говорят, что за снотворное ты принимаешь, оно сильное, и так ты еще больше привыкаешь и должна принимать всё больше и больше, чтобы заснуть. Я отвечаю, нет, врач, мой новый психиатр-фармаколог сказал, что нет, к нему нет привыкания, нет и не может быть аддикции. Но это не совсем так.

Впрочем, я не волнуюсь, разве только когда забываю его, вот тогда я провожу целые ночи без сна, а такому человеку, как я, спать важно, да и другим людям тоже.

Когда снотворное у меня кончается или когда я его забываю, я впадаю в панику, схожу с ума, готова на всё, я даже орала в одной американской аптеке. Сказала, что Америка – совсем не свободная страна, а еще на таможне у меня взяли отпечатки пальцев, как будто я приехала в тюрьму, и сфотографировали мои глаза, и я кричала, что это антиконституционно и покушение на мою личность, и еще что-то, и аптекарша за прилавком, если ее можно так назвать, вышла из себя и требовала, чтобы я успокоилась. Но я не успокоилась, я посмотрела на всех и сказала, America is not a free country. Я вышла из аптеки, увидела пиццерию напротив и съела четыре пиццы подряд, они были такие вкусные, что я даже заказала бы пятую, но у меня заболел живот, и уж не знаю, каким чудом, но я сказала себе, что хватит, а потом заинтересовалась официанткой, спорившей с довольно красивым молодым человеком, и сказала себе, что они влюблены друг в друга, в любом случае они хотят быть вместе, а если я закажу пятую пиццу, я им помешаю. Тогда я заплатила и вышла.

Я чувствовала себя фантастически, очень сытой, оставалось только пойти в бар на углу и выпить добрый бокал красного.

Я вошла в бар, который освещал только телевизор, увидела, что там одни мужчины, села на стул и заказала бокал красного. К сожалению, вино было не очень хорошее, но я всё равно его выпила, это должно было помочь улечься четырем пиццам. Но они не улеглись, тогда я взяла такси, потому что ехать с востока на запад не так просто. Нужно сесть в автобус, выйти из автобуса, иметь деньги на автобус, поэтому я взяла такси, которое привезло меня в любимый Гарлем, где я легла в любимую кровать, говоря себе, бедная аптекарша, зря я ей это наговорила, это не ее вина, но мне попалась под руку именно она. Если бы я сказала такое на таможне, меня бы сразу отправили во Францию, поскольку Франция только и делает, что принимает иммигрантов, людей без документов и так далее, ну разве что поколачивает их иногда.

Моя мать мне всегда говорила, что шлепки идут детям на пользу, как ничто другое. Но она шлепала меня так легонько, что я их не чувствовала. Я была противным дьяволенком, но моя мать тоже была иммигранткой, она много чего повидала. Я сказала себе, что как-нибудь зайду извиниться перед этой милой аптекаршей, но всё равно скажу ей, что сказала, что думаю. Я знаю, что не всегда следует говорить, что думаешь. Иногда нужно промолчать и ничего не говорить, а когда я бываю с людьми, я говорю им, что думаю, и они, всегда очень воспитанные, едва мне отвечают. Но на самом деле я знаю, что они думают, особенно воспитанные французы и даже бельгийцы.

Я говорю себе, чем люди воспитаннее, тем они лицемернее, я это всегда знала, с моего первого года в лицее у очень воспитанных людей, тогда это были одни девочки, воспитанные девочки уже научились быть лицемерками и всегда говорить то, что следует. Они научились этому в своих семьях. И матери этих девочек тоже ходили в лицей для воспитанных людей. У девочек всегда были хорошие оценки по поведению, а у меня нет, я считала, что не быть лицемеркой – это хорошо. «Лицемерка» – еще одно школьное слово. Я больше никогда его не употребляю.

В конце концов я перестала говорить всё, что думаю, сидела за партой и читала книгу, так я уже ничего не слышала, и мне было нечего сказать. Естественно, меня раскрыли. Учительница французского подкралась к моей парте и сказала, я так и думала.

Я читала Радиге, это было увлекательно, я сказала ей, я же читаю по-французски, это очень увлекательно. Не сомневаюсь, сказала она. Выйдите из класса. Ничего лучше она не придумала, я вышла вместе с книгой и продолжила читать в коридоре. Дочитав, я не знала, что делать дальше, и пошла в туалет. Обычно нужно было поднять руку, дождаться, когда лично вам скажут «да», и спросить, можно ли выйти в туалет. Обычно вам говорили да, нет, что опять? Тогда вы говорили, что у вас понос. Говорить так было неприлично. Тогда учителя побаивались говорить «что опять», они (обычно это были женщины) могли бы сказать, вы себя не очень хорошо чувствуете, тогда бы я ответила, нет, я прекрасно себя чувствую, только мне надо в туалет, в конце концов, это естественная потребность. Но в моей школе на естественные потребности смотрели косо. Из-за естественных потребностей у вас могли быть плохие оценки по поведению. Так что я иногда сдерживала свои естественные потребности, но часто забывала. Сидя в том коридоре, я могла хотя бы пойти в туалет, когда захочется, и это уже было что-то.

Позднее эта учительница, выставившая меня за дверь, оказалась единственной, кто по-человечески поговорил с моей матерью, хотя мы с матерью и не очень ее поняли.

Она сказала матери, ваша дочь должна что-то делать руками, иначе для нее всё плохо кончится. Мать сказала, но она же вытирает посуду и даже иногда ее расставляет, учительница ответила, что этого недостаточно. Из-за ее головы.

Мать посмотрела на нее задумчиво. Она повторила, недостаточно. Она не спросила, почему плохо кончится и что такого было в моей голове. И я до сих пор задаюсь вопросом, как это учительница догадалась. Когда моя мать говорила о голове, она думала только о хорошенькой головке с волосами, она не говорила о голове.

Я часто вспоминаю эту учительницу, когда встаю утром и у меня комок в горле. Тогда даже не выпив кофе, я начинаю двигаться, убираться, делаю рутинные жесты, даже выношу мусор, и мне становится лучше.

Другие учителя в лицее не были такими. Моя мать к такому не привыкла. В начальной школе все учителя меня любили, и это чувствовалось.

Некоторые ученики даже жаловались. Говорили, тебя-то они любят. Больше, чем всех остальных. Ты – любимица. Но это не была школа для приличных людей, и дети не знали в ней «Илиаду» и «Одиссею» и никогда не видели Парфенон.

С первых же месяцев в лицее мою мать начали вызывать в школу и говорить, ваша дочь невыносима, моя мать, которую можно назвать кем угодно, но только не лицемеркой, отвечала, правда, а дома она очень милая.

Классная руководительница была озадачена. Обычно матери всегда соглашались с ней, впрочем, их никогда не вызывали всего через месяц после начала учебы. Моя мать была единственной, поэтому ее приняли сразу. Это было кстати, потому что ей еще нужно было купить продукты к ужину и приготовить его, на стол обычно накрывала я, я же занималась сестрой, это было нетрудно, потому что сестра всегда возвращалась из школы в безупречном состоянии. Она не падала, не сажала пятен на одежду, ей не хотелось делать домашнее задание, но ее можно было понять. Моя сестра не болталась на улице после занятий, впрочем ей было всего четыре года. Ей повезло. Она ходила в детский сад, где все были с ней очень обходительны, и не знаю, почему я сказала, что ей не хотелось делать домашнее задание, потому что никаких домашних заданий у нее не было. Это я говорила ей, учись, учись, а то плохо кончишь и пойдешь торговать туфлями. Почему туфлями, спрашивала она меня, потому что я всегда говорила о туфлях, а не о чем-нибудь еще. Туфлями, как П., когда она приехала в Бельгию.

Но у моей сестры всё равно было хорошее настроение, а только это и важно. Особенно, когда ты еще маленькая.

Я болталась после школы по улице из-за любви. Любовь заставляет вас болтаться. Я провожала девочку из старших классов на Люксембургский вокзал. Мы подолгу разговаривали, она пропускала поезд, иногда два, чтобы поговорить со мной, даже когда шел дождь. О чем мы говорили, не помню. Когда шел дождь, ее длинные светлые волосы темнели, но это было не страшно. Она в конце концов садилась на поезд, а я возвращалась домой. Я не знала, что это любовь. Но это было прекрасно.

Между нами никогда ничего не было, но это была любовь, и она делала школу сносной.

Каждый день я вставала ни свет ни заря, чтобы идти в школу и снова с ней встретиться. Между уроками мы бежали друг к дружке на пять минут. Нам столько нужно было друг другу сказать. Поэтому даже пять минут того стоили. Но этого всегда было недостаточно.

Когда она бросила школу, чтобы выйти замуж, всё закончилось. У меня внутри была пустота. Я делала всё, чтобы не ходить в школу, и чем реже я туда ходила, тем хуже было, когда я все-таки возвращалась. Хуже и мрачнее.

Она ушла из школы и уехала с мужем из Европы. Уехала в теплую страну, в которой постоянно шла война. Я люблю эту страну. Говорят, это страна моих предков. Вначале она мне изредка писала, но потом, вероятно, забыла. Позднее я узнала, что они с мужем разошлись. Почему, не знаю. Они оба были такие красивые.

Иногда я говорю себе, почему бы мне ее не найти, потому что я слышала, что она вернулась в Бельгию и торговала туфлями в совсем маленьком провинциальном городе. Я представляла себе эту встречу.

Нет, я не могла ее представить.

Что это были за туфли, что за маленький город и где.

Еще позднее я узнала, что это Монс.

Монс был по дороге в Париж, и в те времена поезда там еще останавливались, тогда я говорила себе, когда ехала в Париж: однажды она сядет в мой поезд.

Я спрошу ее о туфлях.

В любом случае, мне всегда нравились туфли, которые она носила.

Часто они были одни и те же, но немного разных цветов.

Я вспоминаю об этих туфлях и о ее ночной рубашке из прозрачного нейлона.

Однажды она пришла ко мне и спала в моей кровати в этой рубашке.

Мы немного поговорили в постели, но негромко, чтобы не разбудить сестру, которая спала на другой кровати в той же комнате.

Она заснула первой. Позднее я однажды увидела девушку, очень похожую на нее, ну, или мне показалось, что похожую, но у нее были светло-рыжие волосы. С ней я знала, что это любовь.

Но не с П. Я проводила все перемены с ней в школьном парке, и там тоже мы всё говорили, говорили, гуляя по аллеям.

Там были большие деревья без листьев, уж не знаю почему, там всегда была осень или зима.

Школа стояла посреди парка и была похожа на замок, иногда я спрашивала себя, нет ли там подземелий, но я не думаю, что они были.

Я также вспоминаю, что у нее был младший брат, о котором она никогда не рассказывала, и я видела его только раз, на свадьбе, и уже не помню, на кого он был похож, помню только, что он был маленький, и волосы у него были подстрижены ежиком.

Впрочем, я ничего не видела на свадьбе и вернулась с ее родителями из Парижа в Брюссель, муж был из Парижа, поэтому свадьбу играли в Париже. Я возвращалась на машине, приехала на рассвете с ее родителями и младшим братом. Мне казалось, что мы ехали всю ночь. Родители в машине были довольны свадьбой, но злились на младшего брата, который еще писал в постель, это было не страшно, и они знали, что это пройдет. Из-за этого я провалила переэкзаменовку по латыни.

Мой кузен был немного похож на этого младшего брата П., и все очень расстраивались, но знали, что это пройдет. Никто не знал, что делать, и его мать меньше всех, потому что она была странная, странной ее называли, чтобы не называть сумасшедшей, она приходила по средам с моим кузеном, и моя мать закрывала дверь кухни, потому что знала, что тетка будет говорить странные вещи, и не хотела, чтобы я их услышала.

Каждую среду моя мать очень уставала и говорила отцу, ну вот, опять начинается. Когда она так говорила, я знала, что тетку на несколько месяцев упрячут в больницу. И она говорила, поэтому, наверное, он всё еще писает в постель, мой кузен. Мы забывали, что его отец ни на что не годился. Всю вину возлагали на его мать. Забывали, что если бы его отец на что-то годился, то тетка поменьше говорила бы странных вещей. Всё это забывается, и это, возможно, к лучшему. Отец говорил, не надо было ей выходить замуж за этого человека, он ни на что не годен, больше он ничего не говорил, но мы на самом деле обо всем знали и говорить об этом было бессмысленно. К тому же не думаю, что моя тетка была сумасшедшей. В любом случае, не больше, чем я. Мой кузен обожал свою мать. Он еще рассказывает об этом, когда мы видимся, но видимся мы редко. У него глаза матери, но не совсем. Все говорят, что он очень хорошо справляется, несмотря ни на что, и даже известен в своей профессии. Он занимается жемчугом, терпеливо пришивает жемчуг к свадебным платьям крупной буржуазии и даже знати. Кроме того, он рисует. В нашей семье никто еще ничем таким не занимался.

Моя мать не любит, когда говорят о жемчуге, поэтому, вероятно, мы редко с ним видимся. Кроме того, она, вероятно, узнает в его глазах тетку, и это ее пугает.

Мой кузен потерял мать еще маленьким. Ему едва исполнилось десять, и никто не спросил у него, каково это потерять мать так рано, мать, которая не хотела жить.

Иногда на похоронах, а я недавно была на похоронах, спрашивают, живы ли еще родители покойного, и надеются, что нет, потому что нет ничего хуже, чем пережить своего ребенка.

На этих похоронах один человек сказал мне, что принадлежит к нашему поколению. Он имел в виду, что скоро придет наша очередь, но не сказал этого.

Кто-то также сказал, что надо жить дальше. Ты же будешь жить дальше, не так ли?

То есть снимать фильмы. Я быстро ответила да, да. И отвернулась. А зачем мне жить дальше? Почему я так быстро ответила «да»? Потому что.

Потом я еще увиделась с этим человеком, и она вдруг сжала мне руку, и я сказала себе, это еще один способ сказать, что надо жить дальше. Я не двигалась, ждала, пока всё кончится, наконец мою руку отпустили, а потом, когда я чуть позже оглянулась вокруг, ее уже не было. Я вздохнула с облегчением.

Кто-то еще сказал, но все-таки церемония была красивая, это «все-таки» было показательно.

Но я все-таки сказала себе, что не стоит говорить подобные вещи, а потом сказала, что это оттого, что нечего сказать.

Тогда я посмотрела на трех дочерей покойного и сказала себе, они красивые.

Я не знала, что у него три дочери, да и что я о нем знала. Было холодно, я ушла, вернулась к себе, это было неподалеку.

Но у меня тоже было холодно, тогда я легла в постель. Я взяла одеяла и легла в постель, но всё равно мерзла.

Я пыталась вспомнить покойного, вспомнить, как мы познакомились. Это было давно, и он был такой молодой и красивый. Как его дочери. Не знаю почему, но мне было еще грустнее от того, что они были красивые.

От этой красоты хотелось плакать, но я не плакала, не могла. Потом я вспомнила об этом разговоре о поколениях, и впервые сказала себе, и я, я тоже принадлежу к этому поколению. Это что-то да значило.

К поколению, которое во всё верило, а особенно в то, что всё возможно. И в этом поколении, на кладбище, лежал кто-то, кого я очень любила, кому сказала, ты мой брат.

Он сказал, верно. Я еще это помню.

Да, я помнила.

У него также было три дочери, одна из них плакала. Она была такая молодая. Ей едва исполнилось шестнадцать.

Так же на похоронах отец сказал матери, мы должны были завести третьего ребенка. Я стояла рядом с ним и слышала.

Но было уже поздно, тогда отец сжал руку матери и ушел вместе с ней, пробираясь между могилами. В тот день было не холодно.

Я рассказываю всё это М.

Сижу на террасе дома напротив моря и счастлива с М.

Я знаю М. очень давно, и мне потребовалось много времени, чтобы понять, как сильно я ее люблю.

Мы любили друг друга, расстались, не помню почему, и снова любим друг друга.

Даже наши тени друг друга любят, когда мы идем рядом.

Список иллюстраций

Все фотографии из частного собрания.

Все кадры подготовлены LUK Lambrecht по заказу Культурного центра Стромбек.

Все кадры взяты из фильмов и работ Шанталь Акерман.

Обложка: Американские истории (Еда, семья и философия), 1989. Производство: R.T.B.F, Paradise films, Mallia Films, Bpi.

Маниакальные тени (серия).

Моя мать и я.

Там (документальный фильм), 2006. Производство: Amip.

Мужчина с чемоданом, 1983. Производство: INA.

Моя сестра и я.

Фотографии Шанталь Акерман.

Мои мать и сестра.

Мне один год.

Жанна Дильман, 1975. Производство: Paradise films.

С востока, 1993. Производство: Lieurac-Productions.

Комната, 1972. Производство: Paradise films.

Портрет девушки из Брюсселя конца шестидесятых, 1994. Производство: IMA-Production, La Sept-Arte.

Отель Монтерей, 1972. Производство: Шанталь Акерман.

Благодарю Мэриан Гудман

Избранная фильмография

Взорвись, мой город, 1968

Любимый ребенок, или Я играю в замужнюю женщину, 1971

Комната, 1972

Отель Монтерей, 1972

Болтаясь по Йонкерсу, 1973

15/8, 1973

Я, ты, он, она, 1974

Жанна Дильман, набережная Коммерции, 23, Брюссель, 1975

Новости из дома, 1977

Свидания Анны, 1978

Всю ночь, 1982

Восьмидесятые, 1983

Я хочу есть, мне холодно, 1984

Нью-Йорк, Нью-Йорк бис, 1984

Париж глазами… двадцать лет спустя, 1984

Молот, 1986

Письма домой, 1986

Лень, 1986

Малле-Стивенс, 1986

Семь женщин, семь грехов, 1986

Золотые восьмидесятые, 1986

Три последних сонаты Франца Шуберта, 1989

Три строфы о Захере, 1989

Американские истории, 1989

Против забвения, 1991

Ночь и день, 1991

С востока, 1993

Кушетка в Нью-Йорке, 1996

Юг, 1999

Пленница, 2000

С другой стороны, 2002

Завтра переезжаем, 2004

Там, 2006

Женщины из Антверпена в ноябре, 2008

Безумие Альмейера, 2012

Примечания

1

От франц. campagne – «деревня». – Примеч. пер.

Content

Шанталь Акерман
Моя мать смеется

Список иллюстраций

Избранная фильмография

Примечания