Макс Фрай

Сказки нового Хельхейма

© Макс Фрай, текст, 2022

© Екатерина Ферез, иллюстрация, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Ради эксперимента

Стоит такой, ни жив, ни мёртв. Натурально не живой и не мёртвый, это не образное выражение, а экспертное заключение специалиста. Как и зачем он сюда пришёл, непонятно. Однако пришёл. И стоит.

Харон думает: что не жив, меня не касается. Раз не мёртв, значит не мой клиент.

Харон говорит: не положено.

Харон говорит: уходи.

Этот, который ни жив, ни мёртв, но стоит на берегу Ахерона, кивает. Типа ладно, сейчас пойду. Но не уходит. Стоит и смотрит с таким изумлением, словно прежде не видел ни рек, ни лодок, ни стариков.

Наконец говорит: фигассе, как в древнегреческих мифах. Ты реально Харон?

Харон думает: ну и придурок. Хорошо, что не мёртвый, не мне с ним возиться.

Харон говорит: убирайся отсюда. Туда, откуда пришёл.

Этот придурок, не живой и не мёртвый, говорит: извини. Не серчай, что пялюсь, как в зоопарке, просто ты же – оживший миф. Говорит: я бы ушёл отсюда, да не знаю, куда. Я дороги во тьме не вижу. Только реку, лодку твою и тебя.

Харон думает: не живой, поэтому и не видишь.

Харон говорит: ты не мёртвый, я тебя на борт не возьму.

Придурок, не мёртвый, но и не настолько живой, чтобы убраться отсюда подобру-поздорову, садится на берегу, достаёт из кармана короткую толстую палку (трубку? свистульку?) Говорит непонятное: я тут попарю. Если уж вейп нашёлся в кармане. Спасибо, господи, за него.

И выпускает облако ароматного пара, такого… какого «такого», Харон не знает. Не с чем сравнивать, не на что опереться, у него подобного опыта нет. Но чует – не носом, а своим вечным сердцем – что этот удивительный сладостный запах одновременно про жизнь и про смерть.

Мой любимый, – говорит незнакомец. – Frozen forest. Морозный лес.

Харон думает: ну и дела. С виду обычный смертный, а порождает ароматные облака. Может, он из стихийных духов? Я их вблизи давненько не видел, с первого взгляда мог не узнать. Тогда понятно, почему он такой – не живой и не мёртвый. Но всё равно непонятно, что он делает тут.

Харон говорит: ладно, можешь не торопиться. Мне нравятся твои облака.

Порождающий облака говорит: хочешь попробовать? Мне не жалко, держи.

Он суёт Харону короткую толстую палку, трубку, свистульку. Говорит: поднеси ко рту и вдохни.

Харон думает: что значит «вдохни»? Это смертные вдыхают и выдыхают, я им не чета. Но запах морозного – что такое «мороз»? – леса – ну, с лесом примерно понятно – так сладко кружит ему голову, что больше не остаётся вопросов. И лодки. И Ахерона. И повелителя облаков. И самого Харона не остаётся. Но кто-то здесь всё-таки есть. Этот кто-то помнит, что прежде, до морозного леса, до сладкого дымного облака, до жизни, до смерти у него было имя «Харон».

Порождающий облака говорит: что, голова закружилась? Так с непривычки бывает. Прости, не предупредил.

Порождающий облака спрашивает: ты в порядке?

Харон не знает, что такое «в порядке». И чем оно отличается от «не в порядке». Поэтому он молчит.

Порождающий облака беспокоится: тебе стало плохо?

Что такое «плохо», Харон понимает. Примерно. Теоретически. Из чужих разговоров. Харон отвечает: ты ошибаешься, мне хорошо.

Порождающий облака забирает палку-трубку-свистульку. Говорит: хватит пока с тебя. Спрашивает: слушай, так это правда, что ты перевозишь мёртвых? А куда? Неужели, как сказано в мифах, в ад?

Харон думает: всё-таки он придурок. Хоть и способен рождать чудесные ароматные облака. Впрочем, стихийные духи часто ведут себя как придурки. Не самое сильное место у них голова.

Харон говорит: да почему сразу в ад? Просто на другой берег.

Придурок интересуется: а что на другом берегу?

Харон отвечает: так это от пассажира зависит. Каждый мёртвый – сам себе другой берег, я это имею в виду.

Придурок кивает: а, тогда ясно, почему все боятся после смерти оказаться в аду.

Харон думает: всё-таки он не придурок. Кое-что в наших делах понимает. И облака у него отличные. Такие как надо. Пахнут жизнью и смертью. Точно стихийный дух.

Харон говорит: мне понравилось твоё облако. Дай я его ещё раз вдохну.

Дух отдаёт Харону волшебную палку. Говорит непонятное: парь на здоровье, раз тебе вейп понравился. А потом говорит понятное: я очень рад.

Говорит (Харон его слышит, но не особо вникает в сказанное, он вдохнул ароматное облако, он сам сейчас облако, ему всё равно). Говорит: мы из разных мифов. Ты – Харон, с тобой всё понятно. А я, наверное, Ной.

Харон думает: врёт, но ладно, хоть какое-то имя. С именем проще. Пусть будет Ной.

Ной говорит: прикинь, мне было видение. Тихий ласковый голос, невыносимый яростный свет. В жизни не видел ничего прекрасней этого света. В жизни не слышал ничего, чем тот голос страшней.

Это Харон хорошо понимает. Всякий раз налегке возвращаясь с другого берега, он слышит, как страшный ласковый голос благодарит его за работу. Всякий раз, закрывая глаза, он видит прекрасный яростный свет.

Харон думает: надо же, у нас общие знакомые есть.

Ной говорит: этот ласковый голос сказал мне, что люди ему надоели. Нет от них ни толку, ни радости. И даже не особо смешно. Разве что я неплохо удался. Тоже, конечно, не зашибись какой праведник, а всё-таки вполне ничего. Ради эксперимента можно оставить, вдруг получится толк.

Ной говорит: этот голос сказал мне, что в новую жизнь надо взять с собой каждой твари по паре. Всего по паре, прикинь! У меня два кота и кошка; с кошкой как раз понятно, а из котов, получается, спасётся только один? И почти у всех соседей собаки, такие хорошие. И утки – их на пруду в нашем парке целая стая. И галки. И лошади. И воробьи.

Харон говорит: каравай-каравай, кого хочешь, выбирай, – и смеётся. Смех у Харона лающий, хриплый, но не потому, что тот хтоническое чудовище, просто давно не смеялся, отвык.

Ной говорит: и это я тогда ещё о слонах, тюленях и зайцах не вспомнил. О ежах, китах и пингвинах. И обо всех остальных. Но голос, спасибо за это, господи, признался, что пошутил. Звери, птицы и рыбы и так останутся, к ним нет никаких вопросов. И цветы, и деревья. Вообще весь растительный мир. Его только люди достали. И все, что мы понастроили – фермы, заводы, деревни и города. Но голос сказал, чтобы я не расстраивался, что придётся их потерять. Всех и всё, что в ковчег поместится, можно с собой забрать.

Харон думает: ишь, какая персона важная! А по виду не скажешь. Ну и дела.

Ной говорит: больше всего я тогда испугался, что придётся самостоятельно строить этот ковчег. Я же не корабел и не плотник. Сраный айтишник, как сейчас почти все. За всю жизнь своими руками только икеевский табурет собрал. Да и то один болт оказался лишний, так и не понял, куда его надо было вворачивать. Хотя инструкцию раз десять перечитал.

Харон думает: персона ты может и важная, а всё равно придурок, каких свет не видывал. Табурет какой-то несчастный по инструкции не собрал!

Ной говорит: я придурок, конечно. Что «ковчег» – это просто метафора, сперва не догнал. Но ласковый голос в бесконечном своём милосердии мне понятными человеческими словами это сказал. Ничего руками делать не надо, любить достаточно. Что поместится в моё сердце, то спасено. Представляешь, как я обрадовался?

Харон отвечает: не представляю. Но похоже, твоим любимым крупно с тобой повезло.

Ной говорит: я тоже сперва так подумал. И стал вспоминать. Сам удивился, но первой вспомнил Агату, хоть она от меня и ушла. Бабушку с папой, Марину и Биргит. Маму и брата. Племянников и Карину, хотя она… да ладно, неважно, чего натворила Карина, лишь бы она была. Девочку из соседней кофейни, не знаю по имени, новенькая бариста, у неё смешные косички и ореховые глаза. Тётю Нелли, в которую я влюбился, когда мне было четыре года – за серьги с якорями в ушах. Лучшего друга Яна, с которым ходили в школу. И остальных друзей, получилось человек пятьдесят. Например, Валентина, с которым мы давным-давно на каникулах ездили автостопом в Краков. И сам город Краков, красивый, как сказочная мечта. И Прагу, конечно. И Киев. И Лиссабон. Я когда впервые там оказался, не мог поверить, что города такими бывают. Думал, уснул в самолёте и вижу сон. И ещё города, где бывал, их оказалось всего двадцать восемь, не густо пока! И другие, которые видел на фото и мечтал побывать. Этот список почти бесконечный. А ещё есть деревни, посёлки, я даже названий не знаю, только помню, что они мне понравились. Слишком много смотрел инстаграм! Короче, чего сейчас пересказывать. Я весь день и всю ночь вспоминал и любил – людей, знакомых и незнакомых, набережные, дома, ночные шоссе и кофейни, площади, парки и целые города. Всё, что видел хотя бы мельком, всё, о чём только слышал. Такие завораживающие бывают названия: Сан-Паулу, Гранада, Херсон. А ещё музыканты и композиторы. Гласс, Лори Андерсон, Брегович. И Джармуш; правда, он режиссёр, но неважно, какая разница, лишь бы и дальше был. И художники, и писатели. Их мне пришлось заочно сразу всех полюбить, потому что иначе нечестно. Они же не виноваты, что я мало читаю и не понимаю картин. И смешная рыжая тётка из киоска с мороженым, и моя учительница географии, и лысый старик в косухе, водитель шестого трамвая, когда на него с утра попадаю, день складывается удачно, и все врачи из ветклиники, и уличный саксофонист… Короче, я, сам видишь, пожадничал. Сердце слишком маленькое оказалось. Треснуло и порвалось. Не поместился в него весь мир.

Харон думает: ни хрена себе маленькое. Полмира, как минимум, точно туда вместил.

Харон говорит: то-то ты ни живой, ни мёртвый. Сам-то может и правда помер, но в твоём сердце полно живых.

Ной говорит: вот именно. Я и сам уже понял, пока тут парил с тобой. Но я знаю, что делать. Ты мне поможешь?

Харон думает: вот интересно, чем тут можно помочь?

Ной говорит: у тебя есть ковчег. То есть, лодка. У меня – пассажиры. Я их в своём сердце собрал. Два мифа вместе – страшная сила. Ну что, по рукам?

Харон думает: вот бедняга. Впервые вижу, чтобы мёртвый уже после смерти сошёл с ума.

Харон говорит: хоть ещё триста раз умри, не возьму тебя в лодку. Не повезу никуда. На другом берегу – царство мёртвых. А в сердце твоём – живые. Им нечего делать там.

Ной говорит: к другому берегу и не надо. Нам бы куда-нибудь в устье. Или к истоку. У всякой реки есть устье с истоком. А Ахерон – река.

Харон говорит: я видел однажды устье. Не надо туда тебе с твоим грузом. Нам всем не надо туда.

Ной говорит: ладно, понял. А что с истоком?

Харон молчит, потому что не знает. Ему до сих пор даже в голову не приходило таким образом поставить вопрос.

Харон говорит: мне теперь самому интересно, что у этой реки за исток.

Харон думает: это что я сейчас сказал? «Интересно»? Мне – интересно?! Что я имел в виду?

Харон спрашивает: где твоё облако? Я хочу его ещё раз вдохнуть.

Харон получает палку-трубку-свистульку и делает вдох. Вдыхает облако и превращается в облако, которое помнит о том, что оно – Харон.

Харон смеётся. Смех у него больше не лающий, даже почти не хриплый. Не потому, что уже тренированный (хотя это тоже), а потому что он сейчас облако. А облака нормально умеют смеяться, уж точно не лают и не хрипят.

Харон говорит: прикинь, я только что понял. Мне теперь самому в этом челне сидеть не положено. Я же вдохнул, как обычный смертный! Как живой. Я – живой!

Ной говорит: ни хрена себе твоя лодка выросла! Теперь даже мы с моим сердцем здесь поместимся наверняка.

Харон говорит: не знаю, как так получилось. Это она сама!

Ной говорит: ну теперь-то море тебе по колено. Тем более если оно – река. Ну что, поедем к истоку?

Харон хохочет: «поедешь» ты на телеге! Не «ездят», а «ходят» на кораблях.

Ной говорит: так точно. Конечно ты прав. Разрешите подняться на палубу, господин капитан.

Харон говорит: «палуба» – ужасно красивое слово. И «господинкапитан» – ужасно красивое слово. Все слова такие красивые! Раньше я этого не понимал.

Ной говорит: и не только слова. Всё на свете ужасно красивое, когда ты живой.

Ной поднимается на палубу огромного корабля. Корабль отчаливает. Проходит, как в мифах положено, вечность. А может быть целых два дня.

Харон говорит: там, впереди, я не знаю, что это такое. Синее, зелёное, золотое. На воду совсем не похоже!

Ной говорит: земля.

31 мая 2022 г.

Все, кому снится Ирали

В телефоне звенит будильник, Мика, не просыпаясь, отключает звонок и говорит, чуть не плача – не наяву, в сновидении, устами той Мики, которая всё ещё сидит на крыльце рядом с сестрой: «Чёрт, как некстати, мы же собирались к Рубину», – и Нина её утешает: «Да ладно, подумаешь, сто раз ещё сходим потом».

– Я так не хочу уходить во Тьму за Ворота! – чуть не плачет Мика. – Не хочу туда ни сейчас, ни потом, никогда. Там уже наступила зима – знаешь она какая?

– Мы же это в школе учили, – невольно улыбается Нина.

– Пока не попробуешь, не представишь, точно тебе говорю. Темнеет сразу после обеда, город освещают только редкие тусклые фонари, а на улице минус двадцать. Температура воздуха минус двадцать, прикинь! И самое главное, пока зима продолжается, ты не можешь поверить в лето, раньше оно может и было, но больше точно не будет, эта зима – навсегда. А сейчас там ещё карантин объявили, теперь на юг зимой не сбежишь. Даже из города не уедешь, полицейские патрули перекрыли дороги, не впускают, не выпускают, и не только у нас, а вообще везде, во всём мире, как будто все люди преступники, или идёт война. Я там задыхаюсь, тебя и себя забываю, не хочу туда возвращаться, держи меня, дорогая, не отпускай.

Нина крепко обнимает сестру, её дважды просить не надо; обе знают, что от ухода во Тьму за Ворота это не помогает, уж если уходишь, значит уходишь, никому тебя не удержать. Но, во-первых, уходить, когда тебя обнимают – ну, просто приятно. Уж всяко лучше, чем если просто сидят и глядят. А во-вторых, остаться, конечно, нельзя, но задержаться-то можно. Ненадолго, на минуту-другую; впрочем, ходят слухи, что некоторые счастливчики, когда их обнимали как следует, задерживались дома на целый дополнительный час. Плюс, Нине самой это нравится, обнимать того, кто уходит, говорят, огромное, ни на что не похожее удовольствие; Мика не представляет, как это, сама уходящих ни разу в жизни не обнимала, потому что она-то из тех, кто уходит во Тьму за Ворота, не может жить в Ирали непрерывно, всегда.

Нина, и не только она, все вокруг совершенно уверены, что те, кто уходит во Тьму за Ворота и возвращается, счастливчики: две жизни интереснее, чем одна. Теоретически, Мика с ними согласна, «две жизни» – шикарно звучит. Но на практике ну его к чёрту. Я иногда ухожу из Ирали во Тьму, за Ворота, и завидую Нине, которая здесь остаётся, а она завидует мне, – думает Мика. – Будь наша воля, мы бы с ней поменялись! Но воля не наша, я – переменная, она – постоянная, такими уж мы родились.

Я – переменная, – думает Мика, проснувшись, и сама удивляется – почему переменная? С чего я взяла? Какая из меня, к чертям, переменная, я всё время одна и та же, с детства, сколько помню себя. «Да заткнись ты уже», – говорит она телефону и наконец выключает будильник, предусмотрительно запрограммированный на повторный звонок. Сраный будильник, – думает Мика, откидывая тяжёлое одеяло. – Мне же что-то такое хорошее снилось! Самое лучшее в мире. А теперь ни хрена не помню. Когда просыпаешься по будильнику, невозможно вспомнить, что снилось, и это хуже всего.

Это хуже всего, – повторяет Мика, она чуть не плачет, торопливо натягивая колготки, рейтузы, штаны. – Слишком много одежды, меня под ней уже почти не осталось, ненавижу так паковаться, но зимой иначе нельзя.

Это хуже всего, – кривится Мика, пробуя кофе. Больше года прошло с тех пор, как она отказалась от сахара, а никак не может привыкнуть, всё стало невкусное, и настроение постоянно, в лучшем случае, на нуле. Но ради здоровья надо терпеть. Сахар – вредно. От него болезни и ожирение. Калорийный наркотик, белая смерть.

Это хуже всего, – горько вздыхает Мика на пороге комнаты сына. – Мало того, что сама в несусветную рань поднимаюсь, как проклятая, так ещё и ребёнка надо будить; его счастье, что теперь занятия в Зуме, толку от них, похоже, совсем никакого, зато на целый час дольше спит.

– Всего полчаса до начала урока осталось, – сочувственно говорит Мика сыну, который ни ей, ни новому дню откровенно не рад. – Иди на кухню, позавтракай, я там гренок нажарила, пока собиралась. И в холодильнике есть ветчина.

Это хуже всего, – обречённо резюмирует Мика, надевая новый сиреневый пуховик и доставая из кармана медицинскую маску. Дышать в ней почти невозможно, у Мики в глазах темнеет, кружится голова и подступает паника: когда не хватает воздуха, Мике кажется, что её закапывают живьём. Но если ходить без маски по улице, даже ехать в своей машине с закрытыми окнами, запросто можно нарваться на штраф. Мика, конечно, когда чувствует, что совсем задыхается, высовывает наружу нос. Но всё равно, это хуже всего на свете. Всё равно, всё равно.

* * *

Юри, семнадцатый джинн Ирали, выходит из гаража, где он ремонтировал грузовик соседа дяди Георгия; совсем немного сделать осталось, работы максимум на пару часов. Жаль, не успел закончить, – думает Юри. – А теперь только завтра, да и то ближе к вечеру, с утра-то буду лежать пластом.

Никому не нравится бросать работу на середине, но джиннов особо не спрашивают, что им нравится, а что нет. Пришло твоё время – дуй на Вечную площадь и пылай. Юри ещё повезло, что джиннов в Ирали сейчас двадцать восемь, пылать не слишком часто приходится, куча времени остаётся на работу, вечеринки и другие дела. А вот дед рассказывал, при нём джиннов одно время было всего четверо, так уж неудачно сложилось, что многие старшие в том поколении оказались с коротким призванием, ушли в отставку, когда новая смена ещё не подросла. Дед и его напарники только и успевали между воспламенениями что поесть и поспать; года полтора это безобразие продолжалось, потом сразу три девчонки с призванием наконец подросли, закончили школу и проявились в полную мощь, так что стало полегче. Жесть, конечно, – думает Юри. – Пылать каждый день! Я бы сдох. И насмешливо отвечает себе голосом деда: да ладно, подумаешь, великое дело. Джинны всё могут. Надо, так надо, Ирали позвал – идёшь и пылаешь. Нежная какая пошла молодёжь.

За три квартала до Вечной площади Юри почти поневоле переходит с быстрого шага на бег. А потому что не надо тянуть до последнего, – весело думает Юри. – Сразу, как только почувствовал внутренний жар и трепет, всё бросай и иди. Вот будет смеху, если я сейчас вспыхну, не добежав до площади, как с Нелли однажды было, заболталась в кофейне с подружками, выскочила в самый последний момент, ну и загорелась потом на углу Короткой и Радужной, а вдова Саркисян из жёлтого дома с башенкой, не разобравшись, ведро воды на священное пламя прямо с балкона вылила, чтобы пожар потушить. Не ужас-ужас, конечно, но переполох получился знатный, всем кроме вдовы и Нелли до сих пор смешно вспоминать.

Однако Юри прекрасно всё успевает, даже раздеться; для ритуала это не то чтобы обязательно, однако в его интересах: одежда на джиннах горит вместе с ними, но из пепла, к сожалению, не восстаёт. Спецовка у Юри старая, вся в масляных пятнах и залатана в трёх местах, просто ему неохота бегать с утра по лавкам в поисках новой вместо того чтобы спокойно позавтракать и пойти работать в гараж.

Светка, дежурная жрица Священного Пламени, забирает его спецовку, аккуратно складывает, смеётся:

– Ну у тебя сегодня парадный наряд!

– Прямо из гаража прибежал, чинил грузовик соседа, он же у дяди Георгия из Тьмы за Воротами, поэтому никто не берётся, типа надо новое сцепление во Тьме покупать, а это сложно, – скороговоркой объясняет ей Юри. – Из Тьмы же, ты знаешь, мало что получается пронести. Но я разобрался, в чем там проблема. И уже почти починил.

Джинны, конечно, не обязаны отчитываться жрецам Священного Пламени, как живут и чем занимаются, пока не горят, но когда ты – мастер, способный починить машину аж из самой Тьмы за Воротами, невозможно не хвастаться всем подряд.

– Да, ты знаешь толк в неистовых наслаждениях! – смеётся Светка.

Юри тоже смеётся. Он рад, что сегодня на Вечной площади дежурит не кто-нибудь, а она. Светка его бывшая одноклассница, они на физике рядом сидели, вместе клеили макет параллельной реальности, а это уже практически фронтовое братство, как во Тьме за Воротами говорят. Поэтому Светка не только сама по себе хорошая, а ещё, ну, как бы немножечко добрый знак. Хотя непонятно, зачем джинну какие-то дополнительные добрые знаки, Вечная площадь – не казино, тут не может быть неудачи, невозможно неудачно пылать. Даже Нелли, когда промазала, в смысле, не добежала до площади, отлично пылала, и Ирали был этому рад; собственно, Вечная площадь нужна не ради строгого соблюдения ритуала, без которого всё могло бы пойти не так, а просто для поддержания порядка. От остального города её отгораживает стена, сложенная из крупных розовых и зеленоватых камней, такими же камнями помельче вымощена мостовая, а вокруг ни цветов, ни деревьев, ни лавок, ни кабаков, ни жилья, поэтому можно пылать там в полную силу и не беспокоиться, что нечаянно спалишь клумбу, или чей-то сарай.

Но всё равно Юри рад, что сегодня дежурит именно Светка, которая добрый знак. Он уже четвёртый год джинн, но до сих пор каждый раз волнуется, как артист перед началом спектакля; всё-таки, – это последнее, что успевает подумать уже вспыхнувший Юри, – я немножко дурацкий и ужасно смешной. Мы смешной! – с удовольствием повторяют языки священного пламени, в которое он превратился, за исчезнувшей в нём человеческой головой. И весь мир Ирали вслед за пламенем повторяет: «Ты смешной, я смешной, мы смешной!»

Когда джинн пылает на площади, он в каком-то смысле и есть мир Ирали. Точнее, воля мира к осуществлению, как говорят учёные; короче, Юри в таких материях не разбирается, теоретик он никудышний, зато отличный мастеровой. И джинн из него получился отличный, лучший в своём поколении, – говорят о нём старики, шёпотом, за спиной, чтобы особо не зазнавался. Хотя джинны Ирали обычно не зазнаются. Им, ну, просто не до того.

* * *

– Всё, мне хватит, – говорит Стив и накрывает стакан ладонью.

– Как – «хватит»?! – изумляется Чанки, его старый друг. – Это же просто пиво. Одна бутылка! И ты её не допил.

– Да я считай завязал, – улыбается Стив. – Просто встретил тебя – мы же сколько не виделись? Года три? Ничего себе. Как это мы?.. Ну и решил на радостях, что пара глотков по такому поводу точно не повредит. Оно и не повредило. Но теперь мне хватит. Серьёзно тебе говорю. Нет, я не спятил. И не хвораю. И не стал кришнаитом, ты с таким подозрением не смотри.

Оба смеются, но Чанки в недоумении. Это же Стив! Который от лишней рюмки никогда не отказывался, любого мог перепить и похмельем особо не мучился: с утра, пока ты по кухне ползаешь, как притравленный таракан, этот супергерой уже бодро сварил всем кофе, выжрал пачку томатного сока и на репетицию убежал.

– Что, играть стало трудно? – наконец спрашивает Чанки. Если Стив не врёт про здоровье, это единственный вариант.

– Типа того, – флегматично кивает Стив. И снова смеётся: – Ай, да не слушай! Играть-то как раз лучше с выпивкой. У меня до сих пор всегда с собой фляга, потому что перед выступлением обязательно надо сделать глоток. Но только один, чтобы самые первые ноты пошли легко. А потом уже само получается, можно не добавлять. Я и не добавляю. Скучно быть пьяным, хватит с меня.

Чанки пожимает плечами – хватит так хватит, дело хозяйское. Уже давно не мальчишки, чтобы друг дружку подначивать и заставлять. Но всё равно интересно, что это на Стива нашло.

На всякий случай он переспрашивает:

– Точно у тебя всё нормально? – и добавляет, но не вслух, конечно, а мысленно: «А то я, знаешь, уже задолбался старых друзей хоронить».

– Да что мне сделается, – Стив улыбается так тепло, словно прочитал его мысли. – Не парься, приятель, забудь. Я, может, вообще бессмертный, как Горец – помнишь, было когда-то такое кино? А бухать завязал, потому что ну правда же скучно. И жалко снов.

– Чего-чего тебе жалко?

Чанки уверен, что не расслышал, но Стив повторяет:

– Снов мне жалко. Такая круть в последнее время снится, как будто мозг сам научился вырабатывать ЛСД. Но только на трезвую голову. В этом фишка. Если сейчас с тобой тут добавлю, ни хера интересного мне не приснится, причём не только сегодня, а потом ещё несколько дней.

– Ты серьёзно? – изумляется Чанки. – Всё понимаю, но не бухать, чтобы видеть сны?! Просто сны! Похоже, эльфы тебя украли. Вернее, Стива. Ты – это точно не ты!

– Да хрен их знает, может, и правда украли, – мечтательно улыбается Стив. – А потом отпустили на волю; по-моему, зря. Но хотя бы во сне снова в гости пускают. Это многое объясняет. По крайней мере, теперь понятно, о чём эти сны.

* * *

Первое, что Юри чувствует по-человечески, восставая из пламени – что-то прохладное и шелковистое на горячих дымных плечах. Первое, о чём Юри думает человеческой головой – вот же Светка какая шустрая, я ещё не совсем существую, а плед у меня уже есть. Все жрецы в этом смысле не промах, очень быстро и ловко кутают в одеяла, не успеваешь продрогнуть, а всё-таки Светка проворней всех.

Пока Юри думает – медленно, с приятным, но ощутимым усилием, как ходят по горло в воде – в его руках появляется кружка с горячим чаем, щедро сдобренным ромом и мёдом. Он улыбается:

– Ух, спасибо! Ты положила лимон!

Юри пьёт чай – сперва медленно, маленькими глотками, а потом всё уверенней и быстрей. Пока пьёт, приходит в себя и вспоминает, что было. Ничего себе, – озадаченно думает Юри. – Ну я дел натворил!

– Представляешь, – говорит он Светке, – я Ворота закрыл. То есть, не лично я. Ну, понятно же…

Светка молча кивает. Уж кому-кому, а жрице понятно: что было сделано пламенем джинна, того захотел Ирали. Весь наш огромный мир.

– Значит так было надо, – наконец говорит ему Светка. – Тогда знаешь что? Я сейчас отвезу тебя не домой, а в Ратушу, там где-нибудь уложу. Поспишь немного, пока я всех соберу. А потом разбужу, ничего не поделаешь. Хотя заранее ужас как жалко. Прости!

– Да конечно буди, – соглашается Юри, поднимаясь сначала на четвереньки, а потом со Светкиной помощью и на ноги. Ему сейчас кажется, что земля превратилась в качели и вот-вот сделает «солнышко», полный переворот. Но Юри не падает, а, опираясь на Светку, идёт к машине – медленно, осторожно, как младенец, который только начал ходить. Он уже опытный, знает, что поначалу не стоит выпендриваться, отказываться от помощи и спешить.

В машине Юри предсказуемо засыпает, всем джиннам после того, как угасли, обязательно надо поспать. Сквозь сон он чувствует, как машина замедляет ход, останавливается, его поднимают с сидения и куда-то несут; ясно, что Светка позвала помощников, но Юри сквозь сон бормочет: «Фигассе какая ты сильная! Как котёнка меня ухватила», – просто чтобы её насмешить.

* * *

Проснувшись, Ева ещё долго не открывает глаза. Она уже знает: если откроешь глаза, картинка сразу растает. Бесценное, неповторимое зрелище, самый последний кадр. То, что видела перед уходом – откуда? Да ясно, откуда, из сна. Ева всегда пытается вспомнить, что в этом сне ещё было, какие события, люди, слова. Но вспомнить не удаётся. Ну, это нормально, Ева уже привыкла. За работой память иногда возвращается, а с утра – никогда. По утрам у Евы есть только смутное ощущение чего-то невыразимо прекрасного, да картинка перед глазами. Сегодня это улица, белые камни, деревья с красными листьями, за деревьями разноцветные покатые крыши, над ними сизое небо, текучее, как река, и свет какой-то совершенно особенный, перламутровый, его, конечно, никакими средствами не передать, но у меня иногда почти получается, – вот о чём сейчас думает Ева, не открывая глаз, чтобы картинку не потерять.

Раньше Ева, проснувшись, открывала глаза слишком быстро – сразу, как делают все. Потому что если проснулась, значит пора вставать, умываться, идти на кухню, пить кофе, готовить завтрак и всё остальное, что люди обычно делают по утрам. Порой взахлёб рыдала над умывальником, потому что снова забыла картинку, всё пропало, ушло навсегда. Но чем дольше не открываешь глаза, тем лучше запоминаешь, это Ева не сразу, но всё-таки поняла. Сколько лет – пятнадцать? семнадцать? – назад это было? Ай, неважно. Давно. С тех пор очень многое изменилось, и прежде всего – Евино расписание. Уже давно ничего и никто не имеет права тревожить и отвлекать её по утрам.

Не открывая глаз, Ева берёт с тумбочки термос с заранее, с вечера сваренным кофе. Наощупь наливает в чашку и пьёт. Наощупь же пробирается к туалету, ей и самой каждый раз смешно. Сейчас привыкла, а когда-то было целое приключение. Такая нелепая жизнь, – думает Ева, которой для счастья – нет, больше чем счастья, для смысла – всего-то и надо как можно дольше не открывать поутру глаза. Потому что в темноте под закрытыми веками ещё струится перламутровый свет, мерцают белые камни, трепещут алые листья, и голубиное небо течёт как большая река.

Глаза Ева откроет позже, уже после кофе с печеньем и первой утренней сигареты, стоя в пижаме перед холстом. В этом заключается главная хитрость – надо ясно видеть картину в тот момент, когда начинаешь писать. Дальше – легче. Если начать как надо, картина допишет себя – твоими руками, а всё равно сама.

– Надо груш отнести Георгию с Ларой, я им обещала, – бормочет Ева. И сама удивляется: каким Георгию с Ларой? И где я груши возьму?

Но на самом деле, она не очень-то удивляется. Ева уже привыкла вспоминать свои сны, когда их рисует. Не всё, к сожалению, а только отдельные эпизоды, но это лучше, чем ничего. Вот и сейчас она вспоминает: груши из нашего с Элом сада, очень поздние, только к декабрю поспевают, редкий сорт ни у кого таких нет. А Лара – наша с Элом соседка. И Георгий тоже сосед.

– Эл, – бормочет Ева. – Ну надо же. Эл! Я во сне, получается, замужем. Счастливо. И уже давно, много лет.

Как я Эла могла не помнить? – удивляется Ева. – Он же снится мне каждую ночь, кроме тех, когда, согласно сюжету сна, он в отъезде, но тогда мне обязательно снится хоть один его телефонный звонок. Эл классный. Высоченный, с крыжовенными глазами. И с хорошим характером, с таким невозможно поссориться. Лучший в мире мой Эл, – изумлённо думает Ева и вдруг начинает плакать так горько, словно умерли сразу все в мире, начиная с неё самой.

– Какого чёрта, – бормочет сквозь слёзы Ева. – Какого же чёрта. Какого чёрта ты, любовь моя, просто сон?!

* * *

Юри просыпается чёрт знает где, в огромной комнате с высоченными потолками, в его доме таких помещений нет. Здесь не то что темно, но сумрачно, из распахнутых окон льётся предвечерний сиреневый свет. Юри лежит на диване, укрытый пледом. И хорошо, что укрытый, потому что он голый. Кроме пледа на Юри нет ничего. При этом вокруг сидят люди. Одетые. Почти все – знакомые. И внимательно на него глядят. Как это я так влип? – изумляется Юри. – Неужели напился? И проигрался в карты на раздевание? Да ну, быть не может, я же всё-таки джинн.

Но это только в самый первый момент, потом Юри всё вспоминает – как он пылал и закрыл Ворота. И как Светка сказала: поехали в Ратушу, уложу тебя там где-нибудь. Так это у нас, – доходит до Юри, – Большое Собрание. И, получается, это я на Большом Собрании голый, как дома сплю. То-то в детстве гадалка мне предсказала, что я однажды весь мир удивлю.

– Ты как? – спрашивает Светка.

Она тоже здесь, оказывается. На стуле рядом сидит.

– Голова тяжеленная, – признаётся Юри. – И дурная, как у пьяного. А так вполне ничего. Мне бы чаю покрепче. И наверное надо одеться. Ты спецовку мою с площади забрала?

– Забрала, – кивает Светка, протягивая ему чашку с чаем. – Только она в машине осталась. Прости.

– Да ладно тебе, – смеётся Таис Михайловна. – А то мы голых джиннов не видели. Переживём.

Таис Михайловна странная. Ну, ей так положено, она – Тёмный мэр. В Ирали два мэра – обычный и Тёмный. Нормальный мэр занимается хозяйственными делами, а Тёмный – Тьмой за Воротами, самими Воротами и всем остальным. И джинны, и жрецы находятся под его покровительством. И сам Тёмный мэр обязательно бывший джинн, другой бы с такой работой просто не справился. Надо быть в курсе того, чем занимаешься. Только бывшие джинны, пылавшие Священным пламенем на Вечной площади ради осуществления мира Ирали, знают, что ему нужно. Чего от нас хочет наш мир.

Но Таис Михайловна странная даже для Тёмного мэра. Говорят, у неё причуд больше, чем у оперной примадонны – то каждый день требует устриц и водки на завтрак, то месяцами вообще ничего не ест и не пьёт. Круглый год, даже жарким летом ходит в старомодном мужском костюме, курит только кальян и везде его с собой носит под мышкой, а живёт у всех своих подчинённых по очереди, по специальному графику, чтобы никому не было обидно. И селится только на чердаках.

– Ты извини, – говорит тем временем Юри Таис Михайловна, – что мы тебя разбудили. По-хорошему, после того, как пылал, следует хотя бы часов десять поспать. Но нам надо срочно узнать, что ты чувствовал. В каком настроении были вы с Ирали, когда закрывали Ворота. Расскажи всё, что помнишь, и отпустим тебя отдыхать.

– Да конечно, – кивает Юри. – Сам понимаю, что надо. Только я хреноватый рассказчик, ты знаешь. Никогда не могу найти нужных слов. Но настроение у нас было весёлое, это точно. По-моему, даже веселей, чем всегда. И такое, знаешь, азартное. Как когда что-то делаешь на спор. Вроде как «мне не слабо, я умею!» И: «сам смогу, без помощи обойдусь!» Ой, нет, стоп. Я вспомнил. «Обойдусь» – это было самое главное настроение. Мы с Ирали конечно были весёлые. Но при этом как будто с другом поссорились и веселились не просто так, а ему назло. Типа, подумаешь, обойдёмся. Сам, дурак, виноват.

– Ясно. Значит, как в прошлый раз, – кивает Таис Михайловна. – Один в один. – И в ответ на вопросительный взгляд Юри объясняет: – В прошлом столетии, когда во Тьме за Воротами началась большая война, Ворота тоже закрылись. Лет на десять примерно, потом открылись опять… Чего ты так смотришь, как будто впервые услышал? Ты же историю в школе учил.

– Учил, – растерянно соглашается Юри. – Конечно я помню. Но сейчас-то во Тьме за Воротами вроде бы нет войны.

* * *

Второй стакан точно был лишний, – думает Стив. Он мрачен, как туча, хотя стоит в центре просторной кухни, залитой солнечным светом, для зимы сегодня просто шикарный день. И кофе практически идеальный, всегда надо покупать этот сорт. И Битовски позвал на запись – не очередной хрен с горы, а Битовски, в свой знаменитый оркестр. Ну, то есть, понятно, что у него кто-то из постоянного состава внезапно попал в больницу, или, что вероятней, просто заперт на карантин. Но мне-то какая разница, что там у них случилось, – говорит себе Стив. – У Битовски огромный выбор. А позвал он не кого-нибудь, а меня. Запомнил, значит, после того прослушивания, когда у нас не срослось.

Всё отлично, – думает Стив. – Всё и раньше было неплохо, а сегодня дополнительно повезло. Как минимум, останется запись, где я играю с оркестром Битовски. Отличная строка в резюме. А как максимум… Ладно, глупо заранее строить планы. Посмотрим, как сложится. Но мой ангел-хранитель – офигенный чувак.

Всё отлично, – говорит себе Стив. Повторяет: – У меня всё отлично. А что снилась всякая пакость; даже не то чтобы именно пакость, обычная ерунда, ну так сам виноват. Это пиво. Да, мало, но вот с такими причудами у меня теперь организм. Ладно, всё правильно сделал, тайное пиво в подпольном баре, куда тебя приводит приятель чёрным ходом через подвал, по нынешним временам – настоящее приключение, надо брать. Главное, сегодня на радостях не нажраться. А сны вернутся, как всегда возвращались, куда они денутся от меня.

– Все отлично, – произносит Стив, почему-то вслух, хотя он в квартире один. И внезапно – он правда не собирался, зачем? – швыряет почти пустую светло-серую чашку в светло-серую стену. И в полном недоумении смотрит на брызги, осколки, большое пятно.

* * *

– Вроде, во Тьме за Воротами сейчас нет войны? – повторяет Юри, но теперь с вопросительной интонацией. Потому что Таис Михайловна как-то очень уж долго молчит, и Юри поневоле начинает подозревать неладное. Мало ли, что там успело случиться. За этой Тьмой за Воротами глаз да глаз.

Вообще-то обычно Юри за новостями из Тьмы следит. Это не обязательно, но он и сам понимает: джинну про Тьму за Воротами лучше на всякий случай побольше знать. Однако на этой неделе Юри забил на новости. Времени не было, ремонтировал грузовик. Теперь-то приятно хвастаться, что получилось легко и просто, а на самом деле, долго с ним разбирался. Но разобрался же! И уже почти починил.

– Да во Тьме за Воротами вечно кто-то с кем-то воюет, – наконец отвечает Таис Михайловна. – Совсем малахольные там они. Сейчас, вроде, бомбы особо не падают, просто население запугали и заперли. Но мне, знаешь, кажется, это у них теперь новый способ войны. И нашему миру, видимо, тоже так кажется, раз Ворота закрыл.

– Я же правильно понимаю, что для нас это не катастрофа? – неуверенно спрашивает незнакомый мужчина. Юри раньше его не видел. А может видел, но мельком и сразу забыл. – Я имею в виду, – объясняет тот, – если Ворота уже закрывались, и с Ирали ничего ужасного не случилось?..

– Да нам-то что сделается, – пожимает плечами Таис Михайловна. – Пусть наши соседи хоть в адскую бездну провалятся, нас это не касается. У Ирали своя судьба. Мало ли, как в древности было. Уже много веков Ирали овеществляется пламенем наших джиннов, а не зыбким свечением чужих предрассветных снов.

– Ну так я знаю, – смущённо кивает мужчина. – Теоретически. В школе когда-то учил. Но когда такие дела творятся, хочется лишний раз получить авторитетное подтверждение, что у нас всё нормально. Чем зря тревожиться, лучше сразу спросить.

– А он кто? – почти беззвучно спрашивает Юри у Светки. – Я, вроде, не в первый раз на Большом Собрании, а его не узнал.

– Так Шуман же. Мэр Ирали, Таисин напарник, – Светка шепчет ему прямо в ухо, так что Юри становится щекотно и горячо. – Ты серьёзно его не узнал?

– А, понятно, – кивает Юри. – Он же новенький, с лета работает. А я в последний раз на Большом Собрании был весной. Мэра Шумана только на фото в газете видел. Но он там совсем другой.

Таис Михайловна поворачивает к ним укоризненное лицо – дескать, нашли время шушукаться, ну молодёжь! Но вместо того, чтобы сделать им замечание, говорит:

– Тебе сейчас, конечно, надо бы выспаться. Такую работу сделал! В прошлый раз джинн, который закрыл Ворота, три дня потом валялся без сил. Вернее, валялась. Джинн, впервые закрывший Ворота, был женщиной, хоть и с мужским именем Валентин. Такая уж сто лет назад была мода: младших девчонок часто называли именем старшего брата, а мальчишек в честь старшей сестры, чтобы все дети в семье звались одинаково; тогда почему-то многим казалось, так красивей.

Так вот почему дедову тётку звали Альбертом! – думает Юри. – Я-то был уверен, это просто шутка, семейное прозвище, а как на самом деле, не догадался спросить.

– Главное ты нам уже рассказал, – говорит тем временем Таис Михайловна. – Хочешь домой? У меня водитель в машине дежурит, отвезём, ты только скажи.

– Я бы, если можно, остался, – отвечает Юри. – Всё равно же глаз не сомкну. Стану гадать, как всё теперь будет. Какая начнётся жизнь. Всё-таки Ворота не каждый день закрываются. За всю историю всего второй раз!

– Для нас мало что изменилось, – Таис Михайловна улыбается, но особо весёлой не выглядит, её выдают глаза. – Ворота Ирали – дорога только для спящих из Тьмы. А наши сиды могут ходить к соседям, как раньше, у них-то свои пути.

– А, ну тогда ладно, – зевает Юри. – Ворота, конечно, закрыл не я, а Ирали. Но всё равно здорово от тебя услышать, что я ничего особо ужасного не натворил.

Юри уже готов попроситься домой: что толку торчать на собрании, когда у тебя глаза закрываются и сладко кружится голова. Но тут до него наконец доходит смысл сказанного, и Юри подскакивает с дивана, забыв, что раздет.

– Погоди, если Ворота дорога для спящих, значит жители Тьмы больше не смогут увидеть Ирали во сне? Никто-никто? И тогда получается, все уходящие… Они, что, не смогут вернуться домой?

– Да, – кивает Таис Михайловна. – Вот это проблема. Ворота закрылись для всех.

– Но так нельзя! Они же – ну, наши. Не какие-то посторонние незнакомцы из Тьмы. У них здесь близкие, дом, работа, сады, обязательства, сбережения. У них здесь вся жизнь!

Юри так взволнован, что не говорит, а кричит. На это уходят последние силы, и он снова падает на диван. И, успокоившись поневоле – поди поори, когда на ногах не стоишь – добавляет: – Так значит надо снова открыть Ворота. Я попробую. Я постараюсь! Никогда о таком не слышал, но обязательно должен быть способ так пылать, чтобы Ворота открыть.

– Да нету такого способа, – вздыхает Таис Михайловна. – Ирали сам всё решает. При всём уважении к джиннам, вам его не переубедить. Но на твоём месте я бы тоже сразу об этом подумала. Невозможно сидеть, сложа руки, когда люди не могут вернуться домой.

– Вот именно! – подтверждает Юри, шмыгает носом и с ужасом понимает, что готов зареветь. Что за фигня? – возмущённо думает Юри. – Я же не младенец. И даже не школьник. Давным-давно взрослый. Мне уже двадцать лет!

– Ничего, – улыбается Таис Михайловна. – Мы справимся. Сиды всех приведут. Вернём их, не хипеши. – И просит Светку: – Ты всё равно с ним рядом сидишь, так чтобы мне далеко не тянуться, обними его за меня и – что ещё с такими хорошими делают? – а, вспомнила! Погладь по голове.

– А если он будет вырываться? – интересуется Светка. – Насилие применять?

– Естественно! – энергично кивает Таис Михайловна. – Куда он от нас с тобой сейчас денется. Бегать не может, драться – тем более. Максимум, уползёт под диван.

Это называется «разрядить обстановку». Некоторые из присутствующих смеются, а улыбаются, кажется, вообще все. Хотя им сейчас не до смеха. Почти у каждого среди близких есть хотя бы один уходящий – возлюбленный, друг, коллега, подопечный, наставник, или кто-то из членов семьи.

Светка, тем временем, обнимает Юри и ласково гладит по голове.

– Терпи, – щекотно шепчет она ему прямо в ухо. – Сам слышал, Таис велела. Не спорить же с ней.

– Будь моя воля, – честно признаётся ей Юри, – я бы такое насилие хоть до завтра терпел.

– Нормально всё будет, – говорит Таис Михайловна Юри и всем остальным. – Вот когда Ворота впервые закрылись, это и правда была катастрофа! Никто же не знал, что делать. Просто опыта не было. Действовали наощупь, методом проб и ошибок. Да и опасно было во время войны находиться во Тьме. Но всё равно тогда очень многих домой вернули. Сто сорок шесть человек.

– А сколько сейчас уходящих в Ирали? – спрашивает мэр Шуман. – Скольких нам надо вернуть?

Таис Михайловна морщит лоб, наконец признаётся:

– Точно не вспомню, чуть больше тысячи. Но многие из них сейчас дома, и с ними не будет проблем. Те, кто сейчас в Ирали, во Тьму за Ворота отсюда уже не вернутся. Ворота закрываются одновременно с обеих сторон.

Присутствующие переглядываются, наперебой говорят: «Ну надо же!» «Вот это отличная новость!» «Ого!» «А Карина сегодня дома?» «Так, узнаю сейчас». Несколько человек, не извинившись, выскакивают в коридор. Таис Михайловна ужасно не любит, когда разводят бардак, но сейчас говорит оставшимся:

– Кому надо своим позвонить, вперёд. Потом мне расскажете. Всё равно первым делом надо составить список, кто дома, а кто во Тьме за Воротами, вот сейчас и начнём.

* * *

Телефон в кармане передника рычит и мяукает, это папин звонок. Нина отдаёт нож помощнику: «Всё, что в миске осталось, тонкой соломкой», – выходит на задний двор, достаёт телефон, отвечает: «Да, на работе, но всё нормально, могу говорить». Отвечает: «Да всё отлично, а как ещё у нас может быть?» Отвечает: «Нет, сегодня без Микаэлы. Ну как – куда делась? Ушла. Да, во Тьму за Воротами; нет, не сегодня, вчера. Надеюсь, к ночи вернётся, потому что завтра у нас ужин районного братства электриков, и она мне тут позарез… что, папа? Я не расслышала. Как?!»

Нина ещё долго слушает папу, время от времени отвечает: «Да, конечно. Я тоже верю. Иначе не может быть. Ты сейчас один, или с дядей?.. А, понятно. Если твоё совещание до ночи закончится, ужинать к нам приходи». Наконец кладёт телефон обратно в карман поварского передника, садится прямо в траву и рыдает так горько, как не плакала даже в детстве, потому что в детстве ничего особо плохого с ней не случалось. Ну, упала, разбила коленку, поссорилась с другом, или новенький плащ порвала – довольно обидно, но не причина по-настоящему горевать.

И что Мика, сестричка иногда уходила во Тьму за Воротами, это тоже было не горе. Ну, подумаешь, с кем не бывает, ушла и пришла. Папа ей объяснил, что это нормально, некоторые люди рождаются уходящими, с ними трудно, зато у них интересная жизнь. И волноваться о них не надо, уходящие всегда возвращаются – это закон природы, правило, аксиома. До сих пор была аксиома. Была.

* * *

– А ты никому позвонить не хочешь? – спрашивает Светка. – Твой телефон наверное остался в кармане спецовки? Я к машине сбегаю, принесу?

– Спасибо, не надо, – улыбается Юри. – У меня как-то так получилось, что из всех знакомых уходящие только соседка и бывший тренер по плаванию, но у него я в детстве учился, давным-давно. А! И однажды, когда мы в школе учились, и я ещё не был джинном, познакомился в парке на танцах с девчонкой из квартала Дар-Дри, так она сразу расхвасталась, что уходящая, целых две жизни живёт. Но та история ничем не закончилась. Она даже не сказала мне свой телефон.

– Она что, внезапно дома во Тьме проснулась? – восхищается Светка. – Прямо во время танца ушла?

– Да нет же! – смеётся Юри. – Просто после танцев за ней ухажёр приехал на мотоцикле. Загорелый красавчик ростом до потолка.

– Подумаешь! – обиженно фыркает Светка, словно это её, а не Юри та девчонка отшила. – Приедь за мной хоть десяток загорелых красавчиков на мотоциклах, я бы тебе всё равно свой номер дала.

– Хорошо, я это запомню, – говорит Юри, закрывая глаза, потому что спать ему хочется невыносимо. – Джинны, конечно, не могут крутить романы; по-моему, это мы зря. Но ты учти, у моего деда призвание оказалось довольно короткое, в тридцать пять уже вышел в отставку, и понеслось – ух как он зажигал! Если я в него уродился, берегись, проходу тебе не дам.

– Напугал ежа голой задницей, – улыбается Светка. Но Юри её не слышит. Он уже крепко спит.

* * *

– А что происходит с телом? – взволнованно спрашивает Таис Михайловну её коллега, Пётр Шуман, начинающий мэр.

– С каким телом?

– С телом уходящего, который больше никуда не уходит, а навсегда остаётся дома, у нас. Они же – ну, чисто технически – спят во Тьме за Воротами, пока здесь живут. И теперь, получается, будут спать вечно? До конца жизни? Летаргический сон? А если… ну, слушай, они там, за Воротами, странные. Вдруг кого-то похоронят живьём?

– А, вот ты о чём, – кивает Таис Михайловна. – Да, это поначалу очень всех волновало, когда Ворота закрылись во время большой войны. Но оказалось, вообще не проблема. Тело исчезает из Тьмы; не знаю, как окружающие объясняют его исчезновение – сбежал? похитили? вместе с пальто и ботинками съел людоед? Но это уже не наша с тобой забота, пусть они там выкручиваются, как хотят. Главное, сам уходящий живёт потом дома до старости, или сколько ему отмерено, без каких-то особых проблем. У всех, кого тогда из Тьмы вывезли, была хорошая, долгая жизнь. Так что для людей это, знаешь, скорее везение, чем трагедия. Я на самом деле рада за них.

– Но две жизни всё-таки лучше одной, – неуверенно говорит мэр Шуман. – Или нет? У меня близкий друг уходящий, это я ему сейчас бегал звонить…

– Застал? – перебивает его Таис Михайловна. – Имя, фамилия? Я отмечаю в списке, кого из уходящих не надо из Тьмы забирать.

– Да, конечно. Ваня Гонзалес. Он дома, у него всё в порядке. Только после нашего разговора слегка беспокоится, не везут ли сейчас его хоронить. Я поэтому тебя про тело спросил.

– Можешь его успокоить, – улыбается Таис Михайловна. – В самом худшем случае, обратятся в полицию по поводу загадочного исчезновения, если найдётся, кому.

– У него там, вроде, семья большая; ладно, что делать, как-то переживут. Раньше, пока Ворота были открыты, я ему немного завидовал. Две жизни всё-таки. Разные. Целых две! Ваня мне много рассказывал о той, второй. По уму-то, особо завидовать нечему, лично я бы от такой жизни взвыл. Но интересно же – жуть! Во Тьме за Воротами всё совсем иначе устроено. Там и люди другие, и мир не такой, как Ирали, и в целом вся жизнь. На нашу ни капельки не похожа. Совсем!

– То-то и оно, – вздыхает Таис Михайловна. И помолчав, добавляет: – У нас, конечно, считается, что быть уходящим и жить сразу две жизни – хорошая, удивительная судьба. И это правильно: если уж уходящий таким родился и ничего изменить не может, пусть лучше думает, что ему повезло. Но ты-то не уходящий, и тебе я могу сказать откровенно: по-моему, нет ничего хорошего в том, чтобы время от времени становиться человеком из Тьмы. Я бы так не хотела. Рада, что не родилась уходящей. А вот кому я действительно с детства завидую, так это сидам.

– Завидуешь? Ты?!

– Ну, сейчас уже не особо, – смеётся Таис Михайловна. – А в юности – у-у-у-у! Они же, заразы такие, лучше всех устроились. Ходят во Тьму за Ворота, гуляют там, сколько захочется, видят странное и на зуб его пробуют, а себя не теряют. Всё помнят. Вот это действительно шикарная жизнь!

* * *

Мика просыпается от удара. То есть, на самом деле, никто её не ударил, ещё чего не хватало. Ей приснился этот удар. Как будто об стену стукнулась. Ну или не об стену, чёрт его разберёт. Мике больно, хотя на самом деле не больно. Боль – это просто сон.

Мало того, что наяву жизнь хоть вешайся, так ещё и снится всякая дрянь, – сердито думает Мика. Она сейчас, конечно, излишне драматизирует и сама это понимает. Нормальная жизнь, с чего бы вдруг вешаться. По сравнению с большинством знакомых, – думает Микаэла, – моя жизнь практически рай. Денег на всё хватает. И сын нормальный, не наркоман. И бывший муж не мудак, нормально с сыном общается, дарит гаджеты, забирает его на каникулы, учит чему-то там. И мама… ладно, не будем про маму. Главное, что жива.

Мика берёт телефон, смотрит время. Пять утра, господи, всего пять утра! Ещё два часа спать можно, – думает Мика. – Ай, нет, завтрак же надо ребёнку. Окей, полтора.

Мика сладко потягивается, укрывается с головой одеялом, закрывает глаза. Но заснуть, конечно, больше не может. Сердце до сих пор так колотится, словно чудом ушла от погони. Или наоборот, не ушла?

Проворочавшись час с боку на бок, Мика встаёт и идёт умываться. Ясно, что поспать уже не получится, так хоть соберусь раз в жизни спокойно, не второпях, – думает Мика, включая лампу над раковиной. Кто это?! А-а-а-а-а! – не кричит, а сдавленно стонет Мика, выскакивая из ванной. Даже сейчас, до полусмерти напуганная, она помнит, что ребёнка воплями нельзя будить. А потом так же беззвучно давится смехом, сообразив, что сама себя напугала. Над умывальником висит зеркало. Зеркало! А вовсе не вход в населённый демонами и чудовищами фантастический мир, – говорит себе Микаэла. И безжалостно добавляет: – Просто я очень некрасиво старею. Что вполне неизбежно с таким мясистым лицом.

* * *

Юри спит и слышит сквозь сон голос Таис Михайловны и другие знакомые и незнакомые голоса. Они говорят: «Завтра у нас будет полный список». Они говорят: «Работа для сидов». Они говорят: «Через два часа». Они говорят: «Он дома, в порядке, просто крепко после дежурства спал». Они говорят: «Тромбонист из шкафа». Они говорят: «И Большого Эла жена». Они говорят: «Проблема, что разные города». Они говорят: «Не проблема». Они говорят: «Грузовик», – Юри даже во сне узнаёт голос соседа дяди Георгия и бормочет, едва ворочая языком: «Завтра доделаю, там работы осталось максимум на два часа». Дядя Георгий, или кто-то похожий укрывает его вторым одеялом, говорит: «Я и не сомневаюсь, ты спи давай».

Юри долго просить не надо, он опять засыпает, вернее, проваливается в сон, как в бездонную пропасть, но не страшную, а сладкую, родную, знакомую. Это похоже не на падение, а на счастливый неспешный полёт.

Юри падает в сон, как в пропасть и слышит сквозь пропасть-сон голос Таис Михайловны: «Все, кому снится Ирали, должны вернуться домой».

* * *

Ева обычно курит немного – утром одна сигарета за кофе, ещё одна за работой, ради паузы, во время которой отстранённо, как бы чужими глазами смотришь на холст; иногда, если есть настроение, вечером после ужина, под вино. Но сейчас ещё нет полудня, а это уже шестая, Ева курит буквально одну за другой. Теперь понятно, – равнодушно думает Ева, – почему с курением так в последние годы борются: оно делает жизнь выносимой. А выносимой жизни нам тут не положено, не заслужили, плохо себя вели.

Ничего не случилось. Нет, правда, ничего не случилось, отлично идут дела: галеристка звонила, продала три картины; в новостях написали, что комендантского часа не будет; пришла наконец посылка с новенькой зимней паркой, и она подошла. Всё хорошо, – говорит себе Ева, – не ной, малахольная, незачем бога гневить.

Только и горя, что во тьме под закрытыми веками по утрам больше не бывает картин – ни незнакомых любимых лиц, ни нездешних пейзажей, ни натюрмортов со странными овощами, похожими на тропических птиц. Только какие-то чёрточки, звёздочки, точки, расплывчатый фейерверк; вроде, «фосфены» оно называется, или как-то похоже, это бывает у всех. Но это не повод впадать в уныние, – говорит себе Ева, – ты давай, дорогая, держись. Раньше были чудесные утренние видения, ну и скажи спасибо за роскошный подарок, с чего ты взяла, что так будет всю жизнь?

А может быть, просто возраст? – думает Ева. – Приближается климакс? Давай посмотрим правде в глаза, дорогая, пора. Нормальные тётки больше рожать не могут, а у художниц он проявляется так?

От этих мыслей Еве окончательно становится тошно. Почему сразу возраст и климакс? Человек – не только физиология. Люди сложнее устроены; уж я-то – точно сложней. Не спеши обесценивать чудо, даже если оно катастрофа, – говорит себе Ева. – Кроме так называемых «очевидных» может быть куча других причин. Лучше быть растерянной дурой, чем несчастной, всё правильно понимающей умницей, мне ли не знать.

Может, я запрет какой-нибудь тайный нарушила? – думает Ева. – Совершила нечаянно смертный грех? Не дала денег нищенке? Оскорбила кого-нибудь в интернете? С соседкой не поздоровалась? Съела в гостях колбасу? Чем угодно можно прогневать высшие силы, они у нас нервные, и их можно понять. А может, просто Земля вошла в какой-нибудь коридор затмений? Ну или не Земля. Кто-то зачем-то вошёл в коридор затмений, а я типа крайняя, отдувайся теперь за всех, – говорит себе Ева и почти помимо воли смеётся: ну я и дурища! Ну сочинила! Коридор затмений! Колбаса! Смертный грех!

Ева гасит седьмую уже сигарету и подходит к холсту – даже не серому, цвета отсутствия цвета, испещрённому мелкими бледными точками, пятнами, кляксами; если долго смотреть, не моргая, кажется, что они начинают дёргаться и мельтешить.

Ева, никуда не денешься, реалист. Поэтому лишившись своих чудесных видений, она рисует их отсутствие. Наступившую невозможность картин под закрытыми веками. Невыносимую пустоту.

Никуда не годится, – говорит себе Ева, глядя на бледные пятна. – Цвет я, вроде, поймала. Но это должна быть не грязь, а свет.

* * *

– Полный список застрявших во Тьме за Воротами готов и дважды перепроверен, – говорит Таис Михайловна. – Имена, фамилии, прозвища, тамошние адреса, информация о семье, работе, привычках; словом, всё, что я за сутки смогла разузнать. На самом деле, не очень страшная цифра, я думала, будет больше. Их двести девяносто четыре. В ста восьми городах.

– Хренассе «не очень страшная»! – подаёт голос Георгий. – Что у тебя тогда страшное, мать?

– Из тысяча восемнадцати, – напоминает Таис Михайловна. – Могло быть гораздо хуже, я это хочу сказать.

– Это да, – вздыхает Георгий. – Что бы ни случилось во Тьме за Воротами, всегда выясняется, что могло быть гораздо хуже. На то и Тьма.

– Сидов сейчас, сама знаешь, мало, – говорит Даха. – Со мной сорок пять. Мы-то, конечно, сходим столько раз, сколько надо, это не обсуждается. Но тем, кто застрял за Воротами, не позавидуешь. Некоторым очень долго придётся ждать.

У Дахи рыжие косы вокруг головы короной и такие же рыжие брови вразлёт, круглое лицо совсем юной девчонки, тёплая как южный ветер улыбка и самый тяжёлый в Ирали взгляд. Даха – Опора сидов, что-то среднее между профсоюзным лидером, верховной жрицей и всеобщей старшей сестрой. У сидов вообще-то нет иерархии, какая может быть иерархия у вольных бродяг. Но опора нужна даже сидам; собственно, в первую очередь им. Помощь, совет, утешение, информация, комната с завтраком, чтобы чёрную полосу переждать, дружеские объятия, сила, или подсказка, где её взять. А что нужно, то всегда появляется, поэтому среди сидов в любом поколении непременно находится тот, кто захочет и сможет стать всем опорой. Сейчас это Даха, а перед ней очень долго был Бессмертный Люсьен. На самом деле он в итоге всё-таки умер, но перед этим прожил лет пятьсот; ну, с сидами ещё и не такое бывает. Они всё-таки очень странные. Причём обычно никто из них сам не знает заранее, какой сюрприз завтра преподнесёт.

– Долго ждать лучше, чем никогда не дождаться, – отвечает Таис Михайловна. – А вернуть домой из Тьмы хоть полсотни пропавших лучше, чем не вернуть никого.

– Да это понятно, – нетерпеливо кивает Даха. – Дядя Люсьен примерно то же самое говорил, когда рассказывал, как было, когда закрылись Ворота из-за большой войны. Он тогда из Тьмы восьмерых самолично вытащил. И другие сиды примерно по столько же. Но многих забрать не успели. Триста четырнадцать человек. Просто на большой войне люди гибнут гораздо быстрее, чем успеваешь их уводить.

– Ну, в этом смысле сейчас полегче, – улыбается Таис Михайловна. – Счастливчики мы. И уходящие наши в шёлковых рубашках с драгоценными запонками родились. Нынче бомбы во Тьме не падают, на улицах не стреляют, даже не дерутся особо, спокойная тихая жизнь. Лишь бы никто прежде времени от тоски не повесился, утратив свой подлинный смысл. Но наши уходящие – люди крепкие. Как-нибудь и без смысла до прихода подмоги продержатся, я верю в них. Короче, что толку гадать заранее, скольких мы успеем спасти. Действуйте, и пусть пламя Ирали сделает лёгкими ваши пути. – И добавляет, стукнув в сердцах кулаком по колену так сильно, что к вечеру будет синяк: – Как же досадно, что сидом можно только родиться, а научиться, хоть тресни, нельзя! Что это нечестно, как всякая лотерея – ладно, можно как-нибудь пережить. Худо, что не получится набрать добровольцев и по-быстрому их обучить.

Это правда. Сидами не становятся, а рождаются, и повлиять на это человеческой волей нельзя. Известно, что сиды рождаются только в тех семьях, где есть уходящие, но даже с этим полной ясности нет. Считается, будто у любой уходящей матери ребёнок обязательно станет сидом, но для проверки этого правила не хватает живых примеров: уходящие женщины за редчайшими исключениями остаются бездетными в обеих жизнях – и здесь, и во Тьме. У уходящих мужчин дети появляются чаще, но обычно не сиды, а такие же люди, как все. Однако потом, через несколько поколений у их потомков вполне может родиться сид. Известны отдельные случаи, когда сиды рождались не у самого уходящего, а у его брата, или сестры. В общем, всё сложно с сидами, заранее не угадаешь; недаром, когда в семье уходящего ждут ребёнка, особо азартные друзья и соседи бестактно заключают пари.

– Досадно – не то слово! – подхватывает Даха. – Сама часто об этом думаю. Сидов никогда много не было, но чтобы как сейчас, меньше полусотни – не дело совсем. То ли мы в последнее время что-то не то из Тьмы в Ирали приносим, то ли свои пути некрасиво прокладываем, то ли просто случайно так вышло, поди пойми.

– Случайностей не бывает, – говорит ей Георгий. – Но дело не в том, что мы, сами того не ведая, натворили каких-то бед. Просто такая уж сейчас у нашего мира интенция – центробежная. Ирали постепенно удаляется от Тьмы за Воротами, связи с соседями рушатся, сиды становятся не особо нужны. Нормальное развитие ситуации. Наш мир уже давно овеществляется силой пламени джиннов. Можем себе позволить окончательно отделиться от породившей нас Тьмы.

Если уж Георгий в кои-то веки что-то решил объяснить, его надо внимательно слушать. Сиды достоинствами не меряются, но если спросить, любой из них скажет: «Георгий у нас круче всех». Потому что Георгий, во-первых, учёный, профессор кафедры Физики Тьмы, что само по себе достижение, а для сида – вообще немыслимое. Дело не в том, что сиды глупее других, просто они непоседы, ходят во Тьму за Воротами и обратно в основном развлечения ради, чтобы стало ещё интереснее жить. Какая там диссертация, они и школу-то не всегда успевают закончить и нигде потом не работают, потому что сид – это и есть профессия, образ жизни, собственно жизнь. Но Георгий как-то всё успевает. У него, что для сида дело совершенно немыслимое, есть не только научная работа на кафедре, но даже жена, дом и сад. При этом во Тьму за Воротами он ходит почти так же часто, как остальные, правда, не столько в поисках приключений, сколько ради тамошних книг. Вернее, не ходит, а ездит: Георгию единственному за всю историю сидов Ирали однажды удалось пригнать из Тьмы грузовик. Сказал, затем и нужна наука, чтобы её применять на практике; это как раз была тема его докторской диссертации – как подчинить человеческой воле большую массу неживой материи Тьмы. С тех пор прошло уже лет пятнадцать, а Георгий по-прежнему гоняет во Тьму за Ворота, как перевозчик в дальний квартал. Правда месяц назад, грузовик сломался, но Юри вроде обещал его починить.

В общем, все замирают в ожидании продолжения. Но Георгий неожиданно заключает:

– Ну, это сейчас неважно, не для того собрались. Я только затем сказал, чтобы ты не изводилась, гадая, что мы делаем не так.

– Ладно, – улыбается Даха, – изводиться не буду. Давайте решим, с чего начинать.

– Начинать лучше с того, что попроще. Лёгкий успех на старте совершенно точно не повредит, – говорит Георгий.

– «Попроще»? – хмурится Таис Михайловна. – Ну так проще всего вообще никуда не ходить.

– Так вопрос не стоит, – смеётся Георгий. – Ну ты чего? Просто у каждого из нас есть свои любимые тропы, на которых никогда не бывает проблем – вроде моей старой библиотечной дороги, или шоссе с диковинным именем «Е двадцать восемь», куда по привычке всегда выезжает мой грузовик.

Все сиды согласно кивают. Любимые тропы никогда не подводят, даже если ты не в силе и не в настроении, а такое бывает с любым. Проложить новый маршрут потенциально способен, в принципе, каждый, но не всегда, а только в момент высокого вдохновения. Но сейчас-то не та ситуация, чтобы сидеть и ждать, пока наступит такой момент.

– С них и начнём, – заключает Георгий. – А потом посмотрим, какие ещё города остались в Таисином списке, и прикинем, как туда добираться. Теоретически, ничего невозможного нет. Не вся территория Тьмы открыта для сидов Ирали, но туда, где есть кто-то из наших, мы точно как-нибудь да пройдём. Так что давайте делить территорию. Сверим свои маршруты со списком и прикинем, кто за кем может прямо сейчас пойти.

– Это правильно, – соглашается Даха. – Хороший подход. Но есть кое-что поважнее.

– Важнее маршрутов? Что?!

– Во Тьме уходящие ничего не помнят о доме; в лучшем случае, какие-то отдельные эпизоды, да и то уверены, что это всего лишь сны.

– Ну естественно, они ни черта там не помнят, – перебивает её Георгий. – Но дома вспомнят, как миленькие; по крайней мере, все до сих пор вспоминали, когда их приводили из Тьмы.

– Дома-то вспомнят. Но домой ещё надо прийти. А предложение незнакомца срочно всё бросить и вернуться домой, мягко говоря, не вызовет энтузиазма у нормального человека из Тьмы. Дядя Люсьен как-то раз мне сказал, что провести уходящего из Тьмы в Ирали не проблема, проблема – уговорить.

– Вот я тоже об этом думаю, – подхватывает Исайя. – Как их уговаривать? Они же слушать не станут, сразу пошлют подальше. И что тогда? Я не сторонник насилия, но единственное, что мне приходит в голову – оглушить, усыпить, на худой конец, напоить. Как ты думаешь? – он вопросительно смотрит на Таис Михайловну. Так вообще можно с людьми поступать?

– Да чего меня спрашивать, – хохочет Таис Михайловна. – Я всегда за насилие! Только учти, жертва может и сдачи дать.

Исайя смущённо разводит руками – дескать, сам понимаю, что драчун из меня так себе. Исайя в свои почти сорок лет выглядит как подросток: в нём роста чуть больше полутора метров и веса хорошо если полсотни кило.

– Так вот, – говорит Даха. – Есть пара приёмов, которые в прошлый раз многим жизни спасли. Во-первых, хлеб и вино. Не ко всем, но ко многим возвращается память о доме, если дать им наших вина, или хлеба. Сыр, колбаса, конфеты и прочее, вроде, не помогают. И крепкая выпивка – тоже не то.

– Отлично! – радуется Исайя. – Так уже проще. Выпить я кого угодно уговорю!

– Ещё украшения, – продолжает Даха. – Особенно кольца; понятно, что не какие попало, а только те, которые человек здесь носил. Дядя Люсьен говорил, ещё нательное бельё отлично работает, но поди уговори кого-то надеть непонятно откуда взявшиеся застиранные трусы! В общем, с бельём, по-моему, нет смысла возиться, а вот кольцо стоит попросить у родни. Но лучше всего получается, когда за уходящим во Тьму приходит кто-то знакомый; в идеале – родственник, или друг. Поэтому, у кого есть знакомые среди уходящих, застрявших во Тьме, идите за ними сами, так будет верней.

– Бесценная информация, – одобрительно кивает Георгий. – Почему ты раньше мне не?..

– Ну так ты не спрашивал. Да и с чего бы. Кто вообще мог подумать, что байки дяди Люсьена о далёкой войне на нашем веку снова станут полезными практическими инструкциями? Счастье, что он в последние годы стал такой разговорчивый. И часто ужинать к нам с отцом приходил.

* * *

– Ева говорила, что во Тьме ничего обо мне не помнит. Даже намёка! – Эл чуть не плачет, или даже не «чуть». – Но правда, замуж не выходила, хотя её звали. Говорит, всегда объясняла себе, что семья мешает художнику, поэтому ей не надо. Но на самом деле, она так не думала. Лично знала множество исключений. Просто чувствовала какой-то необъяснимый внутренний запрет. Как думаешь, это считается? Или нет?

– Да точно считается, – утешает его сосед Георгий. – Это даже больше, чем просто память – такой необъяснимый запрет. Сам знаешь, обычно уходящие живут во Тьме так, словно у них другой жизни нет. И замуж преспокойно выходят, и женятся; некоторые даже скучают по тамошним близким, пока находятся здесь. Ева тебя во Тьме не помнит, но любит. По-моему, это гораздо круче, чем наоборот.

– Ты так думаешь? Ну, хорошо, – Эл почти улыбается. – Ладно, сейчас принесу её кольца…

– Все не надо. Достаточно одного. А домашнее вино у тебя осталось? Или мы с вами за лето выпили всё?

– Прошлогоднее выпили. Но уже есть нового урожая. Молодое же подойдёт?

– Да конечно. Там же дело не в возрасте, а в том, что оно – вино. Я собирался в лавке купить, но решил сэкономить, – смеётся Георгий.

– Думаешь, поможет, что мы с Евой вместе виноград собирали? – спрашивает Эл.

– Именно так и думаю. Всё ей поможет. И что вы вместе виноград собирали, и что сосед на ночь глядя заявился с бутылкой, и кольцо, которое здесь на пальце носила, и что лоза обвивает ваш дом.

* * *

Стив идёт домой по бульвару, усталый как чёрт, страшно довольный собой, то есть, тем, как сыграл на записи, но недовольный всем остальным, начиная с того, что пришлось сдавать какие-то сраные тесты – чтобы просто пройти в помещение студии, ну зашибись! – и заканчивая тем, что по-прежнему снится какая-то пакость. Ну или ладно, не пакость, обычные сны, путаные и рваные, хотя неделю ни капли не пил. Стив уже почти всерьёз начинает думать: может я зря тогда Чанки про сны рассказал? Может, это такое правило, как в детских сказках бывает – если герой разболтает тайну, чудеса закончатся навсегда. Кто же знал, что сказки надо читать как инструкцию. Кто же знал, вот блин, кто же знал.

Ладно, – думает Стив, – хрен с ними, со снами и сказками, играл я сегодня отлично. Битовски очень доволен, это даже мне было видно. И про планы на лето он меня явно не просто так спросил.

Стив идёт домой и видит в конце бульвара какое-то столпотворение. Ну, то есть, по нынешним временам это – столпотворение, примерно дюжина человек. Из толпы доносится смех и, кажется, музыка. Или это не музыка? Какой-то странный хриплый и одновременно высокий тягучий звук.

Стив подходит поближе и видит, что в центре толпы стоит здоровенный сундук, мигает разноцветными лампочками, издаёт протяжные стоны – так вот откуда тот звук! – а вокруг скачет мальчишка в костюме клоуна. Под гримом не видно лица, но явно слишком мелкий и тощий для взрослого; молодец, короче, пацан. Клоун кривляется, шутит, развлекает толпу анекдотами, обещает показать супер-фокус с исчезновением и предлагает всем, кто хочет исчезнуть навеки, немедленно лезть в сундук. Зрители смеются, двое пьяных приятелей подзуживают друг друга – сам говорил, что всё задолбало, хоть вешайся, это твой шанс, давай уже, лезь. В общем, все ждут, что кто-то другой полезет в сундук и станет посмешищем, но желающих пока нет.

Надо же, – умилённо думает Стив, – уличный артист на бульваре, как в старые времена. Надеюсь, никто не настучит на мальчишку в полицию, сейчас же, вроде, такое нельзя. Или на улице можно? Да хрен разберёт эти новые правила, они ещё и меняются чуть ли не раз в три дня.

Даже жалко, – думает Стив, – что я в длинном пальто и с тромбоном. Ух я бы в этот сундук залез! Давно я не делал глупостей, вот в чём моя беда. Ну и мальчишке надо помочь с представлением, застряло действие, ни туда, ни сюда.

То ли увидев, то ли просто почувствовав его заинтересованный взгляд, мальчишка-клоун кидается к Стиву, хватает за руку, кричит восторженно: «О, да ты музыкант! Ты нам сыграешь? Пожалуйста! Что мне в сундук накидают, поделим тогда пополам!»

Стиву совершенно не хочется играть на улице, он бы лучше залез в сундук. Вечер холодный и ветреный, он устал, как собака, какое «сыграешь», в задницу, наигрался уже на записи по самое не могу. Но мальчишка так отчаянно смотрит, словно речь о жизни и смерти, а не об уличном представлении, о котором зеваки забудут уже через час. Где-то я его видел, – думает Стив. – Может, живёт по соседству? Или мне только кажется? Лица-то под клоунским гримом не разглядеть.

– Я тебя знаю? – спрашивает он мальчишку.

– Бинго! – смеётся тот.

– Серьёзно, знаю? – удивляется Стив. – Ты кто?

– Если сыграешь, скажу, – обещает мальчишка. – Ну пожалуйста! Много не надо. Мне и пол-ноты достаточно. Просто один раз дунь в трубу.

– Сам ты труба, – привычно огрызается Стив. – Не валяй дурака, ты же ходил в музыкальную школу, а зачем-то прикидываешься, будто тромбон от трубы не можешь отличить.

На этом месте он озадаченно умолкает. В какую музыкальную школу? С чего я взял? Я же не знаю, кто он. Зачем я это сказал?

Зрители смотрят на них с интересом, в полной уверенности, что Стив тоже актёр, и играет роль в представлении; пока непонятно, в каком месте надо смеяться, но уже интересно, чем дело закончится, в чём тут вообще соль.

Стиву очень нравится внимание публики; он всё-таки прежде всего артист, а уже потом музыкант. Всегда любил играть в небольших залах и в клубах, потому что там получается настоящий близкий контакт со слушателями, и от этого – самый кайф. Короче, Стив только сейчас, на бульваре понимает, как на самом деле истосковался по клубной сцене; я же, – думает он, – с начала весны, скоро год, больше вечности на публике не играл.

– Чёрт с тобой, ладно, – Стив достаёт тромбон из футляра и подносит к губам.

– Выпей глоток, чтобы веселее игралось! – мальчишка суёт Стиву в руку стакан с – ну, предположим, белым, возможно даже, вином. Жидкость кажется золотисто-зелёной в свете уличных фонарей и мигающих ламп сундука.

– Да ну, не хочу, забери, – говорит ему Стив, но стакан почему-то берёт и нюхает. Ну ни хрена себе, – думает он. – Откуда такое вино у мальчишки-клоуна? Оно же наверное бешеных денег стоит. Божественный аромат.

Стив, наверное, всё-таки пьёт, но это не точно. Влага совсем не похожа на влагу, вкус вина – это не вкус, не вина. Но он, вероятно, всё-таки делает какой-то аналог глотка; короче, маленький клоун забирает пустой стакан, Стив подносит к губам тромбон, вдыхает и выдыхает. Он играет, наверное, он играет, хотя не играет, как только что пил вино, но не пил вина.

Зрители слушают музыку, не шевелясь, затаив дыхание, только один мужчина в полосатом пальто важно говорит своей спутнице: «Да, что-то в этом есть», – а она отвечает: «Интересно, как он это делает? Вроде, не запись, но при этом тромбон звучит, как целый большой оркестр».

Так это же сон! – наконец доходит до Стива. – Примерно так и бывает, когда пьёшь и играешь во сне. Это я, получается, так устал, что не вышел из студии? Где-то в кресле там прикорнул?

Только бы сейчас не проснуться, – думает Стив. – Было бы жалко не досмотреть, чем наше с Исайей выступление кончится. Как нам все будут хлопать, сколько денег в сундук накидают, и как весело мы их пропьём.

– Не сцы, не проснёшься! Чтобы проснуться, надо сперва уснуть! – хохочет Исайя, который сейчас выглядит вырядившимся для карнавала школьником, так его преобразили дурацкий клоунский грим и костюм.

– Знал бы ты, как я соскучился, – шепчет Стиву Исайя. – А ты зашибись крутой! Во Тьме играешь не хуже, чем дома в «Чёрном Шкафу». Я-то думал, ты тут – жалкий халтурщик, как они все. Был неправ, с меня причитается, сам придумаешь, сколько и что.

В этом гриме, – думает Стив (он играет и не может ответить), – ты выглядишь, как малолетний дурак. И сундук у тебя дурацкий. И шутки дурацкие. Сам ты халтурщик, зараза мелкая. Это с меня причитается. Знал бы ты, как я рад.

– Ладно, хватит играть на холоде, – наконец говорит Исайя. – С Тьмой ты красиво сейчас попрощался, будет, что в старости вспомнить. Давай полезай в сундук.

Люди, собравшиеся на бульваре, смотрят, как маленький клоун и удивительный музыкант залезают в огромный сундук, мигающий разноцветными лампами, закрывается крышка, раздаётся громкий хлопок, словно кто-то открыл шампанское, мир взрывается фейерверком, то есть, мир-то как раз не взрывается. Только чёртов сундук рассыпается разноцветными звёздами, огненными спиралями, кляксами, искрами. И больше нет ничего.

Зрители взрываются аплодисментами – вот это да! Хотя аплодировать, строго говоря, уже некому – нет ни клоуна, ни музыканта, ни сундука, ни даже гильз, оставшихся от фейерверка. Ну и дела!

«В этом что-то есть», – растерянно повторяет мужчина в полосатом пальто, а спутница ему объясняет: «Это наверное был какой-нибудь виртуальный театр три-дэ, новые технологии, экспериментальное представление, нам повезло».

* * *

Таис Михайловна отставляет в сторону надоевший кальян. Всё-таки хуже нет, чем сидеть на месте и ждать. В этот момент в кабинет врывается секретарь. Он говорит; на самом деле, он вопит дурным голосом, но с учётом сложившихся обстоятельств, будем считать, говорит:

– Ещё четверо! Лиза Марони! Стивен из «Чёрного Шкафа»! Булочник Иннокентий! Анна Сосна!

– Значит, уже девятнадцать, – невозмутимо кивает Таис Михайловна и делает соответствующие пометки в блокноте. – Капля в море, но с учётом того, что начали только к вечеру, нормально вполне.

Секретарь энергично кивает и убегает. Оставшись одна, Таис Михайловна подходит к распахнутому окну и говорит так тихо, что даже сама свой голос не слышит:

– Спасибо тебе, Ирали, что у нас получается. Спасибо, что ты принимаешь тех, кого отпустила Тьма.

* * *

– Ещё пару лет нормально поездишь, – говорит Юри соседу Георгию, отдавая ему грузовик. – А потом… Ну, посмотрим. Придумаю что-нибудь. Или ты сам придумаешь, как привезти на замену новое сцепление из Тьмы.

– Три раза уже пытался, прикинь, – вздыхает Георгий. – Исчезает, зараза, и хоть ты что. Грузовик целиком я когда-то пригнал сюда с первой попытки, а одну деталь – не могу. Зато, будешь смеяться, пирожные – запросто. Ларка как-то раз захотела попробовать еду из Тьмы, я был уверен, что ничего не получится, но на всякий случай купил ей коробку миндальных меренг, положил на сидение и провёз без проблем. Чокнуться можно с этой непознаваемой Тьмой! А с тамошними книгами знаешь, как интересно? У-у-у! Новую, хоть застрелись, к нам не пронесёшь, в момент перехода исчезнет. Но стоит вырвать хотя бы одну страницу, и всё нормально, хоть ящиками вози.

– Ух ты! – восхищается Юри. – Я про книги не знал. А как ты догадался, что надо вырвать страницу? По какой-нибудь формуле рассчитал?

– Да ладно тебе, – смеётся Георгий. – Не настолько я пока умный, чтобы на все случаи формулы знать. Рвать книги не я придумал, а кто-то из первых сидов, это очень старый секрет.

– А если во Тьме поменять сцепление? – осеняет Юри. – Если прямо там твой грузовик починить?

– Да я тоже об этом думал. Считал, прикидывал так и сяк. Шансы есть, но как всё у нас, без гарантий. А мне пока не особо хочется проверять, что бывает с водителем, когда у него в самый момент перехода ломается грузовик. Проще уж сразу пригнать из Тьмы новый и не морочиться; я бы любому из наших посоветовал так поступить. Но сам не могу. Этот старик – не просто машина, а мой боевой товарищ. Столько раз вместе мотались во Тьму за Ворота! Я к нему привязался почти как к живому. Привык.

– Понимаю, – кивает Юри. – У меня то же самое с самокатом. Дед когда-то мне свой подарил. Он уже тогда был не новый, а я, пока в школе учился, на нём каждый день с утра до ночи гонял. И сейчас иногда катаюсь. Бедняга уже от старости рассыпается, но я после каждой поломки снова его чиню. Хотя сам понимаешь, самокат – не машина, проще простого новый купить… Ладно, тогда пару лет катайся спокойно, а потом даже если будет ездить нормально, всё равно мне его покажи.

– По сравнению с «ничего не поделаешь», как мне говорили все мастера, пара лет это практически вечность, – улыбается Георгий. – Спасибо, ты меня очень выручил. И не только меня.

– Ты же на нём наших из Тьмы будешь домой привозить? – оживляется Юри. – Вот это отлично! Я так рад, что помог. А то у меня, понимаешь, сердце теперь не на месте. Всё-таки это не кто-то, а я Ворота закрыл.

– Ай, да не выдумывай! – хмурится Георгий. – Во-первых, Ворота закрыл Ирали. При всём уважении, это не ты решил. Вот смотри: без бензина я никуда не уеду, как Ирали без пламени джиннов. Но из этого вовсе не следует, что маршруты мне выбирает бензин.

Юри кивает, но без особого энтузиазма. Это утешение в разнообразных формах он слышал уже раз сто. Но сердце всё равно не на месте, ему разговоры не помогают. Дурное совсем оно.

– А во-вторых, – добавляет Георгий, – знаешь, может, оно и к лучшему. Все, кто остался в Ирали, когда закрылись Ворота, страшно рады, что можно больше отсюда не уходить.

– Серьёзно, рады? – удивляется Юри. – Я был уверен, они горюют: всё-таки было две жизни, а осталась всего одна.

– По крайней мере, я недовольных пока не видел. Никому своей второй жизни не жалко. Ну её в пень, больше нет, и не надо. А какие у них там во Тьме остались любови, дела и богатства, даже вспоминать не хотят. Я-то думал, уходящим жизнь во Тьме за Воротами нравится; по-моему, все так думали. А по душам я ни с кем из них об этом не говорил… В общем, передай своему сердцу, чтобы дурака не валяло. Ворота, конечно, закрыл не ты, а Ирали. Но куче народу от этого хорошо.

* * *

По бульвару навстречу Мике идут две женщины, улыбаются, разговаривают – о чём, отсюда не разобрать. Мика внимательно смотрит на женщин: что-то с ними не так. Что не так? Наконец понимает: да они же без масок. Обе. Идут по бульвару, как ни в чём не бывало, с открытыми лицами. Но без масок нельзя. Нельзя!

Мика думает: они же закон нарушают. Почему они не боятся? Дышат, смеются. Я тоже хочу нормально дышать. Чем я хуже? Почему им можно, а мне нельзя?

Да потому и можно, что не боятся, – думает Мика, и сама удивляется силе собственной ненависти. Даже к бывшему мужу такой не испытывала, когда он фотографии с новыми девками выкладывал в свой фейсбук. Наглые твари! – думает Мика. – Идут по городу, как хозяйки, с мордами напоказ, дышат, хихикают, даже не озираются по сторонам, не боятся, что полицейский увидит, как они нарушают правила, и выпишет штраф. Денег у них, что ли, немеряно? Миллионерши? Жёны начальников? Или сами работают в мэрии? Или просто в полиции блат?

А вот сейчас и проверим, – злорадно думает Мика и оглядывается по сторонам. Где полиция? Должна быть полиция, чтобы всех проверять! Но полиции поблизости нет, поэтому Мика достаёт телефон и фотографирует наглых крашеных сучек. Хотя вообще-то не крашеных; ладно, неважно, какие есть. Отправлю в полицию фотографии, – думает Мика. – Пусть их разыщут и оштрафуют. Так им и надо, пусть знают. Пусть носят маски, пусть задыхаются, пусть боятся, пусть мучаются, пусть не думают, что они лучше всех.

Тем временем, женщины проходят мимо, продолжая беспечно болтать; до Мики доносится обрывок фразы: «небесного света», – особого смысла в нём нет, мало ли, кто о чём щебечет с подружкой, обычные бабские разговоры, например, о стихах, но услышав про свет небесный, Мика зачем-то садится на обледеневшую лавку и начинает рыдать. Плачет так долго, что успевает стемнеть. Наконец, успокоившись – поневоле, просто слёзы и силы закончились – Мика встаёт, машинально вытирает лицо сбившейся набок маской, выбрасывает её в урну и пошатываясь, как пьяная, куда-то бредёт. Впрочем, внутренний навигатор понемногу разворачивает Мику в сторону дома; он молодец. У неё там корова не доена, в смысле, страшная куча дел. Надо проверить, сделал ли сын уроки, вымыть ванную и приготовить обед. Ну или, – с несвойственным ей легкомыслием думает Мика, – заказать себе суши, а Тошке пиццу и выбрать кино, которое нам обоим будет одинаково интересно смотреть.

Ночью, перед тем как заснуть, Мика достаёт телефон и долго смотрит на фотографию. Вместо лиц там, конечно, бледные кляксы, телефон уже старенький, камера в сумерках не берёт. Так себе получилась улика, – думает Мика, вспоминая, как на полном серьёзе собиралась заявлять на весёлых тёток в полицию; ей сейчас даже не то чтобы стыдно, просто жалко себя и весь мир, и немножко смешно.

* * *

Проводила Анну до самого дома, нельзя в таком состоянии человека на полдороге бросать. Девчонка, вернувшись в Ирали и вспомнив себя, так рыдала от счастья и потрясения, что дороги не видела; её, в общем, можно понять. Даха, вроде, железная, и нервы у неё как канаты, сидам иначе нельзя, но сама чуть за компанию не расплакалась, особенно когда из подъезда навстречу Анне выскочили счастливые мама и брат. Решительно отказалась от угощения, сказав, что устала, как сотня погасших джиннов, и не то чтобы соврала, но всё равно пошла от них не домой, а к Рахмету, в маленький бар без вывески на углу Туманной и Золотой. У Дахи там, можно сказать, общественная приёмная, в смысле, все, кому надо, знают, что её там между десятью и полуночью не ежедневно, но достаточно часто можно застать. А сейчас как раз половина одиннадцатого; в общем, если кому-то припекло повидаться, надо ему такую возможность дать, – думает Даха, сворачивая на Золотую. По дороге набирает Арона, на котором в отцовском доме всё держится, говорит: «Когда папа вернётся, передай, что у меня всё в порядке, пришла, скоро лягу спать». Обычно за сидов никто особо не переживает, даже любовники и родители – бессмысленно беспокоиться о тех, у кого настолько удивительная судьба. Но Дахин отец тоже сид, и ему в этом смысле непросто. Поди не начни волноваться о дочке, когда на собственном опыте знаешь, какие опасности бывают во Тьме за Воротами, и сам, вроде, умный, умелый и опытный, пару раз натурально чудом там уцелел.

Даха – Опора сидов, поэтому знает, кого каким способом можно поддержать и утешить. В частности, папу – только отчётами после каждой вылазки за Ворота: «Я вернулась, со мной всё в порядке». Такой детский сад. Ладно, ничего не поделаешь, надо, так надо; Дахе не трудно, ей даже нравится, что они с отцом такие смешные. В конце концов, ещё никто за всю историю так не влипал. Два сида в семье – огромная редкость, почти невозможное совпадение, но у них получилось – вот так.

* * *

Рахмет на радостях перелетает через стойку каким-то причудливым кувырком и заключает Даху в объятия:

– Рыжая! Ты пришла! Я как узнал про Ворота, подумал, что долго теперь тебя не увижу, будешь круглосуточно занята. Но всё равно так и знал, что ты сегодня заглянешь. Верить – не верил. Но знал!

У Рахмета при виде Дахи глаза так сияют, словно в бар влетела звезда. Хотя так, конечно же, не бывает. Мелкие звёзды в Ирали с неба порой действительно падают, но только на улицы, в помещения – никогда. Рахмет очень любит Даху; не в том смысле, что хотел бы на ней жениться, это всё-таки вряд ли, он по складу человек не семейный, а она – вообще сид. Но для Рахмета Даха – самое главное, что случилось с ним в жизни, он – её лучший друг и вечный должник.

История старая, её мало кто знает, сиды о своих делах не любят болтать, а тут ещё и личная тайна, которую без особой необходимости ни к чему разглашать; короче, у Рахмета удивительная история – вся, от начала и до конца. Он – один из тех уходящих, у которых в Ирали ни дома, ни родни, ни знакомых, некому здесь их любить и ждать. Таким уходящим иногда снится, что они гуляют по Ирали, как туристы, впервые приехавшие в какой-нибудь дальний квартал. Собственно, все и принимают их за туристов, а что ещё можно подумать? Ходит по улицам города, смотрит на всё, как впервые увидел, говорит невпопад; ну, главное, всем доволен и в помощи не нуждается. Если попросит, ему, конечно, помогут, а так чего к человеку зря приставать.

В Ирали до сравнительно недавних пор вообще понятия не имели, что такое бывает, пока позапрошлый Тёмный мэр Константин не познакомился в баре с одним уходящим-туристом и бескорыстно, без задней мысли, его до состояния последней исповеди напоил; с тех пор к восторженным незнакомцам стали присматриваться повнимательней и уже не стесняются их расспрашивать, откуда они, что, да как. Потому что всем уходящим нужна поддержка и опора в Ирали, а этим – в первую очередь. Нельзя их в одиночестве оставлять.

Таких уходящих – без роду и племени, без связей с другими людьми Ирали, без понимания что происходит – очень мало, на пальцах можно пересчитать. С тех пор как Тёмный мэр Константин сделал открытие, всего семерых насчитали. И одним из них был Рахмет.

Рахмет – счастливчик, его приметил не кто-нибудь, а Люсьен, о таком покровителе можно только мечтать. Объяснил ему его положение, поселил в своём доме и стал опекать. Даха там с Рахметом и познакомилась: Люсьен был другом её отца; в общем, неважно, факт, что Даха часто бывала в доме Люсьена, а Рахмет временами там жил, и они так сдружились, что когда Рахмет наяву, во Тьме за Воротами заболел какой-то смертельной болезнью, никому об этом не стал рассказывать, чтобы хорошие сны не портить, но Дахе всё-таки рассказал. Чтобы Даха с Люсьеном, когда он перестанет тут появляться, не подумали, будто Рахмет их по-свински, не попрощавшись, бросил, потому что нашёл другую компанию. Лучше их никого в мире нет! Рахмет почему-то больше всего беспокоился, что Люсьен и Даха обидятся, хотя, конечно, как все нормальные люди боялся и совсем не хотел умирать. При этом в Ирали Рахмет себя замечательно чувствовал, о своей болезни только теоретически знал. Но это как раз понятно, в Ирали тела уходящих полностью изменяются; у сидов, собственно, тоже. Дядя Люсьен рассказывал, когда ему во Тьме прострелили ногу, дома всё снова стало нормально, а во Тьме он с тех пор хромал.

В общем, Даха тогда сразу сообразила, что надо просто забрать Рахмета из Тьмы, как уходящих оттуда во время войны забирали. В Ирали он долго ещё проживёт. Благо война во Тьме – ну, чисто технически – для этого не нужна. Вовсе не обязательно новой войны дожидаться, чтобы одного-единственного уходящего из Тьмы домой привести.

Даха тогда была совсем молодая, почти подросток, начинающий сид. Папа, как все родители, считал, что ей во Тьму пока рано, сперва хотя бы школу надо закончить; дядя Люсьен с лучшим другом не спорил, но Даху потихоньку всему учил. В общем, хорошо, что она была ещё юная, глупая и неопытная, вряд ли подобную авантюру провернул бы взрослый, Тьмой за Воротами битый сид.

Советоваться со старшими Даха, конечно, не стала, ну их в пень, этих старших, они всегда говорят примерно одно и то же: «рано», «ты пока не умеешь», «нет». Она подробно расспросила Рахмета, как его отыскать во Тьме; труднее всего было попасть в нужный город, но с восьмой попытки у неё получилось, а всё остальное оказалось легко. Дахе в тот раз везло фантастически, как часто везёт новичкам: не заблудилась, пробралась в больницу, нашла палату, и Рахмет её сразу узнал, даже вспомнил, как они во сне договаривались, что Даха поможет ему сбежать, смог подняться с кровати и выйти, никто их по дороге не остановил; короче, слабоумие и отвага, как папа потом шутил. Прежде Даха, как все начинающие, ходила во Тьму за Воротами и обратно только чужими проверенными путями, а тогда – потому что выхода не было, а вдохновение было – изобрела свой собственный способ, самый простой за всю историю сидов Ирали: закрыть глаза и идти.

В общем, Даха вернулась из Тьмы в обнимку с Рахметом; уже задним числом испугалась до полусмерти, сообразив, как велика была вероятность и Рахмета не вытащить, и самой надолго во Тьме застрять. Думала, папа и дядя Люсьен будут страшно ругаться, но обошлось. У сидов Ирали такое правило – к победителям не придираются. Если задуманное получилось, и все живы остались, ты молодец.

Короче, у Дахи с тех пор Репутация, с большой буквы «ррры», а у Рахмета – бар на углу Золотой и Туманной, без вывески и названия, куда приходят только свои. Он всю жизнь о чём-то таком мечтал, и отлично у него получилось, но вот это как раз не чудо, а просто нормально, здесь у всех получается, хочешь – бери и делай, а реальность тебе поможет. У Ирали лёгкий характер, он очень сговорчивый мир.

* * *

Наконец Рахмет отпускает Даху и говорит единственному клиенту в пальто с капюшоном, который сидит у окна:

– Видишь, пришла всё-таки! Не зря я тебе советовал подождать.

– Спасибо, – кивает тот, откидывает капюшон и смущённо улыбается Дахе: – Извини, я к тебе по делу. А ты же наверное приходишь сюда отдыхать.

– Всё нормально, – смеётся Даха. – В этот бар я специально прихожу уставать! Мы знакомы? Прости, если да, у меня ужасная память на лица. Даже приятеля, если месяц не виделись, могу на улице не узнать.

– Да не то что знакомы. Пару раз виделись в Ратуше. Я один из помощников Шумана…

– А! – вспоминает Даха. – Точно. Транспортом занимаешься. Алекс, правильно?

– Да. Александр. Я пришёл из-за дочки. Она…

– Уходящая? – продолжает Даха и берёт у Рахмета бокал с коктейлем из холодного кофе и грушевой водки; крепкий, зараза, страшно, но сейчас – то, что надо. Он поначалу бодрит, и проясняется голова, правда, потом… Ай, ладно, какая разница. Если что, у Рахмета в подсобке можно поспать.

– Да, уходящая, – кивает Александр. – Но проблема не в этом. Будь Микаэла просто одной из застрявших во Тьме, я бы не стал тебя дёргать. И так же понятно, что вы без дополнительных уговоров постараетесь всех оттуда забрать.

– Ну да, – подтверждает Даха. – Сами этого больше всего на свете хотим. Сиды крепко связаны с уходящими. Существует легенда, будто изначально Ирали придумал сидов, чтобы было кому помогать уходящим, их во Тьме поддерживать и защищать. Правда ли это, не знаю, но судя по тому, как сильно мы о них беспокоимся, больше, чем о ближайших родичах, похоже, всё-таки да.

Даха думает: так, язык у меня уже развязался. Осторожней надо с грушевой водкой, вечно я от неё начинаю пространно вещать. У человека дочка осталась во Тьме за Воротами, он ко мне уж точно не за мифами и легендами шёл.

Она спрашивает Александра:

– Значит, твоя Микаэла не просто одна из застрявших? А что с ней не так?

– У Микаэлы во Тьме есть сын, – говорит Александр. – Прямо там и родился. Мой, получается, внук.

– Ничего себе. Я не знала.

– Да никто кроме нас с Ниной не знал. Мика в принципе необщительная. У неё единственная подружка – Нина, сестра. Они двойняшки. С виду не одинаковые, но всё равно, считай, близнецы. С близнецами, говорят, так часто бывает, что они друг для друга – весь мир. Ладно, неважно, речь сейчас не о том. А о том, что Микаэла сына не бросит. Может быть, стоит увести её хитростью? Или силой? Сиды это умеют, я знаю. Но как быть с мальчишкой? Нельзя, наверное, его одного бросать. Он, конечно, без матери не пропадёт, уже не младенец. Но ещё и не взрослый. Четырнадцать лет. Короче, я не знаю, что делать. О чём тебя надо просить – забрать Микаэлу из Тьмы, или оставить в покое, пусть сына растит? Как вообще в таких случаях поступают? Мне нужен совет.

Даха долго молчит. Но не потому что не знает ответа, а чтобы лишнего не сболтнуть. Наконец говорит:

– Хорошо, что ты мне рассказал про внука. Придумаем что-нибудь. Не грусти, нормально всё будет с обоими. Я сама за твоей Микаэлой схожу.

Уже потом, свернувшись клубком на тахте в подсобке, потому что ноги после грушевой водки до дома вряд ли дойдут, Даха говорит – не то присевшему рядом Рахмету, не то себе, но всё-таки вслух:

– Как же удивительно иногда сплетаются судьбы уходящих и сидов. Как красиво мы возвращаем долги!

Что – красиво? Чьи именно судьбы сплетаются? Какие долги? – недоумевает Рахмет. Но молчит, не переспрашивает, потому что хорошо знает Даху. Захочет, сама расскажет. А не захочет, сделает вид, будто спит.

Даха спит.

* * *

Раньше по вечерам Ева часто ходила в бар в трёх кварталах от дома, заказывала стакан сидра, или светлого пива и подолгу сидела в каком-нибудь дальнем углу. Ей там всё нравилось – тихая музыка, спокойная атмосфера, знакомые лица соседей, стареющих у неё на глазах, вместе с ней. Здесь Еве всегда начинало казаться, что она пришла навестить родных, и ей это очень нравилось, хотя на семейные торжества к настоящим родственникам её палкой было не загнать.

В локдаун бар не работает, как и всё остальное, кроме аптек и продовольственных магазинов, да и те закрываются в страшную рань. Но Ева всё равно выходит из дома по вечерам с бутылкой сидра, или светлого пива, чтобы выпить его под навесом у входа в бар. Еве кажется, что от этого бар уцелеет, не разорится и не закроется навсегда. Никакой логики в этом нет, но ей и не надо логики. Ей даже веры не надо. Достаточно исполнять ритуал.

Ева сидит на ступеньке у входа, под навесом – это сейчас особенно кстати, потому что моросит ледяной зимний дождь. Медленно цедит пиво; ей на самом деле не особенно хочется. Но надо, выпить пива на этой ступеньке – Евин тайный, смешной, никому не нужный священный долг. Впрочем, Еве тут нравится, как раньше нравилось в баре. Надо же, – думает Ева, – бар закрыт, здесь холодно и темно, нет ни музыки, ни тёплого тусклого света, ни запахов, ни голосов, ни знакомых лиц, а атмосфера и настроение сохранились. И через замочную скважину выбрались из помещения на крыльцо.

Поэтому Ева совершенно не удивляется, когда из-за угла выходит сосед. Поднимает руку в приветственном жесте, спрашивает: «Не помешаю?» – и садится рядом, не дожидаясь ответа. И так же ясно, что нет.

– Я не забыла про груши, – говорит ему Ева. – Просто дома давно не была.

То есть, Ева сперва говорит, а потом уже вспоминает, вернее, осознаёт: рядом с ней на крыльце как ни в чём не бывало, расселся сосед Георгий. Я им с Ларой груш обещала, – медленно, чуть ли не по слогам, как бывает спросонок, думает Ева, – а собрать не успела, потому что как-то слишком быстро ушла обратно во Тьму.

Так, спокойно, – говорит себе Ева; впрочем она и без дополнительных увещеваний спокойна как никогда. – Это сосед Георгий. Это просто сосед Георгий. Из двухэтажного жёлтого дома с оранжевой крышей, который мне часто снится. Просто сосед Георгий из… из сна. У него желтый дом, а у нас бирюзовый; мы ещё договаривались, как покрасить дома, чтобы рядом красиво смотрелись. Засиделись тогда вчетвером почти до утра. Эл сперва хотел фиолетовый… так, стоп. Эл хотел фиолетовый! То есть Эл у меня из того же сна, что Георгий. Они вместе мне снились. Одновременно. И получается… погоди, это что же у нас получается? То есть, Эл тоже может прийти наяву?

– Эл не мог за тобой прийти, – говорит Еве сосед Георгий, то ли прочитал её мысли, то ли просто их угадал. – Он же не сид. Зато я, по счастливому совпадению – да.

Точно же, – думает Ева. – Нормальные люди во Тьму за Ворота не ходят. Только сиды и такие как я. И одновременно Ева, конечно же, думает: какие, мать твою, «сиды», дурища? Ты ещё эльфов вспомни. И лепреконов. И кто там у нас ещё обитает в волшебных холмах.

– Эл тебе передал подарок, – говорит ей сосед Георгий.

– К-к-какой п-п-подарок? – наконец произносит вслух Ева, заикаясь и запинаясь, но не от волнения, а от странного, ни на что не похожего ощущения, словно во рту у неё целых два языка, и они друг другу мешают, трутся и сталкиваются, спасибо хоть не завязываются узлом.

– Хороший! – смеётся сосед Георгий. – Руку давай, покажу.

Ева сидит неподвижно, потому что не может вспомнить, какая часть её тела «рукой» называется, и какое действие описывает глагол «давай». Но Георгий и сам справляется, пока Ева думает, достаёт из кармана и надевает ей на мизинец кольцо в виде хитрой спирали; конечно, зелёное. Ева в Ирали только зелёное золото носит, другие металлы не признаёт.

Ева долго смотрит на палец, украшенный дарёным кольцом, наконец говорит:

– Какой же это подарок. Ему уже, как минимум, двадцать лет. Мне его Эл подарил, когда только начал за мной ухаживать. Он тогда промахнулся с размером – видишь, какое маленькое. Но мне даже нравится, что оно сидит на мизинце. Кроме меня так, кажется, никто не носит колец.

– Вспомнила! – радуется Георгий.

– Не знаю, – вздыхает Ева, – что я вспомнила, а что сочинила. Но ты-то и правда Георгий. Муж Лары. Сосед.

– Эл ещё и вино тебе передал, – говорит ей Георгий. – Молодое, последний ваш урожай. Чтобы выпила на дорожку.

– На какую «дорожку»? – удивляется Ева. Но не вся целиком удивляется, только какая-то часть, а остальная Ева думает, ещё не веря, но уже твёрдо зная, что спасена: ну, это просто логично, что меня во Тьме доживать не бросили, так с людьми поступать нельзя.

Сосед Георгий тем временем достаёт из-за пазухи маленькую бутылку, объёмом всего в стакан. Говорит:

– На самую лучшую в мире дорожку. У меня грузовик во дворе вон за тем магазином. Домой поедем сейчас.

Ева пробует вино и смеётся, молодое вино на неё почему-то всегда действует так. Выпьет буквально глоток и хохочет, как школьница, которой подружка только что рассказала ужасно глупый и от этого ещё больше смешной анекдот.

– Наше вино здесь во Тьме, – говорит сквозь смех Ева, – такое дурацкое!

– Дурацкое? – удивлённо переспрашивает Георгий.

– Ну да! У него тут цвет вместо вкуса.

– Как это – цвет?

– У меня в горле сейчас – тёмно-красное. И в глазах тёмно-красный туман. И в груди, и в ладонях. Я уже вся изнутри тёмно-красная! Вижу себя – вот так. А вкуса не чувствую. Хочешь, попробуй сам.

– Давай, – кивает Георгий. – Совершенно не представляю, как это в горле может быть цвет? – Делает небольшой глоток и кивает: – Да, теперь понял. Точнее, пожалуй, не скажешь. Интересный какой эффект. Ну что, поехали, дорогая? В машине успеешь допить.

Он поднимается, подаёт Еве руку, и Ева встаёт. Ей сейчас кажется, что она – великанша ростом до неба – так далеко осталась земля. Мы что, взлетели? – растерянно думает Ева. От высоты у неё кружится голова.

– Пошли, – говорит Георгий. И Ева, земли под собой не чуя, как-то делает шаг.

Получается, – удивляется Ева, – всё-таки не взлетели. А просто куда-то идём по земле.

– Погоди, – просит Ева. – Буквально ещё минуту. Мне сперва надо… ну, наверное надо как-то осознать это всё головой. Ты серьёзно Георгий? Ты сейчас мне не снишься? Мы, что ли, правда пойдём домой?

– Не пойдём, а поедем, – педантично поправляет Георгий. – У меня в соседнем дворе стоит грузовик. А голова твоя всё как миленькая осознает, куда она денется. Не сейчас, так дома. Не сразу, так на следующий день.

Увидев маленький тёмно-синий грузовик с открытым кузовом – дома в похожих обычно развозят по покупателям саженцы и цветы – Ева сразу его узнаёт и говорит:

– Так он же, вроде, сломался. Ты ещё жаловался, что никто не берётся чинить.

– Было такое дело, – кивает Георгий. – Но Юри его починил.

– Это который из дома напротив? – улыбается Ева. – Белобрысый молоденький джинн?

– Именно. Главное, пока я бегал по городу в поисках нормальных механиков, мастер под носом жил. Я его почему-то даже не спрашивал, думал, он ещё молодой и неопытный. К счастью, Юри сам предложил.

Устроившись на пассажирском сидении, Ева с внезапно ярким, звонким, как пощёчина ужасом думает: боже, что происходит, куда я вообще собралась? Поверила, что на этой машине можно уехать из жизни в свой сон? Нет, серьёзно? Я совсем чокнулась. Доконали меня карантины-локдауны. А этот… сосед, не сосед, откуда он взялся? Кто он?

– Расслабься, – говорит ей Георгий, который явно догадывается, что сейчас творится у неё в голове. – Я из всех наших всегда был самый скучный. Уж если со мной связалась, у тебя ни малейшего шанса влипнуть в неприятности нет. Самое худшее, что может случиться – ну, потерзаешься сомнениями ещё часа полтора. Ты вино давай допивай, чтобы веселей сомневалось. И лучше – это не обязательно, просто так мы гораздо быстрее доедем – закрой глаза.

Ева допивает вино, тёмно-красный цвет заполняет её до макушки, до ногтей, до подошв, до кончика языка. Ей хорошо – наверное, это так называется. Ева больше не понимает, что теперь считается «хорошо». И вообще ничего, но так даже лучше. Не надо пока понимать.

– А как тут всё будет, когда я уеду? – спрашивает она, когда грузовик очень медленно, задним ходом начинает выезжать из двора.

– Как всё будет у тех, кто живёт во Тьме? Понятия не имею. Это тебе никто не предскажет. Тьма по определению непредсказуема. К счастью, она уже не влияет на нас…

– Да нет же! – перебивает Георгия Ева. – Я не о том тебя спрашиваю. Не про Тьму вообще, а только про художницу Еву, которой я тут была. Что от меня останется, когда мы с тобой уедем? У входа в бар, где мы сидели, или на улице, или прямо в квартире… – Ева кривится, как от боли, но всё-таки произносит вслух догадку, от которой у неё всё внутри цепенеет: – Там будет лежать мой труп?

– Ещё чего не хватало! – почти сердито отвечает Георгий. – Скажешь тоже. Ты же вся, целиком со мной домой уезжаешь. Откуда возьмётся труп? Так что художница Ева просто исчезнет. Если станут искать, не найдут. Ну, я за них спокоен, придумают, что случилось. Что здесь, во Тьме, люди точно умеют, так это ловко сочинять объяснения всему, что в их положении умом объяснить нельзя.

– Просто исчезнет, – с удовольствием повторяет Ева. – То есть, я загадочно без вести пропаду? А что, для художника хороший финал биографии. Может, цены на картины взлетят.

* * *

Таис Михайловна берёт телефонную трубку, говорит: «Ну, давай, рассказывай, – слушает и смеётся от радости, хлопает себя по колену: – Ай, молодцы!» Наконец прощается с собеседником и достаёт из кармана блокнот. Делает там пометки и говорит Руфи, бухгалтеру Тёмной мэрии, хозяйке дома, где Таис Михайловна сегодня ночует:

– Ещё восемь с обеда. Восемь за вечер! Всех привели без особых проблем. Только Фил, кузнец из квартала Ти-Гори – ты его знаешь? ладно, неважно! – наотрез отказался уходить из Тьмы без своего кота. И что ты думаешь? Отлично кота протащили! Причём тот в момент перехода даже не пискнул, нормально было ему. Я теоретически знаю, что коты из Тьмы к нам проходят не хуже опытных сидов, но как это у них получается, никогда наверное не пойму… Значит, в сумме у нас уже сто двенадцать. Из них двадцать шесть – только за сегодняшний день. Я, конечно, всегда хочу поскорее, но даже мне понятно, что это отличный темп. Слушай, моя дорогая, я сдуру отказалась от ужина, но теперь ты мне всё-таки супу, пожалуй, налей.

– Вместо водки бахнешь сырного супа на радостях? – улыбается Руфь.

– Вот именно. Зря смеёшься, у меня организм с такими причудами, что сама порой удивляюсь. Когда я так счастлива, и от супа вполне могу захмелеть!

* * *

Незнакомая девушка угостила сдобной булкой с изюмом – пустяковый, а всё-таки странный, необъяснимый был эпизод. Мика вышла в обед, купила капучино в любимой кофейне – на вынос в картонке, иначе теперь не бывает, но спасибо, хоть так продают. Сидела на лавке в сквере, пила, а девчонка просто шла мимо и вдруг сунула ей прямо в руки булку, завёрнутую в салфетку: «Угощайтесь, пожалуйста, это лучшая выпечка в городе, я от жадности слишком много купила, третью подряд мне не съесть». Мика не хотела брать булку, но девчонка была такая славная – румянец, рыжие косы, сияющая улыбка, ямочки на щеках – что Мика только растерянно пролепетала: «Спасибо». Щедрая незнакомка убежала, а булка осталась. Но Мика её конечно не стала есть. Завернула получше и спрятала в сумку, Тошка-то с радостью слопает. Ладно, пусть, ему можно, пока растёт.

Допила кофе, вернулась в аптеку – с чем, с чем, а с работой ей повезло, не закрыли в локдаун, никого не уволили, даже зарплату очень прилично прибавили, типа за риск заболеть. Посетителей было немного, время тянулось невыносимо, как в детстве, когда не пустили на улицу, заперли дома, а по телевизору только скучное, и нет новых книг. Мысли всё время крутились вокруг чёртовой булки – лучшая выпечка в городе! хоть бы кусочек попробовать! Один-единственный раз откусить!

Сдобная булка натурально пульсировала в сумке, испускала невидимые лучи, порабощающие разум и волю, но Мика держалась стойко и не сдалась. В моём возрасте жрать булки – безумие. Лучше не пробовать, даже не нюхать, – говорила она себе. – Сладкая выпечка хуже любого наркотика. Вспомнишь этот упоительный вкус и сорвёшься, не сможешь остановиться, станешь ежедневно жрать сдобу, и всё. Углеводы, дрожжи, сахар, калории, ожирение, ранний климакс, рыхлая старость, альцгеймер, диабет, онкология, недостойная, жалкая смерть, которой, конечно, не избежать в любом случае, но строгий контроль за питанием поможет её отсрочить, а потом – невозможно поверить, а всё-таки вдруг учёные рецепт долголетия изобретут? Ну и тощие старухи выглядят получше, чем жирные. Хотя тоже, конечно, кошмарная жуть.

Уже дома Мика вспомнила, что сын сегодня поехал с отцом за город и собирался остаться у него ночевать. Но вместо того чтобы обрадоваться предстоящему спокойному вечеру, внутренне взвыла: а булку кто будет жрать?! И сама рассмеялась такой постановке вопроса. Подумала: всё-таки я чересчур загоняюсь. Типа ребёнок от булки должен меня спасать! Это обычная сладкая булка. Она не страшная. Вкусная, вредная, но не злобный враг, а еда. Её, в конце концов, можно просто выкинуть. Бабка с мамой всю жизнь долдонили, что еду выкидывать грех, но они не узнают и ничего мне не сделают. Мама, слава богу, живёт в трёхстах километрах, – напомнила себе Мика. – А бабка вообще давным-давно умерла.

Ну или ладно, – решила она. – Не обязательно булку в мусор выбрасывать. Можно на подоконнике раскрошить. По утрам за окном всегда воробьи чирикают, будет им завтра приятный сюрприз.

Мика, конечно, не питала на свой счёт особых иллюзий. Подозревала, что не удержится, когда булка будет в её руках. Так и вышло, последний кусок она, на чём свет стоит проклиная своё слабоволие, отправила в рот. Но вкуса, вопреки ожиданиям, не почувствовала – вообще никакого. Ни намёка на сладость, как будто жевала картон. Зря, выходит, боялась сдобы-наркотика. Это что же, – растерянно думала Мика, – получается, мозг игнорирует информацию, от которой отвык?

* * *

– Так, погоди, – говорит Ева соседу Георгию, который галантно помогает ей выбраться из кабины грузовика. – Груши! Надо. Вам с Ларой. Груши. Сейчас! А то забуду потом.

– Совсем ты, моя дорогая, спятила, – смеётся Георгий. – Какие могут быть груши? Ночь на дворе, темно.

– Ничего, пошли в сад, посветишь мне телефоном, – Ева тянет его за рукав. Объясняет: – Это важно. Мне – важно. Точку, что ли, поставить. Не знаю, как лучше сказать. Я, понимаешь, в последнее время во Тьме только это и помнила. Всё забыла – и дом, и Эла, и нашу с ним лавку, и что мы в отпуск как раз собирались в дальний приморский квартал. Но почему-то за работой всегда вспоминала, что зимние груши уже поспели, и я обещала вам с Ларой их дать.

– Да, тогда понимаю, – кивает Георгий и достаёт телефон из кармана: – Куда тебе посветить?

В доме, тем временем, загорается свет, окно открывается, Ева прижимает руки к груди, словно сердце может на радостях выскочить, если его не держать, и кричит счастливому Элу:

– Сдавайся, руки вверх, мы – грабители! Твои груши пришли обтрясти!

* * *

В половине второго Мика решительно откидывает одеяло, всё равно невозможно уснуть. В голове каруселью крутятся мысли: папа волнуется, Нина… Что за Нина? Сестра. Но у меня нет сестры! – растерянно думает Мика. – И отца тоже нет, он ушёл, когда мне было три года, и с тех пор ни разу не объявился, даже денег не присылал. Это чьи-то чужие мысли, – думает Мика. – Соседские, что ли? Вдруг я теперь телепат? Ужас, на самом деле. Люди и так не подарок, а если ещё все их мысли узнать, это же ад разверзнется. Чего доброго, возьмусь за топор и пойду всех подряд убивать.

Это настолько нелепое предположение – топором! убивать! – что Мика смеётся. Вслух смеётся, одна в квартире. Это безумие, – думает Мика, – я точно сошла с ума.

Мика встаёт с постели, подходит к шкафу, долго наощупь там роется, наконец находит коробку, в которой спрятана заначка из четырёх сигарет. После развода Мика стала очень много курить, потом опомнилась, бросила. Но иногда, если очень хочется, можно. Или нет? Наверное, нет. Да насрать, – думает Мика, нарочно выбирая самое грубое слово из подходящих, даже вслух его повторяет: «Насрать». Надевает новый сиреневый пуховик прямо поверх пижамы и выходит из дома, потому что балкона в квартире нет, а курить в окно плохая идея, она уже раньше пробовала, ветер дунет, и полная комната дыма, вонь потом целый день.

Курить в подъезде ничем не лучше, чем дома, сигарета всё вокруг провоняет, да и законом запрещено. Если соседи застукают, будет неловко; кто их знает, напишут, чего доброго, жалобу, тогда могут выкатить штраф. Короче, ну его к чёрту, – думает Мика, – не так уж и холодно. И вполне нормальные, однотонные у пижамы штаны.

Мика выходит на улицу, неумело чиркает спичками; думает: вот будет номер, если я не смогу прикурить! Наконец у неё получается, Мика жадно затягивается, горло обжигает едкий ментоловый дым. Мика кашляет, привычно пугается: я всё-таки заболела ковидом, теперь по закону подлости окажусь в том самом проценте, которому он опасен, я всегда была невезучая, вдруг я умру? И неожиданно думает: а было бы хорошо. Мёртвым маски носить не надо. И ходить на работу. Мёртвые по будильнику не встают! Только папа и Нина… Какие папа и Нина? Хватит уже придуриваться, – сердито думает Мика. – Это какое-то скучное сумасшествие, нет ни папы, ни Нины. Они за мной не придут.

Мика уже докурила, но домой возвращаться не хочется. Ненавижу эту квартиру, – неожиданно думает Мика, хотя до сих пор была ею довольна. Разве что без балкона, а так-то отличная, кухня большая, у Тошки отдельная комната, и у меня. И, самое главное, это собственная квартира. Ипотека сейчас неподъёмная, аренда – тем более. Самая жуткая штука на свете – не иметь своего жилья. Но у меня всё в порядке, – думает Мика. – У меня всё отлично. Только папа волнуется. Зря волнуется, нет его у меня.

– Докурила? – спрашивает женский голос откуда-то. Слева? Справа? Мика не понимает. В общем, из темноты.

Мика растерянно озирается, думает: мне не надо бояться, голос женский, женщина это не страшно, они маньяками не бывают, то есть, мы не бываем маньяками, мы. Никого рядом нет, но кто-то её обнимает, шепчет на ухо так ласково, как даже мама никогда не шептала:

– Вот и славно, тогда пошли.

Мика хочет спросить: «куда?» – и: «ты кто такая?» – и: «вы ошиблись, наверное», – и: «я ничего не нарушила, на улице можно курить». Но пока Мика думает, её ноги сами делают шаг, ещё шаг. А ласковый голос снова шепчет:

– Просто Алекс и Нина не сиды, сами тебя забрать отсюда не могут, поэтому попросили меня.

Мика хочет спросить, кто такие Алекс и Нина, но вместо этого говорит:

– Почему-то папу все зовут «Алексом», а он больше любит, чтобы полным именем, «Александр».

– Точно! – отвечает ей ласковый голос. – Ты совершенно права. Надо мне наконец уже это запомнить. И называть его Александром. Всегда! Ну, раз человеку так больше нравится… А теперь, дорогая, закрой на минутку глаза.

– Это зачем? – пугается Мика, но глаза закрывает. И наощупь, опираясь на чьи-то сильные руки, делает шаг. И вдруг понимает, чей это ласковый голос. Это за мной пришёл ангел смерти, – думает Мика. – Я умерла. От сигареты, наверное. Не зря же врачи говорят, что курение вредно для сердца. Я покурила, и случился инфаркт. Ничего, умерла и не жалко, вот и правильно, и хорошо. Главное, было совсем не больно! Раз, и всё, это мне повезло. Ни больницы, ни операций. И состариться не успела, и окончательно ожиреть. И мысли остались! Я думаю, значит ничего не закончилось. Есть жизнь после смерти. И какой-нибудь бог, получается, всё-таки есть. Зря я в него не верила. Но я на него надеялась! Бог обязательно должен это учесть.

Мика идёт, зажмурившись, шаг за шагом, почти не чувствуя под ногами земли. Наконец, не выдержав, спрашивает:

– А свет когда будет?

– Какой свет? – удивляется ангел смерти.

Мика уныло думает: ясно, значит света мне не положено. Свет, наверное, только для праведников, а я… а меня… Таких как я, не святых, обычных сразу, не разбираясь, отводят в ад?

У Мики от ужаса всё внутри обмирает, и тошнотворно кружится голова. Но на всякий случай она объясняет ангелу:

– Свет, который в конце тоннеля. Люди, умиравшие клинической смертью, вроде, всегда его видят… Или это как раз потому, что не по-настоящему, а клинической? – вдруг осеняет Мику. – Свет означает, что их сейчас оживят?

– Бедный ребёнок, – вздыхает ангел. – Ты решила, что умерла? Ну я балбеска; прости, не подумала, что переход можно перепутать со смертью. А ведь да! Не горюй, всё в порядке, все живы. Ты – в первую очередь. Можешь, кстати, открыть глаза.

Мика послушно открывает глаза и наконец вспоминает, кто она, откуда, куда и зачем пришла. На самом деле, вряд ли это называется «вспоминает», вспоминают обычно постепенно, с усилием, а тут – раз, и всё. Как будто внезапно проснулась, или очнулась от обморока. И сразу начинает казаться, всегда так и было, хотя Мика точно знает, что не всегда.

Мика думает: что, вот так просто? Серьёзно? Меня отпустила Тьма? Мика смеётся и плачет, но всё-таки больше смеётся. И говорит сквозь слёзы:

– Так ты меня домой привела?

– А куда же ещё, – пожимает плечами рыжая девчонка из парка; теперь-то понятно, откуда та безвкусная сдобная булка была. Девчонка – Даха, дочка Весёлого Тома; говорят, она сейчас самая крутая из сидов. Ну, ничего не скажешь, крутая, да.

– Вот я поэтому никогда во Тьму уходить не хотела, – вздыхает Мика. – Каждый раз умоляла Нину: не отпускай меня. Уходящего не удержишь, это я и сама понимаю. Но когда тонешь, даже за воду цепляешься. Правда, я сама не тонула, но так говорят… Вот веришь, как знала, что однажды застряну во Тьме за Воротами и не смогу вернуться в Ирали. Как чувствовала! Спасибо, что ты меня домой привела. А если я там снова застряну, ты опять мне поможешь? Придёшь? Я там от тоски чуть с ума не сошла.

– Больше не застрянешь, не беспокойся, – улыбается Даха.

– Серьёзно? Откуда ты зна?..

– Так Ворота закрылись. Ты поэтому во Тьме и застряла. Зато теперь пришла домой навсегда.

– Навсегда, – повторяет Мика, ещё не до конца понимая значение этого слова. – То есть, погоди, – медленно говорит она. – Хочешь сказать, я во Тьму вообще не вернусь? Никогда?

– Никогда. Ворота закрыты. Все уходящие уже который день это событие празднуют. Внезапно выяснилось, что никому из ваших особо не нравилась Тьма.

– Но… – Микаэла в ужасе смотрит на Даху. – Так же нельзя! Я обратно во Тьму не хочу. Это хуже, чем застрелиться. Но надо! У меня там остался сын.

– Знаю, – кивает Даха. – Мне Александр сказал. Но тут ничего не поделаешь. Вернее, ещё как поделаешь! Просто делать будешь не ты.

– Это как? – растерянно спрашивает Мика. Умом она понимает, что случилось нечто непоправимое. Но испытывать настоящее горе у неё сейчас нет сил.

– Всё с ним будет нормально, – улыбается Даха. – Даже лучше, чем просто «нормально». Просто дело такое, в двух словах не расскажешь. Идём, дорогая, сядем, выпьем, поговорим.

– И покурим, – вздыхает Мика. – Мне сейчас очень надо, ох. Представляешь, какая я во Тьме была дура: там и так-то несладко живётся, а я ещё с перепугу, поверив рекламным ужастикам, бросила курить.

* * *

В музыкальный паб «Чёрный Шкаф» на углу Первоцветов и Мысленной входит, может показаться, подросток, но на самом деле взрослый, просто невысокий, по-мальчишески тонкий и гибкий мужчина в яркой малиновой шубе, на голове по-пиратски повязан цветастый вязаный горский платок. Исайя тот ещё модник, если уж решил нарядиться, всем случайным свидетелям гарантирован эстетический шок.

Стивен, выжатый как лимон, только что откатавший большую программу и потом ещё полчаса на бис, мгновенно забыв об усталости, вскакивает навстречу:

– Вот это сюрприз!

– Девятнадцатый, – говорит другу Исайя и падает в кресло.

– Девятнадцатый – что?

– Не «что», а «кто». Я привёл уже девятнадцатого. Из Тьмы. Только что. Устал хуже джинна. Но слушай, какое же счастье! Каждый раз. Невозможно привыкнуть. Как у них начинают сиять глаза! Какие становятся лица! Особенно, когда понимают, что вернулись домой навсегда.

– Да, – соглашается Стивен. – Я тебе страшно завидую. Хотел бы я тоже уметь людей из Тьмы домой приводить! И лучше с каким-нибудь приподвывертом, чтобы это был не мрачный героический подвиг, а цирк. Как ты меня в сундук упихал на глазах обалдевшей публики. Ух, это было красиво! До сих пор вспоминаю и ржу.

– Сам доволен, – кивает Исайя. – Я с тех пор ещё кучу народу загнал в тот сундук! Но на самом деле, скоро веселье закончится. Мы, знаешь, в хорошем темпе идём. В каком-то даже слишком хорошем. Я – так вообще чемпион. Девятнадцатый, слушай! Сам в шоке. Не понимаю, когда успел. Я сейчас звонил Таис Михайловне, чтобы отметила в списке, кого я привёл, так она, прикинь, на меня наорала. Велела срочно выпить бутылку водки и свалиться в канаву, потому что Ирали нужен живой, а не мёртвый герой.

– Именно водки? – удивляется Стивен. – И непременно в канаву? Это какой-то новый хитрый магический ритуал?

– Да уж, хитрей не бывает, – смеётся Исайя. – Это просто тонкое метафорическое иносказание в духе Таис Михайловны, оно же добрый совет сделать паузу. Остановиться, пока не сдох. Короче, я взял отпуск на сутки. И намерен напиться с тобой.

– Вот это правильный выбор.

– Ещё бы. Ты меня точно не засмеёшь, когда я стану рыдать и ругаться.

– Ты? Рыдать и ругаться?! Да брось.

– Спасибо, друг, – вздыхает Исайя. – Но сейчас такое вполне возможно. Мне, конечно, все моря по колено. Но я до краёв переполнен Тьмой.

* * *

– Так странно, – говорит Микаэла, едва пригубив коктейль. – У меня, я только сейчас заметила, руки чуть-чуть просвечивают, если через них на лампу смотреть. Это что-нибудь означает? Я из Тьмы за Воротами не вся пришла? Часть меня там осталась? И слоняется неприкаянным призраком? Или всё-таки нет?

– Да всё нормально, ты просто отвыкла, – улыбается Даха. – Или раньше не обращала внимания. Мы же тут все такие. Специфическое свойство материи. Мы пропускаем свет.

– Да, наверное не обращала внимания, – вздыхает Мика. – Я вообще, по-моему, была странная. Такая, слегка примороженная и туповатая. Ничем особо не интересовалась, ни с кем кроме сестры не дружила, дальше носа не видела. Жила как во сне.

– Так во сне и жила, – пожимает плечами Даха. – Все уходящие видят Ирали во сне. У кого-то сны яркие, полные страстей и событий, а у кого-то, как у тебя, спокойные. В таких хорошо отдыхать. Но теперь всё станет иначе. Сама удивишься! Ты вся дома, целиком, наяву.

– Я уже чувствую разницу, – энергично кивает Мика. – Мне всё интересно. И хочется срочно съездить на мотоцикле в какой-нибудь отдалённый горный квартал. И длинное приталенное пальто, как мы только что по дороге видели на продавщице цветов. И кофе с земляничным вареньем, как в кофейне Рубина, самой научиться варить. И слушай, мне так нравится этот бар! Раньше, вот честно, не понимала, зачем люди ходят по барам, когда можно собраться и выпить на кухне, или в саду. А зашла сюда и сразу всё поняла. Атмосфера же! В каждом баре своя атмосфера. Своими силами где попало её не создашь.

– Вот спасибо! – откликается Рахмет из-за стойки. – Удался тебе комплимент.

– Я хочу, чтобы так и осталось, – говорит Дахе Мика, прижимая к груди кулаки. – Не хочу во Тьму уходить. Никогда. Ни на день, ни на час, ни на минуту, ни даже на десять секунд.

– Так вопрос вообще не стоит, – улыбается Даха. – Во Тьму ты пойти не сможешь. Ворота закрылись, а ты – не сид.

– Но у меня же там сын остался. Поэтому… Ну, наверное, надо? – Мика с неожиданной даже для неё самой злостью бьёт себя костяшками кулака по лбу: – Надо, а я не хочу! Но должна. Или нет? Или сын теперь не считается, как во Тьме не считалось всё, что было в Ирали? Ладно, так даже лучше. Какая-то я получаюсь ужасная мать! Я его там любила. Правда, любила. Я помню. А сейчас ничего не чувствую. Как будто сын мне приснился. Но он не приснился. Он есть, он живой, настоящий. Во Тьме сиротой остался. Детей же нельзя бросать.

– Во-первых, он у тебя давно уже не младенец, – Даха медленно загибает палец, словно только что научилась считать. – Не один, а с отцом остался. Значит, точно не пропадёт. Во-вторых, вернуться во Тьму ты не можешь. Физически. Хочешь, не хочешь, это ничего не решает, твой билет был в один конец. В-третьих, нормально, что ты сейчас ничего не чувствуешь. Ты – не ужасная мать. Просто мы в момент перехода целиком изменяемся. Даже раны, полученные во Тьме за воротами, дома уже не болят. Чем любовь хуже раны? Нет ничего удивительного в том, что дома она прошла. А в-четвёртых, расслабься. Твой сын – настоящий счастливчик. Отличная его ждёт судьба.

– Ты серьёзно? Или просто меня утешаешь?

– Зачем тебя утешать? Ты же не умираешь. Жизнь продолжается. Сама увидишь, что дальше будет. Никакого смысла нет врать.

– А в чём это выражается? «Отличная судьба» – это как?

Даха умолкает надолго, напряжённо о чём-то думает, наконец говорит:

– Отличная судьба – это, к примеру, быть сидом Ирали. А твой сын по рождению сид.

– Откуда ты знаешь? – удивляется Мика. – Ты что, его видела? Днём, пока меня дома не было? Или когда?

– Да видеть не обязательно. Достаточно знать, что это не кто-то, а именно ты его родила.

– Так во Тьме же, не дома. И отец у него – просто мужчина из Тьмы.

– Это как раз не имеет значения, – отвечает ей Даха. – Я сама родилась во Тьме за Воротами у такой же как ты уходящей женщины от обычного человека из Тьмы. Моя мама погибла, когда мне не было года. Вышла на минуточку в магазин. К счастью, один из сидов оказался поблизости, узнал, что случилось, как-то выкрал меня и в Ирали принёс… Только смотрите оба, папе ни слова, что я проболталась! Ему такие разговоры не нравятся. Хотя непонятно, что в этом плохого. Наоборот!

– Погоди. Ты хочешь сказать, Том забрал из Тьмы рождённого там ребёнка? А разве так можно? – изумлённо спрашивает Рахмет.

Понятно, почему он так удивляется. Все знают, что никто, кроме сидов не может из Тьмы в Ирали пройти. И ещё уходящие, но только если найдётся сид, готовый их провести. При этом сиды рождаются, как все нормальные люди, в Ирали, а уходящие – одновременно в обоих мирах, у них и во Тьме, и в Ирали есть матери и отцы. Но человека, который родился во Тьме за Воротами, в Ирали, хоть тресни, не приведёшь. Он просто исчезнет в момент перехода. А с ним за компанию – сдуру ввязавшийся в эту историю сид.

В старину такое порой случалось – один влюбился без памяти, второй перед другом спьяну расхвастался, третий решил надёжно спрятать приятеля от опасных врагов. Пока разобрались, много народу погибло. Но уже давным-давно главное правило сидов – никогда, ни при каких обстоятельствах, ни на каких условиях чужих в Ирали из Тьмы не водить.

– Папа не особенно рисковал, – улыбается Даха. – У уходящих женщин редко бывают дети. Но если уж родился ребёнок, он, можно не сомневаться, сид.

– Это точно? – хмурится Рахмет.

– Насколько в мире хоть что-то может быть «точно», – разводит руками Даха. – Абсолютных гарантий ни в одном деле нет. Но что у уходящих женщин всегда рождаются сиды, проверено практикой. Не было ни единого случая, когда бы это оказалось не так. Просто нас, таких детей, за всю обозримую историю было… если не путаю, тридцать семь человек. Для научной теории пока недостаточно. Но с точки зрения здравого смысла – вполне.

– Совершенно невозможно поверить, что ты приёмная, – вздыхает Рахмет. – Вы же с Томом похожи! Он такой же рыжий и круглолицый как ты. Может, он в Ирали крутил с твоей матерью?..

– Да может, конечно, – улыбается Даха. – Но будь я его родной дочкой, родилась бы в Ирали, и никаких проблем. А что похожи, так это естественно, мы же и правда родня, хоть и не особенно близкая. Папа – мамин троюродный брат. Он, я так понимаю, не случайно рядом с нами крутился. Присматривал за сестрёнкой во Тьме. Поэтому сразу узнал, что мама погибла. И что делать дальше, к счастью, быстро сообразил. Спасибо ему за это. А то жила бы я во Тьме за Воротами неприкаянная, чужая всем и всему. Одно хорошо – вряд ли долго. Такие как я редко выживают во Тьме.

– Да ладно, не сгущай краски, – укоризненно говорит ей Рахмет. – Ты сильная. Подумаешь, Тьма.

– А то ты не помнишь, как во Тьме девчонок воспитывают, – кривится Даха. – Ломают и портят всех. Меня хрен сломаешь, конечно. Но довольно просто убить. Достаточно перекрыть источник силы и радости. А это во Тьме за Воротами делать умеют. На то и Тьма.

– Ничего себе! – наконец выдыхает Мика. – Значит я не одна такая, у кого ребёнок родился во Тьме?

– Вторая, как минимум, – отвечает ей Даха. Может, в старину тоже с кем-то такое случалось, но рассказы об этом до нас не дошли.

– И теперь, – спрашивает Даху Рахмет, – ты собираешься привести её сына из Тьмы в Ирали?

– Ну естественно. Как иначе? Сиды своих во Тьме не бросают. Мальчик – сын уходящей. Значит, он сид.

– А если нет? Тогда вы оба по дороге исчезнете. Это огромный риск.

– Да вообще никакого риска, – улыбается Даха. – Ты слушай, а не кривись. Он не младенец. Такого не притащишь в Ирали за пазухой, сам должен будет идти. Значит придётся сперва научить его – да хотя бы нашему шагу. И только потом куда-то вести.

– А, тогда ладно, – сразу успокаивается Рахмет. – Если мальчишка не сид, то ничему не научится. И не сможет с тобой пойти.

– Вот именно. Но быть такого не может. Я готова три сотни поставить… О, кстати, хочешь пари?

– Ищи дурака с тобой связываться! – корчит хитрую рожу Рахмет.

– Вот то-то! – хохочет Даха. – Как по ерундовому поводу волноваться, ты первый. А как дело дошло до денег, сразу в кусты!

Всё это время Мика сидит как контуженая над почти полным стаканом. Наконец еле слышным шёпотом спрашивает:

– То есть, ты его приведёшь из Тьмы за Воротами? И Тошка будет жить с нами? В Ирали? Мой сын?

– Ну, на первых порах наверное будет, – флегматично соглашается Даха. – Но я бы на твоём месте на тихие семейные вечера не особо рассчитывала. Сиды – не домашние дети. Мы все непоседы, учти.

– И долбанутые на всю голову, – с нежностью добавляет Рахмет.

– Вот это совершенно не обязательно, – смеётся Даха. – Как получится. Взять хотя бы того же Георгия. Совершенно нормальный мужик.

– Я не об этом спрашиваю, – Мика смотрит на Даху, как ребёнок на фокусника. – Мне не надо, чтобы Тошка дома как пришитый сидел. Но… ты что, правда можешь его привести в Ирали? И он станет здешним? Насовсем?

– Именно этим я и собираюсь заняться, – кивает Даха. – Только завтра. Сначала посплю. Ты не волнуйся, я нормально лажу с подростками. Как надо всё ему объясню.

– Да я не волнуюсь, – Мика закрывает лицо руками. – Волноваться я буду потом. Я пока только одно понимаю: мой сын во Тьме за Воротами не останется. А всё остальное ты мне, когда с ним вернёшься, заново объяснишь.

* * *

Таис Михайловна отставляет кальян и поднимает бокал с маринованными грибами, которые у неё сегодня вместо шампанского; с Таис Михайловной ещё и не такое бывает, чего только она в своей жизни вместо шампанского не пила. Таис Михайловна чокается со своим призрачным отражением в тёмном оконном стекле, говорит:

– Я нас с тобой поздравляю. Отлично идёт операция, кучу народу вернули. Мы молодцы, наши сиды – герои и гении, наш Ирали – самый добрый на свете мир.

Отражение Таис Михайловны подносит к губам бокал. У отражения в бокале нормальное человеческое шампанское, вместо кальяна сигара, а вместо мужского костюма – джинсы и модный оранжевый анорак; ну, это не особенно удивительно, наши отражения зачастую гораздо нормальнее нас.

– Ты только расслабляться не вздумай, моя дорогая, – говорит Таис Михайловне её отражение. – Мы-то молодцы, не вопрос, но во Тьме за Воротами осталось ещё сорок шесть человек.

19 января – 7 февраля 2022 г.

Семь громов

запечатлей, яже глаголаша седмь громов,

и сего не пиши.

Откровение Иоанна 10:4

1. Холли

Холли выходит из дома в мятом домашнем платье, набросив на плечи пальто, с сигаретой за ухом – если уж выскочила на минутку, можно заодно покурить. В правой руке у неё половник, чтобы отдать соседке, той срочно надо, а у Холли их по счастливому совпадению два, в левой – шарик из жира и семечек, чтобы во дворе повесить для птиц.

Холли выходит из дома, ей надо в соседний подъезд, это пара шагов; ладно, если точно – двенадцать, и Холли даже проходит два, но потом резко сворачивает – Холли не знает, зачем, но безошибочно чувствует, надо, с ней такое бывает, было уже много раз – идёт в дальний конец двора, садится на самодельную лавку, которую прошлой весной сколотила сама, закрывает глаза, вдыхает холодный вечерний воздух, улыбается, выдыхает, поднимает половник, как дирижёрскую палочку, говорит: «Начинаем, пора». И весь обитаемый мир – нелепый, прекрасный, вечно звенящий, стонущий от наслаждения, орущий от боли, крошечный шарик навоза, сияющий бриллиант, гниющий, цветущий морок, который кажется единственным данным нам в ощущениях миром – окутывает туман.

2. Зафар

Зафар с трудом выпрямляется, тихо охает, растирая поясницу, грудь и плечо – боже, это как же я скрутился, и сколько так простоял?! Только что было восемь вечера, а теперь – три часа ночи? серьёзно? Всё со мной ясно, полёт нормальный, – смеётся Зафар.

Он отходит к стене, смотрит на холст, улыбается, хотя сейчас ему хочется плакать, кромсать холст ножом, а можно просто сразу повеситься – не то, чёрт, совершенно не то. Но Зафар уже опытный, знает – поначалу всегда так кажется, потому что в сравнении с невыносимым невидимым пламенем, которое весь день полыхало перед внутренним взором, а теперь угасает, всё на свете будет не то. «Не то» – это не про картину, которая, объективно, наверняка удалась, ну или нет, неважно, было много других, и ещё много будет, какая разница, хороша ли очередная всего лишь одна. «Не то» – Зафар очень ясно сейчас понимает – это только я сам. Превращение усталого художника в обычного невдохновенного человека ему всегда тяжело даётся. Но ладно, если нельзя иначе, пусть будет такая цена.

Зафар уже опытный, знает – в такие непростые моменты всегда помогает пройтись. Он надевает куртку, выходит во двор и застывает на пороге подъезда – вокруг всё белым-бело. Пока я там бился с картиной, выпал снег, – понимает Зафар. – Весь мир стал как холст загрунтованный. И это всё мне!

Зафар возвращается в мастерскую, собирает банки с гуашью, потому что они большие, краски сейчас надо много, чем больше, тем лучше, на остальное плевать – выносит, сколько смог ухватить, возвращается за оставшимися тремя. Срывает озябшими пальцами крышки, кружит по заснеженному двору, льёт краску на снег – розовую, оранжевую, зелёную, или это не зелёная? Синяя, что ли? Кажется, так. Но это тоже неважно вот прямо сейчас, пока Зафар перемешивает руками, сметает в сторону крашеный снег и бежит за последней банкой – в этом месте ему срочно нужен какой-нибудь тёмный цвет.

Примерно через час с половиной бывший заснеженный двор выглядит как асимметричная перекособоченная мандала, символизирующая сферу обитания на всю голову долбанутого, но явно милосердного божества. Зафар сидит на ступеньках подъезда и курит. Он так устал, что не может подняться. Он счастлив, как не был ещё никогда. Он думает – очень медленно, со скоростью примерно пол-слова в минуту: боже, какой же я всё-таки псих.

3. Анна

Это не твоя смерть за тобой гоняется, – говорит Анна. – И не чужая, что интересно. А выдуманная. Причём не со страху, а нежно, с любовью нафантазированная. Смерть-мечта.

Пациент, хорошо одетый рыхлый мужчина средних лет с таким букетом диагнозов, что только по целителям бегать ему и осталось, это советовали даже некоторые врачи, недоверчиво кривится: глупости. Дурак я, что ли, о смерти мечтать?

Анна даёт ему подзатыльник – не настоящий, а мысленно, так-то она спокойно улыбаясь сидит. И орёт – беззвучно, только внутренним голосом: «Вспоминай, дурак, или сдохнешь! Немедленно вспоминай!»

Пациент её безмолвного крика не слышит, зато ощущает совершенно настоящий удар, словно кто-то сзади подкрался и стукнул его по башке. В негодовании оборачивается и вдруг вспоминает, как в его дошкольном, кажется, детстве родители по телевизору смотрели кино, ему тогда совершенно неинтересное, не сказку и не про войну; неважно, важно, что он играл в той же комнате и услышал, как женщина в телевизоре сказала мужчине про что-то: «Тебе вредно, доктор же запретил», – а тот ответил, широко улыбаясь: «Мне теперь всё можно», – и выглядел таким счастливым, как взрослые почти никогда не бывают, может быть в Новый год. Он тогда даже спросил родителей: «А почему дяде всё можно?» – думал, сейчас наконец-то узнает секрет, как надо жить и что делать, чтобы никто ничего не мог запретить, но они не ответили, мама как-то странно скривилась, а отец буркнул: «Это не детский фильм, ты ничего не поймёшь». Но он понял, потому что пока спрашивал и ждал ответа, фильм продолжался, сперва показали, как та женщина плачет, а потом были похороны – следующий эпизод. Так и запомнил: если скоро умрёшь, значит тебе всё можно. Хорошо быть тем, кто скоро умрёт! Не то чтобы часто об этом думал, но всякий раз, когда натыкался на очередное «нельзя» (гулять после наступления темноты, ездить без взрослых в центр на троллейбусе, два сеанса в кино подряд, мороженое, читать перед сном в кровати), думал: а умирающим это можно. И суп они не едят. Потом-то забыл всё, конечно. Но получается, не очень-то и забыл.

Вот видишь, – улыбается Анна, – ты вспомнил! Бедный послушный мальчик, так задолбался от бесконечных дурацких запретов, что намечтал себе смерть. Не горюй, теперь легче лёгкого будет с ней справиться. Я её от тебя отрежу, гляди. Анна щёлкает маникюрными ножницами над макушкой мужчины, не то с перепугу, не то на радостях, не то потому, что смерть и правда отстригли, помолодевшего на добрый десяток лет.

Только теперь, – говорит ему Анна, – учти, от тебя всё зависит. Чтобы эта глупая смерть-мечта не вернулась, надо каждый день говорить себе: «можно». Хоть что-нибудь из запрещённого разрешить. Иначе ничего не получится, скоро снова ко мне прибежишь.

Проводив пациента, Анна настежь открывает окно, кладёт тонкие, как паутинки сероватые нитки в массивную хрустальную пепельницу, поджигает их специальной длинной кухонной зажигалкой и наблюдает, как развеивается по ветру едва видимый глазу, но едкий и смрадный, как от палёного мяса дым.

4. Патриция, Ян

Патриция паркует машину на стоянке напротив парка, пихает в бок задремавшего на сидении Яна – давай! Тот грозит кулаком – не пихайся! – оба смеются, выскакивают на улицу каждый со своей стороны, достают из багажника сапёрную лопатку и самодельный дорожный знак, указатель с устремлённой вверх стрелкой: «Галактика Треугольника – 2,64 млн световых лет». Перебегают дорогу, оглядываются по сторонам – на всякий случай, так-то понятно, что в половине второго ночи с воскресенья на понедельник вряд ли кто-то будет в парке гулять.

Твоя очередь, – говорит Патриция Яну; это неправда, но Яну не трудно, поэтому он не спорит, девчонкам надо иногда уступать. Пока Ян копает, Патриция держит указатель и курит; ты мне оставишь? – беспокоится Ян. Патриция пожимает плечами, что в контексте означает «куда ж я денусь», в смысле, «естественно, да». Через несколько минут дело сделано – это конкретное дело, так-то у них в багажнике ещё десятка полтора указателей с названиями звёзд, планет и созвездий, есть даже туманность Тарантул, до неё, если вдруг кому интересно, от Земли всего 159 800 световых лет.

Ничего, завтра выспимся. Тебе вообще никуда не надо, а мне в универ только к половине второго, – отвечает Ян на мысли Патриции, которая по дороге обратно к машине прикидывает, сколько парков им ещё предстоит объехать, и есть ли шанс управиться хотя бы за три часа.

5. Эстебан Аурелио Мантас

Эстебан Аурелио Мантас (его действительно так зовут, мамин дед был литовец, его имя Эстебану дали на счастье, говорят, удачливый был чувак) – так вот, Эстебан Аурелио Мантас лежит на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. Он, на самом деле, совсем не бездельник, Эстебан Аурелио Мантас – уважаемый господин, заместитель директора большой страховой компании, твёрдо стоит на земле, но он давно, ещё в юности понял, что человек, как бы сильно занят он ни был, должен иметь хотя бы час в день для разговоров с небом. Ну или не разговоров. Главное, что в этот час есть только ты и небо, а кроме вас – никого.

Эстебан Аурелио Мантас лежит на спине на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. Одно похоже на раскрытую книгу; интересно, – думает Эстебан Аурелио Мантас, – было бы её прочитать.

Эстебан Аурелио Мантас лежит на спине на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. Одно похоже на корабль под парусом; хорошо бы, – думает Эстебан Аурелио Мантас, – на этом корабле юнгой стать.

Эстебан Аурелио Мантас лежит на спине на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. И мне тоже надо бы, – сонно думает Эстебан Аурелио Мантас, – облаком стать. Это невозможно, – зевает Эстебан Аурелио Мантас, – люди не становятся облаками, но я с детства знаю секрет: невозможное надо назвать «очень трудным» и делать его понемножку, шаг за шагом, как всё остальное. И однажды окажется, что всё у тебя уже получилось, привет!

Привет! – говорит Эстебану Аурелио Мантасу облако в форме мужчины в шляпе и с большим животом. – Меня зовут Альберто Коваччи, я уже сорок лет облако, лично мне очень нравится, советую всем. Отыщи меня, когда превратишься, я объясню, как у нас всё устроено, и что тебе делать дальше. Со мной не пропадёшь!

Эстебан Аурелио Мантас лежит на крыше, смотрит на небо, улыбается, машет рукой облаку Альберто Коваччи, которое уже почти превратилось в большую собаку и говорит ему вслух: спасибо, чувак.

6. Георгий

Георгий заходит в бар; на самом деле, он не заходит, а просто там появляется из ниоткуда, но так органично вписывается в обстановку, что кажется, он только что вошёл. Ему приветливо улыбаются знакомые и незнакомые, то есть, и те завсегдатаи бара Torggata в столице Норвегии, которым сейчас почему-то кажется, что они уже много раз видели здесь Георгия, и те, кому не кажется ничего.

Георгий возникает в баре с трубой – он всегда приходит с трубой, Георгия без трубы не бывает, да он бы и не хотел. Он сам когда-то так выбрал – быть беспечным призраком музыканта, который всюду ходит с трубой, появляется где получится, наугад и играет, как Армстронг небесный, лучше всех в мире, в миллионе, или сколько их там есть, было, могло быть, но не случилось, миров. Это невозможно, конечно, мало ли кто чего выдумал, дела так не делаются даже по ту сторону бытия, в сияющих небесах, но Георгий хотел с такой сокрушительной силой, что у него получилось, иногда случаются чудеса.

Георгий подносит трубу к губам – возможность трубы к невозможности губ – и играет, а посетители бара слушают; что происходит с ними, они, пожалуй, даже сами себе не расскажут, но это неважно, важно только что из этих звуков сейчас для каждого строится мост между жизнью и вечной жизнью, невесомый, незримый, но прочный – однажды пройдут.

7. Катя

Катя, не Катя, кто она, кем она будет сегодня, не просыпаясь, встаёт в половине третьего ночи, надевает прямо поверх пижамы длинный, до колен пуховик, не просыпаясь, рассудительно думает, что пижама серая, без рисунков, сойдёт за спортивный костюм. Вынимает флейту из футляра, прячет за пазуху, потому что, – не просыпаясь, рассудительно думает Катя, не Катя, – куда я там дену футляр. Надевает прямо на босу ногу кроссовки брата, они ей здорово велики, но это неважно, главное, – рассудительно думает Катя, – оставлять на снегу чужие следы. Хотя, боже, – этого Катя не думает, я от себя добавляю, – какой снег, откуда? Он никогда не идёт в тех тёплых краях, куда Катя, не Катя выходит сейчас из дома в Тобольске, не проснувшись, зато в кроссовках. И флейту с собой взяла.

Катя, не Катя, Экатерина, Катина, Тинга-Катинга, как дед её называл – и до сих пор называет, в Катиных снах о другой, дополнительной жизни дед по-прежнему жив и, спасибо боже, здоров – идёт по берегу моря с флейтой, которую захватила из дома, но не играет, в этих снах она не умеет играть, и сейчас флейта – ну, просто палка, палкой можно писать на песке. Экатерина, Тинга-Катинга идёт по берегу моря и пишет на неизвестном Кате греческом языке: «Мир, ты прекрасен» «Жизнь – бесконечная радость и чудо» «Море, я тебя люблю» – и другие наивные глупости, которые исполняются вечного смысла, когда их кто-то пишет во сне, а потом на рассвете подгулявший пьянчужка, или влюблённая пара, или старушка, выгуливающая собаку, или мусорщик, собирающий на пляже бутылки, прочитают написанное наяву.

* * *

И тогда (как всегда, в каждый миг, на которые для удобства условно поделена вечность) в том пространстве, где гибель этого мира давным-давно предрешена, потому что ерунда получилась, закралась роковая ошибка, задумано было совершенно не то и не так, раздаётся – не голос, конечно, а его, предположим, аналог, надо же называть хоть каким-нибудь словом то, что ясно и грозно звучит в отсутствие даже самой возможности каких-то там голосов: всё-таки очень красиво, оставлю, пусть длится. Желаю на это смотреть.

1 января 2022 г.

Как всегда

Часа за полтора до заката вышел из дома за хлебом – ну, то есть, как бы за хлебом, понятно, что просто предлог. Но не каким попало, а луковым из пекарни, которая за рекой. Во-первых, он там правда вкусный, во-вторых, хозяйка пекарни отличная тётка, ему было не всё равно, у кого покупать, а в-третьих, когда ты завален работой и на носу сразу два дэдлайна, чтобы выйти из дома нужен какой-то житейский повод, ритуальная взятка совести, которая, по идее, сама давно понимает, что в жизни важнее, но по привычке нервно косится на компьютер: «Так я ничего не успею». Короче, «за луковым хлебом» (и заодно мусор вынести) – нормально, сойдёт.

Вышел в сад; ладно, на самом деле, во двор, просто бывают такие дворы, что садов не надо, вот и этот – окружённый кирпичными стенами старых домов, заросший мелкими хризантемами и высокой, некошеной с лета травой, засаженный дикими сливами и старыми клёнами, которые здесь, сразу ясно, хозяева; он относился к дворовым деревьям с подчёркнутым, даже немного преувеличенным почтением, чтобы точно знали: уж он-то в курсе, как всё на самом деле устроено, пусть будут довольны, им надо, деревьям в человеческих городах непросто живётся, пусть хоть этим будет легко.

Оставил мусорный пакет у подъезда, чтобы руки освободить, прошёл по двору охранной спиралью, не какой-нибудь замысловатой, а самой простой, которая принципиально не изменяет свойства пространства – вот уж спасибо, где мне тогда, интересно, работать? место в коворкинге, что ли, арендовать?! – а только поддерживает его в равновесии и гармонии, чтобы во дворе ничего не ломалось, деревья не сохли, раньше срока не увядали цветы, а соседские дети, упав, не расшибали до крови локти, коленки, носы, и чтобы не заходили чужие – угрюмые, полумёртвые, от которых сразу всё портится, нормальным-то людям можно, пожалуйста, калитка не заперта.

Вообще-то, конечно, мог бы не заморачиваться, бабка Анна из третьей квартиры ходит охранной спиралью каждый день по утрам, и хватает до позднего вечера, мог бы только на ночь двор обходить; на самом деле, они с бабкой Анной, когда он сюда переехал, так сразу и договорились, поделили работу, он на ночь, она с утра. Но почему бы не пройтись по двору лишний раз, если вдруг захотелось. Лучше много, чем мало, всегда так считал.

Напоследок слегка боднул лбом ствол ближайшего клёна – с ним иногда позволял себе фамильярные нежности – и пошёл, только что не вприпрыжку (на самом деле, ещё как вприпрыжку, благо во дворе никого). Вышел на улицу, почти дошёл до угла, хлопнул себя по лбу, рассмеялся, вернулся – мусор же! Ну, как всегда. Вечно я его забываю, это уже ритуал какой-то эзотерический. Вот и сейчас забыл.

Выбросив мусор, пошёл через сквер, потому что пока светло, удобнее смотреть на реальность обычно, глазами, а там – ну, понятно, что может быть осенью в сквере. Невыносимая, нечеловеческая, убийственная красота, от которой ходишь потом как пьяный, натурально шатаешься, но, слава богу, всё же не падаешь, потому что ты непрошибаемый, стойкий чувак. Рассмеялся вслух, примерив на себя это определение – непрошибаемый, даааа.

В общем, путь через сквер – просто дополнительное удовольствие, особенно если идти не по специально проложенным для прохожих дорожкам, а по газонам и клумбам, по зелёной, как летом траве, неторопливо и аккуратно, внимательно глядя под ноги, вдумчиво ощущая, даже, можно сказать, по-гурмански смакуя каждый свой шаг, потому что – это открытие он сделал совсем недавно, хотя всю жизнь его смутно предчувствовал – когда есть возможность пройти там, где люди обычно не ходят, её надо брать. Наступая на землю в том месте, на которое никто никогда, или просто достаточно долго не наступал, ты, во-первых, доставляешь ей удовольствие. А во-вторых, получаешь удовольствие сам. И заодно демонстрируешь – земле и себе, как минимум – что идёшь своим, а не общим путём. Это не абстрактная метафора, а твоё поведение, образ жизни и способ действия. Мелочь, но правда о нас складывается именно из таких мелочей.

Пересёк сквер по кривой, причудливой диагонали – какой антоним у выражения «срезал путь»? Чёрт его знает, но именно это и сделал, прошёл, как минимум, раза в два больше, чем если бы по дорожкам, обычным путём. Вышел на одну из широких центральных улиц, по которой ездят троллейбусы и автобусы, ходят деловые люди в костюмах и хозяйки с кошёлками, бегают школьники, носятся на самокатах курьеры, короче кипит то, что считается жизнью; ладно, ладно, как скажете, жизнь. Пошёл по улице самым обычным образом, только привычно следил, чтобы все встречные с особо пустыми глазами – в последнее время таких, к сожалению, больше и больше – оставались с правой стороны; на самом деле, это не имеет принципиального значения, они ничего этакого не предвещают, тем более, не опасны, ещё чего не хватало, просто – ну, некрасиво. Неаккуратненько, – подсказывает насмешливый внутренний голос, и он совершенно прав. Короче, быть слева им не по чину, и точка, всё.

В общем, по улице шёл как нормальный прохожий, только соблюдал протокол «нежить – справа», перешагнул две скамейки, потому что никто так не делает, да загрустившую липу на ходу приобнял – мужайся, дружище, ты лучше всех в мире, на центральной улице такая огромная выросла, я бы не смог. Ну и дорогу перешёл в неположенном месте, всегда так делал, если проезжая часть пустая, примерно из тех же соображений, как в сквере скакал по газонам – здесь не ходит почти никто. Когда уже сворачивал за угол, в переулок, к любимой кофейне, в кармане – более чем своевременно, лучше сейчас, чем в любой другой момент прогулки – завибрировал телефон; естественно, Лиза, работодатель, вернее, представитель работодателя, профессионально волнуется, правильно делает, совсем без контроля нельзя.

Взял телефон, благодарный Лизе, что так вовремя позвонила, не надо выходить ни из транса, ни на улицу из кафе. Сказал таким специальным успокоительным голосом, который даже в юности, по уверению мамы и тётушек, действовал на собеседников как валокордин: «Я помню, дэдлайн в четверг, вы всегда нарочно на несколько дней раньше его назначаете; ладно, чёрт с вами, имеете право, сам бы так делал, закончу в четверг, самое позжее, в ночь с четверга на пятницу, так нормально?» – и Лиза, всегда профессионально готовая к худшему, выдохнула: «Да-а-а-а».

Прогулка складывалась удачно; ну, положим, прогулки всегда складываются удачно, тут ничего необычного нет. Однако сегодня «Гидраргирум» был на месте, а это уж точно случается не каждый день. Иногда на этом месте появляется лавка, торгующая вязаными кофтами и носками, впрочем, закрытая в любое время дня, иногда пустое пыльное помещение с полустёртой табличкой «Ломбард», а иногда – кофейня, маленькая, на три стола, ничем особо не примечательная, даже кофе там не шедевр, скажем так, на четвёрку с минусом по пятибалльной системе, ориентирован на местные вкусы, всю эту вашу новомодную хипстерскую обжарку бариста на нок-боксе вертел. Но он, конечно, любил это место за уютную атмосферу и зыбкость его природы, в которой не мог и даже не особо рассчитывал разобраться; всегда следовал принципу: не можешь понять – люби.

В общем, сегодня «Гидраргирум» был на месте, он обрадовался и, конечно, зашёл. В кофейне сейчас было пусто; впрочем, здесь почти всегда пусто, он только несколько раз заставал какого-то серьёзного мужика в рабочем комбинезоне с погасшей трубкой в зубах и макбуком на одном и том же месте в дальнем углу, влюблённую пару с разноцветными волосами, всегда в домашних рейтузах и шлёпанцах на босу ногу, видимо где-то совсем рядом живут, и ещё однажды при нём зашла девица, с виду то ли русалка, то ли утопленница, в мокрой одежде, с тиной в распущенных волосах; впрочем, она держалась, словно ничего не случилось, читала что-то в таком же мокром, как всё остальное у неё телефоне, а потом заказала латте с каким-то веганским молоком.

Бариста сразу спросил: «Как всегда?» – он с первого дня соглашался: «Да, как всегда», – и получал неизменно разное, то эспрессо, то капучино, то американо с карамельным сиропом, а однажды вообще, прости господи, сладкий лавандовый раф. Но платил и пил всё как миленький, без возражений, только прикидывал: интересно, это что-нибудь значит, или просто так, лотерея, где всё наугад? Но бариста никогда об этом не спрашивал, хотя они порой подолгу болтали. Иногда почему-то бывает приятно не понимать.

Взял кофе, сегодня – эспрессо-лунго, бариста, не спрашивая, добавил туда кленовый сироп; ладно, пусть будет, тем более, кофе сегодня – Колумбия суровой обжарки, с таким что ни сделай, всё будет лучше, перебьёт возмутительный вкус. Так и сказал, а бариста ухмыльнулся, страшно довольный, у них буквально с первого дня началось что-то вроде игры: давай я тебе сделаю кофе, как ты не любишь, ты его обругаешь, но выпьешь, спорим, с большим удовольствием. Ну, это правда, он здесь всё с удовольствием пил.

Взял чашку, вышел на улицу, где у входа в кофейню стояли столы и стулья – не всегда, но сегодня стояли, а узкий тротуар по такому поводу сделался шире – ровно на шестьдесят сантиметров, размер стола. Привычно подумал: наверное пространство не каждый раз раздвинуться соглашается, поэтому не всегда есть куда поставить столы. И это ему тоже нравилось. Он любил пить кофе на улице, но неопределённость ещё больше любил.

За одним из столов сидел Саймон, и за это, конечно, отдельное спасибо – улице, «Гидраргируму», стулу, миру духов, провидению и удаче, милосердному господу – всем, потому что два года уже не виделись, только в мессенджерах болтали, он по Саймону очень скучал. Очень ему обрадовался, и радость не стала меньше, когда он понял, что Саймон спит и видит его во сне. С другой стороны, ну а как ещё повстречаться? Телепортацию пока не изобрели. Сколько там сейчас у него в Сан-Франциско? Семь, восемь утра? Это я удачно зашёл в кофейню, и отдельно удачно, что Саймон «сова».

Пока он думал, Саймон его увидел, обрадовался и сказал: «Привет».

Сидели, болтали долго, больше часа, наверное, пока на улице окончательно не стемнело, а у Саймона там, в Сан-Франциско, будильник не зазвонил. Он даже услышал этот чёртов будильник, приглушённо, словно бы из окна, но всё равно будь здоров вой и рёв; спросил: «Это что за труба Апокалипсиса?» – и Саймон успел рассмеяться, а ответить уже не успел.

До пекарни потом добирался почти бегом, хотя в темноте это самое трудное – просто обычным образом очень быстро идти. Но пришлось: не помнил, в котором часу они закрываются, и сильно подозревал, что вот буквально прямо сейчас; в общем, был прав: успел за десять минут до закрытия, зато Виту, хозяйку застал и получил-таки луковый хлеб, которого на витрине уже не осталось, Вита ему свой отдала, сказала: «Ай, мне же лучше меньше съем на ночь, толстейте вместо меня», – и рассмеялась так заразительно, что он тоже вместе с ней рассмеялся, хотя всегда считал шутки про «толстейте» глупыми, а миф о какой-то особой мистической сверхкалорийности вечерних трапез – вообще полная ерунда. И хлеб взял, конечно. Грех от удачи отказываться, дают – бери. Расплатился, собирался идти, но тут Вита спросила негромко, чтобы помощница не услышала: «Вы же через старый пешеходный мост сюда ходите? Посмотрите, пожалуйста, там внимательно, мне показалось, с ним что-то не так. Я бы сама ещё раз сходила, да времени мало, моя очередь дочку с ушу забирать».

Кивнул: «Посмотрю, конечно, вообще не вопрос». Вита часто просит его о таких одолжениях – разберитесь, проверьте. Оно и понятно, Вита – тётка живая, чуткая, зрение может ещё и получше, чем у него, но времени и внимания как следует во всём разобраться ей пока не хватает: бизнес, семья, дочка-школьница; ладно, это не страшно, муж там, вроде, отличный, во всём помогает, а дети быстро растут, так что скоро полегче ей станет, всего через несколько лет.

С пешеходным мостом, кстати, всё оказалось нормально, он там долго стоял, ещё и сходил раза три из конца в конец. Ну, это было приятно, хорошее там пространство, освобождающее от сумрачных мыслей и глупых забот; то есть, не то чтобы каждый, кто пройдёт по мосту, на всю жизнь становился свободным и лёгким, так здесь ничего, к сожалению, не работает, но на пару минут там любому легчает, и это лучше, чем ничего. Случайно мост таким получился, или стал в результате неведомо чьих усилий, этого он не знал, да и неважно, главное, что мост есть. И реке он нравится, и старому вязу, и яблоням, которые рядом растут на берегах. А что Вита забеспокоилась, так это понятно, загадка на пол-сигареты, Холмс. Наверняка прямо перед ней по мосту прошёл один из тех, кто на улице должен быть справа. Как бы поделикатнее выразиться, чтобы не добить беднягу вдогонку неласковой мыслью? Недостаточно, в общем, живой.

Домой добирался – ну, как всегда добирался затемно, когда хочешь, не хочешь, а видишь всё, к чему до сих пор не привыкли, и никогда не привыкнут человеческие глаза. Весь этот неявственный, но ослепительно яркий свет, все эти жемчужные нити, из которых сплетена темнота, и следы на земле, которые остаются, когда по ней ходят – ну, просто живые. Люди, в которых много огня. И другие следы, которые оставляют незнакомые и прекрасные, непохожие на людей, чужие – кто? Он пока не знал. И разноцветные нити, не нити, потоки, сплетения, вихри, узлы – если за такой зацепиться, чёрт знает что может случиться, он был твёрдо намерен однажды проверить, во что тогда превратится, но не спешил, ему сейчас очень нравилось быть человеком, который полдня проработал и вышел в пекарню за хлебом, заглянул по дороге в кофейню, встретил там спящего друга, и всё остальное, причём в самый разгар всего остального не забыл вовремя свернуть к банкомату, потому что завтра придёт уборщица – коротко говоря, ему нравилось быть собой.

Во дворе встал как вкопанный, потому что в траве цвели не хризантемы, а маки, словно снова настал июнь – мелкие, самосевка, зато так много, что ему в первый миг показалось, это пылает земля. Потом заметил, что на лавке сидит бабка Анна, в новом спортивном костюме, цветастом платке и с сигарой – ну, как всегда. Спросила, кивнув на маки: «Твоя работа? – и, не дождавшись ответа, рассмеялась: – Да точно твоя!» Взмахнула сигарой, словно печать на указе поставила, встала и крепко его обняла.

В дом вошёл слегка обалдевший – всё-таки маки, не хрен собачий. И Саймона встретил. И Вита последний батон отдала. И липа – такая старая липа отличная, здорово держится, девочка. Надо, – сказал он себе таким специальным суровым внутренним голосом, какой обычно включал для работы, – почаще её навещать.

Отнёс хлеб на кухню, поставил чайник, вернулся, включил компьютер, где поджидала работа, которая не волк, к величайшему сожалению, а лучше бы, – весело думал он, – волк! Рухнул в кресло, страшно довольный собой и миром, всё ещё немного чересчур вдохновенный для рутинных рабочих дел. Но быстро взял себя в руки, выдохнул, вдохнул, успокоился. Ничего не случилось, – рассудительно сказал он себе. – Просто прогулялся нормально. Ну, то есть, отлично я прогулялся. Как всегда.

3 ноября 2021 г.

Непростой объект

В воскресенье Хенрик проснулся от жажды и ещё какого-то странного ощущения, скорее приятного, но стрёмного, как всё необычное: а вдруг это опасный симптом чего-нибудь страшного, типа опухоли мозга? Хенрик не то чтобы всерьёз боялся болезней, но думал о них постоянно, трудно не думать о том, о чём везде пишут и все вокруг говорят.

Встал, пошёл в кухню, почему-то не на автопилоте, придерживаясь за стену, как всегда по утрам, а вполне себе бодро. Даже не щурился, отворачиваясь от окон, свет его, вопреки обыкновению, совершенно не раздражал.

Только выпив воды, Хенрик понял, на что похоже это приятное ощущение, не необычное, как ему сперва показалось, просто давно забытое – он выспался, как не высыпался уже несколько лет. Удалёнка такое дело, только поначалу кажется, что из дома работать удобно, а потом выясняется, что с работы домой теперь хрен уйдёшь. Даже по выходным не получалось расслабиться, его всё время кто-нибудь дёргал, звонили, писали, а когда не дёргали, он сам подскакивал от малейшего шороха – вдруг это вибрирует телефон? По уму, надо бы его отключать в нерабочее время, многие так и делают, но Хенрик боялся, что тогда его быстро уволят, незаменимых нет, зато за безотказных держатся крепко; ладно, неважно. Главное, сегодня выспался наконец-то. Повезло, – сладко зевая, подумал Хенрик. И тут же встревожился: а который, собственно, час?

В кухне на стене висели часы в виде дорожного знака «Кирпич», оставшиеся от бывших хозяев квартиры, те, выезжая, не стали их забирать. Хенрик часы не любил, но почему-то никак не решался снять и вынести на помойку. Квартиру он купил прошлым летом, но до сих пор не ощущал своей собственностью, то ли с непривычки, потому что прежде недвижимостью не владел, то ли потому, что взял ипотеку, был должен банку – впервые в жизни и сразу такую огромную сумму! – и смутно опасался, что оттуда в любой момент могут прийти проверять, как он тут обращается с банковской собственностью, заметить недостачу, потребовать объяснений, оштрафовать; если вслух сказать, глупость ужасная, ясно, что с проверками по домам должников банковские служащие не ходят, тем более, не запрещают выкидывать хлам, умом Хенрик это, естественно, понимал, но чувствовал – так.

На часах была половина двенадцатого. Ничего себе я поспал! – удивился Хенрик. – Ну надо же. Неужели всё это время мне действительно никто не звонил? – думал он, пока машина варила кофе. – И не писал? Точно-точно? Так, стоп, погоди, – сказал он себе, заранее холодея от ужаса. – Телефон. Телефон! Вдруг я звук нечаянно выключил? А я его вообще с вечера зарядил?!

Бросился в комнату, заранее бормоча извиняющимся тоном, словно его могло слышать начальство: «Боже мой, чёрт-чёрт-чёрт». Однако телефон оказался заряжен, девяносто четыре процента, последний звонок с работы вчера в двадцать два тридцать пять. С тех пор ни единого сообщения в мессенджерах, ни писем, ни неотвеченных звонков.

Что там у них случилось? – растерянно думал Хенрик. – Так вообще не бывает, чтобы так долго не дёргали. Ни в выходные, ни даже когда я в отпуске, нет.

Вернулся в кухню, взял чашку с приготовленным кофе, сделал глоток. Снова взглянул на экран телефона и наконец понял, что с ним неладно. Не ловит сеть, зараза такая. Ну, пипец. Хенрик метнулся к компьютеру. Тоже ни писем, ни сообщений. Так, понятно. Интернета нет. Значит авария у провайдера, – с облегчением подумал Хенрик. – Это же, наверное, форс-мажором считается? Меня же не обвинят?

Надо просто пойти в какую-нибудь кофейню, – решил он. – В кофейнях обычно есть интернет. Проверю почту и мессенджеры, извинюсь, сообщу про аварию у провайдера, чтобы не думали, будто я просто сплю и на всё забил.

На улице внезапно оказалось так хорошо, что Хенрик даже слегка захлебнулся непривычно острым ощущением удовольствия, словно не из подъезда вышел, а в тёплую воду нырнул, хотя объективно было довольно холодно, чуть выше нуля, как всегда в декабре. Словно вышел из дома впервые после долгой болезни, и ещё в детстве так иногда было, особенно утром первого января, когда все отсыпаются после застолья, и в городе пусто… Так, – наконец понял Хенрик, – а ведь действительно пусто! Ни прохожих, ни овощного рынка у супермаркета, даже машины не ездят. Их много, но все стоят.

Это было самое странное. Что нет прохожих – ну допустим, у нас тут всегда безлюдно, тихий район, специально квартиру здесь покупал, хотя мог сэкономить… Ладно, речь не о том. А о том, что машины стоят на проезжей части, как на бесплатной парковке, пустые, без водителей и пассажиров, если не все, то многие. Просто стоят!

Так не бывает, чтобы водители бросили машины посреди дороги и ушли, – растерянно думал Хенрик. – За такое штрафуют. Допустим, какой-то один дурак сумасшедший мог бы, но не десятки же. Не может столько народу одновременно сойти с ума, – говорил себе Хенрик, разглядывая автомобили. – Чёрт, не бывает так, хоть стреляйте. Я что, сплю?

Хенрик когда-то то ли читал, то ли от кого-то из приятелей слышал, что когда человек во сне понимает, что спит, сразу же просыпается. Вроде, психика так устроена. А может, не психика, а что-то ещё. Но сам он от своей догадки не проснулся. Хотя совершенно безлюдная улица и проезжая часть, хаотически заставленная пустыми машинами, могли быть только сном. Да просто обязаны! – в панике думал Хенрик. – Сон, конечно, чего сомневаться. Не бывает так наяву.

Однако пустые машины с проезжей части от его размышлений никуда не делись. И прохожие на улице не появились. И не заработал телефон.

Овощной рынок – чёрт с ним, может он давным-давно не работает, Хенрик был довольно рассеянный и на подобные мелочи внимания не обращал. Но супермаркет тоже оказался закрыт, а это уже ни в какие ворота. Он должен работать по воскресеньям, как все продуктовые магазины. Он даже в локдаун работал, только закрываться стал раньше на два часа. Ой, а может, пока я спал, объявили новый локдаун? – догадался Хенрик. – Срочным порядком, прямо с утра? Такой строгий, что все магазины закрылись? И на улицу никому выходить нельзя? И водители бросили свои машины и побежали прятаться, потому что штраф за нахождение вне дома больше штрафа за неправильную стоянку? А может, теперь за прогулки вообще будет расстрел на месте? – в ужасе думал он. И неуверенно себя успокаивал: – Да ну, быть такого не может. Если бы расстрел, всех бы предупредили заранее. А о новых штрафах вполне могли объявить неожиданно, так больше народу можно оштрафовать.

Он достал из кармана медицинскую маску, поспешно надел – может, если объявили локдаун, в маске штраф будет меньше, или вообще никакого? – развернулся и побежал обратно, скорее домой. Интернета нет, это плохо. Нельзя узнать новости. Но лучше уж дома без интернета, чем штраф и расстрел. Про новости можно спросить соседей, – убеждал себя Хенрик. – Выйти на балкон и позвать, может, услышат. Или просто в дверь постучать? В гости ходить наверное тоже нельзя, если снова локдаун. Но можно же, не выходя из квартиры, новости рассказать. Я бы рассказал, если бы меня спросили, – неуверенно подумал Хенрик. – Это же не страшно, наверное? Не запрещается поговорить через дверь?

* * *

Во дворе на лавке сидела соседка в ярко-красном пуховике; ну, то есть, скорее всего, соседка, зачем бы кому-то рассиживаться в чужом дворе. Дом был небольшой, четырёхэтажный, всего два подъезда, двадцать с чем-то квартир, но у Хенрика была плохая память на лица, переехав, он с соседями не знакомился и ни о чём с ними не говорил, просто здоровался со всеми, кого встречал возле дома, этого совершенно достаточно, чтобы прослыть нормальным и даже приятным человеком. Вежливость – удобная вещь.

Увидев соседку, Хенрик обрадовался: ага, значит, во двор выходить всё-таки можно! Правда тут же засомневался: а может, нельзя, просто эта тётка вышла на свой страх и риск? Ладно, – подумал он, – в любом случае, она наверное знает новости. Это я один такой неудачник без интернета, а у людей дома телевизоры, радио, и что там бывает ещё.

Соседка тоже его увидела и взмахнула рукой, подзывая подойти поближе. Хенрик привычно смутился, он стеснялся незнакомых людей, но привычно же взял себя в руки, напомнил себе: самое худшее, что может случиться – я ей не понравлюсь, подумает, что я глупый, и у меня давно не мытая голова, может, потом домашним расскажет и, возможно, другим соседям насплетничает, но это не страшно, за немытую голову не убивают, даже здороваться не перестают. Он давно научился так с собой говорить, напоминать, что люди не особо опасные. А что неприятные, так это совсем не беда.

Соседка принадлежала к тому типу женщин, которых Хенрик инстинктивно побаивался; на самом деле, он всех людей инстинктивно побаивался, но тёток, вроде неё, больше, чем остальных. Такие, ещё не старухи, но уже и не женщины, бесполые от возраста и усталости существа. Прилично одетые, холёные, некрасивые, строгие, как училки; собственно, многие из них действительно работают в образовании, у него самого сперва в школе, потом в универе добрая половина таких была.

Хенрик подошёл к соседке и только тогда заметил, что у её ног сидит большая чёрная собака – он подумал тогда, что собака, разглядывать особо не стал. Ему было не до собаки, он пытался побороть парализующее смущение, усугублённое учительским видом соседки, и спокойно, вежливо, не заикаясь, расспросить её о новостях.

Сел рядом на лавку, как в прорубь ныряют; он-то сам никогда не нырял, но смотрел видео в интернете и понял, что многим бывает трудно решиться, но они всё равно ныряют, непонятно, правда, зачем. Вдохнул, выдохнул, заговорил, наверное, слишком тихо, но уж как получилось: «Добрый день, вы не знаете, что происходит в городе? Это, случайно, не новый локдаун? Я обычно читаю новости, но сегодня у меня с раннего утра интернета нет…» Про раннее утро ввернул нарочно, чтобы соседка не догадалась, что он спал почти до полудня, люди не любят тех, кто поздно встаёт.

Собирался продолжить, но осёкся под взглядом соседки, таким тяжёлым, словно она пришла его арестовать.

– Есть одна новость, – наконец сказала соседка. – Тебе, по идее, должна понравиться. Всё вышло, как ты хотел.

Пока Хенрик панически думал – а чего я хотел? Она-то откуда знает? И почему она ко мне на «ты» обратилась? Это значит, не уважает? Или наоборот, считает своим? – лежавшая у её ног чёрная собака сказала человеческим голосом, высоким и звонким, как у совсем юной девчонки:

– Поздравляем победителя Последней Мировой Лотереи! Кстати, маску можете снять, здесь нет полиции. Но если она вам нравится, можно и не снимать.

Хенрик во все глаза уставился на собаку и только тогда увидел, что никакая она не собака. Вообще не похожа. Скорее уж осьминог. То есть, не совсем осьминог, но если сравнивать это странное существо с чем-то хотя бы по картинкам знакомым, то всё-таки с осьминогами. По крайней мере, у говорящей штуковины были щупальца. Много щупалец. Гораздо больше, чем у настоящего осьминога. Их покрывал густой чёрный всклокоченный мех, примерно как у ньюфаундленда, только ещё длиннее. Из меха выглядывала небольшая голова, гладкая и блестящая, почти целиком состоящая из зубастой пасти. Причём пасть каким-то удивительным образом казалась гораздо больше, чем сама голова.

В сознании Хенрика одновременно возникли две взаимоисключающие идеи: «это всё-таки сон» и «мне конец». Попытался проснуться, но не проснулся; впрочем, в кошмарах так и положено. Даже с лавки едва привстал и тут же рухнул обратно. Ноги были как ватные, до сих пор с ним ничего подобного не случалось, только в книжках в детстве читал и считал, писатели выдумывают, преувеличивают. Но оказалось, нет.

– Да чего ты трясёшься, – раздражённо сказала женщина в красном. – Возьми себя в руки. Ты же мужчина, тебя, по идее, храбрым должны были воспитывать. У вас же ещё сохранилась эта традиция? По крайней мере, мне так говорили, я-то по здешним обычаям не специалист. Короче, давай, соберись, тем более, что бояться нечего, да и поздно. Жизнь закончилась, опасностей больше нет.

– Как – «закончилась»? – пролепетал Хенрик.

– Да так, взяла и закончилась. У всего на свете бывает конец. Ну и чего ты так вылупился? Нет, ты не покойник и не в… эй, как это у них называется? – обратилась она к осьминогу. – Представляешь, забыла опять!

– В раю! – подсказал тот. И подумав, добавил: – Или в аду.

– В аду, – эхом повторил Хенрик, который теперь был совершенно уверен, что умер. Во сне, например, от тромба. В интернете читал, так часто бывает: тромб, о котором ты даже не знал, отрывается, попадает в мозг, или в сердце, и всё, поминай как звали, мгновенная смерть. А от вакцины же тромбы бывают, – с ужасом вспомнил Хенрик. – Об этом все пишут, а я не верил. Думал, врут. Зачем я вообще сделал прививку? Мне же было не надо. Я работаю дома, всё покупаю по интернету, не хожу в рестораны. А теперь не исправить, всё, я умер. И попал к осьминогам в ад!

– Твоя персональная жизнь пока не закончилась, – устало, с типичным учительским отвращением к туповатому троечнику сказала женщина в красном. – Закончилась только жизнь человечества на Земле. Причём не абы как, а по твоему же сценарию. Все люди исчезли, а ты остался жить один, со всеми удобствами, как и хотел. Радоваться надо, а не закатывать нам истерику. Сбылись твои мечты!

Точно сон, – уже в который раз подумал Хенрик. Сидел во дворе на скамейке рядом с ужасным чудовищем и строгой училкой и повторял про себя: сон, сон, сон.

– Со всеми удобствами это вы молодец, – встряло ужасное чудовище, в смысле, меховой осьминог. – Хорошо придумали! По крайней мере, вам не придётся жечь мебель, чтобы сварить себе кофе, и делать на улице… – он замялся и продолжил с неуместной для адского головоногого моллюска деликатностью: – …те естественные для органических форм жизни, но интимные процедуры, ради которых люди изобрели туалет.

Упоминание туалета почему-то стало последней каплей. Хенрик внезапно утратил спасительную веру в то, что ему снится сон, и взвыл от горя и ужаса. Сам испугался кошмарного звука, который издал, и от этого взвыл ещё громче. Сидел на лавке рядом с жуткой тёткой-училкой и выл.

Сквозь собственный вой Хенрик слышал далёкие, словно звучали где-то за толстой стеной голоса, тонкий девичий, объяснявший: «Ну а чего ты хочешь, реакция в пределах нормы, горе у человека, стресс», – и неприятный женский учительский: «Я не могу вести диалог с таким идиотом, пожалуйста, сделай с ним что-нибудь».

Хенрик увидел, как к нему тянется чёрное мохнатое щупальце, он бы сейчас с удовольствием грохнулся в обморок, но почему-то не вышло, поэтому пришлось просто зажмуриться, чтобы не видеть, как щупальце приближается к его голове. Но прикосновение он, конечно, всё равно ощутил. Был уверен, когда это случится, точно сразу умрёт на месте, если не от ужаса, то от омерзения, но щупальце оказалось неожиданно приятное, тёплое, меховое, и слегка электрическое, так иногда бывает, если погладить кота.

Это мягкое электрическое прикосновение оказало на Хенрика удивительное воздействие. Во-первых, он мгновенно успокоился. Во-вторых, у него удивительным образом, как в фантастических сериалах от фантастических же веществ бывает, прояснилась голова. Таким умным Хенрик себя никогда в жизни не чувствовал. И ещё никогда так отчётливо не понимал всё происходящее сразу. Обычно даже в самые лучшие, редкие моменты ясности – только какую-то часть.

– Спасибо, – сказал он, снимая ненужную медицинскую маску и пряча её в карман. Понятно же, что это меховой осьминог так на него подействовал. Прикоснулся и успокоил. И ум прояснил.

– На здоровье! – добродушно откликнулся тот. И добавил: – Это вообще ваше нормальное состояние. Не понимаю, почему вы не пребываете в нём всегда.

– Ну слава тебе господи, очухался, – сварливо вздохнула женщина в красном; Хенрик теперь видел, что на училку она совсем не похожа, да и просто на нормальную тётку тоже не очень, скорее, на ожившую статую, ещё не научившуюся достоверно имитировать человеческую мимику, или, к примеру, андроида со сбившимися настройками. С голосом всё в порядке, отлично передаёт эмоции, а с лицом натурально беда. Брови как-то нелепо двигаются, рот при разговоре практически не открывается, и левый глаз безбожно косит.

– Объясните мне, пожалуйста, что происходит, – вежливо попросил Хенрик. – Я вас невнимательно слушал, потому что был в шоке. И мало что понял. Вы сказали, что жизнь на Земле закончилась. Это… ну, довольно неожиданно, согласитесь. Случается, прямо скажем, не каждый день.

– На самом деле, каждый, – вмешался осьминог. – Иногда и по несколько раз на дню! Но вы, конечно, не в курсе, следовательно, не могли приобрести соответствующий опыт и должным образом подготовиться. Какой с вас спрос.

Хенрик решил пока не обрабатывать эту новую информацию. Она была явно избыточной даже для прояснившегося ума.

– И ещё, – сказал он, – вы поздравили меня с победой в какой-то лотерее. Или мне примерещилось? Я вас неправильно понял? Всё-таки это слишком похоже на сон!

– Ладно, – согласилась ложная женщина в красном. – Так и быть, ещё раз с начала. Жизнь на Земле закончилась. Это тебе должно быть понятно. У вас же есть соответствующая мифология. Рагнарёк, или как его?..

– Апокалипсис! – жизнерадостно напомнил осьминог. – Армагеддон!

– Точно. Спасибо. Армаде… Дармаге… В общем, вот это вот.

– Конец света? – на всякий случай уточнил Хенрик. – Но в мифах он описан совсем не так.

– Естественно, – пожала плечами женщина в красном. – Даже мы никогда не знаем заранее, какой проект как закроется. А уж вам-то откуда знать.

– Ужас какой, – вздохнул Хенрик.

– Ну здрасьте! – удивилась она. – Почему сразу ужас-то? Ты же сам, между прочим, хотел.

Хенрик не стал возражать, крыть было нечем. Он же, и правда, хотел, чтобы этот тягомотный кошмар, который считался обычной жизнью, закончился, сразу весь. Только чтобы самому при этом не умирать, смерти Хенрик боялся. Он хотел жить дальше, просто больше никого никогда не видеть, в руки не брать телефон, не читать письма и сообщения, не работать, не выплачивать ипотеку, не ждать постоянно подвоха, не бояться, господи, больше никогда ничего не бояться, потому что нечего, некого, нет больше никаких людей. В его сокровенных мечтах улицы города были пустынны, но центральное отопление никуда не девалось, и вода из крана текла. Понятно, что так не бывает, без людей ничего не работает, но никто не обязан оставаться реалистом даже в мечтах.

– Я-то хотел, – наконец согласился он. – Но не по-настоящему. Не всерьёз, не в полную силу.

– Так у вас просто не было полной, – заметил меховой осьминог. – Какая сила была, с такой и хотели.

– Наверное, – равнодушно кивнул Хенрик. И запоздало – ха-ха, теперь что ни сделай, всё получится «запоздало»! – содрогнулся: – Погодите. Вы хотите сказать, что конец света случился из-за меня?

– В частности, из-за вас, – подтвердил осьминог. – Но, конечно, не только. При всём уважении, ваш личный вклад в катастрофу исчезающе мал. По нашим подсчётам, около восьмидесяти процентов половозрелого населения этой планеты хотели примерно того же – чтобы всё наконец закончилось, и никого не осталось; большинство неосознанно, но степень осознанности желания нами не берётся в расчёт.

– Восемьдесят процентов? – изумился Хенрик. – Фигассе статистика. Я-то думал, всем более-менее нормально, один я не справляюсь… Но слушайте, детям-то жизнь точно нравится! Даже такая, как есть. Мне самому в детстве нравилось. Думал, скорей бы вырасти, впереди столько всего интересного, настоящая взрослая жизнь. Кто ж знал, что она окажется скучнее тихого часа и гаже обеда в детском саду… Ай, ладно. Закончилась, и чёрт с ней. Но с детьми нечестно, по-моему, получилось. Спорим, они бы и сознательно, и бессознательно выбрали жить.

– Да, я тоже думаю, что мы, принимая решение о закрытии того или иного проекта, совершенно напрасно учитываем только взрослые голоса, – оживился меховой осьминог. – Но наше начальство считает, у растущего организма не может быть личного мнения о целесообразности жизни, в нём слишком сильны инстинкты, побуждающие стремиться к росту и размножению, поэтому выбор делает не сама личность, а как бы весь биологический вид. Возражения не принимаются, начальству видней… Ладно, у вас-то, в любом случае, не было шансов. Ваша планета вас тоже больше не хочет, говорит, деревьев для счастья вполне достаточно, а последнее слово за ней.

– Планета не хочет? – опешил Хенрик.

– Нашёл чему удивляться! – хмыкнула тётка в красном. – Сам подумай, зачем ей такое счастье? Какой от вас прок?

– У планет свои требования к населяющим их высокоразвитым организмам, – заметил осьминог. – На мой взгляд, вполне справедливые: не перенаселять, не мусорить и продуктивно сотрудничать; в идеале – дружить.

Да, тогда без шансов, конечно, – уныло подумал Хенрик.

– Короче, мы закрываем проект! – решительно объявила ложная тётка. И, вероятно, для убедительности взмахнула в воздухе кулаком.

– А вы кто? – спросил Хенрик, сообразив, что до сих пор не знает, с кем говорит. – Ангелы Судного дня, или всадники Апокалипсиса?

– Сами вы всадник! – неожиданно обиделся меховой осьминог. – Я что, похож на коня?

– Нет, – честно ответил Хенрик. А крутившееся на языке «к сожалению» произносить вслух не стал.

– Можешь считать, что ангелы, – ухмыльнулась женщина в красном. – По смыслу похоже. Хотя на самом деле, настоящий ангел у нас только он.

Хенрик покосился на мохнатого осьминога. Подумал с несвойственным ему раньше сарказмом: «ангел, которого мы заслужили». Ладно, допустим, это называется «ангел». А она тогда кто?

– Просто технический исполнитель, – пожала плечами тётка. – Гнев божий, экскаватор с клин-молотом, танцующий Шива, всё вот это вот. Только я аккуратная. Чего не надо, не трону, это важно, когда завершаешь проект не полностью, а только частично. Тебя вон даже оставила. Одного из почти восьми миллиардов. И центральное отопление. И, прости господи, твой сортир.

– Спасибо, – искренне поблагодарил её Хенрик. – Не знал, что так можно. Думал, раз апокалипсис, так уже апокалипсис, бац! – и ничего нет.

– Думал он! – передразнила тётка. – Мыслитель нашёлся. Типа если человечество получилось негодное, так всю планету сразу выкидывать в лом?

– Обычный антропоцентризм, – объяснил ей меховой осьминог. – Характерен для местной культуры.

– Дурацкой культуры! – рявкнула тётка.

– Согласен, довольно дурацкой. Не бери близко к сердцу, тебе нельзя волноваться. А этой культуры всё равно больше нет.

– Я на самом деле рад, что планета осталась цела, – робко подал голос Хенрик. – Она красивая. И деревья мне нравятся. Здорово будет, когда всё зарастёт. Просто я не знал, что так можно. Теперь буду знать.

Воцарилась приятная пауза, как это часто бывает после застольного спора, когда все участники друг друга поняли, и больше не надо никого ни в чём убеждать.

– А почему все люди исчезли, а я остался? – наконец спросил Хенрик. – Вы так и не объяснили. Интересно, почему именно я? Я же не какой-нибудь праведник. В церковь последний раз ходил в детстве с бабушкой, мне там не очень понравилось. Скучно, темно и дым. Я даже йогой толком не занимался, три раза начинал и бросал, хотя мне, вроде, нравилось, просто сил на какие-то дополнительные упражнения не было. И времени. Да и желания. Я вообще какой-то слабак, – заключил он упавшим голосом.

– Так лотерея же! – напомнил меховой осьминог, он же ангел. – Закрывая проект, мы всегда устраиваем Последнюю Мировую Лотерею среди тех жителей планеты, которые мечтали о гибели человечества. То есть, случайным образом выбираем, чью именно мечту напоследок осуществить. И людям радость, и нам самим развлечение; я имею в виду, что действовать по чужому плану обычно интересней, чем по своему. Вы – победитель нашей лотереи, я вам уже говорил. Поэтому вы остались – один во всём мире, со всеми удобствами, как и заказывали. Правда, вы в своих мечтах ничего не придумали про еду. Но города вы пожелали оставить целыми, а запасов консервов в супермаркетах на ваш век, я думаю, хватит. Люди обычно не особенно долго живут.

– А водка вообще не портится! – с неожиданным энтузиазмом объявила женщина-разрушитель. – И этот, как его, ну?!.. А, коньяк. В общем, найдёшь, чем заняться. Приятно проведёшь время. Не пропадёшь.

Хенрик, сколько себя помнил, плохо переносил алкоголь, делался от него ещё более мрачным, вялым и сонным, поэтому восторгов не разделял. Но спорить не стал, не портится водка, ну и ладно, пить-то никто не заставит. Больше никто никогда меня не заставит делать то, чего я не хочу!

– Осталось исполнить некоторые формальности, и мы пойдём, – бодро сказала ложная тётка в красном, Шива, клин-молот, и кто там она ещё.

– Формальности? – равнодушно переспросил Хенрик.

– Ну да. Надо подписать акт приёмки-передачи, или как это у вас называется. В общем, документ, в котором сказано, что ты видел проделанную работу и согласен её принять…

– Что я согласен?! – Хенрик ушам своим не поверил. – То есть, требуется моё согласие? Вам?!

Женщина-разрушитель схватилась за голову характерным жестом: «за что это мне?!»

– Не волнуйся, пожалуйста, – попросил её осьминог. – Успокойся. Надоело объяснять простые вещи человеческим голосом? Сиди, отдыхай, я ему всё сам объясню. – И сказал Хенрику: – Естественно, нам требуется ваше согласие. Вы победитель лотереи, поэтому мы обязаны исполнить именно вашу, а не чью-то чужую мечту. Если вы довольны результатом нашей работы, вот и прекрасно, подписывайте бумаги. Но если вдруг испугались и передумали, ничего страшного, я всё отменю.

– Как – отмените? – подскочил Хенрик. Он уже так сжился с мыслью, что ему больше не надо выплачивать ипотеку и ходить на работу, что слова осьминога показались угрозой. Типа хрен тебе апокалипсис, неудачник, ты себя плохо вёл.

– Да запросто, – заверил его осьминог. – Нормально отменю, качественно. Вернутся настоящие люди, не имитация. Не зомби какие-нибудь. Как будто не исчезали; собственно, и не исчезали. Не было ничего.

– А ваше начальство? А планета Земля? – осипшим от волнения голосом спросил Хенрик. – Вы же сами сказали, что люди ей надоели. Получается, их нельзя возвращать!

– Ну, лотерея такое дело, тут уж как повезёт, – безмятежно ответствовал осьминог. – Если победителю приз не понравился, ничего не поделаешь, придётся вернуть всё как было. Планета правила лотереи знает и нас поймёт. Но вы не нервничайте, пожалуйста. Если вам нравится, как получилось, я ничего отменять не буду.

– Давайте ваши бумаги, – потребовал Хенрик. – Чем надо подписывать? Кровью, наверное? Ладно, ничего, всё равно подпишу.

– Зачем кровью-то? – удивилась женщина-разрушитель. – Что за ужасы вы придумываете? С ума, что ли, совсем сошли?

– Он в порядке, – утешил её осьминог. Просто у них тут были такие оригинальные представления о магических ритуалах. Если тебе интересно, я потом расскажу. Доставай документы и ручку. Ты же их не забыла? Если забыла, не страшно, я сбегаю. Быстро, туда-сюда…

– Когда это я забывала? – обиделась тётка.

– Так в том-то и дело, что никогда! А поскольку нам с тобой пока не присвоили статус непогрешимых, чисто статистически вероятность ошибки с каждым разом только растёт.

– Хренастически! – весело передразнила осьминога женщина-разрушитель, и Хенрику вдруг стало ясно, что эти двое – большие друзья.

Это было само по себе удивительно – что он понял. Прежде Хенрик на такое внимания не обращал. Мало ли, кто там кому каким тоном чего говорит, какие у них отношения, меня не касается, не лезут ко мне, и на том спасибо. Но ещё удивительней было то, что Хенрик им позавидовал. Подумал: тоже хочу так! Что именно «так» он сам толком не мог сформулировать. Быть вместе и во всём заодно – так, что ли? Не потому, что по делу надо, а просто для радости. Хотя радость с делом, наверное, тоже здорово совмещать.

Жалко, что у меня ничего похожего в жизни не было, – думал Хенрик, глядя на них. – Хотя было же! Просто очень давно. В детстве, ещё до школы с соседкой Мариной, стоило встретиться, сразу начинали прыгать от радости и хохотать. И потом, в первом классе подружился с мальчишкой из частного дома через дорогу, как его звали? Не помню. Прозвище помню – Берет. И вот с Беретом было совсем отлично, как у этих двоих, – думал Хенрик. – Вроде, ничего особенного не случилось, просто встретились, идём вместе по улице, смеёмся какой-нибудь глупости, и такой кайф! Никогда больше такого не будет. Потому что дружить просто не с кем. Нет больше в мире людей.

Ещё вчера все люди были на месте, и фигли толку, – напомнил себе Хенрик. – Всё равно я ни с кем не дружил. И не стремился. Не понимал, зачем тратить время на каких-то чужих людей. То ли что-то во мне поломалось, то ли просто не повезло встретить кого-то хорошего. Мне вообще всю жизнь особо ни с чем не везло, – с привычной обидой вспомнил Хенрик. – Думал, я неудачливый. А оказалось, это я на Последнюю Мировую Лотерею удачу копил.

Штука получилась горькая и смешная, по крайней мере, самому Хенрику она нравилась. Жалко, что вслух говорить эту фразу незачем. Некому! Вот ещё для чего бывают нужны друзья, – думал Хенрик, глядя на лист желтоватой бумаги, на которой что-то было написано мелкими буквами, он даже не был уверен, что на знакомом ему языке, но при этом не мог утверждать обратное, просто смотрел, вроде, всё видел, но не понимал.

– Слушайте, – наконец спросил Хенрик, – а может быть, можно внести небольшие поправки?

– Господи твоя воля! – женщина-разрушитель картинно воздела руки к небу. – Что ж ты делаешь, господи? Ты кого нам избрал победителем лотереи? Поправки теперь ему подавай!

– Поправки вносить нельзя. Не по правилам! – бодро сообщил осьминог.

– Эх, – вздохнул Хенрик. – Мне бы одну, совсем-совсем мелкую. Я бы деда с собакой во двор вернул.

– Какого деда?

– Не знаю, как его зовут. В этом дворе живёт. У него собачка корги, есть такая порода, маленькая, коротконогая, рыженькая, как лисичка; ладно, неважно. Короче, из того подъезда собачка и дед. Я их часто видел по вечерам. Такие счастливые, смотреть приятно. Просто жалко стало её…

– Кого тебе стало жалко? – переспросила женщина-разрушитель таким угрожающим тоном, словно собиралась дать ему в глаз.

Но Хенрик не дрогнул. Упрямо повторил:

– Собачку. Она же одна осталась. Сидит сейчас дома, тоскует и хочет есть. И… ой! – на этом месте Хенрик натурально обмер, потому что прежде об этом не думал, а теперь до него внезапно дошло: – всё остальное зверьё! Коты, собаки, морские свинки, да кого только люди не держат. Они же домашние. Без людей уже жить не умеют. И сейчас в квартирах взаперти без еды и воды сидят. Даже если я буду целыми днями ходить по городу, выламывать двери и раздавать им еду, почти никого спасти не успею. Ладно, всё равно буду, конечно. Хоть пару сотен спасу. Хотя что потом с ними делать, не представляю…

– Да ну, ерунда, – успокоил его осьминог. – С домашними животными всё в порядке. Исчезли вместе с хозяевами.

– Исчезли?!

– Ну да. В ваших мечтах о гибели человечества домашние животные не фигурировали. Вы не планировали жить в их окружении, или наоборот, своими руками их истреблять. Поэтому звери просто исчезли. Негуманно было бы их оставлять.

– Ясно, – кивнул Хенрик. – Да, это моя ошибка. Когда хотел, чтобы люди куда-нибудь делись, вообще ни разу не вспомнил про домашних зверей. Нечестно их просто так, за компанию с хозяевами убирать. Они-то жили и радовались. И за людей не должны отвечать.

– Так что, тогда всё отменяем? – спросил меховой осьминог.

Хенрик, конечно, не разбирался в интонациях осьминогов и ангелов, но ему показалось, тот не особенно огорчён. Сам-то он сейчас ощущал неописуемое облегчение и одновременно острое горе; неизвестно, что было сильней.

– Получается, отменяем, – вздохнул он. – Домашних зверей я себе никогда не прощу. Жалко, конечно, ужасно! В остальном-то здорово получилось. Ух, я бы пожил со всеми удобствами без людей, работы и ипотеки! Но не с моим счастьем. Нет.

* * *

– Семьсот девяносто пятый, – мрачно сказала бывшая тётка-училка, в смысле, профессиональный демон-разрушитель миров, специалист категории Бета (квалификационный экзамен на Альфу, по слухам, в текущей вечности до сих пор ещё не сдавал никто).

От усталости и досады он сейчас выглядел бледной бесформенной тенью, только красный пуховик по-прежнему был как новенький; ну, это общеизвестно: пальто всегда трансформируется последним, да и то далеко не каждое, очень стойкие парни эти пальто.

– Семьсот девяносто пятый, – скорбно повторил специалист категории Бета. – За какой-то сраный неполный год! Они тут все одинаковые. Все, блин, одинаковые! Сидят дома, толстой жопой на мягком диване и сладострастно мечтают убить всех людей. А как до дела доходит, сразу на попятную. Котятки-щеночки-цветочки, чего им там ещё обычно становится жалко? Кофейни? Закатики? Так раньше надо было жалеть! Ну или уже так хорошо пожалеть, чтобы получить окончательную амнистию. Так нет, на это их не хватает. Сопляки малосильные. Только и могут, что канючить в последний момент. Не представляешь, как мне надоело. Вечно одно и то же. Хочу на другой проект.

– Не бери в голову, – сочувственно вздохнул профессиональный ангел-восстановитель, специалист категории Дельта (на самом деле, он давно перерос эту категорию, просто балбес, как все ангелы, ленится очередной квалификационный экзамен сдавать). – Не спорю, работа у нас собачья, – добавил он, обнимая мохнатым щупальцем огорчённый туман. – Зато и командировочные соответствующие. Пошли их, что ли, пропьём.

– Командировочные что надо, – согласилась бывшая тётка и даже слегка проступила скорбным учительским ликом сквозь тёмный туман. – Просто – ну, бесит. Я их, чего доброго, скоро начну колотить! Не люблю, когда что-то застряло, стоит на месте, ни туда, ни сюда.

– А давай возьмём отпуск лет этак на двести, – предложил ангел. – Хорошо же! Солдат спит, служба идёт. Никто нам слова худого не скажет. Знают, какой у нас непростой объект.

15 декабря 2021 г.

Не было никогда

В первый раз это случилось, когда ему было примерно лет пять; он точно не знал, и у мамы не спросишь, потому что не о чем собственно спрашивать, такой парадокс.

В тот вечер отец пришёл пьяный и злой, с порога начал орать на маму: «Чо кривишься, сука, не рада?» – как всегда, или даже страшней, чем всегда. Он был уже опытный, знал, что делать, чтобы его не зашибли, сразу спрятался под диван, ножки у дивана короткие, взрослый туда нипочём не залезет, правда, может сдвинуть, если захочет, но до сих пор отцу это в голову не приходило; словом, самое безопасное место в квартире – тёмный, тесный, пыльный спасительный поддиван.

Он лежал под диваном, слушал вопли, звуки ударов, мамин визг, тонкий, как у девчонки, как отец раз за разом повторяет одно и то же страшное слово, хуже всех заклинаний из сказок про злых колдунов: «сукаблять», – и вдруг подумал каким-то чужим, неожиданно взрослым, спокойным внутренним голосом: «Вот бы его никогда-никогда не было, как стало бы хорошо». Ему так понравилось – и сама идея жить без отца, и этот взрослый спокойный голос, от которого в животе и груди сразу стало тепло – что принялся повторять про себя, думать этим голосом снова и снова: «Вот бы его никогда не было. Пусть бы не было никакого папы у меня никогда». Сам себя этими повторениями убаюкал, не заметил, как задремал, а проснулся от голоса мамы, звонкого и встревоженного, но всё равно весёлого: «Заяц, ты где? Куда спрятался? Ты меня не пугай!» Пока прикидывал – неужели скандал так быстро закончился? Отец уснул? Или просто ушёл? А вдруг скоро вернётся? – мама заглянула под диван, рассмеялась и потянула его за ногу: «А ну давай вылезай!»

Он вылез, конечно. И сперва вообще не понял, куда попал. Это была совершенно другая комната. Меньше старой, зато потолок гораздо выше. И целых два окна. Бабушкин ковёр был на месте. И, собственно, сам диван. А большого стола, который раньше стоял в центре комнаты, не было, зато появилась тумбочка с телевизором. Сразу подумал: это теперь будет можно смотреть мультфильмы? – и только потом удивился. Откуда у нас телевизор? Почему всё другое? Мы что, в гостях?

Спросил маму: «А мы где?» – и она опять рассмеялась: «Что, свой дом не узнал спросонок? Ну ты даёшь!»

Хотел спросить про отца – он ушёл? Навсегда? Точно-точно сейчас не вернётся? Но почему-то не стал. Испугался в последний момент, сам толком не понял чего, зато очень сильно. Словно тот мог появиться из произнесённого вслух слова «папа», как сказочный джинн от волшебного заклинания. А если не говорить, то никого и не будет. Поэтому лучше молчать.

Как решил, так и сделал. Никогда никого не расспрашивал про отца. Нет его, и не надо. Уже потом, много лет спустя, из нескольких более-менее случайно подслушанных разговоров узнал, что отца никогда и не было. Мама без мужа его родила; вроде, жених перед самой свадьбой спьяну устроил аварию и умер в больнице, ну или это просто была такая легенда для дальней родни и знакомых, лучше уж «умер», чем «бросил с пузом», «послал». На самом деле, неважно; важно, что вместе с отцом они не жили ни дня, а он помнил – и вопли, и драки, и страшное заклинание «сукаблять», у него даже на подбородке остался почти незаметный шрам на память о том, как отец его шваркнул об стенку, но с мамой он это, конечно, никогда не обсуждал. Зачем говорить о том, чего никогда не было. И хорошо, что не было. И хорошо.

* * *

Второй раз это случилось в школе. Ему на самом деле там нравилось, в школе всегда всё складывалось хорошо. Учился средне, зато был спортивный, чем только не занимался, бегал, плавал, стрелял из лука, а в волейбол одно время даже за команду района играл. И отлично ладил со всеми, включая «больших», старшеклассников, у него был – ну, что ли, талант со всеми дружить. Понятно, что иногда ругались, дрались, мирились, заново ссорились, всё-таки жизнь, а не мультик про пионеров и весёлых зверят, но ни во что серьёзное эти ссоры не выливались, он только из кино и из книжек знал значение слова «враг». Но в начале восьмого класса к ним пришёл новенький по фамилии Кловский, здоровенный, скорее всего, второгодник, выше самых высоких в классе на пол-головы. И вот этот Кловский почему-то сразу страшно его невзлюбил, буквально с первого взгляда и принялся доставать. Что само по себе не страшно, мало ли кто как выдрючивается, тем более, когда он новенький, а у тебя пол-школы в друзьях. После того, как Кловский подло подставил ему подножку, и он покатился с лестницы, чудом ничего не сломал, отколотили его с друзьями как следует; четверо на одного нечестно, это он сам понимал, но что делать, если враг – такой бугай здоровенный, не с рук же ему спускать.

Кловский тогда обозлился по-настоящему, позвал своих старых друзей, вечерами дежурили у подъезда, домой его не пускали; ну он, понятно, один теперь и не ходил. Но летом друзья разъехались на каникулы кто куда, а он остался в городе до самого августа, когда у мамы был отпуск. И Кловский тоже остался в городе. И его грёбаные друзья. Несколько раз с ними дрался, в итоге всегда убегал в синяках и в кровище, однажды пришлось доехать до травмопункта, потому что был сломан нос, и это ему, конечно, совсем не понравилось. Но ещё больше не нравилось сидеть весь день дома, потому что у подъезда с утра дежурят, или возвращаться домой под охраной кого-нибудь из соседей; короче, этот Кловский страшно его достал. Казалось, Кловский всю жизнь теперь будет его преследовать, куда ни пойдёшь, везде он, чего доброго, даже в другой город за ним переедет; теперь-то, конечно, вспоминать эти страхи смешно, а тогда по-настоящему верил, что до старости не избавится от врага.

Однажды летним утром, сидя на подоконнике, вместо того, чтобы бежать к реке, потому что у подъезда уже болтались трое амбалов, не лень же им на каникулах так рано вставать, он подумал как бы немножко чужим, но уже знакомым взрослым, спокойным внутренним голосом, от которого в животе становилось тепло: «Вот бы этого Кловского не было – ни в нашей школе, ни в городе. Вообще никогда нигде его не было, так лучше всего». Представлял, как стало бы здорово: всё то же самое – лето, завтрак, оставленный на плите, речка, книжки, кино, путешествие к морю, а потом снова школа, друзья, тренировки, даже, чёрт с ними, контрольные, пусть остаются как есть, только без Кловского. И без отвратительной новой привычки всё время, везде – возле дома, у школы, на пляже, у киоска с мороженым – настороженно зыркать по сторонам.

Размечтался, сам не заметил, как задремал, прямо сидя на подоконнике, счастье, что во сне не свалился на пол, а проснулся, стукнувшись об оконную ручку лбом. Внизу у подъезда стоял грузовик, какие-то незнакомые люди, наверное будущие соседи как раз выгружали из кузова ярко-зелёный диван. Кловского и его приятелей там, ясное дело, не было, не совсем же они дураки – при взрослых на него нападать. Он, конечно, воспользовался моментом, выскочил, огляделся, никого не увидел, но на всякий случай поехал с пересадкой автобусом и трамваем аж на центральный пляж, где всегда куча народу, поэтому безопасней, он теперь ездил купаться только туда, и это было отдельно противно, ему не нравилось прятаться, защищаться, спасаться; он конечно остался один против кучи народу, но всё равно трудно такого осторожного, опасливого себя продолжать уважать.

В автобусе и в трамвае всё было нормально, и на речке тоже, и на обратной дороге, и домой не пришлось пробираться под охраной соседей, у подъезда не караулил никто. До самого отъезда он больше ни разу не видел ни Кловского, ни его приятелей, даже мельком, издалека. В глубине души уже знал, что у него снова всё получилось, как в детстве, когда видел страшный сон – то есть, как раз не сон – про отца.

Совершенно не удивился, когда первого сентября Кловский не пришёл в школу. И второго, и третьего. Вообще никогда не пришёл. Из какого-то необъяснимого суеверного опасения специально никого о нём не расспрашивал, как когда-то не спрашивал мать и родню про отца. Если подумать, не случилось ничего из ряда вон выходящего: переехал, снова школу сменил, вот и всё. А всё-таки странно, что о Кловском больше никто ни разу не вспомнил, даже друзья, которые всю последнюю четверть дрались с ним чуть ли не каждый день. Уже в самом конце десятого класса во время школьной генеральной уборки он помогал разбирать архивы в учительской, где хранились старые классные журналы за много лет, нашёл восьмой «Б» за нужный год, посмотрел, фамилии «Кловский» там не было, и в «А» тоже не было, и в «В», он на всякий случай все классы проверил, сам толком не понимая, зачем.

Короче, никакого Кловского не было, по крайней мере, в их школе такой не учился ни дня, но нос, сломанный в драке, навсегда остался слегка кривым. Анфас почти незаметно, зато два разных профиля, правый с обычным прямым, а левый с гордым орлиным носом; на самом деле, даже удачно вышло, все девчонки потом говорили, что ему очень идёт.

Овощебазу он грохнул не с горя, а, можно сказать, смеху ради. Сам от себя такого не ожидал. Ну, то есть, ему там работать, понятно, совсем не понравилось, нечему было нравиться – холодно, сыро, невыносимая вонь давным-давно сгнившей капусты, которую студенты и преподаватели должны были вместо занятий перебирать. Он тогда был первокурсником, обалдевшим и благодарным, что вот так запросто, с первой же попытки поступил на мехмат, страшно боялся, что его отчислят, увиливать, отмазываться и просто забивать, как у нормальных студентов принято, научился, конечно, но позже, потом, а пока ездил как миленький на эту каторгу; впрочем, туда даже преподы ездили как миленькие, правда, не столько работали, сколько курили у входа, но сам факт.

Словом, не ужас-ужас; то есть, вообще никакой не ужас, а – ну, работа, подумаешь. Вполне обычное дело, просто противно и лень. Но во время пятой, что ли, поездки, пока трясся в автобусе, стучал зубами в тоненькой старой куртке, прижавшись виском к по-зимнему ледяному стеклу, подумал тем самым как бы немного чужим спокойным внутренним голосом: вот было бы смеху, если бы овощебаза взяла, да исчезла! Как будто не было её никогда. Приезжаем, а от неё ни следа не осталось, даже пустого ангара, ни единого сгнившего кочана. Вот бы все охренели! Подумали бы, что сходят с ума. Нет, правда, пусть овощебаза исчезнет. Там холодно и вонища. Не хочу туда.

Думать об этом было смешно и приятно. И почему-то тепло. Так угрелся внутренним смехом, что не заметил, как задремал, а когда проснулся, автобус уже стоял в чистом поле. Ну, то есть, не прямо в поле, а на обочине пригородного шоссе возле какого-то полынью заросшего пустыря. Никто не вышел, все сидели на месте, переговаривались, посмеивались, только водитель автобуса бегал туда-сюда по дороге, наконец снова сел за руль, и поехали дальше, до какой-то – деревни? посёлка? как это правильно называется, «пэгэтэ»? – в общем, неважно, главное, там было почтовое отделение. Все вышли, курили, разминали затекшие ноги и спины, ходили туда-сюда, пока водитель куда-то звонил; с кем и о чём он говорил, неизвестно, но ругался так громко, что было слышно на улице. В итоге, велел всем садиться в автобус и отвёз их обратно, в универ, к центральному входу, откуда утром забрал. Собственно, утро ещё не закончилось, всего половина десятого, но ни лекций, ни работы в тот день так и не было, все разошлись по домам. На этом пытки овощами закончились, больше не ездили вместо занятий гнильё разбирать, а через год их отправили в колхоз на картошку, но это уже совсем другая история, там-то как раз была весёлая жизнь.

Он в итоге сам толком не понял, что тогда случилось с овощебазой – правда, что ли, просто взяла и исчезла?! И как, интересно, это смогли объяснить? Или в тот день просто вышла техническая накладка, водитель перепутал маршрут, привёз нас по неверному адресу, а потом уже было поздно ехать куда-то ещё? Отдельно странно, что однокурсники эту историю больше не вспоминали, хотя необычное же происшествие, есть что обсудить. Но нет, никто никогда не гадал, что это было, куда подевался ангар с капустой, не строил версий, не вызнавал в деканате подробности, и сам он разговоров об этом тоже не заводил.

А вот с Майклом, в смысле, с Мишкой Вальштейном ни хрена у него не вышло. И слава богу, на самом деле, очень был потом этому рад. Потому что Майкл, как ни крути, отличный. С ним всегда было весело. И, между прочим, не кто-то, а именно Мишка волок меня на себе три километра из леса, когда вывихнул ногу; было так больно, что думал, сломал. А что Лариска к нему ушла, так это вопрос к Лариске, – так он потом себе говорил, поостыв. Но в ту ночь разозлился страшно: предатель ты, а не друг, кто так делает, знал же, что это моя девчонка, даже если сама на тебе повисла, будь человеком, стряхни. И мстительно думал, вспоминая, как бесследно исчезли из его жизни вечно пьяный отец и драчливый Кловский: вот бы этот гад тоже исчез навсегда, с концами, вот бы никакого Майкла не было никогда! Но не тем голосом думал. Не спокойным, не тёплым, не как бы немного чужим, а собственным, злым и беспомощным, сам заранее понимал, что ничего не получится, но всё равно гонял эти мысли по кругу, остановиться не мог.

В итоге, всё нормально закончилось, вернее, вообще никак не закончилось, Майкл никуда не делся, остался, как был. А Лариска через пару месяцев закрутила роман с каким-то командировочным москвичом, Мишка тогда страшно напился, пришёл к нему на автопилоте, как раньше часто ночевать приходил, блевал в туалете, рычал и рыдал на кухне, а утром сказал спокойно: да слушай, всё к лучшему, ну её на хрен, сучку, я без тебя скучал.

Потом они с Мишкой ещё долго дружили, пока тот не уехал с семьёй в Тель-Авив. Но та история очень его испугала. Вернее, он испугался себя. Думал: это же я, получается, всё равно что убийца. Считай, что в друга стрелял. Просто промазал. Не получилось. Но хотел же попасть! И не просто хотел, а старался, чтобы Майкла не стало, чтобы он исчез навсегда. Это даже хуже, чем зарубить топором, или зарезать, настоящий убийца, по крайней мере, честно рискует собой, а я надеялся уничтожить его силой мысли, исподтишка, тайком. Так нельзя. Вот просто нельзя, и точка. Не надо так. Никогда.

В общем, твёрдо решил, что больше не будет даже пытаться. Что бы ни случилось, да пусть хоть убивают – всё, хватит. Не надо никому из-за меня исчезать. Кое-как условно с собой помирился, а ещё через несколько лет – окончательно, по-настоящему. Перестал себя грызть. И почти забыл о своей былой сверхспособности, скорее всего, ненастоящей, нафантазированной, – думал он в тех редких случаях, когда всё-таки вспоминал. Пьяный отец мог действительно просто присниться – ну мало ли, в кино такое увидел, или какой-нибудь алкаш во дворе напугал. Да и Кловский, собственно, тоже мог просто присниться, бывают такие длинные и подробные, очень правдоподобные сны. А шрамы – что шрамы. Все в детстве падают и дерутся, поди теперь вспомни, откуда они на самом деле взялись.

Короче, неважно – правда, не правда. Факт, что решил: больше никогда. И держался своего решения твёрдо, хотя в девяностые, когда рискнул и затеял с друзьями бизнес, было несколько, скажем так, непростых ситуаций, да чего там, настоящих подстав и реальных опасностей, когда искушение снова попробовать было, мягко говоря, велико. Но как-то справился; ладно, условно справился, богатым так и не стал, но успел подарить маме квартиру и сам уцелел.

Жил потом – ну, нормально. То есть, объективно скорей хорошо, субъективно – пожалуй, всё-таки скучновато, но это нормально, человек – сложное и вечно всем недовольное существо. Вовремя, ещё в девяностые пошёл в программисты, после мехмата это было легко, и потом постоянно чему-то учился, сам не заметил, как стал ценным, опытным специалистом в области ай-ти, зарабатывал больше, чем когда-то мечтал, пытаясь стать бизнесменом. Женился довольно поздно по меркам мамы и её поколения, зато по большой любви. Короче, отлично всё было, пока не родился сы… Нет, не сын. Он не мог считать «сыном» существо то ли вовсе, то ли почти без мозга, но достаточно жизнеспособное, чтобы при хорошем уходе много лет пить из всех кровь. Он тогда вообще ничего не мог и не чувствовал, внутренне замер, оцепенел, наотрез отказывался видеть, думать, слушать, что ему говорят, вообще хоть как-то в этом участвовать, тем более, принимать решения: забрать условного «сына» в дом и выхаживать, или отдать в какой-то жуткий, так все говорили, государственный спец-интернат, или в комфортный платный, и чёрт бы с ними, с деньгами, не жалко, его ужасал сам факт, что это имеет к ним с Ленкой какое-то отношение; да не «какое-то», самое близкое, оно же у них, от их любви родилось. Что-то, получается, – думал он, – с нами обоими не в порядке. Или не с обоими? Только со мной?

Сказал жене, которая ждала от него решения: «Поступай как хочешь, лишь бы тебе было хорошо», – и услышал в ответ не человеческий голос, звериный рык: «Хорошо уже никогда не будет!» Ну, положим, это он и сам понимал.

Вот тогда он – удивительно, что не сразу, а примерно две недели ада спустя – вспомнил про свою сверхспособность. И не колебался, конечно, какие тут колебания, только бы оказалось, что это не просто фантазия, лишь бы эта странная штука опять помогла. Откорректировал формулировку, чтобы потом, если вдруг всё чудом получится, не ощущать себя трусом и слабаком. Думал спокойным, далёким, тёплым, чужим – своим настоящим – голосом: «Пусть он исчезнет, как будто не было его никогда. А если нельзя, невозможно, тогда пусть исчезну я». Ему казалось, так – ну, просто честно. Взрослому человеку нельзя такое просить просто так, бесплатно. Должен быть вклад, ставка, риск. Да и, положа руку на сердце, исчез бы сейчас с большим удовольствием, ни о чём не жалея; может даже лучше – именно так.

Но он не исчез, а проснулся в половине восьмого утра в кресле в своём кабинете – где сидел, там и задремал. И как-то даже не сомневался, что всё получилось. Заранее это знал. Сварил кофе, отнёс жене в спальню, сказал: «Прости, заработался», – смотрел, как она спросонок ему улыбается, но не чувствовал ни страсти, ни нежности, ни радости победителя, ни удивления, ни даже обычного облегчения, вообще ни черта.

От жены он в итоге ушёл. Любил её очень, но оставаться рядом больше не мог. С точки зрения Ленки, у них ничего не случилось, но он-то всё помнил. И чувствовал себя этаким незримым, опасным мостом между нею и отменённой бедой. А её – таким же мостом между собой и, слава богу, несбывшимся сыном, уродом без мозга, овощем, хватит, пожалуйста, нет.

Ушёл, не жалел ни минуты – об этом и вообще ни о чём. Всё словно бы сразу встало на место, рухнул проклятый мост. Ленка, конечно, рыдала, пыталась выяснять отношения, но постепенно забила, разлюбила его. Года через три снова вышла замуж, родила двойню, девчонок, здоровых, красоток; короче, всё у Ленки было нормально, он у общих друзей узнавал.

Сам он больше никогда не женился. Решил: я всё-таки странный, иногда отменяю людей и события, ну куда мне, какая семья. Холостяцкая жизнь ему нравилась, чем дальше, тем больше. Словно молодость снова вернулась, тогдашняя жадность до впечатлений, неуёмное любопытство и талант со всеми вокруг дружить. Сам удивлялся тому, с каким энтузиазмом каждое утро даже не вставал, а натурально подскакивал: как всё будет сегодня? Что там жизнь ещё припасла для меня?

Жил наконец-то не как полагается, а как сам хотел. Когда отвечаешь только за себя, это просто, достаточно быть не совсем пропащим труслом. А пропащим он отродясь не был – даже на свой, очень строгий, придирчивый взгляд.

И теперь не сидел на месте, вцепившись руками в привычный комфорт. Делал, что левой пятке захочется; впрочем, пятки оказались вполне вменяемые, то есть, он был не совсем уж конченый сумасброд. Просто ездил с места на место, перепробовал кучу новых профессий, одно время даже в пляжном баре коктейли мешал; ему очень понравилось, думал: может, тут и остаться? Хорошая выйдет судьба. Но в мире слишком много других интересных занятий, городов и людей, так что этот план отложил, как сам любил говорить, до пенсии. Смеялся: место найду, не вопрос. Любой, кому я смешаю «Голубые Гавайи», если не полный дурак, с руками меня оторвёт!

Когда ему было уже под полтинник, осел в Испании, потому что туда переехали старые коллеги-друзья, позвали к себе работать, помогли получить вид на жительство, и понеслось. Он был не против: климат отличный, средиземноморский стиль жизни всегда ему нравился, чего ещё и желать. Шесть лет честно у них отпахал, потому что, во-первых, слово надо держать, а во-вторых, старая профессия после долгого перерыва кажется новой и интересной; короче, отлично всё получилось, сам не ожидал. Чтобы не заскучать, придумал себе дополнительное развлечение: иногда водил по городу и возил по окрестным фермам туристов и таких же как он экспатов, которым хотелось чего-нибудь интересного и особенного; оказалось, когда рассказываешь и показываешь то, что любишь, людям это ужасно нравится, словом, отлично у него это дело пошло. И самому интересно, каждый день что-то новое, и жизнь так не похожа на ту, от которой когда-то сбежал, что прошлое начинает казаться – ну, кинофильмом, который даже не сам смотрел, а, предположим, друг в подробностях рассказал.

Сам не заметил, как хобби стало профессией. От клиентов отбоя не было, сарафанное радио – лучшая из реклам. С прежней работы уволился; начальники были на него не в обиде, остались друзьями, он их порой по лучшим своим маршрутам бесплатно катал.

Это была отличная жизнь, идеально ему подходившая, даже лучше, чем пляжный бар, который, впрочем, по-прежнему фигурировал в планах на пенсию, только был отложен на далёкое будущее. Когда ему стукнет, например, девяносто пять.

Всемирная пандемия была – ну примерно, как та подножка в школе на лестнице, словно навсегда отменённый Кловский дотянулся-таки до него из небытия. Внезапно захлопнулись все границы, отменили авиарейсы, и он остался без туристов; честно вернул авансы всем записавшимся чуть ли не на год вперёд. Чёрт бы с ними, туристами, и деньгами, он сразу прикинул, что ещё лет пять может спокойно, ничем особо не жертвуя, на свои сбережения жить. И новой болезни не испугался, хотя, теоретически, был в группе риска, это ему пытались внушить натурально из всех утюгов; отмахивался: да подумаешь, к примерно миллиону способов мучительной смерти прибавился какой-то несчастный ещё один. Страшно было не это, а то, что ещё буквально вчера прекрасный, весёлый и интересный человеческий мир из-за пустяковой заразы зачем-то покатился в тартарары. Ладно бы, – думал он, – действительно мор случился, как у Стивена Кинга в книжке, но ломать себе жизнь из-за такой ерунды?

Сперва он попросту растерялся – так не бывает, ну нет. Сплю я, что ли? И мне снится вот такой глупый сон? Люди просто не могут быть настолько слабыми и трусливыми, новости новостями, паника паникой, но нельзя же позволять так с собой обращаться, терпеть и сидеть взаперти. А когда наконец поверил, что всё это наяву, из всех положенных стадий реагирования на неприятности – «отрицание», «торг», «депрессия» – сознательно выбрал гнев. И, – обещал он себе, – никакого «принятия». Не дай мне бог до такого дожить.

Впервые он понял, что ему хочется на хрен отменить всё человечество сразу, когда населению запретили выходить из квартир без специального пропуска и ввели комендантский час. Он, конечно, совершенно не верил, что у него получится, всё-таки целое человечество, не один человек. Но ёлки, почему не попробовать? В крайнем случае, – хладнокровно думал он, – сам исчезну. Всё лучше, чем дома сидеть. Но в тот же вечер соседи устроили вечеринку в саду на заднем дворе, и его позвали; он, конечно, пришёл. Гости из других кварталов пробирались к ним, можно сказать, огородами, ну то есть, какими-то тайными тропами, которые знают все местные, кто здесь в школу ходил. Все, включая полицию, но полицейские – тоже живые люди, чьи-то внуки, сыновья и племянники, поэтому в переулки не лезут, а с важным видом патрулируют центральный проспект. Отличная была тогда вечеринка, пили, смеялись и обнимались; последнее он, тяжело переживавший, что даже друзья от него и друг друга шарахаются, особенно оценил.

Соседи подняли ему тогда настроение и, сами того не ведая, преподали урок. Всё-таки люди разные, бывают совсем отличные, нельзя отменять всех сразу, – думал он поутру, не мучаясь, а наслаждаясь лёгким похмельем; такое интересное состояние, надо же, я и забыл.

Зато полицейского, который к нему прикопался за то, что гуляет по городу после полуночи, и собирался выписать штраф, он отменил одной левой. В смысле, совсем недолго, буквально минуту думал чужим, спокойным, тёплым, уверенным в своей силе голосом: «Пусть этот гад навсегда, с концами исчезнет, словно не было его никогда. А если нельзя, пусть исчезну я». Заранее был согласен заплатить за свою горячность – собой. Жизнь – нормальная, честная ставка, не особо высокая, но кроме неё у человека, собственно, и нет ни черта.

В общем, всё у него получилось с тем полицейским. И через неделю ещё с двумя. Остальные полицейские в городе оказались вполне нормальные, сами поспешно сворачивали в ближайший проулок, чтобы лишний раз человека за прогулку не штрафовать. А охранники в супермаркете, когда он заходил туда с открытым лицом, без медицинской маски, просто отводили глаза.

Когда запоздало узнал про небывало жестокий разгон городской демонстрации, первой робкой попытки протеста против диких карантинных мер, страшно жалел, что его там не было. Думал: а вдруг у меня получилось бы отменить всех разгоняющих разом? Типа, полиция не приехала, некому ехать, не было их никогда. Думал: ладно, даст бог, не последняя демонстрация, просто надо быть в курсе всех местных дел. Думал: а может, не обязательно находиться на месте событий, достаточно прочитать в новостях и рассердиться как следует? Чтобы не жалко было, если что, самому исчезать? Думал: а ничего так открывается перспектива. Я, конечно один, со всем миром не справлюсь; ничего, не догоню, так согреюсь. Думал: интересная штука – жизнь.

29 октября 2021 г.

Сторож

Старый Штехнер – так его звали соседи, по фамилии, не по имени; последние лет пятнадцать обязательно прибавляли «старый», хотя у Штехнера не было сына, или младшего брата, от которого его надо как-нибудь отличать. Он и на работе, пока не вышел на пенсию, для всех был Штехнером, так почему-то повелось. Только жена звала «Севой» – уменьшительное от «Севастьяна», переделанный когда-то паспортистками «Себастьян». Справедливости ради, фамилия Штехнер – короткая, неудобная, угловатая и даже как бы сердитая – ему, небольшому, худому, жилистому, подходила больше, чем длинные имена, что паспортное, что настоящее. Сам иногда думал, бреясь у зеркала: какой из меня, к лешему, «Себастьян».

У Себастьяна-Севы-Старого Штехнера были золотые руки, доброе сердце и такая прорва энергии, что всю жизнь спал максимум по четыре часа. Просыпался не от нервов, не из-за тревожных мыслей – о такой бессоннице он только понаслышке знал. А просто от избытка сил и от счастья. Потому что рядом лежит Ирена, на прикроватной тумбочке ждёт недочитанная книга, например про путешествие на Кон-Тики, в доме сухо, тепло и тихо, холодильник забит едой – росший в войну, подростком оказавшийся в ссылке на севере Казахстана, он всё это очень ценил. Сколько лет уже прожил со своей ненаглядной Иреной в сытости, тепле и уюте, а радоваться этому не переставал.

В общем, очень удобное было устройство у Штехнера. С таким организмом можно отлично бодрствовать целых двадцать часов в сутки. И много чего успевать. Он работал электриком в троллейбусном парке, в свободное время чинил проводку соседям, их родственникам и друзьям, от этих халтур за месяц иногда набегала примерно ещё зарплата, плюс, как говорится, народная любовь: его, умелого, сообразительного и почти непьющего, натурально на руках носили, таких мастеров поискать.

Но свободного времени всё равно оставалось в избытке – и по хозяйству помочь Ирене, и книжки читать, и в кино пару раз в неделю, и за городом в лесу погулять, набрать грибов-ягод, и во дворе с цветами возиться. Такой под своими окнами разбил палисадник, что соседи гостей специально водили показывать, а спятивший на старости лет дед Аркадий, пока был жив, выходил из дома с игрушечным автоматом внука и часами стоял возле самой красивой клумбы – охранял. Штехнер побаивался деда Аркадия, хотя тот был вполне безобидный, только страшно ругался каким-то небывалым, цветистым матом, когда ему казалось, будто кто-то хочет сорвать цветок. Но Штехнер, конечно, робел не из-за ругани, просто с детства психов боялся. Ему казалось, что сумасшествие заразно, если долго простоишь рядом с психом, сам станешь таким. Умом понимал, что это глупости, полная ерунда, но всё равно обходил безумного деда Аркадия десятой дорогой, благо тот не обижался, давно уже никого не узнавал.

Вот не дай бог, – иногда говорил Штехнер жене Ирене, – так же на старости лет из ума выжить. Хоть заранее помирай! Но неохота, знаешь. Нравится мне жить.

Ну так и живи на здоровье! – смеялась Ирена. – Не переживай, уж ты-то не чокнешься. Не тот у тебя характер, мой дорогой.

Он расцветал, конечно, как всегда от её добрых слов. Любил её очень, с первой же встречи, когда увидел во дворе соседнего дома маленькую блондинку с косами, как у школьницы, и сразу подумал: вот бы она стала моей женой! И всё у него получилось. Ну, правда, не сразу, а лет через пять. Поженились и уехали в Вильнюс, где у Ирены была родня. Жили с тех пор душа в душу, поругались за всё время два раза, да и то не всерьёз. Детей у них не было, Ирене здоровье не позволяло; она переживала, конечно, а он – не особенно. Думал: нет, да и ладно, и так хорошо живём.

Ирена вообще всю жизнь была очень хрупкая, часто болела. Держалась молодцом, не капризничала и не жаловалась, не любила ходить по врачам, работала больше иных здоровых – она была хорошей портнихой и без заказов не сидела ни дня. Но Штехнер конечно всё равно над ней трясся, ухаживал и берёг. И палисадник разбил для Ирены, чтобы в плохие дни, когда нет сил пойти прогуляться, она могла посидеть в своём саду. И ландыши там развёл для неё, выкопал в лесу корневища, привёз, тайком посадил – чтобы Ирена не огорчилась, если ничего не получится. Ну а если получится, значит, будет сюрприз. Сюрприз удался; за несколько лет ландыши по всему двору разбежались, даже под соседскими окнами зацвели. А подснежники, снегуоле, как их в Литве называют, галантусы по-научному, они с Иреной вместе сажали. Ранней весной приметили поляну в лесу, летом приехали за луковицами, в сентябре посадили. Весной огорчились, что они не прижились, зато как через год удивлялись и радовались, когда в конце февраля подснежники зацвели! Оказалось, галантусам много времени надо, чтобы привыкнуть к новому месту, сразу никогда не цветут.

Лесные подснежники в центре города – небывалое чудо по тем временам. Это сейчас они вошли в моду и встречаются в палисадниках практически на каждом шагу, а тогда, почти тридцать лет назад, их подснежники были такие единственные. Люди специально приходили смотреть, даже в газете про их двор написали; впрочем, это как раз напрасно: после статьи на двор набежали орды предприимчивых цветочниц. Они с Иреной сперва растерялись, раньше у них с клумб никогда ничего не пытались красть. Спасибо деду Аркадию и его игрушечному автомату – псих-то он псих, а подснежники отстоял.

Дед Аркадий давным-давно умер, но Штехнеру иногда казалось, он до сих пор охраняет их палисадник. Во всяком случае, ни на подснежники, ни на ландыши уже давно никто не посягал. Если совсем по правде, пару раз, возвращаясь с вечерней смены, Штехнер видел, ну или ему мерещился призрачный силуэт с автоматом среди кустов. Но мёртвым дед Аркадий пугал его гораздо меньше, чем при жизни. По крайней мере, не матерится, и безумным взглядом его не сверлит. Так что, если хочет, пусть себе бродит вокруг палисадника. Цветы, опять же, будут целей.

Время шло; конечно, они с Иреной старели. Стареют, к сожалению, даже счастливые; Штехнеру казалось, это неправильно, но всё равно получилось так. Пенсия у него была небольшая, хотя работал всю жизнь, а у Ирены – такие крохи, что не о чем говорить. Но он по-прежнему не сидел без работы, руки-то никуда не девались. И, тем более, голова. Старый Город есть Старый Город, в смысле, почти все дома здесь понятно в каком состоянии, вечно что-то ломается, в том числе, и проводка, а старожилы знали номер его домашнего телефона. И детям его подсказывали, и квартирантам, и недавно приехавшим новым жильцам, передавали Старого Штехнера из рук в руки, как сокровище: мастер хороший, добросовестный, старая школа, и человек золотой. Так что постоянно бегал по вызовам, чинил то, с чем мог справиться сам, а когда не мог, досконально и доходчиво объяснял, в чём проблема, какого надо искать специалиста, какие нужны запчасти, и где их можно за полцены достать.

В общем, нормально жили, его заработков хватало не только на еду и квартплату, но и на хороших врачей. Это было самое главное: Ирена с годами совсем сдала, а в бесплатной поликлинике так себе доктора – ну, чего вы хотите, возраст. Хотя можно подумать, великий возраст. Семидесяти ещё нет.

От платных врачей толку со временем становилось всё меньше; сами признавались: мы не умеем совершать чудеса. Вот это жалко, конечно. Старый Штехнер всю жизнь был уверен, что главное – дотянуть до двадцать первого века, уж тогда-то люди точно победят все болезни, отменят старость и научатся жить, ладно, может, не вечно, но лет триста хотя бы. А лучше семьсот. Он не просто мечтал, а натурально планировал, как тогда развернётся, какие освоит профессии, куда они с Иреной поедут, и может быть однажды ему удастся – техника не стоит на месте! – слетать на Марс. Но почему-то оказалось не так. Дожили до двадцать первого века, и фигли толку, цифры на календаре сменились, и всё. Только курить везде запретили, цены на табак взвинтили безбожно, почти всю еду объявили «вредной», а на Марс никто не летает, и старость не победили, даже простые болезни не научились лечить.

Старый Штехнер догадывался, что Ирена умрёт первой, оставит его доживать одного. И даже, в общем, сам был согласен, что так лучше, чем наоборот. Он-то сильный, здоровый, бодрый, с чем угодно справится, а за Иреной нужен уход. Она в последние годы едва ходила – из спальни в кухню ковыляла чуть ли не полчаса, там садилась в кресло на колёсиках, очень удобное, специально для неё переделанное из найденного на свалке старого офисного, оно ездило в любом направлении, и крутилось туда-сюда. В этом кресле Ирена отлично справлялась с готовкой; Штехнер сперва рвался избавить её от работы, делать всё сам, но быстро сообразил, что нельзя человеку совсем без дела, а готовить Ирена любила всегда.

В хорошие дни, когда сил хватало, Ирена выходила посидеть в палисаднике, то с книжкой, то просто так. Штехнер вынес ей в палисадник кресло, обитое дерматином, чтобы от сырости не испортилось. И даже небольшой навес от дождя смастерил. Иногда сидели там в дождь вдвоём, Ирена в кресле, как королева, он мостился на подлокотнике, болтал без умолку, вспоминал разговоры с соседями и клиентами, пересказывал книги и городские новости, рассуждал, сколько пришлось бы ехать автобусом до Луны, а Ирена слушала и улыбалась, что он всегда умел, так это её веселить.

Умерла она в этом же кресле, в своём палисаднике. В первый раз вышла во двор после долгой зимы и на редкость холодной весны. Штехнер ей помог, усадил, укутал и убежал к соседке чинить электроплиту. Пока работал, не чувствовал даже лёгкого беспокойства, не то что настоящей беды. Наоборот, был уверен, впереди у них с Иреной долгое лето и, даст бог, тёплая осень, а потом – чего гадать, что-нибудь будет, а мы поглядим. Только когда вернулся во двор, всё понял. И сразу подумал: хорошо, что Ирена успела увидеть ландыши. Буквально позавчера ещё ни одного цветка не было, вовремя они зацвели.

Только об этом и думал, даже когда приехала скорая, вокруг мёртвой Ирены суетились врачи: хорошо, что она успела увидеть ландыши. А то обидно бы было. А так не обидно. Не зря я, получается, их посадил. Но вслух о цветах не говорил, конечно – ни врачам, ни соседям, ни съехавшейся на похороны родне. Им непонятно, почему ландыши – это важно, подумают, спятил от горя дед. А Старый Штехнер не хотел выглядеть чокнутым. Когда сам с детства боишься психов, очень важно не показаться одним из них.

Жизнь без Ирены была даже не то что плохая. Совсем не так страшно и горько, как он представлял заранее. Просто – ну, не очень-то жизнь. Как под местным наркозом – под общим он, слава богу, не был ни разу, а вот когда зуб мудрости выдирали, вкололи новокаин, от которого пол-лица онемело, и сейчас было очень похоже, только онемело не лицо, а – чем вообще человек живёт? Ум, сердце? Ну или душа. Ничего не интересно, ничего больше не надо, даже работать, хотя силы по-прежнему есть. Он вообще-то всю жизнь планировал, как будет на пенсии путешествовать, но теперь не хотел. Зачем куда-то тащиться одному, без Ирены? Даже рассказать о путешествии потом будет некому. И фотографии некому показать.

Он не чувствовал себя одиноким; ну, положим, он сейчас вообще ничего не чувствовал, но теоретически знал, что у него полно знакомых-приятелей, есть даже несколько близких друзей. Встречался с ними, когда его звали, зачем обижать людей. Но сам не хотел этих встреч; ну, это не удивительно, он даже есть не хотел, просто помнил, что надо, нормальные люди каждый день что-то едят. И гулял, чтобы не сидеть без движения хотя совсем разлюбил гулять. И книжки читал, и кино иногда смотрел, хотя ему больше не было интересно – чужие люди, чужие проблемы, зачем мне об этом знать? Но надо, – говорил себе Старый Штехнер, – все нормальные люди так делают, я же не хочу поглупеть, впасть в маразм.

Старый Штехнер прожил так месяца – три? четыре? В общем, до осени; ему казалось, целую вечность, а на самом деле, совсем немного, теоретически он это понимал. Спать подолгу так и не выучился, вот это действительно жаль. Кто много спит, для того дни гораздо короче; ладно, чёрт с ним, не судьба, – равнодушно думал он, сидя по ночам в своём палисаднике среди отцветающих флоксов и георгинов, в Иренином кресле, в котором она умерла. Втайне надеялся, что в кресле остался кусочек Ирениной смерти, как крошки от печенья, завалились куда-нибудь в щель. Было бы здорово, – думал иногда Старый Штехнер, – не какой-то нескорой своей, а Иренкиной смертью раньше времени помереть. И, может, чем чёрт не шутит, догнать её там? Ну, вдруг получится? Мало ли. Было бы здорово. Эй, где ты там спряталась? Может, провалилась в прореху в обивке? Забирай меня, Иренкина смерть.

Но вместо смерти к нему пришёл – показался, явился? как о призраках правильно говорить? – в общем, однажды перед засидевшимся в палисаднике Штехнером возник дед Аркадий. Это случилось в одну из тех безлунных осенних ночей, когда тьма, спохватившись, вспоминает, кто теперь в доме хозяйка и берётся за дело с таким азартом, что не только кленовых стволов и увядших гортензий, но и собственных рук не разглядеть. Но деда Аркадия почему-то было отлично видно, хотя он не мерцал, не светился, как призраки в кинофильмах, а просто состоял из какой-то принципиально иной темноты; в общем, Старый Штехнер видел покойного деда Аркадия так же ясно, как обычных живых соседей днём. Тот, кстати, отлично выглядел. Не сильно моложе, чем в последние годы жизни, но гладкий, холёный и бодрый, как иностранные туристические старики.

– Видишь меня? – спросил дед Аркадий. Не прежним безумным визгливым и не каким-нибудь завывающим призрачным, а вполне нормальным человеческим голосом. Не дожидаясь ответа, обрадовался: – И даже слышишь! Ну, хорошо.

Старый Штехнер смотрел на деда Аркадия, думал: надо бы испугаться. Всё-таки призрак настоящего мертвеца. Но страха не чувствовал, только досаду: если уж всё равно стали мерещиться привидения, лучше бы моя Иренка меня навестить пришла. И ещё свербила неприятная мысль: эх, всё-таки чокнулся. Не вышло остаться до смерти в здравом уме. Несправедливо! О чем всю жизнь умолял то ли бога, то ли судьбу, то ли просто свой мозг: «пожалуйста, только не это», – то, в итоге, и получил. Хорошо, что Ирена не дожила; то есть, хорошего в этом мало, но, по крайней мере, ей не пришлось на старости лет за психом ходить.

– Видишь, слышишь и не боишься, – заключил дед Аркадий. – Это мне с тобой повезло.

– Как у тебя дела? – наконец спросил призрака Штехнер. Просто чтобы поддержать разговор. Но тут же подумал: так, стоп. Он же призрак. Про смерть, по идее, должен всё знать. Может расскажет, как оно там устроено? И что стало с моей Иреной? А вдруг научит, как её потом догонять?

Дед Аркадий сказал сочувственно:

– Маешься. – Не с вопросительной, с утвердительной интонацией, так что не было смысла ему отвечать. Помолчал и добавил: – Ты за неё лучше порадуйся. Легко умерла, хорошо, далеко отсюда ушла.

– Легко, это да, – согласился Штехнер. – Здесь, в палисаднике, в этом кресле. Сидела и улыбалась такой особой, хорошо её знаю, улыбкой, как будто боль только что прошла.

– То-то и оно, – веско подтвердил дед Аркадий. – За это можешь сказать мне спасибо.

– Тебе?! – опешил Штехнер.

– Мне, – кивнул дед Аркадий. – И всем нам.

– Ангелам? – осенило Штехнера. – Ты теперь ангел?

– Спятил, что ли, совсем?

Дед Аркадий всколыхнулся и даже отчасти утратил форму, как оплывающая фигурка-свеча – то ли от удивления, то ли от возмущения, то ли призраки так смеются, чёрт его разберёт.

– Какой из меня ангел, – наконец сказал призрак. – Я сосед твой, Аркадий. Вроде похож на себя живого. Неужели ты меня не узнал?

– Да узнал конечно. Просто подумал, ты после смерти ангелом стал.

– Ну здрасьте. Ангелов из мёртвых людей не делают, – строгим учительским тоном сообщил дед Аркадий. – Они совсем иначе рождаются. – И, помолчав, признался: – Правда, не знаю, как.

– А кому тогда «нам» спасибо?

– Сторожам.

– Сторожам, – повторил Старый Штехнер. И ещё раз, сам не зная, зачем: – Сторожам.

– Сторожа, – объяснил дед Аркадий, – стерегут дороги, по которым уходят мёртвые. Это же только кажется, будто все одинаково умирают, а на самом деле у мёртвых знаешь сколько дорог? У-у-у, без счёта! Бывают совсем плохие, по которым никому не надо ходить. Никакому злодею не пожелал бы. А бывают такие хорошие – красота! Знали бы люди, что их ждёт на этих дорогах, руки бы на себя добровольно накладывали, чтобы туда поскорее сбежать. Ну, может, пока молодые, любовь, то-сё, интересно, ещё терпели бы. Но до старости точно никто бы не доживал.

Когда призрак сказал про плохие дороги, Штехнер запоздало испугался за Ирену. Она-то не знала, что после смерти бывают такие опасности! Куда угодно пойти могла. Иренка вообще оптимистка. И доверчивая. Была.

– Да хорошей дорогой твоя пани Ирена ушла, чего ты всполошился, – утешил его дед Аркадий. – Я ей самую лучшую из всех дорог подсказал.

– Ты подсказал?

– Ну да. Это моя работа. Для того и нужны сторожа, чтобы подсказывать умирающим, какая дорога хорошая. А к плохим даже близко не подпускать. Как по мне, они от плохих дорог сами должны бы шарахаться. Сразу же видно, что добра там не будет. Но нет! Некоторых на плохую дорогу как магнитом притягивает. Иногда, не поверишь, до драки доходит. Ты ему: «Даже не вздумай, сюда нельзя, поворачивай», – а он невменяемый и прёт как танк. Ну, я только в самом начале два раза подрался, пока был неумелый, неопытный, а потом научился самые худшие пути запирать.

– На замок, что ли? – изумился Старый Штехнер. – Как дверь в сарай?

– Что-то вроде. На самом деле, невелика премудрость. Запер и запер, подумаешь. Это умеют все сторожа. А вот что действительно трудно – это успеть заранее, к самой последней минуте, пока человек ещё жив. Если развернуть умирающего лицом к хорошей дороге, ему будет не страшно, не больно, а весело, легко умирать.

– И ты развернул мою Иренку к хорошей дороге? То-то она так улыбалась.

– Ну да. Но, по правде, с ней было совсем нетрудно. Я только чуть-чуть помог, а дальше она всё сама.

– А говоришь, не ангел, – вздохнул Старый Штехнер. – По мне, тот и ангел, кто от самого страшного спас. Я, знаешь, раньше, когда Ирена была жива, иногда думал, что лучше бы сам два раза перед смертью помучился, если бы так было можно – за неё и за себя. Но и без меня хорошо получилось! Я теперь твой должник навсегда.

– Да ну, никакой не должник, – отмахнулся от него дед Аркадий. – Ты же меня ни о чём таком не просил, я сам. Сторожа вообще для себя стараются. Когда кто-то уходит хорошей дорогой, сторож его радость, как свою чувствует. Ух, красота!

– А куда она пришла по этой дороге? И как там теперь живёт? – спросил Штехнер, и вот тут ему наконец стало страшно, как до сих пор никогда в жизни не было. А вдруг дед Аркадий сейчас расскажет что-то ужасное? Про ад, или даже чего похуже? Ада, конечно, нет и не может быть, никогда в эту ерунду не верил, но вдруг призрачный дед Аркадий сейчас наврёт, или просто пошутит про ад? Кто этих призраков знает; в конце концов, они, вроде, для того и нужны, чтобы людей пугать. Обманет, голову заморочит: «В аду твоя Ирена томится!» – не верю-то я не верю, но как потом с этим жить? Не надо было его расспрашивать, – в панике думал Штехнер. – С другой стороны, он же мой единственный знакомый покойник. Другого шанса не будет. Я не мог не спросить.

– Да откуда мне про такое знать? – вздохнул дед Аркадий. – Я, сам видишь, тут сижу, как привязанный. А она далеко ушла. Но ты не волнуйся, говорю же, самой лучшей дорогой. Хорошие дороги никогда не уводят в плохие места.

– Самой лучшей дорогой, – повторил Старый Штехнер. Он, с одной стороны, чуть не плакал от облегчения, что призрак не стал пугать его адом. А с другой, обидно, конечно, что покойник не знает подробностей. Кому тогда вообще знать?!

– Это же, – мягко сказал ему дед Аркадий, – всё равно как если бы я в аэропорт работать устроился. В буфет, или багаж проверять. А пани Ирена, к примеру, улетела в Америку в тот день, когда была моя смена. Да, я с ней поздоровался, объяснил, где табло с расписанием рейсов, видел, как она прошла на посадку, знаю, что вылет был вовремя и сели потом нормально, без происшествий, всё у неё хорошо. Но это не значит, что я могу тебе рассказать, в каком она поселилась штате, в городе, или в деревне, как там устроилась, завела ли собаку и какой купила чайный сервиз. Так понятно?

– Так понятно, – вздохнул Старый Штехнер. И, помолчав, добавил: – Хотел бы я тоже в ту Америку улететь.

– Твой рейс нескоро ещё, – заметил призрачный дед Аркадий. – Долгожителя сразу видно. Понимаю, что тебе от этого мало радости. Но тут ничего не попишешь, каждой жизни свой срок. Всё, что я могу сделать, чтобы доживать веселее было – помочь тебе устроиться на работу в аэропорт.

Старый Штехнер так запутался в этих метафорах, что сперва сдуру подумал, речь про настоящий аэропорт. Призрак обещает устроить его туда на работу – проводку, к примеру, чинить. Чёрт его знает, как, но мало ли. Чего только не бывает. У него там, к примеру, знакомые призраки пассажиров, умерших в ожидании отложенных рейсов, так запугали начальство, что их во всём слушаются, поэтому могут с устройством помочь. Даже успел прикинуть: а может и правда устроиться на работу? Всё-таки, когда занят делами, жить веселей, – и привычно оборвать эти бодрые мысли унылым «зачем?» Только потом сообразил, откуда взялся «аэропорт» в разговоре, вспомнил, что просто такое сравнение. Но тогда совсем непонятно, что означает «устроиться на работу». Призраком, что ли, тоже слоняться и пугать по ночам прохожих? Так сам же сказал, «долгожителя сразу видно». Это пока я ещё помру…

– Сторожа, по уму, должны быть живые, – сказал дед Аркадий. – Нас, призраков, на весь штат сейчас только трое таких. Живые гораздо лучше работают, у них больше сил. Мне после смерти контракт продлили, потому что работать особо некому. А я как раз хотел посмотреть, как внуки вырастут. Рядом с ними подольше побыть. Но теперь они уже такие большие выросли, что скоро старыми станут. Незачем мне здесь сидеть.

– Марюс твой, вроде, лет семь назад уехал в Ирландию, – вспомнил Штехнер. – А Линочка замуж вышла и тоже уехала. Не знаю, правда, куда.

– Далеко не уехала, – отмахнулся призрак деда Аркадия. – У них с мужем дом за городом. Большой яблоневый сад. Двое мальчишек, погодки. Хорошо живут, дружно, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Я пару раз заходил на них поглядеть… Так я это всё к чему. Я уже давным-давно мёртвый. Работать устал. Но просто так уходить – не дело. Сторожей и так не хватает. Нас всего девяносто восемь на весь город сейчас.

– А это мало? – удивился Штехнер.

– Очень мало, – пригорюнился призрак. – Чтобы нормально справляться, надо хотя бы три раза по столько ещё. Даже на все больницы нас не хватает, а там сторожа нужнее всего. А, к примеру, на всю огромную Новую Вильню одна Элоиза, которой уже девяносто четыре, чудом каким-то до сих пор жива. И новостройки сторожить некому, с ними совсем беда. Но то дело такое. Не моя ответственность. Сколько нас есть, столько есть. А свой квартал я пустым не оставлю. Так и сказал начальству, когда помер: лучше уж я тут пока подежурю, чем совсем никого…

– Начальству? – опешил Штехнер. – Так у вас и начальство есть?

– Ещё бы! – подтвердил дед Аркадий. – Без начальства такие дела не делаются. Кто-то должен работу организовывать и поддерживать. И новичков обучать.

– А кто они? Ну, начальство? Ангелы?

– Дались тебе эти ангелы! Ты же, вроде, моего старшего сына ровесник. Перед самой войной родился? Ну я так примерно и думал. Вы же атеисты неверующие все как один!

Призрак рассмеялся и снова отчасти утратил форму, стал как оплывающая свеча. Но потом собрался, принял облик деда Аркадия и серьёзно сказал:

– На самом деле, может, и правда, ангелы. Кто их знает. Я не узнавал, как они называются. Начальство себе, и начальство. Не догадался спросить. И не факт, что спрошу, когда опять повстречаемся. Они, понимаешь, такие прекрасные, что рядом с ними все мысли, которые можно думать словами, вылетают из головы. И совсем не похожи на ангелов, которые на картинках. Да ни на кого не похожи. Их человеческими словами вообще нельзя описать… Ты мне вот что скажи, у тебя найдётся, что выпить?

– Найдётся, – кивнул Старый Штехнер. – Водка ещё с поминок осталась. Думал, буду на ночь цедить помаленьку, чтобы уснуть помогала, но что-то она мне совсем не идёт.

– Я бы коньячку сейчас врезал, – мечтательно сказал дед Аркадий. – Но ладно, водка тоже сойдёт.

– А ты что, водку пить можешь? – запоздало удивился Штехнер. – Как живой?

– Не совсем как живой, – недовольно поморщился призрак. – Но лучше хоть так, чем совсем ничего. Короче, ты налей водку в блюдце, или в тарелку, поставь там, где я стою, и она в меня понемножку впитается. Не сама водка, конечно, а её пьяный дух. И себе возьми рюмку. Выпей хоть глоток для компании. Не такое у меня воспитание, чтобы пить в одиночку. Как-то это нехорошо.

– Ладно, – кивнул Старый Штехнер. – Сейчас принесу. Я быстро.

И пошёл в дом.

Пока возился на кухне с посудой, слегка опомнился. Подумал: что я делаю? Как? Зачем? Собираюсь среди ночи поить призрака водкой? Совсем спятил дед.

С другой стороны, спятил, так спятил, что теперь делать. Это не повод хорошего человека, соседа, который, спасибо ему, помог легко умереть Ирене, без угощения оставлять.

Вышел в палисадник, поставил в траву тарелку с водкой – суповую, глубокую, чтобы от души угостить. Дед Аркадий, довольный, заклубился над ней. Штехнер слегка качнул рюмкой, как если бы собирался с ним чокнуться. Сказал:

– Не знаю, что у призраков вместо здоровья. Но за него!

– Так тоже здоровье, – заверил его дед Аркадий. – Просто не такое, как у живых. У призраков ничего не болит, и простуду не заработаешь, не говоря уже о другой заразе. Зато бывает упадок сил. Это как будто холодно стало и очень хочется спать. Если поддаться слабости, можно развоплотиться и окончательно, по-настоящему умереть. Так-то большой беды в этом нет, мы, сторожа, все дороги отсюда знаем, можем любую из них выбирать. Я себе уже давно присмотрел дорогу, в конце которой такая весёлая жизнь – ты представить не можешь! И рассказать не сумею. Сам бы раньше не понял, о каком таком особом веселье речь… В общем, ты уже, наверное, догадался, чего я тут перед тобой полночи хвост распускаю.

– Нет, – простодушно признался Штехнер. – Думал, просто скучно тебе. Не с кем по-человечески поговорить.

– Есть немного, – согласился призрак. – Но мне просто так, без дела живых нельзя беспокоить. Я замену себе ищу. Мало кто для этой работы подходит. А ты подойдёшь.

– Я? – опешил Штехнер.

– Ты, – подтвердил дед Аркадий. – Ещё как подойдёшь! Я давно это понял. Ещё когда ты приволок из леса ландыши и подснежники, и они во дворе прижились. Вроде, баловство – цветочки, подумаешь! Но это, как начальство моё говорит, зарождение в человеке высшей воли. То, что называется «творчеством» – когда человек своими делами изменяет мир. Без такой воли в нашем деле карьеру не сделаешь. А с ней научишься, нормально всё будет. Ты ещё удивишься, как это легко.

– Легко? – переспросил Старый Штехнер. – То есть, я могу стать сторожем? Помогать людям хорошо умирать, как ты Ирене? И не пускать на плохие дороги, где мука? Ты серьёзно? Да я хоть сейчас!

По идее, призрак деда Аркадия должен был обрадоваться его согласию. Но он, наоборот, помрачнел.

– Есть один нюанс, – сказал он. – Тебе не понравится. Но о таком надо заранее предупреждать. Если согласишься занять моё место, для мира ты станешь совсем пропащий. Люди будут тебя, в самом лучшем случае, брезгливо жалеть. Это же только для умирающих сторож – кто-то вроде доброго ангела. Ну и для начальства большой молодец. А со стороны – довольно жалкое зрелище, будем честны. Помнишь, каким я был при жизни в последние годы?

– Помню, – кивнул Старый Штехнер. – Все думали, ты спя… Ох, извини.

– Да ладно тебе. А то я не знаю.

– Всё равно звучит как-то нехорошо. Но ты и правда выглядел психом. Игрушечным ружьём всех пугал, матерился. И глаза совершенно безумные, страшно было смотреть.

– То-то и оно, – кивнул дед Аркадий. – Когда ты умом, и сердцем уже за смертным порогом, а тело с живыми осталось, оно с перепугу вытворяет хрен знает что.

Сидели, молчали. Водки в тарелке осталось совсем на донышке, и свою рюмку Штехнер давно допил. Думал: вот оно, значит, как. Вот кто они – «психи» и «маразматики». Может, не все подряд, но некоторые от самого страшного нас сторожат. И, кстати, ясно теперь, почему рядом с ними так жутко. Это же мы, получается, сами того не зная, чувствуем, как дует из послесмертного мира страшный нездешний сквозняк.

Наконец спросил:

– Слушай, а можно чокнуться только наполовину? Не окончательно? Ну, чтобы еду приготовить, изредка в доме прибраться. Да хотя бы просто под себя не ходить!

– Да можно, конечно, – оживился призрак деда Аркадия. И признался: – Я в своё время первым делом тоже про это спросил. Ты одинокий, так легче, а у меня же Татьяна была жива, дочка с мужем и внуки, жили все вместе, квартира большая, а всё равно друг у друга на голове. Жалко было их всех, особенно внуков – будут бояться сумасшедшего деда, прятаться, убегать. Но оказалось, никто не работает круглосуточно. Можно и даже нужно передышку себе давать. Так что я работал только на улице, пока моих рядом нет. Они ещё поначалу не хотели меня выпускать из дома, вот это была проблема, без ругани не уходил. Но, слава богу, Татьяна быстро сообразила, что меня надо просто оставить в покое, так будет лучше для всех. Дома-то я практически не работал. Поэтому не ругался и не чудил. Сидел в своей комнате, не отсвечивал, книжки читал…

– А какие? – зачем-то спросил Старый Штехнер. Как будто это сейчас было самое важное, а всё остальное – ерунда, решённый вопрос.

– Про приключения, – признался призрак деда Аркадия. – Фенимор Купер, Жюль Верн…

– Слушай, и я! – обрадовался Штехнер. – Всего Жюля Верна раз десять наверное перечитал. А самая любимая книжка у меня была «Кон-Тики». Потому что там всё чистая правда. Единственный человек, которому я в жизни завидовал – Тур Хейердал.

– Я тоже, – кивнул дед Аркадий. – Но теперь пусть он нам завидует. Ты даже не представляешь, какие приключения впереди.

* * *

– Видишь этого деда? – спросила Марина.

Аста кивнула:

– Я через этот двор почти каждый день хожу, и он тут всё время болтается. То в кресле сидит, то у подъезда стоит. Иногда что-то бормочет. Вроде, тихий, чистенький, аккуратный, но я его, знаешь, побаиваюсь. Какой-то жутью от него веет. По-моему, чокнутый он.

– Да не то слово, – горячо подтвердила Марина. – Я однажды в глаза ему посмотрела, чуть сама от ужаса ума не лишилась, там какая-то прямо комическая пустота. А раньше был такой классный дед! Я с ним лет десять назад познакомилась. Фотографировала здесь ландыши, он увидел, подошёл и рассказал, что сам их когда-то, ещё в восьмидесятые во дворе посадил.

– Да ты что!

– Ага. Для жены. Она тогда сильно болела, никуда не ходила, так дед для неё разбил палисадник. И ландыши для неё посадил. Говорил, что привёз их из леса. И подснежники тоже. Ты знаешь, какие в этом дворе подснежники? Видела?

– Ещё бы не видела! Они здесь первыми в городе расцветают, иногда вообще в конце января. Так это он посадил?

– Ну. Тоже привёз из леса луковицы, и они прижились. Я потом долго специально сюда заходила, чтобы с дедом поздороваться и поговорить. И с женой его познакомилась. Такая, знаешь, как куколка. Как будто не по-настоящему постарела, а нарядилась старушкой на маскарад. Они мне оба ужасно нравились. А потом она умерла. Лет семь назад, что ли? В общем, уже давно. И дед моментально сдал. Поначалу ещё со мной здоровался, а потом перестал узнавать. Ужас, что с людьми старость и одиночество делают, – заключила Марина. – Не дай бог до такого дожить.

9 ноября 2021 г.

Поле превращения

Первый ход

Маше три года, больше всего на свете Маша любит гулять, особенно в парке и с папой, потому что мама и бабушка всё время крепко держат за руку, а папа иногда отпускает, он не боится её потерять. Папа вообще ничего не боится, рядом с ним хорошо. Бабушка много чего боится, но слабо, как будто притворяется понарошку, словно играет роль, как дядя в костюме волка на новогоднем спектакле, рычит и зубы показывает, а всё равно сразу видно, что никакой он на самом деле не волк. А мама очень сильно боится, взаправду, часто, почти всего, поэтому Маша не любит быть рядом с мамой. Ей неприятно чувствовать взрослый страх, это примерно как в лужу упасть в новом платье, только гораздо хуже, потому что вода обсохнет, грязь отстирают, а взрослый страх пробирается внутрь и там остаётся, пачкает тебя навсегда.

Когда Маша гуляет с папой, отпущенная на волю, высвободив ладошку из сильной взрослой руки, она сразу бежит до ближайшего дерева, потому что слышит что-то вроде: «Шии-ко!» – не ушами, как всё остальное, а непонятно, чем; но ладно, неважно, главное, Маша слышит, это дерево так зовёт, предлагает к нему подойти. Маша подходит, крепко его обнимает, стоит и думает хорошее взрослое слово из мультфильмов: «дружить». Маша знает: «дружить» – это самое лучшее, что может случиться. «Дружить» это значит быть вместе – не потому, что заставили, крепко взяли за руку, или усадили на колени и держат, а потому что мы так сами хотим.

Маша стоит, обнимает дерево и обо всём этом думает, шепчет: «дружить», – ему в ствол, а дерево соглашается, деревья знают, что такое «дружить». Иногда деревья просто ей радуются, а иногда они что-то рассказывают; Маша всё понимает, но пересказать, конечно, не может, на языке деревьев Маша пока умеет только молчать.

Потом, по дороге домой, Маша иногда говорит папе, чтобы разделить с ним радость, как с лучшим другом: «В космосе знаешь, как хорошо?» Папа кивает: «Да, там отлично, я знаю. Звёзды, кометы, туманности – красота!» Он доволен, что дочка уже знает слово «космос», умная подрастает девица; может быть даже, – растроганно думает папа, – она у нас вундеркинд.

Второй ход

Маше шесть лет, Машина бабушка умирает, хотя при Маше это слово не говорят. Взрослые думают, смерть это плохо и страшно, детям знать про такое нельзя. Но Маша-то знает – и что бабушка умирает, и что это совсем не страшно, а здорово, потому что бабушке трудно и скучно живётся, а после смерти с человеком случаются чудеса.

Бабушка умирает не в больнице, а прямо в квартире, лёжа на выцветшем красном диване, на котором спала много лет. Взрослые думают, что детям не следует видеть, как умирают, поэтому Маша живёт у тёти Арины, в четырёх троллейбусных остановках от дома (пока ехали, она сосчитала), в странном розовом доме, невысоком, зато очень длинном, загнутом буквой «Г». В доме всего три этажа, огромные окна, деревянные лестницы и длинные-длинные коридоры, похожие на лабиринты, там можно подолгу плутать. Тётя Арина ей разрешает гулять по подъезду, с условием, что одна на улицу не пойдёт. Маша действительно не выходит на улицу, потому что, во-первых, раз обещала, слово надо держать, а во-вторых, в этих коридорах с деревянными лестницами и хитрыми переходами так интересно, что уже никакого двора не надо. Ходить по тёти-Арининому подъезду даже интересней, чем книжку читать.

Маша медленно идёт по подъезду, поднимается по деревянной лестнице со второго на третий этаж, кружит по коридорам и представляет, как будто бабушка ходит тут с ней, крепко держит за руку сухими горячими пальцами; она сейчас не боится, что Маша сбежит, как иногда убегала, вырвавшись, в парке, а просто очень соскучилась. Бабушка любит Машу. Держат, – вдруг понимает Маша, – не только от страха. От любви тоже можно так крепко держать.

Маша рада, что бабушка рядом, потому что сама тоже немножко соскучилась, хотя жить у тёти Арины так интересно, что глупо о ком-то скучать. Но самое главное, пока бабушка тут гуляет, ей хорошо и не страшно, у неё даже дома, на старом красном диване, ничего не болит.

«Шии-клисс!» – слышит Маша, не ушами, как всё остальное, а чем-то ещё – животом? деревянной половицей? окном? или солнцем, которое там, на улице светит? Ладно, неважно, главное, слышит. И понимает. И говорит воображаемой бабушке: «Ты не бойся, что скоро умрёшь. После смерти интересно и здорово, как играть в незнакомом дворе. А ещё там есть одно хорошее место, как сад тёти Люды, но больше в тысячу раз, тебе точно понравится. Я знаю туда дорогу, расскажу, и ты сразу её найдёшь».

Вообще-то Маша такие вещи взрослым не говорит, не потому, что страшная тайна, просто они всё равно не поймут, только зря лишний раз испугаются, или просто поднимут на смех. Но воображаемой бабушке можно, она очень внимательно слушает и верит каждому слову. И никому не расскажет: та, которая дома лежит на диване, не может уже говорить.

Третий ход

Маше тринадцать лет, Маша лежит в больнице; то есть, она как раз не лежит, а ходит по коридорам, особенно по ночам. Иногда ей удаётся проскользнуть мимо нянечек и выйти в больничный двор, где растут деревья, рядом с ними Маше всегда хорошо. Когда она устаёт ходить, сидит с книжкой на стуле, потому что лежать сейчас – хуже всего, неудобно и больно, у неё перелом ключицы, такой сложный, что сделали операцию и практически на всё туловище намотали неудобный тяжёлый гипс; ладно, не страшно, ключица ещё болит, но уже заживает, доктора обещали отпустить послезавтра домой. Скорей бы, – думает Маша, слоняясь по отделению хирургии, сегодня дежурная нянечка строгая, мимо неё во двор не пройти.

Маше трудно, она ошеломлена и раздавлена своим недавним открытием: какая, оказывается, бывает сильная боль. Сама настрадалась, пока перелом пытались вправить без хирургического вмешательства, и потом, после операции, когда прошёл наркоз, а обезболивающего до ночи не дали; короче, жуть. Но бывает гораздо хуже, Маша тут на всякое насмотрелась и криков, и воя наслушалась, и натерпелась чужих ощущений, когда ночами бродила по коридорам, потому что невозможно лежать. Словом, Маша теперь на опыте знает, какой сильной бывает боль, и как долго она может тянуться, и как её в мире много, на всех хватает, никто не избежит. Это даже не то чтобы страшно, – думает Маша, пока идёт по больничному коридору, – это неправильно, невыносимо, так не должно быть, с людьми так нельзя.

«Шии-суу!» – слышит Маша звук, похожий на птичий свист, не ушами, а телом, особенно правой ключицей, тем местом, где уже понемногу срастается кость, но от звука в ключице ей не больно, а сладко, словно кто-то ласково гладит; «шии-суу», – понимает Маша, – это звук, от которого боль проходит, главное теперь его не забыть. Надо мне тоже так научиться, прямо сейчас и попробовать, только где? – думает Маша и оглядывается по сторонам. Никого в коридоре нет, а в подсобке, где уборщицы хранят вёдра и тряпки, слегка приоткрыта дверь, поздно вечером уборщицы не работают, значит можно там спрятаться и потренироваться высвистывать: «шии-суу».

Час спустя Маша выходит из тёмной подсобки, она очень довольна собой, потому что свист получился практически сразу, и он действительно убирает боль. Может быть, даже лечит, по крайней мере, Маше сейчас кажется, что она совершенно здорова, только мешает дурацкий тяжёлый гипс. Интересно, – думает Маша, – а на других свист подействует? Надо попробовать.

Почти до рассвета, пока ноги держат, Маша бродит по коридорам хирургического отделения детской больницы и тихонько свистит. Она не узнает – врачи пациентам о своих делах не рассказывают – что эта ночь оказалась на редкость спокойной, все больные спали так крепко и сладко, что утром во время обхода их едва смогли разбудить. Но Маша и так, в общем, знает, что у неё получилось. Ну или чувствует. Да какая разница, как это называть.

Свист «шии-суу» Маша запомнит, конечно. Никому никогда не расскажет, как про такое рассказывать, какими словами, да и зачем? Но применять его будет часто, потому что боли в человеческом мире действительно слишком много, рано или поздно достанется всем.

Четвёртый ход

Маше шестнадцать, она почти закончила школу, осталось сдать выпускные, и всё. Маша от этого не в восторге. Школу она не особо любит, но уже успела понять, что быть взрослой даже хуже, чем школьницей. Из возможного ей ничего особо не хочется – ни работать, ни замуж, ни куда-нибудь поступать. Хочется невозможного, – думает Маша, сидя на цветущем майском лугу, который начинается сразу за родительской дачей. – Чего-нибудь такого прекрасного, чего я сама заранее не представлю, не сочиню.

Маша ложится в траву и вдруг начинает плакать, чего с ней не было, кажется, лет с пяти. Ничего ужасного не случилось, никто её не обидел, Маше не страшно идти на работу, или поступать в институт. Просто очень жалко чего-то ей самой непонятного. Удивительной, чудесной, небывалой, невозможной судьбы.

Маша плачет и слышит – не ушами, а телом, почему-то особенно горлом долгий, певучий, одновременно высокий и низкий, переливчатый звук: «Шии-лэ». От этого звука Маше становится так хорошо, так безмятежно и сладко, что теперь она плачет уже от счастья. И повторяет вслух, то есть, поёт во весь голос, внезапно ставший сильным, глубоким, объёмным, одновременно высоким и низким, перламутровым, огненным – «Шии-лэ».

Маша сидит на цветущем майском лугу, плачет от счастья и поёт, повторяя за тайным, никому, кроме неё не слышным голосом: «Шии-лэ», – а потом уже просто знакомые песни и арии, всё подряд, что удаётся вспомнить, думает: «Господи, я же так раньше не пела, слух всегда был идеальный, а голос слабенький, даже в обязательном хоре при музыкалке только бормотала под нос. А теперь о-го-го как пою! Вот бы так и осталось! Вот бы не разучиться! Я на всё на свете согласна, если всю жизнь будет можно так петь!»

Пятый ход

Маше двадцать, она студентка консерватории и солистка лучшей в мире, она сейчас совершенно в этом уверена, полуподпольной рок-группы (главное, чтобы никто из преподов не узнал). Маша идёт с репетиции, не то чтобы поздно, в половине одиннадцатого; обычно её провожают, но сегодня ребята задержались, хозяева точки попросили помочь перетаскивать аппаратуру, а Маша не захотела их ждать. Маша не боится ходить одна в темноте, она иногда просто так по ночам гуляет, чтобы подумать и для удовольствия, а тут до дома, если напрямую, дворами, максимум, двадцать минут.

Даже когда в узком проходе между домом и гаражами на её плечо ложится чья-то рука, Маша не пугается, ей первым делом приходит в голову, что это кто-то из группы решил её проводить и вот наконец-то догнал. Маша оборачивается, видит лицо незнакомца, не то чтобы страшное, скорей, никакое, широкое, одутловатое, белеющее в темноте, как непропечённый блин. Происходящее становится похоже на сон, потому что так наяву не бывает, это не моя жизнь, – думает Маша. – Темнота, незнакомец, нож – это кино какое-то глупое, я тут при чём.

Маше совсем не страшно, она только растеряна, выбита из колеи; но растеряться бывает даже хуже, чем испугаться, от страха хотя бы можно бежать и вопить. Не то чтобы это гарантировало спасение, но иногда всё-таки может помочь уцелеть. Всяко лучше, чем покорно стоять и молча слушать безумца, подробно объясняющего, почему ты прямо сейчас должна умереть.

«Шии-хисс!» – слышит Маша; этот звук действует на неё как пощёчина и одновременно инструкция: «Повторяй за мной. Немедленно повторяй!» «Шии-хисс!» – кричит Маша во всю силу своего уникального, как говорят консерваторские преподаватели и фанаты рок-группы, голоса. «Шии-хисс!» – повторяет она так громко и звучно, что, кажется, поднимается ветер; ну или он дул в этом проходе всегда. Незнакомец, маньяк из кино, страшный сон, сумасшедший, да кем бы он ни был, падает то ли замертво, то ли в обморок, чёрт его разберёт, это Маше неинтересно, лишь бы подольше валялся, не очнулся и не бросился догонять.

Это тоже надо запомнить, – думает Маша потом, уже дома, выпив чаю и отдышавшись. Но сама уже знает, что никогда не забудет этот убийственный звук, свой невидимый яростный меч «шии-хисс».

Шестой ход

Маше недавно исполнилось двадцать девять; она не оперная примадонна, даже не рок-звезда, хотя и то, и другое было вполне возможно, само шло в руки, да она не взяла. Маше от себя и от музыки нужно что-то другое; сформулировать невозможно, таких слов просто нет, но всегда можно назваться «экспериментатором», причём это будет правдой: каждый твой новый шаг в немыслимом, неизвестном, но сознательно выбранном направлении – эксперимент.

Словом всё у Маши в порядке, главное, ей самой очень нравится, как повернулась жизнь. А что собирает не стадионы, а залы для камерной музыки, и боготворят её не миллионы, а всего лишь тысячи слушателей и коллег – так нелепо считать неудачей то, что выбрала для себя сама. Маша считает, у неё идеальная публика, умная, тонкая, восприимчивая, гонораров за выступления и редкие записи на жизнь худо-бедно хватает, а до всего остального ей дела нет.

Приехав на гастроли в далёкий северный город, где прежде никогда не была, спустившись с самолётного трапа на бетонную полосу, где ждёт пассажиров автобус, Маша слышит тихий, как шёпот, близкий, как никогда, почти обжигающий щёку голос: «Шии-та», – и понимает: в этом городе я останусь. Здесь моё место. Моя земля и судьба.

Седьмой ход

Маше сорок два года. Она певица и композитор (только певица, – уверена публика; в первую очередь композитор, – считает она сама). На самом деле, неважно, кто что об этом думает, нет никакого внутреннего конфликта, есть только Маша и музыка, а эти двое договорятся всегда.

Маша живёт в том самом северном городе, с которым её свёл тайный шёпот – кажется, вечность назад, бесконечно давно. Сто раз уже могла переехать, куда её только не звали и просто жить, и работать, и замуж, то ли семь, то ли восемь – теперь уже и не вспомнишь – раз. Замуж ей неохота, всё сразу – и мужа с детьми, и музыку – в одну короткую жизнь не вместить, а на работу Маша обычно с удовольствием соглашается, она легка на подъём. Но потом всегда возвращается – не из житейских соображений, даже не из какой-то особой привязанности, на самом деле Маше куда больше нравятся шумные южные портовые города. Просто здесь моё место, – смеётся Маша, когда объясняет друзьям, почему ей тут мёдом намазано. – Меня здесь, не спросив, посадили, как дерево, и я прижилась.

Иногда по ночам Маша, наспех одевшись, выходит из дома, потому что даже если окна закрыты, слышит – не ушами, всем телом, всеми домашними стенами, тапками, пледом, чашкой с чаем, или молоком, тихий, но властный зов: «Шии-гаш!» Это значит, что город Машу зовёт на помощь, кому-то она срочно понадобилась – древнему дубу, которому пришла пора умирать, или новому дому, который сердит, что его в неправильном месте построили, и изводит своих жильцов, храму, так уставшему от реконструкций, что мечтает рассыпаться пылью, старику, измученному бессонницей, или реке, тоскующей подо льдом. Короче, всё в мире живое, всем бывает непросто, потому что никто не железный, даже если формально железный, это Маша знает давно. И уж если так вышло, что её голос целительно действует не только на публику, а на всех, кому хоть каким-то образом больно и тяжело, нельзя не откликнуться, не выйти из дома, не сесть в машину, чтобы доехать до дальней окраины, откуда сегодня зовут, подойти, обнять, или просто коснуться, и – ну уж тут как получится – крикнуть, спеть, поговорить, нашептать.

Восьмой ход

Маше недавно исполнилось сорок девять; один её друг, внезапно ставший на старости лет художником, всем теперь говорит, что после пятидесяти жизнь только начинается; ну, значит, моя тоже скоро наконец-то начнётся, – смеётся она.

Маша идёт по городу, где живёт так долго, что всякий раз удивляется, вспомнив, что на самом деле не здесь родилась. Ей здесь всё не только знакомо, а ещё и навсегда благодарно, причём есть же за что. Вот, например, деревья в том парке через дорогу, которые во время реконструкции планировали срубить, и Маша ходила к ним чуть ли не каждую ночь с маленьким барабаном, сочинила четыре песни, защищающие от беды, неизвестно, какая из них сработала, а может все сразу – реконструкция в парке закончилась, а деревья на месте, растут.

А этот дом, – вспоминает Маша, – не хотел, чтобы в нём жили чужие; что хозяин сто лет назад умер, его не касается, возвращайте обратно, или пусть никто не живёт. Ладно бы просто был дом с привидениями, которые всех пугают, это нормально; на самом деле, даже отлично, нам бы таких побольше, их сейчас уже почти нет. А так люди просто жили в нём очень плохо, с каждым годом всё хуже, наполняясь его раздражением и тоской. Маша гладит кирпичную стену: как поживаешь, дружище? Конечно я ещё приду тебе спеть, только ночью, попозже, сейчас, сам видишь, вокруг народу полно.

Маша сворачивает в проходной двор, чтобы срезать путь и поскорее вернуться, она уже долго гуляет, а дома ждут отложенные дела. Обычно у Маши не бывает ни головокружений, ни, тем более, обмороков, но вот прямо сейчас темнеет в глазах и сладко кружится голова; Маше явственно кажется, что её приподняли за шиворот, как берут за шкирку кота, пронесли немного, буквально десяток метров, снова поставили, и кто-то шепнул, почти касаясь губами макушки: «Шии-шева, умница, ты пришла».

На кирпичной стене большими, почти в человеческий рост, кривыми, словно писал первоклассник, буквами написано слово «Миррта». Маша стоит и смотрит на стену. Голова больше не кружится, нет никаких голосов, но Маша сама откуда-то знает, что Миррта – её новое имя. И говорит: «Хорошо, спасибо, беру».

* * *

Шахматы, любимая игра шии-джинни, известных также в разных краях, кругах и веках как Спящие Божества, Глядящие и Тени-Попутчики, хоть и задействуют исключительно одушевлённые фигуры, в части правил схожи с нашими (что вполне объяснимо: шии-джинни позаимствовали шахматы у тех самых дэва, которые смеху ради учили людей упрощённому подобию некоторых своих игр).

Есть только одно существенное отличие: как в известном нам варианте шахмат пешка, достигшая последней горизонтали, именуемой также «полем превращения», может стать ферзём, или любой другой фигурой, так по правилам шии-джинни ферзь, совершивший не менее восьми ключевых, то есть, важных для хода партии действий, сам становится игроком.

2 декабря 2021 г.

Dr. Consolatio Daemonum

– Снится в последнее время, – сказала Галина, – такое… – На этом месте она спохватилась, вспомнив, как ей самой бывает скучно слушать чужие рассказы про сны, мысленно перечеркнула подробный отчёт о причудливых помещениях, где была то студенткой, то лектором, то проходила рабочее собеседование, незаметно превращавшееся в супервизию, или наоборот, и решительно подытожила: – …всякая рабочая суета. Видимо, в качестве компенсации. Жалко, конечно, что пришлось выйти на пенсию. Без работы это уже не я.

– Так ты же сама говорила… – начала сестра.

– Что устала, и всё надоело? – подхватила Галина. – Забудь. Я врала. То есть, да, надоело до чёртиков, но не работа, а сраный он-лайн. Я от него устала. Мне люди нужны живыми. И я им нужна живая. Должен быть нормальный телесный контакт. То есть, я пациентов, конечно, не тискала; кстати, может быть зря. Но просто быть рядом – это работает. А по скайпу-хренайпу – ну, так. Но я не затем тебе про сны начала рассказывать, чтобы лишний раз пожаловаться. А потому что сегодня получилось смешно. Сперва я всю ночь во сне на работу устраивалась. Проходила какие-то бесконечные собеседования; почти ничего не помню, только что волновалась ужасно. А все вокруг были такие милые, меня успокаивали: «Галина Николаевна, мы вас давно знаем и высоко ценим, но у нас контингент очень сложный, нужно убедиться, что работа вам подойдёт». Чем кончилось дело, не помню, но когда проснулась и выглянула в окно, во дворе на снегу кто-то вытоптал огромную надпись: «Willkommen», – по-немецки, что отдельно смешно – ну, потому что отсылает к истокам… Нет, слушай, рассказываю, и сама чувствую, что звучит как полная ерунда. Но как переживание это было прекрасно и освежающе. Я спросонок даже сперва обрадовалась: ага, всё-таки принята! А уже потом сообразила, что собеседование мне только приснилось, и снова обрадовалась, потому что красивый же синхронизм.

– Я бы на твоём месте на работу вернулась, – вздохнула сестра.

– Так и я на своём вернулась бы, – развела руками Галина. – Да некуда мне возвращаться пока.

– Как это – некуда? Специалистов сейчас отрывают с руками, всех подряд. Как с цепи сорвались, даже бывшие скептики. Не выдерживает стресса народ. Меня уже, будешь смеяться, наш начальник охраны осторожно расспрашивал, чем психолог отличается от психиатра, и к кому из них надо записываться, если с лета бессонница, и бесит буквально всё.

– Вот пусть сперва вся эта пакость закончится, – твёрдо сказала Галина. – Карантины, локдауны и прочая дрянь. Я человек старой школы. В скайпах и зумах от меня толку мало. Не могу просто так он-лайн щебетать.

* * *

Галина жила всего в трёх с половиной кварталах от дома сестры, но сегодня она нарочно свернула в другую сторону. Настроение от разговоров о работе предсказуемо испортилось, чтобы его исправить, самое верное средство – пройтись. Шла такими причудливыми загогулинами, что сама не заметила, как оказалась на пешеходке, где по случаю морозного вечера буднего дня было довольно пустынно. То есть, ходили, конечно, какие-то люди, но не толпа, из-за которой Галина обычно обходила пешеходку десятой дорогой. А сейчас ей там понравилось: пусто, светло, просторно, витрины украшены к Рождеству, кафе и рестораны работают, внутри даже кто-то сидит.

Кондитерская, где Галина не была с тех пор, как вышла на пенсию, тоже ещё работала; она сразу вспомнила, как раньше специально приходила сюда за шоколадными батончиками с тёмной, густой, пропитанной ромом начинкой, шоколад Галина не особо любила, но эти батончики – да. Зашла, батончики были на месте, купила на радостях сразу два и, немного поколебавшись, попросила налить ей глинтвейна на вынос, в картонный стакан, чтобы пить его на морозе, обжигаясь и бессмысленно дуя на крышку, посмеиваясь над собственной дуростью – именно то, что нужно сейчас!

На морозе у глинтвейна оказался вкус настоящего праздника, а что слабенький, так даже лучше, зачем мне квадратная голова, – думала Галина, оглядываясь по сторонам в поисках какой-нибудь скамейки, потому что если уж праздник, наслаждаться им надо с комфортом, а не на бегу.

Место сразу нашлось – стол и два стула, выставленные на улицу из соседнего ресторана для желающих покурить. Галина там отлично устроилась, сидела, пила понемногу глинтвейн, глазела по сторонам, ощущая себя почти настоящей туристкой, которой всё интересно и внове. Только сейчас поняла, как соскучилась по путешествиям. Интересно, я ещё поездить успею? Или на моём веку уже хорошо не будет? – привычно подумала она и привычно же себя оборвала: ладно, вот прямо сейчас мне отлично. Только это и важно. Будущее – просто умозрительная концепция. Объективно есть только «вот прямо сейчас».

Женщину в серебристом пуховике Галина заметила издалека – поди не заметь такую огромную, почти великаншу, которая под фонарным светом, как ледяная скульптура переливается и блестит. Сразу подумала: «попрошайка», – и сама удивилась: да ну, с чего я взяла? Для попрошайки слишком прилично одета. И явно не с чужого плеча. И, вроде бы, трезвая. Как минимум, не шатается, – говорила себе Галина, пока женщина к ней приближалась, умильно улыбаясь и всплескивая руками, словно знакомую встретила. Немолодая, очень высокая, толстая, пожалуй, слишком ярко накрашена, но, в общем, вполне обычная женщина, в городе много таких. Я-то зачем ей сдалась? Может, действительно обозналась? – неуверенно думала Галина. Мысли носились в её голове – разумные, суетливые, поверхностные, незначительные, они не могли заглушить неизвестно откуда взявшееся спокойное, ясное знание: ко мне приближается попрошайка. Таким ничего нельзя давать.

Толстуха в серебристом пуховике села на стул напротив. Сказала, заискивающе заглядывая в глаза:

– Вы так на подругу мою похожи. Её звали Лара… А вы, случайно, не Лара? Ну, хорошо, а то она умерла. Нас было четыре неразлучных подружки: я, Ларочка, Тома и Лена. Тома уехала в Польшу, нашла там работу, Лена вышла замуж в Германию, Ларочка умерла прошлой осенью, я осталась одна. А вы так на Лару похожи! Разволновалась я. Сигаретки у вас не найдётся?

– У меня есть сигареты, – честно ответила ей Галина. – Но вам я сигарету не дам. Вы бы вообще с этим делом завязывали.

– С каким? – растерялась толстуха.

– Просить, – объяснила Галина. – Сигареты, мелочь на кофе, неважно. Вы же удачу у людей забираете вместе с подарком. Вместо благодарности наказываете за доброту. Это нечестно. Добрым людям и так непросто живётся, куда им ещё бед добавлять. Жрёте вы чужую удачу – ладно, бывает, каждый выживает как может. Но придумайте способ забирать её у жадюг!

Говорила всё это, одновременно слушая себя как бы со стороны и ужасаясь: боже, я совсем спятила. Что я несу? И зачем? Ладно, может оно и неплохо. По крайней мере, уходить, не допив, не придётся, сама испугается, что с сумасшедшей связалась, и убежит.

Но толстуха в серебристом пуховике не сбежала от городской сумасшедшей, не возмутилась, даже не переспросила: «Вы это чего?» Губы её задрожали, лицо скривилось. Сказала почти беззвучно:

– Такая уж моя злая судьба. Мне самой, думаешь, нравится? Чужая удача – пустая похлёбка, как тюря из плесневелого хлеба, но я этой тюрей хоть как-то жива. Нас было четыре неразлучных подружки: Тома, Лена, Ларочка умерла… ай, я не то хотела сказать. Добрых людей на свете совсем не осталось, а у жадных не знаю, как взять. Уже вторую неделю хожу здесь голодная. За всё это время только четверо со мной поделились. Никто не любит меня! Только Тома, Ларочка, Лена, да и тех я сама сочинила, а Лара даже придуманная умерла… – И совершенно по-детски шмыгнув носом, добавила: – Я не хочу плохого! Я к мамам хочу, но дорогу домой не знаю. Я заблудилась! Меня дома ждут шесть добрых, ласковых мам!

– И правда, совсем ребёнок, – вздохнула Галина. – Прости, дорогая, не теми глазами смотрела, сразу не поняла.

«Не теми глазами»! – внутренне взвыла она. – «Не теми глазами смотрела»! А какими надо? Третьим, мистическим? Или всё-таки по-научному, как у рептилии, теменным?

Но вслух она почему-то сказала:

– Конечно тебе надо к мамам. Они там, небось, уже извелись совсем. Ничего, я знаю, что делать. Спички, ты, слава богу, у меня не просила. Значит я могу их тебе без ущерба отдать.

– Спички! – обрадовалась толстуха в серебристом пуховике. – У меня будут спички! Это чтобы огонь добывать?

– Да, – подтвердила Галина, доставая из кармана пальто почти полный спичечный коробок. – Но не только огонь. Одна из спичек волшебная. Я не знаю, какая именно, но тут ничего не поделаешь, сама будешь искать. Рано или поздно она тебе попадётся. Только смотри, чтобы ни одна спичка у тебя не сломалась. Аккуратно их зажигай! Когда зажжёшь спичку, загадывай желание, надо успеть, пока спичка горит. Ну, тебе будет просто, желание у тебя короткое: «Хочу вернуться домой».

– Хочу вернуться домой, – зачарованно повторила толстуха, кривя накрашенный рот.

– Не огорчайся, если сразу ничего не получится, – сказала Галина. – Твоё желание исполнится в тот момент, когда ты зажжёшь волшебную спичку. Главное, не унывай и раньше времени не сдавайся. Ты поняла?

– Поняла! – энергично кивнула толстуха и тут же полезла за спичкой. Чего тянуть.

– Не стоит прямо на улице, – посоветовала Галина. – Зайди куда-нибудь в подворотню. А лучше в подъезд, если найдёшь открытый. Чтобы ветер огонь не задул.

– Точно! – спохватилась женщина в серебристом пуховике. – Ветер же может! Он здесь сердитый, неделикатный. Не как у нас.

– Да мы тут все такие, как ветер, – подтвердила Галина. – Сердитые и неделикатные. Вернёшься домой, будь умницей, сюда больше не суйся. А то волшебных спичек не напасёшься – тебя домой возвращать.

Встала со стула, смяла картонный стаканчик, выбросила в урну, ободряюще похлопала по плечу великаншу в серебряном и, не оглядываясь, пошла. На ходу растирала виски, растерянно думала: боже, я совсем спятила! Зачем этой тётке спички? Что я вообще несла? Надеюсь, это пока не маразм, просто крыша от безделья поехала. Ну, мать, дожила! И одновременно думала хладнокровно и деловито: ладно, нормально, это должно сработать. Силы у этой твари достаточно, просто опыта нет, сознание затуманено и не хватает веры в себя. Зато в спички она, слава богу, сразу поверила. Значит, нормально всё будет. Вряд ли сразу, но какая-то сработает наверняка. Всё-таки она совсем юная и доверчивая. Таким легко помогать.

Такая раздвоенность ума и – другого ума? сознания? – сама по себе могла бы встревожить, но Галину, наоборот, успокаивала, потому что была ей знакома. Не то чтобы обычное, а всё-таки хорошо ей знакомое состояние, так иногда получалось у неё с пациентами – когда собираешься ответить одно, а изо рта вылетает совсем другое, на первый взгляд, полная ерунда, но по реакции собеседника понимаешь, что всё сделала правильно, ему только этого и было надо, человек полжизни такой реакции на свои жалобы ждал.

Ладно, – наконец решила Галина, – что сделано, сделано. То есть, сказано. Но сделано всё равно. Чёрт её знает, эту сиротку, за что ей такая кара. Ну или награда. Сама разберётся, не маленькая. В ней росту два метра и веса сто с лишним кило.

Это было смешно; на самом деле, нет, не особо, но Галина рассмеялась, тихо, а всё-таки вслух. И свернула в сквер перед домом, чтобы отпраздновать победу рассудка над победившим было рассудок безумием. В смысле, сесть там на лавку и покурить. Всяко лучше, чем дома на кухне. Вытяжка слабая, одна несчастная сигарета провоняет весь дом.

Закурила с таким же удовольствием, с каким пила глинтвейн на морозе. У сигареты тоже был вкус праздника, но не Нового года, другого. Как мы с мальчишками курили за школой после уроков в последний день третьей четверти, – осенило Галину. – Когда только что, буквально минуту назад начались каникулы и весна. И все влюблены, только кто в кого, пока непонятно. Но прямо сейчас и неважно, разберёмся потом.

– Я вам не очень мешаю?

Голос раздался над самым ухом, тихий, но звонкий, то есть, не шёпот. Довольно высокий, но явно не женский. Скорее мальчишеский, который уже понемногу начал превращаться в мужской.

Галина сперва оглянулась, а потом уже вздрогнула – потому что не увидела собеседника. Ни на скамейке, ни рядом не было никого.

– Я немного повыше, – сказал ей голос. – Извините, если побеспокоил. Вы же хотели наверное в одиночестве посидеть.

– Ничего, насижусь ещё в одиночестве, – вдохнула Галина. Задрала голову и огляделась. «Немного повыше» это, что ли, на дереве? Или где?

На дереве тоже никого не было. Зато над её головой трепетало облако, слишком крупное и густое для табачного дыма. И очень чётко очерченное. По форме почти дракон, но не сказочный Змей-Горыныч, а ближе к китайской традиции. Длинное гибкое тело, когтистые лапы и красивая рогатая голова.

Галлюцинация, – мрачно заключила Галина. – Это точно она.

– Вы извините, – повторила галлюцинация. – Просто вы курите, а мне так нравится дым! Сам бы курил с утра до ночи, да не умею…

– А ты пробовал? – перебила его Галина, всегда готовая прочитать молодёжи лекцию на тему «если не получается, надо учиться, а не ныть».

– Ещё как пробовал! – заверил её дракон. – Много раз! Но мы с сигаретой из разной материи. У меня поначалу её даже в лапы не получалось взять. Но я старался и научился. И что вы думаете? Без толку! Она у меня сгорает сразу вся, целиком. Удовольствия никакого. Вообще ничего не чувствую. Зато когда люди курят, мне дым приятно вдыхать.

– Тогда вдыхай на здоровье, – согласилась Галина, то есть, та её часть, которая оставалась спокойной и безмятежной, словно каждый день видела галлюцинации и не только давно к ним привыкла, но и научилась получать удовольствие, как от кино.

Вся остальная Галина при этом не то чтобы лежала в обмороке, скорее, оцепенела, зависла, как старый компьютер, не в силах ни согласиться с такой новой реальностью, ни перестать доверять своим органам чувств.

– Я так рад, что вы меня видите! – сказал ей дракон. – Обычно люди таких как я не замечают. И не слышат, даже если прямо в ухо кричать. Мой брат говорит, так даже лучше, потому что люди всё равно испугаются. Но вот вы же не испугались! И правильно. Чего нас бояться? Мы красавчики хоть куда!

Галина невольно улыбнулась – смешной, расхвастался. Ответила:

– На самом деле, твой брат прав. Ты, конечно, красавчик. Но люди такого пугаются. Думают, это галлюцинации, всё, конец, мы сошли с ума!

– Но вы же не испугались! – упрямо повторил дракон.

– Просто я храбрая, – объяснила Галина. – Старая уже, чего мне терять. Сошла с ума – ну, подумаешь. Если держаться, будто ничего не случилось, не визжать прилюдно и никому ничего не рассказывать, невелика беда.

– А вы считается, что старая? – обрадовался туманный дракон. – Ой, как прекрасно! Это мне повезло!

– Почему повезло? – удивилась Галина. – Что такого особо хорошего в том, чтобы встретить старуху? Я что, вкуснее, чем молодёжь, курю?

– О-о-о-о, вы восхитительно курите! – заверил её дракон. – Большое вам за это спасибо. Но тут, я это уже понимаю, дело не в возрасте, а в качестве табака. Я радуюсь, потому что человеческие старики обычно гораздо умней молодых. Мой брат считает, что людям известны тайны, к которым нам доступа нет. И единственный способ получить эти знания – расспросить мудрых людей. Которые нас не видят и при этом боятся! Замкнутый круг. Но вы меня видите и не боитесь. И старая! Вот как мне повезло!

Галина снова улыбнулась – теперь не только невозмутимой частью сознания, а всей собой, целиком. Если все мои галлюцинации будут такие же милые, – сказала себе Галина, – я это внезапное сумасшествие как-нибудь переживу.

– А что ты хотел узнать? – спросила она.

– Что бывает с такими, как я после смерти? – взволнованно спросил дымный дракон. – С людьми-то всё ясно, я много раз видел, как вы умираете! И душа, или как это у вас правильно называется, такая довольная, что можно больше не быть человеком, дальше играть идёт.

На этом месте впору было схватиться за сердце и разрыдаться. Галина всю жизнь была честным агностиком, у которого на все основные вопросы жизни и смерти ответ: «не знаю, человек и не может такое знать». И тут вдруг приходит красавец, или ладно, не приходит, а просто мерещится, но как убедительно! И говорит: «с людьми-то всё ясно». Видел, понимаете, он.

– А мы долгожители, – продолжил дымный дракон. – Мой пра-прадедушка старше этой планеты, вот как долго живём! Но иногда наши самые древние старики исчезают. Просто тают, и всё, как поутру предрассветный туман. Одного я своими глазами видел, про других мне брат говорил. А что с ними потом случается, никому не известно. И я подумал, может быть люди знают, что после смерти бывает с духами? Ну, так просто логично было бы – раз мы знаем про вас.

«Логично», – потрясённо повторила про себя Галина. – «Логично» это теперь вот так!

– У нас есть вот эта вечная штука, как у вас, которая после смерти продолжает играть? – нетерпеливо спросил дракон. – Если знаешь, скажи мне, пожалуйста. Если это секрет, могу принести клятву, что никому не скажу!

– «Вечная штука» это душа бессмертная? – вздохнула Галина. – Я наверное пока ещё недостаточно старая, потому что не знаю. Зато знаю на эту тему хорошую притчу. О том, как сфинкс пришёл к колдуну и спросил его ровно о том же самом. Есть ли у сфинксов душа…

– У сфинксов-то точно есть! – перебил её дракон. – Я своими глазами видел. Правда, очень давно и всего один раз.

– Ну вот, – улыбнулась Галина. – Про других такие вещи знать, получается, легче. А тот сфинкс про себя не знал. В притче рассказывается, что колдун долго дурил сфинксу голову, сперва велел на него поработать то ли год, то ли целых сто лет. Но в конце концов, объяснил, что ответ заключён в самой постановке вопроса. Не может волноваться о бессмертной душе тот, у кого её нет.

– То есть, если я о бессмертной душе беспокоюсь, значит она у меня точно есть? – обрадовался дракон. – А ведь логично! И не поспоришь! Ну, я-то спорить и не хочу.

Он так расчувствовался, что стал большой и совсем прозрачный. Окружил Галину собой, как облаком. В этом облаке было очень уютно сидеть.

– Вы такая добрая! – сказал он. – Тайну мне просто так рассказали. Не заставили сто лет вам служить!

– Просто у меня нет для тебя работы, – рассмеялась Галина. – Не представляю, что можно потребовать от бесплотного духа. Я ж не колдунья. А с работой по дому, слава богу, сама справляюсь. Только дрова для камина были проблемой, такие брёвна здоровые, что я не знала, как подступиться. Но их мне племянник как раз вчера наконец нарубил.

– Это хорошо, что вам племянник с дровами помог. От меня-то в человечьих домашних делах толку мало, – неохотно признался дракон. – Я бы наверное своим прикосновением сразу всё сжёг.

– Ничего, – сказала Галина. – Зато ты красивый. И с хорошим характером. Ты знаешь что? Я здесь рядом живу и часто сижу в этом парке. Если хочешь, приходи ещё со мной покурить.

Дома Галина какое-то время пыталась испугаться, или хотя бы начать беспокоиться. Так положено! Всё-таки не каждый день сходишь с ума. Но вместо страха и беспокойства чувствовала только приятную усталость, как в конце тяжёлого, но очень удачного рабочего дня. Даже поужинала с аппетитом, а это уже ни в какие ворота. Взяла плед и книжку, прилегла на диван.

Книжку Галина открыла, но этим и ограничилось. Она задремала прежде, чем прочитала первый абзац. Проснулась уже среди ночи от леденящего шёпота – в том смысле леденящего, что от него в комнате сделалось холодно и так сыро, словно её окутал зимний туман.

– Мне сказали, что к вам можно прийти побеседовать, – сказал леденящий шёпот. – Говорят, вы очень мудрая и приносите утешение. Не представляете, как я рад. Только я, понимаете, – шёпот запнулся и неохотно продолжил: – я очень ужасный. Не объективно, а если смотреть человеческими глазами. Люди не могут видеть меня. Страшно пугаются и кричат, даже в обморок падают. Так что давайте я не буду вам показываться во всём своём лучезарном величии. А просто голосом поговорю.

– Значит так, – твёрдо сказала Галина, поднимаясь с дивана. – Я спала. Вы меня разбудили.

– Ой, извините, – виновато просвистел леденящий шёпот.

– Да не страшно, – отмахнулась Галина. – Высплюсь утром, мне рано вставать не надо. Но сейчас я сперва сварю кофе, выпью его и только потом вас выслушаю. А вы располагайтесь пока. И материализуйтесь, пожалуйста. Во всём своём лучезарном величии. Или в каком получится. Никаких «просто голосом». Ужасный, значит ужасный, переживу – после кофе-то. Я же с работы сбежала на пенсию, лишь бы не консультировать он-лайн.

8 января 2022 г.

Увертюра

Зима

Квартира была ужасная.

Район шикарный, почти не затронутый переменами край городского центра, утопающий в зелени – летом, понятно, что не сейчас. И дом соответствующий, маленький, трёхэтажный, окружённый скорее садом, чем просто двором. Старый, конца позапрошлого века, толстые стены из мелкого, когда-то наверное светлого, а теперь потемневшего от времени кирпича. Всё, короче, как надо, но квартира – заплакать и убежать. Две смежные комнатки узкие, как пеналы, обклеенные одинаковыми обоями цвета бледной поганки, такая же узкая кухня, крошечный душ и совсем уж микроскопическая прихожая, где мог поместиться на выбор или один человек, или его пальто. Правда к этой клетушке прилагался огромный, площадью чуть ли не в половину квартиры балкон, отчасти прикрытый самодельным навесом, причём выходил он не на проезжую улицу, а во двор. Зима когда-нибудь – скоро, скоро! – закончится, – напомнила себе Джини, – а летом на этом балконе будет отличная жизнь.

Но самое главное, квартиру сдавали фантастически дёшево. Такие цены на жильё в центре Вильнюса были лет пять-шесть назад, когда Джини сюда только приехала. Сейчас за эти деньги можно найти нормальную просторную квартиру со всеми удобствами разве что в старой советской панельке где-нибудь в Северном Городке – отличное место, чтобы уже к февралю скоропостижно повеситься там от тоски.

Джини знала о ситуации на рынке недвижимости не понаслышке, а по горькому опыту. Она уже полтора месяца искала квартиру, потому что хозяева нынешней внезапно решили её продать и даже нашли покупателя; съехать надо было до Нового года, а сегодня – пятое декабря.

Ситуация патовая, хоть домой возвращайся, благо в Вильнюсе Джини уже ничего не держало, все её рабочие планы накрылись даже не медным тазом, а ведром с антисептиком, какой смысл продолжать тут сидеть. Вернуться домой было самым простым и разумным решением, но уезжать отсюда ей не хотелось. Дома Джини с нетерпением ждали любящие родители, заранее предвкушающие, как они будут её опекать, воспитывать и утешать, бывшие друзья и приятели, с которыми непонятно, о чём теперь разговаривать, и примерно такие же идиотские карантинные ограничения, как везде. Впрочем, оставаться ей тоже не особо хотелось. За этот неполный год без настоящей работы, разбросанных по миру друзей и свободы передвижения она разлюбила – не то чтобы именно Вильнюс, а сразу всё в целом, весь мир вообще. Куда бы Джини сейчас с удовольствием переехала, так это на другую планету. Потому что на этой, судя по тому, что пишут в новостях и рассказывают знакомые из разных стран, приятных для жизни мест больше нет.

Однако с космическими перелётами дела обстояли даже хуже, чем с обычным туризмом. И шансы на прибытие инопланетян, готовых гостеприимно похищать на опыты всех желающих, объективно, были крайне невелики. Поэтому Джини решила сыграть с судьбой в лотерею: найдётся до конца года жильё по карману в нормальном районе, ладно, останусь, нет – чёрт с вами, поеду домой.

Когда выбираешь из двух почти одинаково безрадостных вариантов, лотерея – самое то. Она, как минимум, повышает твой статус: ты уже не просто беспомощно мечешься панической курицей, а играешь в азартные игры с судьбой. А сдаться и уехать домой в таком контексте означает не «быть никчемной слабачкой», а просто «выполнить договор».

Словом, когда не можешь изменить ситуацию, измени её описание. Не ври себе, не придумывай, строго придерживайся фактов, но романтизируй эти чёртовы факты, насколько хватит воображения, переосмысливай их, украшай, возвышай. Джини всегда так делала, и это работало – в том смысле, что неизменно поднимало ей настроение и придавало сил. А иногда получалось вот как сейчас – судьба ухмылялась с добродушным злорадством: «Ну всё, дорогая, допрыгалась! А если ты у меня в эту сраную лотерею выиграешь? Посмотрим, как ты тогда запоёшь!»

На событийном уровне ухмылка судьбы выглядела как внезапное появление на сайте недвижимости очень дешёвой квартиры в центре. Как и следовало ожидать, совершенно ужасной. Зато без гонорара агенству, договор напрямую с хозяевами. И дозвонилась им с первой попытки. И позвали смотреть сегодня же, не откладывая. И балкон. Какой здесь балкон!

Хозяева произвели на Джини примерно такое же впечатление как квартира. На первый взгляд, ужас кромешный, на второй – ладно, не такой уж кромешный, на третий – да нормальные чуваки. Не крепко сбитая тётка с плотно сжатым ртом-скобкой и несгибаемым намерением оставить тебе под залог на хранение весь нажитый несколькими поколениями её предшественниц хлам, не алкаш, который забудет о договоре, как только пропьёт аванс, не холёный сорокалетний юноша с бородой Артаксеркса, полагающий, что люди, достойные божественной привилегии регулярно пополнять его банковский счёт, непременно должны быть позитивными некурящими веганами – уже хорошо.

Хозяев было двое. Маленький старичок с благообразным тонким лицом, изъяснявшийся сиплым надорванным басом; с явно родного русского он почему-то всё время сбивался не на литовский, как многие местные, а то на какой-то незнакомый славянский[1], то на очень плохой английский; впрочем, во всех вариациях речь его была обильно украшена популярным в народе артиклем «бля». Второй, совсем молодой – его сын? внук? чем чёрт не шутит, любовник? смех смехом, но они всё время держались за руки, как детсадовцы на прогулке, честное слово, держались, так не бывает, нет! – в общем, плечистый громила баскетбольного роста с тёмным, почти шоколадным загаром и всклокоченной шевелюрой, не стриженой, минимум, год. Этот говорил тихим интеллигентным голосом и постоянно за что-нибудь извинялся. Иногда – просто так, ни за что.

– Да, бля, всё будет нормально, не брини[2], донт вори, – сипел старик. – Сада че сви бити, бля, добро[3]. Янг леди клевер энд бьютифул[4], ей, бля, у нас будет гут, вери гут!

– Извините его, – вкрадчивой скороговоркой частил громила, – он взволнован, я, собственно, тоже взволнован, мы оба рады, что на наше объявление сразу откликнулись именно вы; извините пожалуйста, ради бога, скажите, будет ли вам удобно подписать договор завтра после обеда? Но если вам нужно больше времени на обдумывание, вы его несомненно получите, извините мою торопливость, мы ни в коем случае не хотели бы как-то на вас давить.

– Да нечего тут обдумывать, – честно сказала Джини. – Понятно всё. Балкон шикарный и район мой любимый. Хоть сейчас могу подписать договор.

– Ну и хорошо, бля, – обрадовался старичок. – Па добра[5]. Олрайт!

Потом громила ещё добрых четверть часа извинялся, многословно объясняя, почему у них нет при себе ни договора, ни паспорта, ни других каких-то нужных бумаг, зато завтра в обед бумаги непременно появятся, и тогда они всё распрекрасно подпишут. Слушая его оправдания, Джини подумала скучным внутренним голосом, предназначенным для рациональных объяснений: да понятно всё, у них ещё куча просмотров назначена, с такой ценой могут себе позволить придирчиво выбирать жильцов. Хотела сказать на прощание что-нибудь прибавляющее ей очков, вроде: «Вы не беспокойтесь, у меня документы в полном порядке, вид на жительство совсем недавно продлила аж на пять лет», – или: «Я не буду шуметь и водить гостей», – или даже: «Если хотите, я могу заплатить вперёд за три месяца». Но вместо этого она почему-то спросила: «А гвозди в стены у вас забивать можно?» – и получив утвердительный ответ, удовлетворённо кивнула, словно генеральной миссией её жизни было вбить в чужие стены как можно больше гвоздей.

Попрощалась: «До завтра», – без особой надежды, что ей действительно перезвонят, и пошла к выходу.

– Извините, а как вас зовут? – спросил вслед вежливый громила.

– Джини, – сказала Джини. И, спохватившись, что не знакомится в баре с новым приятелем, а вступает в деловые (business, бля) отношения, поспешно добавила: – Это просто производная от «Евгении», меня папа так с детства зовёт.

– Югинка[6], бля! – непонятно, но жизнерадостно высказался старик.

– Очень приятно, – тепло улыбнулся громила. – Вы с моим братом, получается, тёзки. Он Юджин. А я – Михаил.

С братом, значит. С такой разницей в возрасте – брат?! Резвый какой у них был папаша. Или просто бессмертный? Точно, бессмертный и резвый. Как Зевс, например.

Попрощалась с Михаилом и Юджином, которых окрестила про себя Диоскурами, вышла из подъезда во двор, летом, вероятно, уютный, утопающий в зелени, а сейчас – ну, как всё и везде бесснежной зимой. В синих прозрачных сумерках, которые здесь в декабре считаются днём, трагически чернели голые ветки деревьев, мотылялись на зимнем ветру бельевые верёвки, где висело одинокое светло-серое полотенце, украшенное рельефными, как бы выдавленными в ткани буквами: «HOME HOME HOME HOME». В центре двора стоял ветхий как музейная мумия стол, окружённый разнокалиберными колченогими стульями, на одном сидела румяная толстуха в белом полушубке и ярком цыганском платке, курила, причём не простецкую сигарету, а трубку, как какой-нибудь кинематографический капитан. Приветливо взмахнула рукой, звонко крикнула:

– Добрый день!

Джини смутилась – наверное она меня с кем-нибудь перепутала? – но вежливо ответила:

– Добрый.

– Вы же из девятой, новенькая соседка? – спросила толстуха с трубкой.

– Пока ещё не соседка. Не знаю, чем дело закончится, – честно ответила Джини.

– Да отлично всё будет! – заверила её та. – Хозяйка у вас золотая. Я из третьей квартиры, Магда. Будем с вами дружить.

Это было как-то – ну, непривычно. Нормальные люди обычно так себя не ведут. «Будем дружить» в устах напористой незнакомки звучит почти угрожающе, но сейчас Джини даже обрадовалась. Сразу же видно, что отличная тётка. Может и правда подружимся, когда… если я буду здесь жить.

Уже на улице до неё дошло, что толстуха сказала: «хозяйка». А у меня-то хозяева, – думала Джини. – Диоскуры-бля. Два мужика. Значит тётка просто с кем-то меня перепутала. Может, в этом доме сразу две квартиры сдаются? Ладно, какая разница. Главное, она пообещала: «отлично всё будет». Это явно был добрый знак.

Подумав про добрый знак, сама удивилась, осознав, как сильно ей хочется жить в этом доме, дружить с соседями, весной развести цветы на балконе, пить там кофе, возможно, повесить гамак. Это я зря, – огорчилась Джини. – В делах, которые целиком зависят от чужих решений, есть только один способ остаться в сильной позиции: сохранять безразличие. Должно быть всё равно! Желания делают нас уязвимыми. Я это всё уже проходила, в последний раз буквально вот только что, этой весной. Спасибо, макнули мордой в счастливое детство, напомнили, как бывает, когда решения взрослых внезапно крушат твои планы, валяют песочные замки – сиди, хоти сколько влезет, не будет тебе ничего.

А с другой стороны, как же давно я ничего не хотела так сильно, всем сердцем, – думала Джини. – Уже почти забыла, как это здорово – волноваться, искать всюду добрые знаки, мечтать, как всё будет, если получится, авансом, заранее быть счастливой, словно мечты сбылись. Всё-таки желания воскрешают. Оно того стоит, даже если кончится пшиком. Хотеть – хорошо.

Остаток дня Джини, конечно, промаялась. Гадала, сдадут ей эту квартиру, или всё-таки нет? Я этим Диоскурам, вроде, понравилась, – неуверенно думала Джини. – Но они какие-то странные, хрен поймёшь, что творится у них в головах. Может, что мы с дедом тёзки, сработает? Вдруг этот дед – такой же суеверный дурак, как я? Тоже всюду ищет добрые знаки? Было бы хорошо. Да что там, просто отлично было бы. Квартира, конечно, ужасная, но всё-таки в центре города. И балкон ничего себе. И цена. Цена! Даже если мои подработки, не дай бог, закончатся, такую оплату я ещё год потяну. А потом может быть, всё изменится. Границы снова откроются, люди ездить начнут? Ну должно же когда-то? Не может быть, что этот ужас навеки. Год – это очень много. Мир, давай исправляйся! Мне надо, я жду.

Полночи предсказуемо ворочалась с боку на бок, но всё равно подскочила затемно, в несусветную рань. На нервной почве одним махом доделала сразу три книжки-раскраски, от которых её тем сильней тошнило, чем ближе надвигался дэдлайн. Закончила их к полудню, и сразу, как бы призом за сделанную работу зазвонил телефон. «Извините, ради бога, если я слишком рано вас беспокою, – тихим голосом усталого библиотекаря сказал младший из Диоскуров. – Но нам необходимо согласовать наши планы. Скажите, пожалуйста, вам будет удобно в половине третьего встретиться? Чтобы подписать договор».

«Ез, бля!» – торжествующе подумала Джини. Но вслух, конечно, ответила спокойно и сдержанно: «Да».

Дальше было, как в старой комедии – упал, очнулся, гипс. Метафорически, разумеется, так-то Джини не падала. И вместо гипса, когда очнулась, у неё был стандартный годовой договор аренды с правом продления, который она то ли на радостях, то ли просто от недосыпа подписала, даже толком не прочитав, хотя прежде всегда опасалась стать жертвой мошенников, сколько раз снимала квартиру, столько, отдавая аванс, тряслась и договор перечитывала натурально водя пальцем по строчкам, чтобы никаких хитрых фатальных приписок не пропустить. А сейчас подмахнула, не глядя, и полезла за кошельком, обалдев от восторга, что Диоскуры не требуют от неё залог в размере месячной платы. Обычная практика, все так делают, но дед отмахнулся: «Донт, бля, вори, не требамо[7]!» – а громила вежливо извинился, вообще непонятно за что и жестом фокусника извлёк – естественно, из кармана, но Джини показалось, из воздуха – бутылку просекко, принёс из кухни бокалы, налил, а в качестве тоста задвинул телегу про лунный день Лошади, по его словам, идеальный для заключения договоров; впрочем, – поспешно добавил он, – вчерашний день, когда мы познакомились, тоже был очень хороший, двадцатый, Орёл. Не то чтобы Джини верила в лунные календари и прочую астрологию, но в тот момент она натурально выдохнула с облегчением: ну, значит точно всё будет отлично. Если уж даже Луна за меня!

Зима, шардабас, зима

Потом всё как-то внезапно закончилось – и просекко, и Диоскуры, и световой день. Джини осталась одна в своей новой квартире, в синей вечерней декабрьской тьме. Хотела найти выключатель, но вместо этого рухнула на сладко пахнущий мебельным складом диван и заплакала – не по какой-то причине, а просто от избытка впечатлений и сложных чувств.

Плакала, как в детстве, пока не уснула. Когда проснулась, вокруг была уже не предвечерняя синяя, а настоящая угольно-чёрная, глаз выколи, тьма. Нашарила выключатель, щёлкнула; верхний свет Джини не особо любила, всегда освещала свои комнаты лампами, расставленными по углам, но здесь он оказался неожиданно к месту, был квартире к лицу, даже выцветшие обои-поганки в этом свете выглядели сдержанно перламутровыми, как июньское небо перед дождём.

– Прости, дорогая квартира, – вслух сказала сонная Джини. – И вовсе ты не ужасная. А очень даже прекрасная. А что тесновато, так это… просто мне надо худеть!

Сказала и сама рассмеялась от неожиданности. И, кажется, весь дом вместе с ней. Во всяком случае, ощущение у Джини было такое, словно не одна в пустой квартире хохочет, а в компании старых друзей.

На часах была всего половина восьмого, получается, не так уж долго спала, хотя сейчас казалось, целую вечность, и теперь не просто проснулась, а практически заново родилась. Даже как пили просекко с лэндлордами, Джини помнила смутно, а всё остальное – вообще в тумане, словно это не настоящая жизнь, а кино, которое смотрела вполглаза, всё время отвлекаясь на другие дела.

Повинуясь дремучему инстинкту цивилизованного горожанина – проснулся, иди на кухню – Джини туда пошла, хотя на завтрак рассчитывать не приходилось: с собой-то из дома ничего не взяла. Однако на кухне обнаружился маленький капсульный кофейный аппарат. Джини машинально нажала на кнопку, машина бодро зафыркала. Едва успела схватить с полки чашку и подставить под тонкую струйку. Надо же, – умилённо думала Джини, – Диоскуры мне кофе оставили! Даже если нечаянно, всё равно они ангелы. Хостс, бля, оф хэвен[8]. Зевс молодец, что их породил.

С чашкой кофе в руках обошла всю квартиру, удивляясь, что теперь, когда деньги уплачены, и пути назад нет (формально, конечно, есть, но совсем уж несовместимый с бюджетом и здравым смыслом), квартира стала в её глазах не хуже, как обычно бывает, а лучше, чем в первый визит. Комнаты небольшие, но вовсе не настолько фатально узкие, как сперва показалось. А проблему с хранением барахла, накопившегося за пять с лишним лет оседлой жизни, прекрасно решает почему-то не замеченный при первом осмотре встроенный шкаф. И из хозяйской мебели, спасибо боже, только маленький письменный стол и диван. Плюс складные кухонные табуреты. И всё! Ни старых ковров, ни сервантов с витринами, ни чёртова «мягкого уголка». Всё-таки я реально выиграла в лотерею, – подумала Джини. – Это не шутка была.

Открыла дверь на балкон, просто убедиться, что замок нормально работает; сидеть в декабре снаружи – ищи дурака. И натурально застыла от удивления: когда шла сюда, на улице был традиционный декабрьский ветреный ноль, о котором в прогнозах обычно пишут «по ощущениям минус восемь», – и, к сожалению, не врут. А сейчас оказалось – ну, не то чтобы лето, но гораздо теплей, чем она ожидала. Навскидку, плюс десять. И южный ветер; то есть, чёрт его знает, с какой стороны он дует, но по-весеннему тёплый и влажный. Всегда бы так было зимой!

На радостях вытащила на балкон табурет, уселась и закурила; на широких перилах нашлась красивая старомодная пепельница из цветного стекла. Удивилась, что с балкона совсем не видно соседнюю улицу, только двор и деревья, за которыми что-то темнеет – видимо, гаражи. Причём снизу эти деревья казались не особо высокими. Уж точно не до третьего этажа. Но получается, ещё как до третьего, даже выше, всё закрывают; собственно, правильно делают, – думала Джини. – Летом они будут зелёные, вообще красота!

Сидела там, пока не замёрзла – ветер тёплый, а всё-таки очень сырой. Гулять в такую погоду можно нараспашку, без шапки, но если сидеть неподвижно, зябнешь; ладно, для декабря всё равно немыслимо хорошо.

Для декабря, прямо скажем, фантастика, – думала Джини, запирая балкон. Видимо, лунный день вот настолько сегодня удачный. Даже погода – огонь.

Ещё немного побродила по новой квартире, прикидывая, что здесь куда; на самом деле, толку в таких прикидках немного, просто уходить не хотелось. Но надо. Не сидеть же тут до утра. То есть, можно, конечно, сидеть, никто в шею не гонит. Но дома остался компьютер, а в нём – работа. И ещё дома еда. Еда! Вот чего мне сейчас не хватает для счастья, – сообразила Джини. И начала собираться: работа не волк, зато голод не тётка. А если и тётка, то с тяжёлым, вздорным характером. Бессмысленно ей возражать.

В последний момент спохватилась – так, а документы? Где тут мой договор? Диоскуры, конечно, зайчики. И лунный день сегодня отличный. А всё-таки договор на аренду и расписку про деньги лучше не бросать где попало, а всё время носить с собой.

Взяла со стола договор и чуть не грохнулась в обморок, увидев, что хозяйкой квартиры в договоре значится некая Людмила… Людмила Дьявайте. Что?!

Однако была и вторая бумага, копия нотариальной доверенности на имя Михаила Дьявайтиса. Перечитав её раза три и кое-как распознав примерно половину литовских слов, Джини наконец вспомнила, как неистово извинялся в ходе переговоров громила, объясняя, что хозяйка квартиры сейчас в отъезде. Вроде, она их сестра, плюс один к папашиной резвости. Причём, судя по общей фамилии[9], папа у них реально, без шуток Зевс.

Надо же, самое главное я забыла, – изумлялась Джини. – Самое стрёмное! Вот это расслабилась, так расслабилась. Хорошо поспала. Как я согласилась чёрт знает с кем подписать договор аренды? Они мне свои документы вообще показывали? Если даже показывали, я их не сфотографировала, вот молодец, ай да я… Ладно, чего уж теперь. Деньги всё равно отдала. Доверенность, вроде, нормально выглядит. Похожа на настоящую. По крайней мере, печатей на ней до хрена. И лунный день сегодня удачный… тьфу ты! Чем мне поможет Луна? Она планета, ей пофиг. Луна ни за что ответственности не несёт.

Джини нарочно накручивала себя по старой привычке – не расслабляйся! Беспокойся! Думай, что будешь делать, если завтра окажется, что здесь живёт хозяйка Людмила и никаких квартирантов не ждёт. Уезжала на дачу, вернулась, знать ничего не знает – какие деньги? С кем, простите, у вас договор?

Ей всегда иррационально казалось, что если эмоционально вложиться в гипотетически возможную неприятность, то она не случится. Как в институте иногда за хорошую посещаемость и активность в ходе занятий автоматом ставят зачёт.

Что-что, а накручивать себя Джини умела, опыт в этом деле у неё был большой. Но сейчас получалось не особенно убедительно; положа руку на сердце, не получалось вообще ни черта. Тревожные мысли глухо бубнили, как соседское радио за стеной, а вся остальная Джини существовала отдельно от них, по-прежнему очень довольная новой квартирой, исполненная детского доверия к Диоскурам и мирозданию в целом, а потому спокойная, как удав. Даже не стала звонить Михаилу-громиле, хотя тот предлагал обращаться в любое время, они с братом живут в соседнем подъезде и всегда готовы помочь. Это, кстати, тоже проблема, хуже нет, когда хозяева съёмной квартиры живут в том же доме. Даже если нормальные и не лезут, всё равно сам факт их соседства ощущается как контроль, – думала Джини, но почему-то сама этим мыслям не верила. Как чужой назойливой тётке, которая зачем-то залезла в твою распрекрасную голову и начала там тревожно квохтать.

Сунула договор и доверенность в ящик стола – делать не хрен, туда-сюда с ними таскаться – оделась, проверила, закрыты ли краны и окна, погасила свет, негромко сказала вслух: «Спокойной ночи, завтра приду. И чтобы мне никакой Людмилы! Теперь я тут живу».

* * *

В подъезде было темно. Сперва Джини пробиралась наощупь, крепко держась за перила, но чем ниже она спускалась, тем становилось светлей. На первом этаже стало вообще всё прекрасно видно, потому что входная дверь была нараспашку, а во дворе горел одинокий, но яркий фонарь.

За столом, где вчера курила толстуха, сидели четверо, лиц отсюда было не различить. Пока Джини мучительно размышляла, надо ли здороваться с незнакомцами, если ты теперь их соседка, или лучше не стоит, один из них приветливо взмахнул рукой и сказал: «Добрый вечер», – а другой попросил: «Извините пожалуйста, подойдите к нам на минуточку, если вас это не затруднит», – и Джини сразу узнала одного из своих лэндлордов. Ну или всё-таки – время покажет – удачливых аферистов. С другой стороны, – оптимистически подумала Джини, – если они аферисты, им сейчас, наверное, надо не на месте преступления околачиваться, а куда-нибудь в Аргентину с моими деньжищами удирать?

Дед тоже был тут. При виде Джини он просиял и объявил всем собравшимся:

– То Югинка. Мы факин лаки, счастливчики. Тако добра девойка[10] будет, бля, теперь жить у нас. – И спросил Джини: – Хочешь чаю, тёзка? Имамо термос[11], фул, бля, оф пёрфект ти[12]!

– Ну, раз пёрфект, давайте, – согласилась Джини.

Дед немедленно вручил ей детскую пластиковую кружку с тигрёнком, полную очень крепкого горячего чая с лимоном и ромом. Джини попробовала и восхищённо выдохнула:

– Ух! Отлично вообще!

– Рада, что вам нравится, – сказала сидевшая рядом с дедом женщина, симпатичная, остроносая, похожая на лису, хотя не рыжая, а брюнетка; ну, значит, на чернобурую. – Я этих красавцев долго учила правильно заваривать чай.

– Кровь пила вёдрами, – подтвердил невзрачный мужичок средних лет в спортивном костюме. – То мы чай покупаем какой попало, то храним не как полагается, то вдруг с какого-то перепугу нельзя его заливать крутым кипятком. Рута вообще ужасная. Берегитесь! А то сами не заметите, как она вас чему-нибудь возьмётся учить. И научит, будьте спокойны. Вопрос – чему?

Рута-чернобурка рассмеялась, явно довольная тем, как её представили. И успокоила Джини:

– До Рождества можете не особо беречься, я пока в школе над детьми издеваюсь. Но на каникулах вполне могу заскучать.

– Вы извините, пожалуйста, что мы сразу так запросто, – сказал Джини громила-Диоскур. – Просто мы все с детства знакомы. Давно здесь живём. И уже как-то привыкли, что каждый сосед – по умолчанию старый друг.

– Здорово, – улыбнулась Джини. – Как в какой-нибудь детской книжке. Я всегда героям завидовала, когда в книге описывалось, какой у них дружный двор. Думала, в жизни так не бывает.

– Да всё бывает, – заверила её чернобурка. – Просто что-то всегда и со всеми, а что-то так редко, что считается невозможным. Но иногда для некоторых возможно всё.

– У меня сегодня весь день такой получился, – призналась Джини. – Когда уже перестаёшь понимать, что возможно, а что нет. И кстати, о невозможном, – сказала она Диоскурам. – Спасибо за кофе! Когда вы ушли, я присела на диван на минуточку, и сама не заметила, как уснула. Проснулась, пошла на кухню, а там кофеварка. Вроде, мелочь, а всё равно невозможная. Я так удивилась! Два раза осматривала квартиру, а её не заметила. Но главное чудо даже не это, а что в машине были и капсула, и вода. Я на такое вообще не рассчитывала, машинально кнопку нажала, а она – фыр-фыр-фыр! И кофе полная чашка. Выпила и как заново родилась.

Диоскуры озадаченно переглянулись. Наконец громила сказал:

– Вы нас извините, пожалуйста. Мы и сами не заметили, что у вас на кухне осталась кофемашина. Вроде всё лишнее постарались оттуда убрать. Надеюсь, она занимает не слишком много места? Если вам не нужна и мешает, скажите, мы можем забрать, у нас кладовка большая. Но если нужна, то пусть остаётся, – поспешно добавил он. – Извините, если вам показалось, будто я хочу её у вас отобрать!

– Пусть остаётся, – решила Джини. – Я вообще-то капсульный кофе не очень. Но сегодня ваша машина мне практически жизнь спасла.

– Вери гут, бля! – обрадовался дед.

Джини была с ним совершенно согласна. Лучше не скажешь, причём обо всём сразу, включая тёплую, как на юге погоду, соседские посиделки во дворе на раздолбанных стульях, кружку с тигрёнком и налитый в неё крепкий чай.

– Как же здорово, – сказала она. – Какой, вы говорили, лунный день? Двадцать первый?.. Хотя двадцать первый лунный день раз в месяц бывает, а так хорошо всё-таки гораздо реже. Счастье, что хотя бы не «никогда»! Но чтобы ещё и погода такая шикарная, теплынь посреди декабря…

– Это вам спасибо, – совершенно серьёзно ответил громила. А дед ласково просипел:

– Твой подарочек, сенкью, бля!

– Вряд ли погода моя заслуга, – улыбнулась Джини. – Вот чего я точно не умею, так это циклонами управлять.

– Ещё чего не хватало, такой ерундой заниматься! – неожиданно возмутился громила. Но тут же спохватился: – Извините, пожалуйста, моё возмущение; разумеется, оно было направлено не на вас. Я уверен, что вам бы в голову не пришло грубо менять погоду по своему усмотрению. Она сама изменилась. Но специально для вас. Вы же любите тёплые зимы?

– Очень, – кивнула Джини. – Даже больше, чем лето… Нет, вру, лето всё-таки круче. Но как же приятно его дожидаться, когда такая зима!

Допила чай, поставила кружку на стол и вдруг сказала, хотя в жизни не думала, что однажды станет болтать с посторонними о подобных вещах:

– Когда я была маленькая, придумала волшебное королевство; на самом деле, почти все дети что-то такое придумывают, ничего удивительного тут нет. Но главное, я же сперва решила, что у меня там будет вечное лето! А потом поняла, что так оно всем надоест. Всё одинаковое надоедает, даже хорошее. Даже мороженое, если есть его на завтрак, обед и ужин изо дня в день. И тогда придумала такое волшебное время года – тёплую зиму, которая наступает внезапно, в любой момент. И длится, пока деревьям не надоест жить без листьев, деревья в моём королевстве были самые главные, не помню, почему я так решила, но все важные вопросы зависели от них…

– А как же весна и осень? – спросил мужичок в спортивном костюме. – Нехорошо получается, если совсем без них!

Он говорил таким деловитым тоном, словно Джини не рассказывала о своих детских фантазиях, а представляла комиссии под его руководством проект изменения климата на Земле.

– Сейчас мне самой так не нравится, – улыбнулась Джини. – Но в детстве я весну и осень совсем не ценила. Не понимала, в чём их смысл и кайф. Так что смешной в моём королевстве был климат: длинное лето-лето-лето, хлоп! – внезапно зима. Но тёплая, чтобы в шубу не кутали и не заставляли носить тяжёлые сапоги. И короткая, всего на неделю. Или вообще дня на три. У этой короткой тёплой зимы даже было какое-то специальное название, жалко, не помню. На «Карабас-Барабас» похоже, но точно не «карабас»…

– Шардабас, – негромко сказал громила.

– Что? – растерялась Джини. – Как вы сказали? Ой, господи. Точно же! Месяц шардабас! Но откуда вы знаете? Быть такого не может! Я никому не рассказывала. И сама давным-давно всё забыла… почти.

– Извините, – вздохнул громила. – Я не нарочно. Просто я почему-то часто угадываю. Некоторые знакомые думают, я их мысли читаю. Но я не настолько бестактный! Извините меня, пожалуйста. Я нечаянно угадал.

Джини только головой покачала. Сказать на это ей было нечего. Ей даже подумать было нечего. Оставалось только сидеть и молчать.

– Да не берите в голову, – сказала ей Рута-чернобурка, подливая ей чаю из огромного термоса. – Мы все тут немножко странные. Вы, кстати, тоже. И это скорее приятная правда обо всех нас.

– Ну вообще, да, – согласилась Джини. – Сама иногда думаю, что странности – лучшее, что во мне есть.

– Так именно! – обрадовалась Рута. – И во мне тоже. Во всех.

Джини кивнула и уткнулась носом в кружку. Ей, с одной стороны, было страшно неловко, что так разоткровенничалась с незнакомцами. Хуже того, с соседями. Это не попутчики в поезде, не выйдешь на своей станции, не денешься от них никуда! А с другой стороны, она была почти неприлично счастлива. Всю жизнь о чём-то таком мечтала. В смысле, легко сходиться с людьми и болтать с ними не о скучном-необязательном, а о важных и интересных вещах. Например, о волшебном королевстве Джин-Джини, названном, разумеется, в честь своей королевы, а как же ещё.

– Хорошо, что мы познакомились, – сказал, поднимаясь, мужичок в спортивном костюме. – Будете переезжать, зовите на помощь. Или если закажете что-то тяжёлое, курьеры сейчас завели моду бросать покупку внизу у подъезда, дальше не несут, хоть стреляй. Типа у них санитарные ограничения ради нашей же безопасности; на самом деле, просто паршивцы ленивые, рады, что можно грузы больше по лестницам не таскать. Короче, если что, не стесняйтесь, сразу зовите меня. Я Артур, живу в четвёртой квартире. В том подъезде, код простой – два нуля.

– Спасибо, – улыбнулась Джини. – Для переезда я машину с грузчиками буду заказывать, вещей слишком много. Но как же здорово, когда тебе хотят помогать!

– А ты чего, домой, бля, тако брзо[13] намылился? – спросил дед Артура.

– Ну так холодно стало, – ответил тот. – Для настоящей зимы я слишком легко одет.

– Экзэктли[14], бля, постало је хладније[15], – согласился дед.

Джини только тогда осознала, что тоже замёрзла. Как-то очень резко похолодало. Не ужас-ужас, обычный плюс-минус ноль, как всегда в декабре. Но по контрасту с недавней теплынью всё-таки ужас. Практически карачун!

– Извините, пожалуйста, мы вас заболтали, – спохватился громила, который всё это время сидел, мечтательно уставившись куда-то во тьму за деревьями. – И заморозили. Если вам надо, вы идите, пожалуйста. Теперь уже можно. И переезжайте скорей!

– В середине недели планирую, – кивнула Джини. – Раньше просто вещи не упакую, я медленная. А так-то прямо сегодня бы тут осталась. Хорошо спится у вас!

– Извините, но не у нас, а вас, – поправил её громила. И так тепло улыбнулся, что Джини перестала стучать зубами. Но всё равно поднялась из-за стола.

Интересно, почему он сказал: «Идите, теперь уже можно»? – запоздало удивилась Джини, когда вышла на улицу. – Типа раньше было нельзя?.. Да ну, ерунда, конечно. Наверное, «можно» в том смысле, что компания всё равно по домам расходится. Или что я чай уже допила.

Зима, осень

Переезд был ужасен, как все переезды – в том смысле, что в процессе сборов любой человек, включая неимущих аскетов, неизбежно обнаруживает, что у него слишком много вещей. А у художника их вдвое, втрое, вчетверо, в плюс бесконечность больше, и не выбросишь ни черта. Хуже того, далеко не всё можно просто упхать в коробки, чтобы таскали грузчики, часть приходится перевозить самой, бережно и аккуратно. Целое дело, особенно когда у тебя нет ни машины, ни друзей с машинами, ни даже друзей без машин, вообще никого, потому что все, кого можно позвать на помощь, разъехались по разным странам и городам. Ещё недавно это было такой весёлой игрой в свободу: договариваться с подружками, где встречаться на кофе, из вариантов на этой неделе – Вена, Рига и Будапешт, выбирать между вечеринкой в Берлине и свиданием в Барселоне, говорить старинному другу: «Надоел мне твой Питер, давай уже дуй ко мне». И вдруг внезапно все оказались заперты в клетках, каждый в своей. Тупо, конечно, что за столько лет не обзавелась компанией в Вильнюсе, – думала Джини, аккуратно раскладывая свои альбомы и папки с рисунками на заднем сидении такси. – С другой стороны, кто их знает, этих несбывшихся местных приятелей, может они сидели бы сейчас по домам перепуганные, вместо того, чтобы моё барахло носить.

Ладно, чёрт с ними, нет, значит нет. Главное, в какой-то момент переезд всё-таки завершился. Джини его благополучно пережила. И даже умом особо не повредилась, только устала за эти несколько дней, как ездовая собака. Расплатилась с грузчиками, закрыла за ними дверь, зачем-то пересчитала коробки, хотя не помнила, сколько их должно быть, выдохнула, упала прямо в пальто на диван и проспала до вечера. Проснулась счастливая – я это сделала! – и такая голодная, хоть коробки грызи.

Из еды в доме были перец, соль, кардамон и корица, да и те непонятно в какой из коробок. И капсулы для кофейной машины. А лучше бы, – алчно думала оголодавшая Джини, – для борщевой! Или котлетной. Сырно-ветчинно-колбасной. Машины для пирогов! В общем, понятно, что дома уютно не отсидишься, придётся выйти в открытый космос, то есть, на улицу. И мамонта там завалить, пока бегают, в смысле, пока супермаркеты не закрылись. Они же, заразы, сейчас работают, в самом лучшем случае, до восьми.

Что можно заказать доставку готовой еды из любого кафе-ресторана на выбор, Джини сообразила уже во дворе. Несколько секунд колебалась – может, вернуться, сделать заказ и томно возлежать на диване в ожидании одинокого пира во время чумы? С другой стороны, пока они приготовят и привезут, я в супермаркет три раза сбегаю, – решила она. – Пицца-суши дело хорошее, но дома должны быть хлеб, молоко, сыр, яйца. И мандарины. И шоколад. Тем более, что погода отличная – условно отличная, для декабря. Чуть выше нуля и безветренно. В такую даже приятно гулять. Ещё бы пирожок какой-нибудь в зубы, да почти всё равно что, лишь бы прямо сейчас. Здесь, вроде, на соседнем углу сетевая кофейня, – вспомнила Джини. – Сейчас везде всё только навынос, но мне-то и надо навынос. Какой-нибудь круассан.

Приободрившись, Джини вышла на улицу и вдруг заметила, что на первом этаже её дома расположено заведение с лаконичной вывеской – «Кафе». Надо же, – удивилась она, – до сих пор не заметила, что внизу есть кафе. Предположим, когда квартиру смотреть приходила и договор подписывала, волновалась. Но потом-то как пропустила? То ли я во двор с другой стороны заходила, – неуверенно подумала Джини, – то ли просто голодная не была. Ладно, сейчас-то заметила. Очень вовремя! Наверняка там есть пирожки.

Кафе явно работало, во всяком случае, внутри горел свет. Джини толкнула дверь, вошла и попала в настоящее олдскульное кафе позднесоветских времён – с бледно-жёлтыми кафельными стенами и высокими столиками, за которыми можно только стоять. Натурально чудом выживший анахронизм.

В моём детстве такие ещё попадались, – вспомнила Джини, озираясь по сторонам. – Но к началу нулевых их уже нигде не осталось; собственно, не то чтобы их было жаль. В тех кафе продавали мутный серый напиток, почему-то называвшийся «кофе», бутерброды с заветренным чем бог послал, иногда появлялась свежая выпечка, но смысл был не в этом, а в коньяке, разноцветных ликёрах, настойках и другой крепкой выпивке на разлив. И публика там была соответствующая, битые жизнью, но ещё не совсем пропащие, желающие культурно выпивать в помещении, условно умеренные алкаши.

Но в этом конкретном кафе было пусто. Естественно, сейчас везде пусто, сраный, из пальца высосанный карантин. Однако за прилавком тоже никого не было, и вот это, конечно, напрасно: в стеклянной витрине на картонных тарелках лежали аппетитные, тёплые даже на вид пирожки. Джини растерянно огляделась: эй, а бариста, бармен, буфетчица – или как они в подобных заведениях называются – где? Но вместо бариста-буфетчицы обнаружила только очередной анахронизм – примерно из той же эпохи, что жёлтый кафель и стойки, но из совсем иного пространства – ярко-красный музыкальный автомат. Джини не кидала в него монетку, вообще ничего не трогала, даже близко не подошла, только зачарованно смотрела на эту игрушку, но автомат, словно бы воскрешённый её вниманием, щёлкнул, пискнул, загудел и вдруг заиграл. Песню Джини узнала сразу, с первых аккордов – «Whisky Bar», но не в привычном исполнении Моррисона, а с женским вокалом, на её неискушённый слух, чуть ли не оперным[16]. Всё равно это было здорово – как старого друга семьи случайно на улице чужого города повстречать.

– Вы откуда тут взялись? Я вас не знаю, – сказал кто-то, Джини показалось, что над самым ухом, хотя рядом с ней никто не стоял. Голос был низкий и одновременно по-птичьи пронзительный, резкий, какими бывают только женские голоса. Музыкальный автомат булькнул, хрюкнул и умолк буквально на полуслове – на полуноте! Как подлиза-хорошист при виде учителя, пока не сказали: «давай дневник».

Обернувшись, Джини увидела, что за стеклянным прилавком возникла бариста, она же буфетчица. Но явно никакой не бармен. Невысокая, очень худая, но не хрупкая, а по-спортивному крепкая тётка с кудрявой седой шевелюрой и неожиданно молодым скуластым, таким же резким, как голос лицом. И без медицинской маски, или хоть какой-нибудь тряпки на подбородке, вот это совсем удивительно. Эту дрянь люди теперь даже на улицах носить обязаны под угрозой какого-то зверского штрафа, а в заведении общепита за такое нарушение хорошо если не сразу расстрел.

Тётка выглядела сердитой, и голос её звучал неприветливо, но встретившись с Джини глазами, она улыбнулась как-то даже обескураживающе тепло.

Джини невольно улыбнулась в ответ. И сказала:

– Конечно вы меня не знаете. Я здесь в первый раз. Только сегодня в этот дом переехала. И вдруг обнаружила, что у нас внизу есть кафе.

– Так вы новенькая соседка! – обрадовалась бариста-буфетчица. – Мне Юджин про вас говорил. Вы – его тёзка, верно? Я – Тома. Тоже живу в этом доме, в шестой квартире. Я почему так удивилась – была совершенно уверена, что заперла дверь, а ключи есть только у самых близких друзей.

– Ой, так у вас закрыто? – смутилась Джини. – Извините! Дверь не была заперта.

– Да не за что, – отмахнулась Тома. – Сама растяпа. Я не то что закрылась, просто выходила по делу. Но уже вернулась, как видите. И если хотите, могу вас накормить.

– А накормите, – кивнула Джини. – Я потому и зашла, что очень голодная, до магазина нет сил терпеть. С чем у вас пирожки?

– Пирожки с таком! – рассмеялась Тома. – Знаете такое выражение?

– Ни с чем? – неуверенно предположила Джини.

– Именно. А эти конкретные пирожки – вообще муляжи.

– Муляжи?!

– Ну да. Для привлечения внимания, как говорится. Чтобы было понятно, что здесь в принципе есть еда, а не только вода и пиво. Настоящая свежая выпечка в витрине мгновенно черствеет. Жалко! А сегодня я пирожки вообще не пекла. Зато у меня есть куриный бульон, огуречный салат и котлеты. Нести?

– Суп и котлеты навынос? – засомневалась Джини. – Не надо. Мне бы что-то такое, что можно съесть на бегу.

– Да зачем же навынос? – удивилась та. – Прямо здесь и садитесь. Поешьте спокойно. Я никуда не спешу.

– А разве можно? – изумилась Джини.

Она имела в виду карантинные правила, но Тома поняла её по-своему и спохватилась:

– Ай, ну да, сесть-то некуда. А стоя – не дело. Ничего, сейчас что-нибудь сообразим.

Джини ничего не успела ответить, а Тома уже притащила откуда-то из подсобки истошно-жёлтый икейский пластмассовый стул, поставила возле высокой стойки, звонко хлопнула её по столешнице, и та мгновенно стала в два раза короче, то есть как раз высотой с обычный обеденный стол.

Ни фига себе мебель, – изумилась Джини. – Чего только не придумают. Современный стол-трансформер, убедительно имитирующий старосоветский винтаж!

– Так нормально, – сказала Тома, не вопросительно, а утвердительно. – Садитесь давайте. Я сейчас.

Она убежала, а Джини неуверенно села, почему-то на самый краешек стула, достала из кармана пальто телефон, посмотрела на время, подумала: сейчас всего половина седьмого, успею ещё в магазин. Поесть в ресторане; ладно, в кафе, столовой, закусочной, рюмочной по нынешним временам – великое чудо и приключение похлеще визита в тайный опиумный притон.

Бульон был наваристый и прозрачный, над котлетами хотелось рыдать, как в юности от стихов. Но больше всего Джини потряс салат; собственно, не сам салат, он был предельно простой – соль, перец, капелька уксуса, много зелёного лука – а вкус огурцов. Яркий, острый, свежий, как в детстве, когда летом на улицах появлялись старушки из пригородов с вёдрами, полными выращенных на грядках мелких, кривобоких, неописуемо вкусных овощей.

– Где вы огурцы покупаете? – спросила Джини. – Я думала, таких уже не бывает. Тоже хочу.

Тома оторвалась от книги – толстой! бумажной! завёрнутой по-старинке в газету, чтобы обложку беречь! – нахмурилась, вспоминая.

– Да чёрт его знает, забыла уже, – призналась она. – Скорее всего, на рынке. Но я везде удачные покупаю. Умею овощи выбирать.

– Да я, вроде, тоже умею. Но это не особо помогает, когда выбираешь между двумя сортами безвкусного пластика. Да хоть десятью!

Тома надолго задумалась.

– Здесь есть очень неплохой магазин, – наконец сказала она. – Недалеко, примерно четыре квартала. Я туда как раз собираюсь. И вас могу отвести.

– Вот это здорово! – восхитилась Джини. – Я же как раз за продуктами вышла. А мы успеем? Он до которого часа работает? Не до семи?

– Понятия не имею, – пожала плечами Тома. – На дверях не написано. Но я пару раз туда вообще заполночь приходила, и магазин был открыт.

– Фантастика, – вздохнула Джини. – Я думала, по ночам уже вообще никто не работает. Даже большая Максима, бывшая круглосуточная, теперь только до десяти. Но я её очень не люблю почему-то. То ли свет там какой-то не тот, то ли дизайн, не знаю, но мне там становится так уныло, что уже не хочется ничего покупать.

– Какое интересное место! – почему-то обрадовалась Тома.

– А вы там что, никогда не были? – удивилась Джини.

– Нет. Не была ни разу! – весело призналась та. – Не люблю слишком большие супермаркеты, я от них устаю. Но теперь даже любопытно стало. Может когда-нибудь и зайду… Так. Вы доели? Выпить хотите? За счёт заведения. Не стесняйтесь, я всех в первый раз угощаю. Такая традиция. Виски, коньяк, или джин?

– Ой, – ответила Джини, которая оказалась не готова к такой постановке вопроса.

– Оя нет, – пригорюнилась Тома. – У меня вообще так себе выбор напитков. Но могу предложить тёмный ром.

Джини так и не поняла, шутит та, или нет. Но была поставлена перед фактом, вернее, факт был поставлен на стол перед ней. Маленькая стеклянная рюмка в виде черепа; такие, – вспомнила Джини, – когда-то в Тайгере продавались, я себе не купила и жалела потом. В черепе чрезвычайно фотогенично переливался, отражая все источники света разом, тёмный как сама неизвестность напиток, видимо, обещанный ром.

– Я тоже выпью, – решила Тома. – Для храбрости. И за знакомство. И за ваше новоселье. И ещё… Да у нас с вами столько поводов, что бутылку могли бы выдуть! Но пожалуй, сегодня – всё-таки нет.

– Бутылку точно не надо, – согласилась Джини. – Но за идею спасибо. Новоселье обязательно надо отпраздновать, чтобы на новом месте жилось веселее. А я забыла. Раньше друзья бы напомнили. Да где они все теперь.

– Ну вот видите, я напомнила, – улыбнулась Тома. – Справилась с ролью друга. Возможно, я и есть ваш друг? Вымышленный. Вы в детстве, случайно, ни о ком таком не мечтали?

– Ох, да о чём я только тогда не мечтала! – честно ответила Джини. – И о друзьях тоже. О волшебных, конечно. Чем больше, тем лучше. О целой толпе!

– Тогда с почином, – Тома подняла свой стеклянный череп, приветливо им взмахнула, как бы чокаясь на расстоянии. – Хорошо вы мечтали! Буду первой волшебной подружкой в этой вашей вымышленной толпе.

Джини тоже взмахнула черепом-рюмкой и залпом выпила ром, приготовившись к худшему, в смысле, к трудному, к обжигающе-крепкому, дерущему горло глотку. Ром она раньше пила только в коктейлях, считала грубым пиратским напитком и совершенно не ожидала, что он может быть настолько хорош на вкус. Вот бы все разочарования так выглядели, – подумала Джини, поставив пустую рюмку на стол. – Собираешься с мужеством, готовишься к подвигу, а подвиг не нужен, всё и так хорошо.

– Спасибо, – сказала она. – Так здорово получилось! Прекрасное новоселье. Ужин в кафе, как раньше. И этот ваш ром. Вы когда в магазин собираетесь?

– Да хоть прямо сейчас, – пожала плечами Тома. – Мне только одеться надо.

– Отлично, – кивнула Джини. – Я как раз пока на улице покурю.

– Зачем на улице? – удивилась Тома. – Или вам на свежем воздухе больше нравится? Тогда идите конечно. И стул прихватите. Но вообще покурить можно и здесь.

– Прямо в кафе? – Джини ушам своим не поверила.

– Ну да, – кивнула Тома. – Вентиляция здесь нормальная. В этих стенах столько поколений окрестных забулдыг когда-то курили с утра до ночи, что я таких страшных чисел не знаю. Не стесняйтесь вообще.

Встала, подлила Джини в рюмку рома, совсем немного, черепу до отсутствия носа, а не как в прошлый раз до отсутствия глаз. Сказала:

– У меня здесь свои порядки. Как мне нравится, так и можно. Иначе зачем вообще нужно это кафе.

Подошла к музыкальному автомату, нажала какую-то кнопку, и автомат заорал дурным голосом: «Right now I am an antichrist!»

– Божечки! – умилённо вздохнула Джини. – Секс Пистолз[17]!

– Да, – подтвердила Тома. – «Anarchy in the UK»[18].

Тома ушла одеваться, и Джини осталась одна посреди бледно-жёлтого кафеля, с рюмкой-черепом и сигаретой, сидела, курила под ностальгические вопли Джонни Роттена, приглушённые, впрочем, до комфортного тихого фона – ну, какая у нас тут анархия, такие и вопли, честно всё. И ведь даже не заподозришь, что умерла и попала в рай, – весело думала Джини. – Для рая тут всё-таки как-то недостаточно просветлённо. И чересчур хорошо!

– Я тут сидела, гадала, не попала ли в рай ненароком, – сказала она, когда Тома вернулась в искусственной розовой шубе, огромной, как стог. – Но решила, что для рая здесь слишком прекрасно. Поэтому вы с меня деньги за ужин возьмите, пожалуйста.

– Деньги? – опешила Тома. Но тут же махнула рукой, рассмеялась: – Ай, ну да! Совершенно забыла, что в кафе за еду берут деньги. Ай да я! Бизнес-леди, нет слов. Но кстати о бизнесе, это был не ужин, а бизнес-ланч за пять евро. На ночь глядя, значит, со скидкой. Тем более, я же положенный кофе с пирожным вам не дала. Кофе поленилась варить, а пирожные кончились. Короче, с вас два евро, соседка, и это моё последнее слово, больше не возьму. Если мелочи нет, потом занесёте. Я карты не принимаю, причём не из каких-то анархических соображений, а поневоле. Терминал навернулся. Техника ненавидит меня.

– Да вроде есть мелочь, – сказала Джини, роясь в карманах. – Не всю наличку таксистам и грузчикам отдала. – Ну у вас и цены! По-моему, выходит гораздо дешевле, чем если бы я приготовила всё сама. Хоть каждый день к вам обедать ходи.

– Каждый день не получится, – беспечно ответила Тома. – Я кафе открываю только под настроение. Когда приходит охота в хозяйку кафе поиграть.

Джини смотрела на неё с открытым ртом. Ну и бизнес! С такими ценами, да ещё и работать не каждый день. Как она вообще на плаву держится?

– Да нормально, жить можно, – рассмеялась Тома, явно прочитав её мысли. – Я же только соседей кормлю за полцены. А помещение – часть моей же квартиры, аренду платить не надо. Это смешная история, я вам когда-нибудь расскажу, а сейчас мне жарко, я в шубе, пошли!

На улице за это время ещё потеплело, хотя к ночи, по идее, должно холодать. Но странно было даже не это, а головокружительный сладкий и горький запах, который сильнее рома пьянил.

– Так обычно осенью пахнет, – сказала Джини. – Ну точно! В конце октября. Мокрая земля, палые листья, из труб печной дым; ну, дым-то, понятно, и зимой остаётся. Но запах листьев откуда?.. Ой, мама. Смотрите, они же правда лежат на земле! Не чёрные, прелые, страшные из-под талого снега, а как будто упали буквально вот только что.

Земля под их ногами действительно была усыпана жёлтыми кленовыми листьями. Не таким густым ковром, как обычно в конце октября, потому что ой, ма… Нет, мама тут не поможет. Поэтому пусть будет «ой, господи». Большая часть листьев ещё была на деревьях, победительно золотилась в тусклом фонарном свете. В декабре, в середине чёртова декабря! Да ну нет, не может такого быть, – думала Джини. Но оно – было. И от её неверия не девалось никуда.

– А разве сейчас не осень? – удивилась Тома.

– Ну, не совсем, – деликатно ответила Джини. – Сейчас… э-э-э… немножко зима.

– Ай, да какая разница, – отмахнулась Тома. – Не лето же?

– Не лето, – эхом повторила Джини.

– Значит, всё в порядке, – рассмеялась Тома. – В пределах нормы. Хотя расстегнуться не помешает. Ну что, пошли?

Джини шла как во сне, контуженная этой внезапной вызывающе тёплой и яркой осенью, а ещё больше – пофигизмом соседки. Она тоже видит деревья и листья, то есть, мне не мерещится, – думала Джини. – Но совершенно спокойна, даже по сторонам не оглядывается, как будто подобное происходит с ней каждый день.

В этом состоянии она не узнавала знакомые улицы, о том чтобы сосредоточиться и запомнить дорогу, вообще речи не было. Только отметила, что они пересекли центральный проспект, где было на удивление людно, словно нет никакого локдауна. Или его уже отменили? – неуверенно подумала Джини. – Ну мало ли? Я же новости не читала. Всё может быть.

По маленькому супермаркету она тоже бродила сомнамбулой, разглядывая продавцов и покупателей с открытыми лицами – ну точно, получается, ограничения отменили, других объяснений нет – и незнакомые упаковки. Сами продукты, вроде, обычные, но от других производителей. Не как везде. Она бы, чего доброго, так и ушла отсюда с пустыми руками, но Тома, увидев её пустую корзину, взяла дело в свои руки и быстро набрала ей недельный запас продуктов, время от времени спрашивая: «Яйца надо?» – «Вы помидоры вообще едите?» – «Сыр любите? А маслины?» – «А соль и сахар у вас дома есть?» Она ещё бутылку вина к покупкам добавила, нахваливая сорт «Примитиво» и жаркий, идеальный для винограда восемнадцатый год. И в кассе вино без вопросов пробили, вот что самое удивительное. Хотя было уже начало девятого, а алкоголь продают до восьми.

Когда они вышли в тёплую осень с покупками, Джини была на грани счастливой истерики. Ей хотелось кричать: «Как прекрасно!» – визжать от ужаса, танцевать и рыдать. Тома подхватила её под локоть, забрала один тяжёлый пакет, сказала тепло и ласково, словно погладила голосом по голове:

– Просто здесь всё, как мне нравится. Осень, город, люди и маленький магазин. Это нормально. Привыкнете. Ещё сами будете проситься со мной погулять.

– Ещё как буду проситься, – кивнула Джини, которая от этого ничего не объясняющего объяснения мгновенно успокоилась. По крайней мере, больше не хотела рыдать.

Рыдала она уже потом, дома. Дважды. Когда попрощалась с Томой в подъезде, поднялась на свой третий этаж, вошла и сразу нараспашку открыла окно, чтобы дом наполнился запахом осени. Но с улицы пахло не мокрыми листьями, а зимней свежестью и морозом. Деревья стояли голые, вокруг фонарей сияющим хороводом кружился снег. И когда, умывшись и успокоившись, пошла разбирать покупки и, не помыв, а небрежно вытерев рукавом, надкусила самый маленький помидор. У него был яркий, острый, почти забытый вкус времён её детства, как у огурцов из салата, теперь таких уже не бывает; но вот же, бывают! – думала Джини, пока ела помидор, подсоленный её же слезами, и улыбалась, и плакала, и сама себе отвечала что-то совсем уж странное: так он не из «теперь», а из «никогда».

Зима, ферсанг, зима

Несколько дней Джини жила как в тумане; в этом тумане она разбирала коробки, наводила уют и даже пыталась работать; последнее, будем честны, почти безуспешно, но это не страшно, работы было немного, а дэдлайн – безмятежно далёк.

Каждый день она обязательно выходила из дома, хотя погода совершенно не располагала к прогулкам – специально, чтобы посмотреть на кафе. То есть, Джини хотела не просто посмотреть, а зайти, но приходилось ограничиться только осмотром: кафе было закрыто – и утром, и днём, и вечером, дверь заперта, в окнах темно. Ладно, по крайней мере, вывеска «Кафе» оставалась на месте. После прогулки по осеннему городу, похожей на сон больше, чем все сны вместе взятые, но оставившей по себе наяву полный холодильник продуктов, Джини совершенно не удивилась бы, обнаружив, что вывески нет.

Ещё Джини пыталась отыскать магазин, куда они с Томой ходили – осенью, по тротуарам, усыпанным жёлтыми листьями, день, два, уже три дня назад. Пересекала центральный проспект, снова безлюдный – локдаун никто, к сожалению, не отменял – бродила по улицам и переулкам в надежде наткнуться на маленький супермаркет; естественно, не нашла. В остальных магазинах продавцы и покупатели были в масках, ей самой тоже приходилось до носа натягивать шарф, а алкоголь по-прежнему продавали строго до восьми вечера. Из репродукторов в торговых залах звучал идиотически жизнерадостный голос диктора, взахлёб излагающий правила и запреты, старые и новые вперемешку: защищаться, спасаться, антисептиком протираться, закрывать маской рты и носы, при покупке алкоголя на кассе придётся снять маску и показать удостоверение личности, кто откажется снимать маску для сличения с фотографией, тому не продадут алкоголь, без маски запрещено, в маске запрещено, всё запрещено, ничего не разрешено! Вот зря, – мрачно думала Джини, – я научилась понимать литовский язык, – и поспешно выскакивала из магазина на улицу. Ну его.

* * *

Вывеска «Кафе» исчезла вечером четвёртого дня. И вход в кафе тоже исчез, как не было, даже следов не осталось, на месте двери теперь располагалось наглухо занавешенное окно. Джини минут десять наверное стояла, смотрела на это окно и стену, потом побежала домой. У неё в тот момент был один вопрос: если кафе и прогулка с Томой мне примерещились; ладно, приснились, пока я после переезда спала, что я все эти дни ела? Нет, правда, что?!

Но два мелких душистых кривых помидора были на месте. И выбранный Томой сыр, и конфеты с тягучей тёмной начинкой, и яйца, шесть штук в упаковке, и вино, чудом пробитое в кассе аж в начале девятого, и почти доеденные обалденные маринованные грибы. Остальное Джини успела слопать за прошедшие дни. И вовсе не чувствовала себя голодной. Нормальная еда, разве что, гораздо вкусней привычной. Но в Литве с этим делом, в принципе, хорошо, – неуверенно думала Джини. – Страна-то аграрная, здесь много ферм и разных мелких хозяйств, у всех свои огороды, парники и рецепты, просто раньше мне не так сильно везло.

После осмотра холодильника у Джини сдали нервы, а вместе с ними сдала, то есть, напрочь отключилась стеснительность, и она побежала вниз. Тома говорила, что живёт в шестой квартире. Получается, в этом же самом подъезде, на первом этаже.

Шестая квартира действительно была на первом, на всю площадку одна. Большая, наверное, – думала Джини; ну надо же о чём-нибудь думать, когда стоишь возле двери, жмёшь на кнопку звонка, а в ответ тишина. От этой тишины нервы сдали окончательно и бесповоротно, она взяла телефон и набрала Михаила, Диоскура-лэндлорда. Сам говорил, что можно с любыми проблемами в любое время звонить.

Михаил сразу взял трубку и вместо «алё», или «здрасьте» сразу сказал: «Извините, пожалуйста», – с такой нарочито драматической интонацией, что Джини расхохоталась, хотя понимала, что это невежливо. Но ничего поделать с собой не могла.

– А, ну значит у вас всё в порядке, – обрадовался Диоскур Михаил, и Джини поспешно сказала:

– В полном порядке, спасибо. Это вы меня извините. Сама на ночь глядя вам позвонила, и почему-то смеюсь. Я хотела спросить… – Джини замялась, пытаясь сформулировать вопрос про кафе и соседку Тому так, чтобы не выглядеть совсем сумасшедшей дурой. Но вместо этого почему-то выпалила: – Если у вас с Юджином есть полчаса, я бы хотела выпить с вами за моё новоселье. Просто поблагодарить.

– Извините, пожалуйста! – воскликнул лэндлорд-Диоскур Михаил, но на этот раз Джини выдержала, не рассмеялась. – Это мы с братом должны были вам предложить…

– Так предложили же! – напомнила Джини. – В самом начале. Открыли просекко, отметили договор. А теперь моя очередь. У меня как раз есть вино. Примитиво. Восемнадцатый год. Я, если честно, в винах не разбираюсь, но мне сказали, это самое-самое лучшее. И год, и сорт. Если можете, заходите. А если вам сейчас неудобно, скажите, когда…

– Нет, что вы! – воскликнул Диоскур Михаил. – Мы совершенно свободны. Спасибо. Но удобно ли вам?

– Мне удобно, – поспешно заверила его Джини. – А то бы я вас не звала.

– Логично, – вдруг рассмеялся вежливый Михаил. И даже не стал извиняться. Сказал: – Сейчас оденемся и придём примерно через десять минут.

– Отлично, – ответила Джини. – Ура.

И побежала наверх, думая одновременно: «Какой ужас, я что, правда, сама, добровольно в гости их позвала?» – и: «Вот и правильно, выпью, расхрабрюсь, расспрошу их про кафе и соседку Тому», – и: «Блин, а бокалы? Где, интересно, бокалы? Я их распаковала? Они вообще есть у меня?!»

Зря волновалась, бокалы нашлись на кухне, те самые из которых пили просекко. Три штуки как раз. К приходу лэндлордов Джини даже успела открыть вино, смутно припомнив, что оно должно «подышать», нарезать сыр и надолго задуматься, подходит ли ещё что-то из её запасов к вину. Ответ на вопрос выходил скорей отрицательный, но ладно, неважно, в прихожей защебетала дурковатая механическая птица – Джини даже подпрыгнула от неожиданности, она ещё ни разу не слышала какой в этой квартире дверной звонок.

Диоскуры явились налегке; ну, это неудивительно, из соседнего подъезда недолго идти. Юджин то ли в полосатом костюме, похожем на домашнюю пижаму, то ли всё-таки в пижаме, неубедительно имитирующей костюм, а Михаил – в футболке и явно летних светлых штанах, зато в серой меховой шапке с ушами и ушками. То есть, длинные, чуть не до пояса уши, а сверху – волчьи, или собачьи, хрен знает, чем они отличаются, одновременно смешные и очень натуралистичные ушки торчком.

– Боже, где вы её купили? Я тоже такую хочу! – выпалила Джини, увидев шапку. И тут же испугалась, что теперь вежливый Диоскур захочет подарить шапку, поди откажись, но и взять невозможно, всем станет ужасно неловко, только не это, пожалуйста, нет.

К счастью, Михаил дорожил своей шапкой. Сказал:

– На Али-экспрессе. Хотите пришлю вам ссылку? Там много разных, стоят копейки. А счастья – на миллион.

– Очень хочу! – Джини страшно обрадовалась такому исходу. Не пришлось деликатно отбиваться от щедрых даров!

– Пока, бля, та посылка придёт, спрынг[19] наступит. Jако дуго[20]! – пригорюнился дед.

– Не беда, – улыбнулась Джини. – Сколько здесь живу, все вёсны были холодные. Успею ещё поносить.

– Извините, а сколько лет вы живёте в Вильнюсе? – спросил Диоскур Михаил.

– Шесть лет скоро будет, – ответила Джини. – Я приехала сюда в Рождество. Не нарочно так подгадала, просто забыла, какого числа тут праздник; неважно. Короче, приезжаю такая счастливая в новую жизнь, а все магазины закрыты. И рестораны.

– Ой, бля, рили подстава! – поморщился Юджин.

– Да ничего! – отмахнулась Джини. – Я тогда на автомобильной заправке хот-догом позавтракала, там же воду и шоколадку купила. И две пачки чипсов. Сказал бы мне кто-то в детстве, что у меня однажды будет такой шикарный обед! В общем, отлично новая жизнь началась, грех жаловаться. А продолжилась – вообще обалдеть. Это были лучшие шесть… пять лет моей жизни. Минус последний год.

– Ну, это понятно, – кивнул Михаил. – То, что началось везде в марте, имитация существования, а не жизнь.

– Факинас карантинас! – резюмировал Юджин.

– Ладно, – вздохнула Джини. – Всё равно грех мне жаловаться. Вот прямо здесь и сейчас – отлично. И это мы ещё вино пить не начали. Зря!

Увидев бутылку, Диоскуры переглянулись с таким изумлением, что Джини успела загордиться, решив, что сама того не зная, унесла из невозможного осеннего супермаркета какой-то редкостный раритет. Наконец Юджин сказал:

– Томка, бля! Каква брза[21]!

А Михаил спросил:

– Это же наша соседка Тома отвела вас за вином в магазин?

– Вот именно! – воскликнула Джини.

По реакции Диоскуров она поняла, что Тома, во-первых, есть. А во-вторых, с ней, даже по мнению эксцентричных лэндлордов, всё явно непросто. Значит точно можно им рассказать. И скорее, пока не передумала, выпалила:

– Пока мы с Томой шли в магазин, в городе была осень! Судя по листьям на клёнах, октябрь.

– А, ну это эз южил[22], – жизнерадостно откликнулся дед.

– Тома очень любит октябрь. И вечно его устраивает, буквально на ровном месте. Если уж Тома вышла из дома, будьте уверены, непременно случится октябрь. Извините её, пожалуйста, – попросил Михаил.

– Да не за что извинять, мне-то очень понравилось, – вздохнула Джини, разливая вино по бокалам. – Только я потом думала, что мне эта прогулка приснилась. Но тогда неизбежно встаёт вопрос: откуда взялись продукты? Я же их в магазине целую гору набрала! Вдвоём несли. И они не исчезли наутро. Вино вот, сами видите… Давайте выпьем за моё новоселье, я же для этого вас позвала. И садитесь, пожалуйста. Или лучше в комнате? В любом случае, у меня есть сыр. Тоже, кстати, из того магазина, – говорила она, растерянно озираясь в поисках вилок и смысла. – Да, и самое главное, что теперь натурально сводит меня с ума. С Томой я познакомилась в кафе на первом этаже нашего дома. Она меня там накормила, а потом отвела в магазин, сказала, ей самой надо; неважно. Мы пошли в магазин через чёртов прекрасный кленовый октябрь. Там, кстати, все были без масок, так сейчас вообще не бывает! И вино мне продали, хотя было больше восьми. Я даже подумала, что с переездом проморгала, как все эти жуткие правила отменили, исправился мир. Но к сожалению нет, я потом проверяла. Везде всё как раньше, а тот магазин я не нашла. Кафе на первом этаже три дня было закрыто, я специально выходила в разное время его проверять. Но оно хотя бы оставалось на месте! А сегодня вечером вышла – нет никакого кафе. И двери нету. Вывеска ладно, её можно снять. Но так быстро заделать стену, в которой была дверь?! Я не строитель, но по-моему, так невозможно. Нет.

Диоскуры снова переглянулись. Наконец Юджин взял два бокала, а Михаил – сразу три складных табурета; впрочем, в его ручищах они выглядели максимум стопкой книг. Сказал:

– Извините, пожалуйста, за такое самоуправство. Но я предлагаю посидеть на балконе. Там очень приятно должно быть сейчас.

Фигассе «очень приятно», – невольно содрогнулась Джини, которая недавно выходила на улицу и совершенно не жаждала повторить этот опыт. Но возразить гостям не решилась. Я их пригласила, они хотят сидеть на балконе, значит, надо идти. Ладно, сами быстро замёрзнут и в дом запросятся. Они же совсем раздетые. А у меня пуховик.

Пуховик не понадобился. На балконе было тепло даже без скидок на зиму. Как прохладным июньским вечером; навскидку, плюс восемнадцать. Короче, в домашнем свитере очень приятно сидеть.

– Извините, – сказал Михаил, расставив табуреты и забрав свой бокал у Юджина. – Мы вам своей погодой уже голову заморочили, это я понимаю. Но у нас тут зимой вечно так. То одно, то другое. То Томин октябрь, то ваш очаровательный шардабас – ну, это, положим, получилось нечаянно, никто не хотел вас смущать – то наш ферсанг. Так у нас короткое лето, наступившее среди зимы, называется. Ферсанг здесь случается часто, вы извините. Просто всем слишком быстро надоедает зима!

– Надоедает зима, – бездумным эхом повторила Джини. Сняла ненужный пуховик, положила на табуретку, села сверху, как на подушку. Сердце бешено колотилось, в глазах мельтешили разноцветные яркие пятна, но при этом ей парадоксальным образом было очень спокойно и хорошо. Как в детстве у дедушки на коленях, только не на коленях. И вместо родного дедушки – странные Диоскуры-лэндлорды. А так – один в один.

– То, бля, је тако[23], – сочувственно улыбнулся ей дед.

– Вы нас извините, пожалуйста, – вздохнул Михаил. – Тут многое странно, не только погода. Место такое. Но это хорошие странности. Вам точно понравится. Хотя лучше бы к ним привыкать постепенно. А Тома – трах, бах, и в дамки! И накормила, и отвела в магазин. Извините. Это же ужас, на самом деле. Я бы на вашем месте сошёл с ума, гадая, не сошёл ли я случайно с ума!

Джини расхохоталась, так это было точно подмечено. И сквозь смех подтвердила:

– Именно, да!

– Так вот, с умом всё нормально, – заверил её Михаил.

– Юа, бля, нот крейзи[24]! – подтвердил дед, вызвав у Джини новый приступ смеха. И сам, страшно довольный, ржал вместе с ней.

– Даже мы с Юджином странные, вы уж нас извините, – покаялся Михаил.

– Вы отличные! – заверила его Джини. – В Вильнюсе это моя третья квартира. И дома я тоже жильё снимала, и в других городах. Жаловаться особо не на что, мне, я думаю, скорее везло. А всё равно постепенно накапливается ощущение, что квартирный хозяин всегда немножечко враг. А вы… Ну, слушайте. Если честно, вы действительно странные. Зато сразу появилось ощущение, что вы скорее немножко друзья.

– Мы, бля, не немножко! – возмутился Юджин. – А веома добри[25]. Мы – вери мач[26]! – И поднял бокал, типа за это и выпьем.

Ну, собственно, да.

Сказать, что вино было хорошим – даже меньше, чем совсем ничего не сказать. Потому что некоторые вещи оцениваются не по шкале «хорошо – плохо». И вообще ни по какой не шкале. Вино просто Было – с большой, огромной, до небес буквы «бэ».

– Я когда помидор из того магазина попробовала, заплакала, – призналась Джини. – И сейчас, похоже, зареву ещё раз. Оно какое-то… живое и настоящее? Как в детстве. Не в том смысле, что я в детстве пила вино, и оно было похоже на это. В детстве такая была вся жизнь.

– Именно, – подтвердил Михаил. – Вы очень точно сказали. Что наша Тома умеет, так это ходить за покупками. И вино выбирать!

– Так магазин, где я его покупала, и кафе, и Тома, – набравшись духу, спросила Джини, – они есть? Или нет?

– Всё сложно, вы извините, – вздохнул Михаил. – Сама Тома есть, это факт. Живёт в нашем доме, в шестой квартире. В регистре значится собственницей жилья. Платит за электричество и всё остальное; надеюсь, что вовремя, хотя лично не проверял. Кафе – когда как. Это от Томы зависит. Обычно оно исчезает, когда Тома уезжает из города больше, чем на пару дней. Позавчера она как раз уехала, ключ соседке Магде оставила, попросила цветы поливать. И вот результат! Опять всё исчезло. Мы сами поначалу каждый раз вздрагивали, но ничего, привыкли. А вот посторонних клиентов жалко. Иногда с такими растерянными лицами напротив дома стоят!

– Да уж, – вздохнула Джини. И спохватилась: – А как она из города уехала? Локдаун же!

– Ай, да пљунула је[27] на тот факин локдаун, – отмахнулся Юджин.

Но Джини это уже и сама поняла.

– Иногда кафе неделями не работает, – продолжил Михаил. – Это нормально, просто Томе возиться лень. Но уж когда работает, мы все там обедаем. Потому что другой такой поварихи на свете нет. И продукты – ну, вы сами сказали, что плакали над помидором. И цены почти как были до введения евро, лет десять назад.

– Там фантастически дёшево, – согласилась Джини. – Она с меня два евро взяла за обед, сказала, бизнес-ланч соседям со скидкой… А тот магазин?

– Магазин существует всегда, – заверил её Михаил. – Он настоящий. Ну вы же сами там купили еду. Но прийти туда можно только с Томой. Мы и сами без Томы в этот магазин не попадём. Ох! Я понимаю, что это очень странно звучит. Вы извините, пожалуйста. Всё действительно сложно. Я не знаю, как объяснять. Давайте вы пока просто поверите на слово: вы не сошли с ума. Всё нормально. Просто здесь не совсем привычные правила жизни. Вы их понемногу узнаете – шаг за шагом, на собственном опыте. Уверен, что вам понравится. А потом можно будет подробнее рассказать.

– Ладно, – вздохнула Джини, разливая по бокалам остатки вина. – Потом так потом. В любом случае, я рада, что это у вас тут всё сложно и странно, а не я тупо чокнулась. Было бы очень обидно. С весны так стойко держалась, даже когда ввели закон ходить в масках на улицах, из окна не выпрыгнула и царицей Савской себя не вообразила, а тут на тебе!

– Да, – сочувственно кивнул Михаил. – Карантин многим испортил жизнь.

– Мою так вообще разрушил, – призналась Джини, хотя совершенно не планировала жаловаться. – Камня на камне от неё не оставил. У меня был отличный бизнес, дело жизни и, ну правда, воплотившаяся мечта! Художественная студия для взрослых, где подготовительные занятия проводятся в интернете, но самая главная часть, ради которой всё затевается – экскурсии-пленэры по Вильнюсу для маленьких групп от пяти до пятнадцати, как получится, человек. Мои ученики сюда приезжали, я их принимала, организовывала жильё, водила по городу, иногда возила в Тракай, они рисовали, я помогала, поправляла, хвалила, все были счастливы, причём в первую очередь – я сама. Дела шли отлично, я добавила к Вильнюсу Ригу, у меня там подружка живёт, помогла. И как раз собиралась ещё увеличить число локаций, несколько раз съездила в Краков и Будапешт, придумала нам маршруты прогулок, разузнала, как там с жильём; в мае двадцатого у меня как раз намечался первый тур в Краков, группа уже собралась, но… сами знаете. Жизнь закончилась. И какая-то хрень началась. Главное, я же трусиха, мнительная, тревожная, чуть что заболит, сразу думаю самое худшее, а тут о болезни вообще ни минуты не волновалась, подумаешь, великое дело, какой-то новый особо злой грипп. Чего я тогда сразу испугалась до полусмерти – что этот кошмар теперь навсегда. Что люди, поддавшись панике, уничтожат всё хорошее, что только-только появилось и начало укрепляться – многообразие новых возможностей, огромный, хотя бы отчасти открытый и сравнительно доброжелательный мир. Многие теперь говорят, что ничего и не было, кроме иллюзий, раз так легко рассыпалось. Ладно, иллюзии, так иллюзии. Всё равно с ними было здорово жить. Я бы уехала, да некуда ехать. Дома тоже примерно так, даже хуже – люди сидят по домам, если выходят на улицу, то в респираторах, всё закрыто, в парки нельзя ходить… В такой ситуации только на другую планету, если уж нельзя вернуться в свою прекрасную прежнюю жизнь.

– Не буди тужна[28], – утешил её Юджин. – Другая планета из хир[29], бля. У нас.

– Иногда, – деликатно поправил его Михаил. – Не так часто, как нам бы хотелось, вы извините. И ненадолго. Но мы над этим работаем.

– Вы – дааа, – растерянно согласилась Джини и поёжилась, потому что внезапно поняла, что замёрзла. Похоже, лето закончилось. Снова наступила зима.

– Извините, – сказал Михаил, – но сейчас лучше в дом вернуться. Очень короткий у нас получился ферсанг.

– Лучше короткий, чем никакой, – невольно улыбнулась Джини, надев пуховик и складывая табурет. – Полчаса на балконе летом сидели. Это такой подарок, слов нет!

Вернулись с балкона в квартиру, и Джини вдруг заново смутилась и растерялась, как будто гости только пришли. Вино допили, что теперь с ними делать, если сами не захотят уходить? Предложить угощение? То есть, по помидору на рыло? Больше-то ничего толком и нет. Включить музыку? Или кино? Но какое? Господи, какой ужас, совсем одичала. Забыла, как надо обращаться с людьми.

– Извините меня пожалуйста, – серьёзно, почти драматично сказал Диоскур Михаил. – Я хочу задать вам довольно бестактный вопрос.

– Ох, он, бля, может, – подтвердил Юджин, по-свойски подмигнув Джини. – Хи кэн[30]!

Рассмеялись все вместе, и от этого Джини стало казаться, что они с Диоскурами уже целую вечность знакомы. Если вообще не родня.

– Вы говорили, что обучали художников, – наконец сказал Михаил.

– Любителей, – поспешно уточнила Джини, автоматически почувствовав себя самозванкой. – Взрослых людей, которые рисуют просто для удовольствия. Не профессионалов. Я не настолько выдающийся педагог.

– Это как раз не важно, – перебил её Михаил. – Вы меня, пожалуйста, извините. Но я хотел спросить не о ваших учениках. А о вас. Получается, вы – художник? Ну, раз других учили? Помогали им, исправляли рисунки. Значит, вы сами – профессионал?

– Нннууу дддааа… – почти беззвучно промычала Джини.

Чуть не расплакалась от собственной неуверенности. Это всегда было самое главное, единственное, что она о себе твёрдо знала: я – художник! А всё остальное неважно; ну или важно, но постоянно меняется, сегодня так, завтра будет иначе, а художник я – в любых обстоятельствах, что бы ни случилось, всегда.

– Я художник, – сказала вслух Джини. – Да.

– Извините, пожалуйста, – Михаил был по-настоящему сильно смущён, даже загорелые скулы запылали румянцем. – А здесь есть ваши картины? Это ужасно бестактно, я сам понимаю. Но очень хочу посмотреть.

Джини заново растерялась, хотя заранее ясно, к чему всегда приводят такие расспросы. Художник? Давай картины показывай! Естественная человеческая реакция. В конце концов, просто невежливо об этом художника не попросить.

– Есть, – наконец сказала она. – Но не картины маслом. Рисунки, графика. Если хотите, я покажу. Только как, не понимаю. Технически. Рисунки в папках, их много, а стол, сами видите, маленький. Придётся нам сесть на пол.

Сели, конечно. Джини принесла две папки с рисунками. Специально не выбирала, какие ближе стояли, те и взяла. Сказала:

– Не при электричестве их смотреть бы, конечно. Хотя вообще-то в этой квартире очень хороший свет.

– Лампе су, бля, одличне[31], – согласился Юджин. И похвастался: – В простых магазинах таких не достанешь. Бат ай, бля, гот[32]!

А Михаил молчал, он натурально впился в рисунки. Смотрел их, казалось, не только глазами, а всем собой. Джини даже самой захотелось увидеть, что же там такое прекрасное. Посмотрела. И ей понравилось. Всегда бывает полезно увидеть свои работы как бы впервые, заново, чужими глазами, из-за чужого плеча.

Так-то она на свои картинки с весны смотреть не могла. Не потому что они были плохи. Объективно, многие – вполне хороши. Просто теперь рисунки стали враньём. Неотъемлемой частью и документальным свидетельством счастливого лживого времени, которое казалось обещанием чего-то совсем прекрасного, словно мы все – вот буквально весь мир – берём разгон и взлетаем, уже почти взаправду летим. И чем это кончилось. Чем это, господи, кончилось. Взлетели такие одни. Лбом об бетонную стену, обработанную вонючим антисептиком. Блин.

– Блин! – сказала она почему-то вслух, чувствуя, что вот-вот заплачет. А плакать сейчас не надо бы. Перебор.

– Не буди тужна[33], – сочувственно улыбнулся ей Юджин и стал похож на доброго святого с лубочной иконы. – Ты, бля, великий грейт артист[34]!

А фигли толку, – мрачно подумала Джини. Но всё равно ей было приятно, чего уж там.

– Вы очень глубоко понимаете наш город, – наконец сказал Михаил. – И удивительно точно его рисуете. На ваших рисунках, как в жизни главное – тени. А дома и деревья – приятное, но необязательное дополнение. Сразу ясно, что их могло бы вовсе не быть. Но, если уж всё равно примерещились, почему бы и не изобразить.

– Ничего себе, – потрясённо вздохнула Джини. – Ну вы даёте. Это то, о чём я часто здесь думала, слово в слово, когда рисовала, или просто смотрела вокруг.

– Так это видно, – кивнул Михаил. И спохватился: – Вы извините!

– Да за что же? – удивилась Джини.

– Что разгадал вашу тайну, – объяснил тот. – Мне кажется, довольно бестактно подобные вещи угадывать, да ещё и вслух о них говорить.

– Ой, нет, это счастье! – воскликнула Джини. – Все нормальные люди знают, что художников надо хвалить, мы это любим. Ну, когда хвалят, и правда приятно! И полезно, как витамин. Но на самом деле художник – не только я, многие мне то же самое говорили – ждёт понимания. Это самое драгоценное. Свидетельство, что ты в мире не настолько один, как обычно себя ощущаешь. А так очень редко бывает. Тут не обманешь. Чтобы похвалить картины, даже когда они не особенно нравятся, достаточно быть добрым, или просто вежливым человеком. Но для понимания недостаточно вежливости и доброты.

– Извините, пожалуйста, – сказал Михаил, аккуратно складывая рисунки обратно в папку. – А можно будет через несколько дней к вам ещё раз прийти, чтобы посмотреть другие рисунки? Мне трудно сразу так много. Очень сильное впечатление. Надо переварить.

– Веома, бля, моћна уметност[35]! – встрял Юджин.

Самым удивительным было, что Джини этот его невозможный язык поняла. И загордилась ужасно. Сказала:

– Конечно, обязательно приходите! В любой день.

Просто зима

Утром Джини осознала, что вспоминает вчерашний вечер как хороший, но совершенно нормальный. Словно она всегда примерно так и живёт. Отлично посидели с лэндлордами – раздетые на балконе. В декабре, в июньскую ночь! И про соседку Тому из шестой квартиры мило посплетничали. Оказывается, когда она надолго уезжает из города, её кафе исчезает. А когда приезжает, опять появляется. Ну, с кем не бывает, ладно, понятно с ней теперь всё. И как Юджин сказал: «другая планета из хир, бля», – и сразу так стало спокойно, как будто всю жизнь чего-то такого ждала.

По идее, Джини полагалось быть в шоке – что вообще тут творится? Как? Почему? Что за бред? Я – сумасшедшая, которая ухитрилась снять квартиру у совсем конченых психов? Удачно встретились, что тут скажешь, божья рифма, такой ироничный мир. И так далее, по нарастающей – я чокнулась, все вокруг чокнулись, АААААААААА!

Раньше примерно так бы и было. А сейчас Джини только теоретически прикинула – нормальная реакция выглядит так. Но оставалась спокойной, даже не удивлялась особо, только как бы из чувства долга думала – ну, вот такие, значит, дела. И на всякий случай позвонила родителям, хотя терпеть не могла все эти скайпы-зумы-ватсапы, на звонки отвечала, конечно, а сама предпочитала писать. Но сейчас хотела услышать их голоса, увидеть лица на фоне книжного шкафа, разноцветных корешков антикварной уже Всемирки, проверить, есть ли ещё связь с прежней, старой планетой. И даже немного разочаровалась, убедившись, что да.

Пока – да.

Жизнь продолжалась, причём без спецэффектов. Ничего из ряда вон выходящего. Тома не возвращалась, чтобы отвести Джини в удивительный магазин, кафе на первом этаже дома по-прежнему не было, погоды стояли гуманные – почти безветренно, в районе нуля – но времена года не сменяли друг друга, как в мультфильме про братьев-месяцев. Короче, не другая планета, а вполне обычная жизнь; может, слегка с закосом под добрую детскую книжку про хороших дружных людей.

Один раз Джини пила во дворе кофе с соседкой Магдой – та вышла покурить с полулитровым термосом и захотела её угостить. Как-то вечером снова застала за шатким столом развесёлую компанию с грогом и бутербродами, тут же получила свою долю и с удовольствием слопала, заодно познакомилась с немцем Куртом из седьмой квартиры, прямо под ней. Немец с виду был типичным безумным учёным, каковым, строго говоря, и являлся. Он бойко щебетал на санскрите, для желающих мог перевести свои монологи на древний греческий, или латынь. С английским было гораздо хуже, Курт объяснялся примерно как Юджин, только без «бля» и вперемешку с немецким; разводил руками – мёртвые языки сильнее живых, выгоняют их из башки in den Frost, на мороз. Ладно, неважно, всё равно Курт был прекрасный, особенно когда, помогая себе пантомимой и всеми остальными соседями, уже наловчившимися его понимать, сообщил Джини, что она, если захочет, может сколько угодно топтать и грохотать по ночам, ему будет приятно. Шум – естественный спутник жизни, а лишнее проявление жизни сейчас точно не повредит.

Самым удивительным инопланетным чудом пока был тот факт, что Джини, вдохновлённая Диоскурами, снова захотела рисовать. Впервые с марта начала сразу две картинки, ни одну не закончила, после перерыва чувствовала себя неуверенно, но это как раз было совершенно неважно. Важно, что хотела и делала. Вопрос «на хрена это нужно?» – тяжким камнем заваливший проход к желанию рисовать, больше на этом пути не лежал.

Зима, осень, зима

Что Тома вернулась, Джини сообщил Диоскур Михаил. Специально ради этого позвонил ей по телефону в полдень, примерно триста раз извинился, что слишком рано, это он понимает, сам терпеть не может, когда звонят по утрам, но Тома сказала, что в кафе сегодня котлеты. Их уже через пару часов не останется, поэтому имеет смысл поспешить.

Джини ещё как поспешила. Ничего себе! Тома вернулась! Кафе снова есть! Выскочила как была, в домашней одежде, только набросила пуховик. Сердце так колотилось, словно бежала вверх по крутой лестнице, хотя на самом деле, спускалась вниз.

Кафе и правда было на месте, словно не исчезало. Такое, как в прошлый раз… ну, примерно такое, – с сомнением думала Джини, разглядывая вывеску. Прежде буквы были аккуратные, одинаково светлые на тёмном фоне, а сейчас разноцветные, вкривь и вкось; впрочем, сменить вывеску проще простого, не то что заделать и снова прорубить дверь. А кафель, – войдя в кафе, вспомнила Джини, – был бледно-жёлтый. А стал голубой. И столы нормальные, не высокие, за которыми можно только стоять. Четыре штуки, больше сюда не влезло бы. И за всеми расселись клиенты, как будто нет никакого локдауна. В помещении торжествующе, бесстыдно, преступно едят!

За одним столом сидели два всклокоченных, но расслабленных, явно только что похмелившихся мужичка. За вторым – элегантная старушка, типичная мисс Марпл, ей бы эклеры в кондитерской ромашковым чаем запивать. За третьим – соседка, лиса-чернобурка Рута с такой же тёмненькой лисичкой помладше, непонятно, то ли дочка, то ли сестра. За четвёртым тоже соседи, сразу трое – толстая Магда, немец с мёртвыми языками, коренастый Артур.

– Добрый день, – сказала Джини всем сразу. Соседи дружно помахали ей руками и вилками, к приветствию присоединились незнакомые всклокоченные мужики. Старушка ограничилась долгим внимательным взглядом, оценивающим, как мисс Марпл и положено; впрочем взгляд постепенно становился теплее, видимо, старушка пришла к заключению, что Джини сегодня ещё никого не успела отравить.

Интересно, – подумала Джини, огорчённая отсутствием свободных столов, – будет очень, или в меру неловко, если я попрошу разрешения сесть рядом с ней?

– Обедать будете, – не спросила, а констатировала Тома, выглянув из подсобки. – Не страшно, что все столы заняты, пролезайте ко мне за прилавок, я вас тут усажу.

– А так можно? – обрадовалась Джини.

– Ну так вы же мой вымышленный друг, – хмыкнула Тома. – Или я ваш? Как мы договорились? Неважно. Кто-нибудь чей-то. Значит вам можно всё.

Котлеты были как в прошлый раз, поэма мясом по сковородке, салат из юной мелкой редиски благоухал весной, даже серый хлеб, неаккуратно нарезанный толстыми ломтями, оказался таким прекрасным, что хотелось, забив на приличия и калории, умять весь батон целиком.

– Почему у вас всё так вкусно? – восхищённо спросила Джини.

Тома задумалась. Внимательно посмотрела на Джини, явно прикидывая, говорить, или нет. Наконец очень серьёзно спросила:

– Честно?

Джини слегка растерялась, потому что не рассчитывала на какую-то особую откровенность, а просто сделала комплимент. Но конечно кивнула:

– Давайте.

– Просто я демон из параллельной реальности по имени Айлидеван, – зловещим шёпотом сообщила ей Тома. – Не ужасающий, вы не бойтесь. В нашем роду ужасность приходит с возрастом, а я пока – совсем молодой дурак. Причём, что интересно, дома я обычный фуессол с пинариной нормально не могу приготовить, над моей стряпнёй даже младшие братья смеются! А в человеческом мире демонам всё удаётся легко.

– Везёт же! – вздохнула Джини. – Тоже хочу.

Нет, ну а что ещё на такое скажешь. Тома, конечно, шикарно гонит, импровизирует на ходу, а всё равно сразу становится завидно. Демоном, даже если у него в демоническом доме постоянно пригорает фуессол с этим, как его? – ну, неважно – всё равно быть демоном хорошо.

– Да, – подтвердила Тома. – Мне повезло больше, чем вам. Но вы не горюйте, может, в следующей жизни получится. Демоном довольно просто родиться, не надо иметь каких-то особых духовных заслуг, достаточно знать пару хитростей; вам пока рано об этом думать, но ближе к делу я вас научу.

– Спасибо, – улыбнулась ей Джини. – Я бы не отказалась попробовать, да.

Такая хорошая эта Тома. И гонит, как мы с Ленкой когда-то могли гнать часами, – растроганно думала Джини. – Но Ленка в Берлине, у них там совсем лютый ужас творится, натурально концлагерь устроили, то ли память предков проснулась, то ли божьи мельницы мелют так медленно, что возмездие только сейчас пришло. Ленка теперь при каждом созвоне всех проклинает и матерится, получается задушевно, но не особо смешно.

– А вот кофе у меня так себе, средненький, – призналась Тома. – Таким никого не удивишь. Хотя зёрна покупаю хорошие, не экономлю на них. Артур говорит, аппарат у меня фиговый; ему виднее, он в этом специалист. То ли торгует кофе-машинами, то ли ремонтирует и налаживает, я не вникала. Но аппарат аппаратом, а фильтр у меня получается тоже не сказать что шедевр. И в турке – вполне ничего, жить можно, не более. Наверное, кофе такой сакральный напиток, что демону с ним не справиться. Люди должны его сами варить.

– Тогда я тоже демон, – рассмеялась Джини. – Кофе очень люблю и на зёрнах не экономлю, но в любой мало-мальски приличной кофейне он почему-то гораздо вкусней.

– Ладно, держите, – Тома поставила перед ней старомодную белую чашку с синей каёмкой. – Можете не притворяться, что вы в восторге, но смотрите, не вздумайте критиковать! Я на критику всегда обижаюсь, расстраиваюсь и закрываю кафе на несколько дней. А меня и так долго не было. Завсегдатаи истосковались по нормальной еде.

– Да ладно вам, – сказала Джини, попробовав кофе. – Какая может быть критика. В половине модных кофеен засели демоны хуже, чем вы.

– Вряд ли там демоны, – серьёзно возразила ей Тома. – Я бы знала. Просто они плохо выполняют свой человеческий долг.

– Золотые слова, – согласилась Джини. – Причём не только с кофе. Сразу во всех областях!

На этом месте музыкальный автомат, всё это время молчавший, явственно вздрогнул, захрипел, зашипел и наконец запел голосом Моррисона: «This is the end». Элегантная мисс Марпл тут же вскочила и стала надевать пальто. За ней поднялись остальные клиенты. Разошлись прежде, чем песня закончилась, а Джини осталась, потому что у неё была почти полная чашка кофе и куча вопросов. А она ещё ни одного не задала.

Тома закрыла дверь, открыла форточку, села на подоконник и закурила. Сказала:

– Такие хорошие.

– Кто?

– Да все, – пожала плечами Тома. – Мои клиенты, наши соседи. И я, и вы. Не обращайте внимания, у меня лирическое настроение. Соскучилась. Неделю здесь не была. Я, на самом деле, для этого и уезжаю из города. Чтобы соскучиться. И влюбиться во всё и во всех, как в первый раз.

– Я раньше тоже за этим и уезжала, – улыбнулась Джини. – То есть, путешествия сами по себе хороши. Но возвращаться – это было отдельное счастье. Каждый раз приезжаешь и влюбляешься заново. Как же мне этого не хватает сейчас!

– Я понимаю, – кивнула Тома. – И очень сочувствую вам.

– Слушайте, – наконец решилась Джини: – А вы знаете, что кафе без вас не было? Я даже фотографировала. Могу показать пару десятков совершенно одинаковых фотографий. Наш дом без кафе, вместо вашего входа – просто стена и зашторенное окно.

– Да, – вздохнула Тома. – Это проблема. Но я не нарочно. И кафе, вроде бы, не иллюзия, люди здесь едят и уходят сытыми, я специально расспрашивала. Говорят, всё нормально, пообедав, до вечера есть не хотят. Но да, соседи рассказывают, что без меня кафе исчезает. Я поначалу грешным делом думала, они меня разыгрывают. Но фотографий видела кучу. Вряд ли все ради глупой шутки освоили фотошоп.

– Я думала, всё, приехали, спятила, – призналась Джини. – Но Михаил и Юджин сказали, ничего, ещё и не такое бывает, мы тут все странные. Ну кстати, они – точно да!

– Странные, не то слово, – подтвердила Тома. – И дом у нас странный. И место, где он стоит. Но с учётом того, в каком состоянии сейчас всё «нормальное», это скорей хорошо… Слушайте, а вам в магазин случайно не надо? – неожиданно спросила она.

– Очень надо! – обрадовалась Джини. – В тот, куда мы вместе ходили. Как раз хотела вас попросить, чтобы с собой позвали, когда соберётесь. Там всё такое вкусное было! Помидоры с рынка после тамошних как картон.

– Картон и есть, – согласилась Тома. – Я за покупками уже ходила с утра, а чёрный перец забыла. Поэтому и спрашиваю. Хотела вас попросить заодно его мне купить.

– Перец запросто, он есть в любом супермаркете, – кивнула Джини. – Даже в маленьком у нас на углу.

– Лучше из того магазина, который я вам показала. Я пряности только там покупаю.

– Да мне бы тоже лучше всё из того магазина! – вздохнула Джини. – Но я его без вас не нашла.

– Ничего, найдёте. Я вам нарисую маршрут. Хотите?

– Давайте, попробую, – неуверенно согласилась Джини. – Хотя я, конечно, тот ещё топографический кретин.

– Это просто, здесь близко, – заверила её Тома, Взяла салфетку, достала из кармана простой карандаш и принялась рисовать. – Смотрите. Переходите дорогу. Напротив нас, чуть левее арка. Там проходной двор. Через него выходите на Георгиевский, в смысле, на проспект Гедиминаса. Здесь между домами такой узкий проход в переулок, вам туда. Проспект остаётся сзади, вы идёте в направлении реки, буквально сто метров, до трёхэтажного зелёного дома. Там сворачиваете направо. Два коротких квартала, и вы у цели. Магазин будет слева, за этим углом. Обратно лучше возвращайтесь тем же маршрутом, а то заплутаете в переулках с тяжёлыми сумками, вам это ни к чему. Всё, готово, берите, идите. У вас кошелёк с собой?

– С собой, – проверив карман, подтвердила Джини.

– Вот и отлично. Перец мне не забудьте, смотрите. А! Я вам запишу.

Написала над схемой маршрута большими печатными буквами: «Чёрный перец для Томы». И какие-то цифры. Отдала салфетку, сказала:

– На всякий случай пусть у вас будет мой телефон. И ваш давайте. Вдруг я вспомню, чего ещё надо купить.

Джини вышла из кафе, сжимая в руке салфетку, не стала прятать её в карман. Уже когда перешла дорогу, сообразила, что надо было зайти домой за сумкой. Но возвращаться поленилась, решила: ладно, куплю пакет. Зашла под арку в проходной двор и только тогда осознала, что под ногами лежат кленовые листья. И деревья вокруг золотые. Томы нет рядом, а вокруг всё равно октябрь!

Теоретически Джини считала, что надо, как минимум, удивиться. В идеале – испугаться, заорать, побежать обратно в кафе и потребовать объяснений. В таких обстоятельствах это и есть нормальное поведение, – говорила она себе. Но всё равно не кричала и не бежала, а спокойно шла через двор мимо усыпанных жёлтыми листьями автомобилей, сараев и гаражей. Думала, изумляясь собственному спокойствию: ну, всё-таки не лето и не весна. Июньская ночь у меня на балконе была гораздо более странной, и ничего, пережили. А у Томы кафе исчезает. Кафе! Исчезает! Бесследно! Совсем! И тоже никто не орёт и не бегает, спокойно ждут, когда снова появится. Взрослые нормальные люди, Рута вон в школе работает, Артур наладчик кофейных машин. А тут просто осень, подумаешь, великое дело. Хорошо же, что не промозглый декабрь! Наверное, – думала Джини, – этот магазин находится не «где», а скорее «когда-то». Не в городе, а в каком-нибудь октябре.

Тогда, – рассуждала Джини, пересекая проспект Гедиминаса, – понятно, почему здесь так людно и без масок гуляют все. И в кофейне полно народу, и в пиццерии люди внутри сидят. Так и должно быть, если я сейчас оказалась в каком-нибудь октябре. Девятнадцатого, или десятого года. Или вообще две тысячи первого. Так, в кафе люди курят? Ну надо же, правда курят! – восхитилась она, заглянув в пару окон. – Значит, это совсем далёкий октябрь, самое начало нулевых. Хотя одеты, вроде, как сейчас одеваются. В нулевые оверсайз не носили. И кроссовок таких тогда не было. Хрен датируешь. О, так вот же афишная тумба с новогодним плакатом «Счастливого всем нового 2021-го года». Значит всё-таки не машина времени. В этом прекрасном курящем мире без масок тоже двадцатый заканчивается. Чёрт знает что.

Магазин был на месте, в смысле, как Тома нарисовала: переулок, зелёный дом, два квартала, и вот магазин за углом. «Супермаркет», почему-то по-русски написано, в прошлый раз не обратила внимания, а ведь чудо похлеще кленовых листьев, не бывает здесь так. Но внутри названия отделов по-литовски. А ценники – вообще на четырёх языках, русский, литовский, польский, английский. И чтобы мало не показалось, над дверью за кассой написано по-немецки: «Ausgang»[36].

От лингвистического разнообразия Джини впала в восторженную прострацию. Долго бродила среди стеллажей с продуктами, разглядывая упаковки, как картины в музее, просто так. Наконец спохватилась – Тома просила перец! Взяла. Заодно выбрала сыр, помидоры, нашла такой же, как был на обед серый хлеб и бутылку вина, которое Диоскурам понравилось – если придут смотреть картины, как собирались, будет чем их угостить. Много не набирала, чтобы не тащить тяжёлый пакет. Теперь-то можно не запасаться! Дорогу я знаю, – думала Джини. – Маршрут проложен! Хоть каждый день могу сюда приходить.

Расплатилась, вышла, огляделась по сторонам. Боже, какой день хороший! Пасмурный, тёплый, почти безветренный осенний день. Обидно сразу домой возвращаться. Но гулять с пакетом, даже не особо тяжёлым – так себе удовольствие. Поэтому Джини знакомым путём вернулась на проспект Гедиминаса, а там свернула в кофейню, в окна которой заглядывала по пути в магазин. Взяла эспрессо и удивительно, небывало дешёвый апельсиновый фреш. Сидела в кофейне, внутри, без маски, курила, смотрела в окно, слушала Summertime в исполнении Эллы Фицджеральд, не рыдала от счастья только потому, что это слишком мало – рыдать.

На соседнем столе, за которым никто не сидел, лежала тонкая стопка сероватой плотной бумаги, не нарезанной, а условно аккуратно разорванной, судя по неровным краям; формат приблизительно А-4. Рядом стакан, в нём несколько карандашей. Спросила бариста, можно ли взять карандаш и листок бумаги. Оказалось, не просто можно, а нужно, это здесь специально для посетителей, если кому-то захочется порисовать.

Взяла и пропала, в смысле, забыла о времени, пакете с продуктами, перце для Томы, которая его ждёт. Рисовала – сперва интерьер кофейни, кудрявую бариста с помощником, совсем юным мальчишкой, наверное школьником, старинные кофемолки на полках, строгого лысого посетителя в разноцветном пальто, вид за окном – центральный проспект, прохожих с открытыми лицами, цветочный рынок через дорогу; короче, сама не заметила, как рядом с ней появилась целая стопка скетчей, лихих, небрежных, стремительных, словно не за столом, а на бегу нарисованных – в этом и смысл.

Вопреки обыкновению, Джини была довольна своими набросками, порвать и выбросить, пока никто не увидел, ей ничего не хотелось, а два рисунка – усыпанные кленовыми листьями уличные столы и нарядная как кукла старуха-цветочница – были по-настоящему хороши.

Опомнилась только от телефонного звона; звонили с незнакомого номера, Джини сперва хотела сбросить вызов, но в последний момент передумала, приняла. И правильно сделала, это оказалась Тома. Перец! – спохватилась Джини. – Она же специально меня попросила. Ей готовить, наверное, надо, а я тут сижу.

– Вы там в переулках не заблудились? – спросила Тома. – Не пора вас спасать?

– Спасать не надо, – смутилась Джини. – Я зашла по дороге в кофейню. Думала, буквально на десять минут. А тут бумага с карандашами, и я обо всем на свете забыла. Я совсем рядом с домом, на Гедимино. Сейчас прибегу, извините меня.

– Это вы извините, что подгоняю, – ответила Тома. – Но котлеты без перца – деньги на ветер, пропадаю совсем.

Джини вскочила, на секунду замешкалась – что делать с рисунками? Здесь оставить? Забрать? Но зачем?

Заберу, – решила она, – пусть будут. На память о том, какой у меня был отличный день.

Спросила бариста:

– Хотите, оставлю вам ваш портрет?

Та, взглянув на рисунок, просияла:

– Очень хочу, спасибо. Крутая картинка. Какая же вы прекрасная! – и немедленно пришпилила подарок кнопкой к стене.

Джини вышла из кофейни окрылённая похвалой. Всё-таки ужасно здорово, когда кому-то нравится твой рисунок, и это настолько сильное чувство, что ты тоже немножко ощущаешь его. В такие моменты к судьбе нет вопросов, что бы ни было раньше, что бы с тобой потом ни случилось, а ясно, что не зря на свет родилась. Вообще всё не зря!

Шла такая счастливая, практически не касаясь земли, свернула в проходной двор, прошла через длинную полутёмную подворотню, в конце которой внезапно наткнулась на металлические ворота, обмотанные толстенной цепью и запертые на огромный ржавый амбарный замок. Чуть лбом в них не вмазалась от неожиданности – что это, как, откуда?! Их же буквально только что не было. Я всего час… ладно, два назад здесь прошла, – растерянно думала Джини. Успокаивала себя: чёрт с ними, воротами, невелик крюк, обойду, – но чувствовала только граничащее с паникой отчаяние. Словно запертые ворота каким-то немыслимым образом отменяли её поход в магазин, тёплый осенний день, кофейню, рисунки, хотя вот же они, в руке, а в другой увесистый пакет с покупками, четыре кило, не меньше, поди его отмени. Но ощущение при этом такое, что всё потеряла. Включая чёртов пакет, даже начиная с пакета. Нет, начиная с себя.

Без малейшей надежды толкнула тяжёлую створку, та неожиданно легко поддалась. Оказалось, цепь с замком несут исключительно декоративную функцию, ничего не скрепляют, а просто на прутьях решётки висят. Джини даже рассмеялась от облегчения – ну, понятно теперь! Когда шла сюда, ворота были распахнуты настежь, и я не заметила. А теперь то ли ветер, то ли кто-нибудь из жильцов их прикрыл. Но не запер. Не запер! Вот и отлично, – думала Джини, на радостях, от избытка энергии и немножко из чувства вины перед Томой переходя на бег. Поэтому не сразу заметила, как резко похолодало, а вместо жёлтых кленовых листьев на пожухших газонах лежит не растаявший с ночи снег.

Тома ждала её снаружи, у входа в кафе, стояла там, зябко кутаясь в большое кухонное полотенце, как в палантин. Увидев её, Джини побежала быстрей, приветственно размахивая пачкой рисунков. И ещё не добежав, начала извиняться:

– Простите, что так задержалась! Я не поняла, что вам срочно! Хотя могла бы сообразить.

– Это вы извините, – сказала Тома. Шагнула навстречу и крепко её обняла.

Джини не любила обниматься с чужими, она и родных-то едва терпела – ладно, им надо, обидятся, не поймут. Но у Томы как-то неожиданно хорошо получилось. Не фамильярность, а выражение радости и ещё какого-то сильного чувства, как будто Джини не то принесла ей с Луны таблетку бессмертия, не то просто вернулась с войны.

– Я совсем какая-то дура, – вздохнула Тома, наконец её отпустив. – Не сказала вам, что надо в полтора часа уложиться, думала, сами раньше вернётесь, чего там долго ходить. А вы живой человек же! Конечно вам там понравилось. Золотая осень, нет карантина, в кофейнях можно курить. Хорошо, что не заблудились. И что я смогла дозвониться. Идёмте, с меня причитается. Выпить хотите? Или лучше кофе сварить?

– Наверное кофе, – неуверенно откликнулась Джини.

Вошла в кафе, положила на стол рисунки, залезла в пакет – где этот чёртов перец? Я что, его потеряла? Выпал, когда я бежала? Ну чего, молодец.

Впрочем, перец всё-таки отыскался под грудой покупок, в самом низу. То ли по этому поводу, то ли просто для поднятия настроения музыкальный автомат внезапно запел: «Hosanna hey sanna sanna sanna ho!» – Джини даже себе не могла объяснить, почему это так смешно.

– Значит так, – сказала Тома, поставив перед ней маленькую чашку с эспрессо. – Во-первых, если хотите, могу налить сюда ром, или виски.

Джини отрицательно помотала головой, но тут же, передумав, кивнула:

– Виски. Только совсем немножко.

– Да кто же вам много-то даст? – рассмеялась Тома и пошла за бутылкой. Села рядом, сказала:

– Вы отлично вернулись. Одиннадцать баллов из десяти! Но… короче, лучше предупредить вас сразу, чтобы потом не сходили с ума. В общем, если снова захотите в тот магазин, или в кофейню, лучше зовите меня с собой. А если всё-таки сами пойдёте, имейте в виду: на Георгиевский, в смысле, на проспект Гедиминаса надо обязательно выходить через тот проходной двор. Иначе ничего не получится.

Джини хотела спросить, что у неё не получится. Но вдруг осознала, что это на самом деле понятно и без вопросов. Хотя что именно ей понятно, она не взялась бы пересказать.

– Когда в проходном дворе ворота заперты, – говорила тем временем Тома, – не тратьте время и нервы. Лучше зайдите ко мне. Я вам дам какое-нибудь мелкое поручение, и дорога откроется. Если кафе не работает, не стесняйтесь, можно домой. Или просто позвоните по телефону. Только не рано утром, пожалуйста. И не ночью. Примерно с десяти до десяти.

– Офигеть, – откликнулась Джини. Взяла чашку, выпила залпом горький эспрессо с привкусом виски. И повторила, потому что больше сказать было нечего: – Вообще офигеть.

– Да, пока не очень удобно, – согласилась Тома. – Но это временные проблемы. Уладим. Надеюсь, скоро станет можно там в любое время гулять.

– Скоро? – переспросила Джини.

Тома нахмурилась.

– На самом деле, я точно не знаю, – призналась она. – Увидим! Но я надеюсь, что скоро. Максимум, через пару лет. А можно я посмотрю рисунки? Это же ваши? Вы из-за них засиделись в кофейне?

– Рисунки? – удивилась Джини. – Какие? – но тут наконец опомнилась: – Ой, конечно! Смотрите, да.

Тома взяла рисунки, какое-то время молча их перебирала, смотрела так внимательно и задумчиво, словно это были не картинки, а сложный для восприятия текст. Наконец сказала серьёзным, почти драматическим голосом:

– Это нам всем повезло.

– С чем повезло? – удивилась Джини.

– Не с «чем», а с кем, – улыбнулась Тома. – С вами, конечно. Людка мне говорила… то есть, тьфу ты, Юджин мне говорил, что вы хороший художник. Я ему верю, а всё равно удивилась. Нет, не я сама по себе удивилась, а вы удивили меня. Вы мне один рисунок подарите? Вот этот? – она взмахнула картинкой, на которой был вид из окна кофейни – прохожие с открытыми лицами, нарядная старушка-цветочница с вёдрами, усыпанный кленовой листвой проспект.

– Конечно берите, – кивнула Джини.

– Спасибо. Это драгоценный подарок, – торжественно, словно стояла на сцене, сказала Тома. Села рядом с Джини, снова её обняла и шепнула на ухо так ласково, как даже у мамы не получалось:

– А теперь выметайтесь!

Джини ушам своим не поверила.

– Что?!

– Выметайтесь! – смеясь, повторила Тома. – Я так устала, что это кафе может исчезнуть в любой момент. Не уверена, что вам понравится исчезать. С непривычки удовольствие так себе.

Почти силком подняла обалдевшую Джини, вручила ей рисунки и пакет с покупками, проводила к выходу, распахнула дверь. Сказала:

– Не серчайте. Лучше завтра на обед приходите. Или на ужин. Как получится. Завтра до самого вечера точно ничего не исчезнет. И я специально вашу порцию спрячу, чтобы никто не съел.

Зима, весна, снова зима

На следующий день на обед у Томы был куриный суп, горячие капустные пироги и такая толпа народу, что Джини с тарелкой сидела на подоконнике. И не она одна. На другом окне примостились соседка Рута и её то ли дочка, то ли сестра. Музыкальный автомат играл хиты восьмидесятых, все смутно знакомые, но не опознаваемые, что как называется, кто что поёт и играет, не вспомнить, не различить. Для создания атмосферы отлично, но слишком громко для разговоров. Да и Тома была занята, только улыбалась приветливо и предлагала добавки. Денег не взяла, сказала, за рисунок полагается как минимум десяток обедов, и Джини так легко согласилась, словно они уже много лет дружили и по очереди подкармливали друг дружку в трудные времена.

Потом кафе несколько дней оставалось закрытым. Ладно, по крайней мере не исчезло бесследно, хоть по этому поводу можно с ума не сходить.

Салфетка с нарисованным Томой маршрутом куда-то запропастилась, но Джини конечно всё равно пыталась найти удивительный магазин, или хотя бы кофейню, где рисовала, с ней вообще не должно быть сложностей, она на проспекте, рядом с выходом из двора.

Однако сложности были. В якобы проходном дворе Джини всякий раз натыкалась на запертые ворота, на проспекте Гедиминаса все кофейни по-прежнему торговали только навынос, а между домами, которые Джини запомнила, не было никаких проходов и переулков, хоть застрелись.

Но стреляться совсем не хотелось. Тут, конечно, чертовщина творится, всё как в тумане, ничего не понятно, – думала Джини, – но какая же стала прекрасная жизнь!

Строго говоря, жизнь не то чтобы изменилась, вокруг царил всё тот же смурной карантин, рождественские украшения на фоне агитационных плакатов, призывающих население ответственно праздновать взаперти, выглядели издевательством, улицы были покрыты толстой коркой льда, который не убирали и даже не посыпали песком, мокрый снег сменялся обычным, а тот – замерзающим на лету дождём, редкие прохожие в респираторах казались не то чокнутыми хирургами, не то малахольными инопланетянами, вежливо прикрывшими тот лавкрафтовский ужас, который у них вместо ртов, но настроение у Джини все эти дни оставалось таким, словно попала на праздник. Она, собственно, и попала, просто праздник был тайный, невидимый, неочевидный. Он бушевал внутри.

На четвёртый день у Джини закончились припасы из чудесного магазина, и она позвонила Томе. Сперва по телефону, потом спустилась в шестую квартиру, но ей никто не ответил и не открыл. Это было досадно, однако настроение всё равно не испортилось. Похоже, – думала Джини, – я просто разучилась грустить. Забыла, с чего этот процесс начинается, и что надо делать потом. Буду теперь на всё улыбаться как дура: ля-ля-ля, мне всё нравится! Шикарно я чокнулась, в удачную сторону, повезло.

Вышла из подъезда проверить – может кафе открылось? – и в первый момент зажмурилась: по-весеннему яркое солнце стояло в зените и светило прямо в глаза. И тепло было совсем по-весеннему, когда выйдя из дома, первым делом снимаешь шапку и расстёгиваешься, хотя формально всего два-три градуса выше нуля.

– Добар дан[37], бля! – весело крикнул ей кто-то; ну, то есть, понятно же, кто.

Проморгавшись и привыкнув к яркому свету, Джини увидела сидевших за столом Диоскуров. Оба были в условно спортивных костюмах, явно воспитанных стаей пижам, модный сейчас стиль лаунж, в таких не корячиться по качалкам, а на коврах расслабленно возлежать. Юджин в своём был похож на плюшевого лешего, зато высоченный загорелый Михаил натурально просился на обложку какого-нибудь журнала про красивую жизнь.

– Вы извините, – сразу сказал Михаил, – что не пришли посмотреть картины. Я каждый вечер хочу, но знаете, если честно, стесняюсь без приглашения. Боюсь показаться назойливым. Юджин надо мной смеётся, но сам почему-то тоже вам не звонит.

– Вот это вы зря, – ответила Джини. – Я между прочим специально вино купила. В Томином магазине, который, зараза такая, снова исчез.

– Вы её извините, – вздохнул Михаил. – Тома не нарочно вас дразнит. У неё, понимаете, вдохновение. Но не всегда. То оно есть, то его снова нету, тогда ничего не поделаешь, надо ждать. Посидите с нами, пока погода хорошая? У нас есть чай. Зелёный; строго говоря, даже белый – по технологии производства. Шоу Мэй, Брови Старца – так называется. Если хотите, я вам налью.

– А давайте, – согласилась Джини, усаживаясь за стол рядом с ними. – Погода и правда отличная. Натурально весна!

– Так весна и есть, – подтвердил Юджин. И, спохватившись, что целую фразу сказал по-русски, без выкрутасов, добавил: – Дошло пролеће[38]! Бат брифли[39]. За ногу её мать.

– Да, – кивнул Михаил. – Эта весна очень короткая. Надо ловить момент. Но маргаритки успели. Они всегда успевают.

– Где маргаритки?

– Так вот же, в траве.

Джини села на табурет, казавшийся самым надёжным в компании разномастных, но одинаково хлипких стульев, стоявших вокруг стола, взяла гранёный стакан, куда Юджин плеснул из термоса немного горячего чая, прозрачного почти как вода. На вкус он был слегка сладковатый, почти неуловимо медовый. Сказала, вернее, само как-то вырвалось:

– Я почему-то такая счастливая стала здесь.

– Место такое, – лаконично объяснил Михаил.

– Локейшен, бля! – веско подтвердил Юджин.

– Охеренный локейшен, – согласилась Джини. – Как же мне повезло!

– Нам с вами повезло даже больше, – сказал Михаил. И в ответ на Джинину недоверчивую улыбку добавил: – Это не вежливость. Чистая правда. Нам Тома ваш рисунок показывала. Это большое событие для всех нас.

– Это же просто набросок, ничего выдающегося, – поспешно сказала Джини, как бы из скромности, но на самом деле, в припадке гордыни. Чтобы не дай бог не подумали, будто небрежный скетч – вершина её мастерства.

– Извините, не «просто», а очень хороший набросок, – вежливо возразил Михаил. – Но справедливости ради, мы оценили его не как художественное событие. А как историческое.

Джини окончательно растерялась.

– «Историческое»? Это как?

– Вы фотографировать там не пробовали? – спросил Михаил.

– «Там» – в смысле, в кафе, где я рисовала?

– В кафе. И на улице. Когда ходили осенью в магазин.

– Нет, – улыбнулась Джини. – Сама сейчас понимаю, как это было глупо – не сфотографировать жёлтые листья и прочую красоту. Но это привычка. Когда-то я долго себя отучала фотографировать телефоном, потому что почти перестала рисовать; тогда было проще думать, что из-за фото, на самом деле, это был, как говорят в таких случаях, творческий кризис; неважно, с кризисом мы в тот раз разобрались, он примерно за полгода прошёл, а привычка фотографировать всё вокруг отвалилась, просто не вспоминаю, что так тоже можно. На самом деле, зря.

– А вы сейчас попробуйте, – посоветовал Михаил. – Маргаритку, или соседний дом.

– Получи, бля, экспириенс[40]! – вставил Юджин и захохотал таким специальным басом для детских утренников, не то Бармалей, не то дед Мороз.

Джини только теперь заметила, что соседний дом, стоящий за невысоким забором из сетки-рабицы, примерно такой же старый, тоже сложенный из потемневших от времени кирпичей, выглядит как-то странно. Не кирпичный, а каменный, светлый, зеленоватый. И этажей всего два, а было, вроде, четыре. И крыша не покатая, а крутая, высокая. И сетки-забора больше нет.

– Ничего себе, – сказала она. – Дом был другой же, нет? Я рассеянная, но не настолько… Или настолько?

– Вы совсем не рассеянная, – мягко возразил Михаил. – Дом действительно изменился, но ненадолго. Скоро всё станет как было, поводов для волнения нет. Извините, мы не нарочно. То есть, как раз нарочно! Но не мы. А Артур.

– Ясно, – кивнула Джини, хотя ясно ей не было. Наоборот! Достала телефон из кармана – раз уж они попросили. Ну и пусть доказательство будет, что действительно изменился этот чёртов соседний дом.

Сфотографировала дом два раза, потому что с первой попытки кадр получился кривой. И заодно ближайшую маргаритку. Подумала, что фотографию надо будет послать маме, она это дело любит. В смысле, когда среди зимы что-нибудь вдруг вопреки всему расцветёт. Так радуется, словно самое главное в жизни уже получилось, а остальное приложится, ерунда. Всё-таки, – умилённо подумала Джини, – хорошая она у меня.

– А теперь посмотрите, что вышло, – посоветовал Михаил.

Джини послушно открыла папку «фото». Маргаритки там не было. И соседнего дома тоже. Три последние кадра – молочный с лёгкой прозеленью туман.

Спросила:

– Я же правильно понимаю, что так и должно быть? И мне не надо нести телефон в ремонт?

– Тако треба да буде[41], – веско ответил Юджин. – Экзектли[42], бля!

– Вы всё правильно понимаете, – кивнул Михаил.

– Чокнуться можно, – вздохнула Джини. – То есть, я уже, большое спасибо. А самый ужас в том, что мне это нравится! Хорошо оказалось быть чокнутой. Мне повезло.

– А нам ещё больше! – подхватил Диоскур Михаил. – Сами видите, когда у нас начинается… – не знаю, как выразиться – ну, предположим, странное, это невозможно сфотографировать. Мы много раз пробовали. И телефонами, и фотокамерами, включая старые плёночные, думали, может только цифра эту красоту не берёт. Артур однажды откуда-то притащил полароид. У него была идея, что полароид сам по себе настолько странная штука, что снимок получится. Но, к сожалению, не сработало. Да и не должно было, если по уму.

– По уму, – повторила Джини. И рассмеялась от абсурдности этого выражения. Надо же, вдруг «по уму»!

– А ваши рисунки никуда не деваются, – продолжил Михаил. – Вы их из Томиной осени с собой принесли. Но и там в кофейне ваш рисунок остался. Который вы подарили. Мы с Томой туда ходили, своими глазами видели: он висит.

– «Туда» – куда? – жалобно спросила Джини.

– В кофейню, конечно, – улыбнулся Михаил.

– У кафићу[43], бля! – подхватил Юджин.

– А где она вообще? В другом измерении? Или как это правильно называется?

– Извините, – вздохнул Михаил, – мы не знаем, как это правильно называется. Мы знаем только, что оно иногда случается с нами. И с теми, кто остаётся здесь жить.

– Опортьюнитиз, бля! – вставил Юджин. И милосердно перевёл на русский: – Возможности.

– Да, наверное, это самое точное, – кивнул Михаил. – Не «измерения», а возможности. Которые по каким-то причинам не осуществились. А у нас иногда получается их осуществить… Так, весна, похоже, закончилась. Холодно! И больше нет маргариток. И кстати, посмотрите на дом.

Джини посмотрела. Соседний дом опять стоял за забором. И выглядел как раньше, или примерно как раньше: четыре этажа, покатая крыша, старые кирпичи.

– Артур не может, бля, дуго[44], – вздохнул Юджин.

– Ну, справедливости ради, почти час продолжалось, – заметил Михаил. – А не как раньше десять-пятнадцать минут.

Джини закрыла лицо руками. Всё это было для неё как-то слишком. Хотя всё равно хорошо.

– Всё равно хорошо, – сказала она вслух.

– Извините, мы с братом слишком легко одеты, – сказал Михаил, поднимаясь. – Поэтому мы вас покинем. Пойдём домой.

– Да, конечно, – кивнула Джини, не отнимая рук от лица. – Хотя, если честно, жалко. У меня так много вопросов… наверное, много. Только я их ещё не сформулировала. Сама пока толком не понимаю, чего я не поняла.

– Если вы не против, мы вечером к вам придём, – пообещал Михаил. И тут же спохватился: – Извините, если это прозвучало как угроза назойливого вторжения! Мы зайдём совсем ненадолго. И только при условии, что вы не против. И если наш визит не нарушит ваши планы. И…

– Вы не представляете, – перебила его Джини, – как я буду вашего назойливого вторжения ждать!

– Па супер си![45] – рассмеялся Юджин своим специальным бармалеевским басом. – Ты лучше всех в мире, зы бест!

– Вы тоже, – сказала Джини вслед Диоскурам. Очень тихо, почти беззвучно, но они явно услышали, одновременно обернулись и улыбнулись ей ослепительно, как в голливудском кино.

Зима, чёрт знает что

Джини так ждала Диоскуров, что даже сделала смешные бутерброды на шпажках. Праздничное блюдо из детства, как мама готовила для гостей: кубик сыра, оливка, благо ещё остались вкусные из Томиного магазина, а третий элемент – как получится: виноградина, тонкий кружок редиски, перепелиное яйцо.

Лэндлорды пришли в половине девятого вечера, снова в своих уютных домашних костюмах для повзрослевших плюшевых медвежат. Михаил сперва извинился за то, что они, наверное, слишком рано, потом спохватился: ой, нет, слишком поздно! Так смеялись втроём от его извинений, стоя в тесной прихожей, что уронили себе на головы вешалку с Джиниными пуховиком и пальто. Пока выбирались из-под этой лавины и приколачивали вешалку на место, ругая её на всех ведомых Юджину языках, так сроднились, что Джини окончательно перестала стесняться и гадать, как развлечь гостей. Спросила:

– Чего сначала хотите, смотреть рисунки, или вино с бутербродами? Потому что одновременно не дам!

Прежде, чем ответить, Юджин открыл балконную дверь, на секунду высунулся наружу, тут же вернулся, недовольно скривившись:

– Там бистли колд[46]. Не посидишь, бля, с бокалом. Данас полако све![47]

– Извините, а вы можете показать те рисунки, которые сделали в кофейне? – спросил Михаил. – Тома сказала, у вас была целая пачка, вы ей один подарили, а остальные с собой унесли.

– Конечно могу, – кивнула Джини. И, уступая своей гордыне, поспешно добавила: – Но вы учтите, это просто наброски. Сделанные на бегу. То есть, я-то никуда не бежала, а спокойно сидела на стуле, но рисовала – бегом.

– Није битно![48] – отмахнулся Юджин.

– Вы его извините, – встрял Михаил. – Для вас, разумеется, важно. Вы же художник! С высокими требованиями к качеству своих работ. Но мы-то зрители. Не художники и, упаси боже, не критики. Наивные и восторженные. Мы не знаем, как надо. Нам просто нравятся ваши рисунки. А наброски они, или вы над каждым полгода сидели, нам всё равно.

Диоскуры вцепились в рисунки, как третьеклассники в фотографии голых женщин; впрочем, возможно, нынешних третьеклассников этим не удивишь. Но когда Джини училась в школе, мальчишки из её класса вот точно так же зачарованно, жадно, пихаясь локтями, разглядывали, вырывая друг у друга из рук, стопку игральных карт с эротическими картинками. Только и разницы, что братья обращались с рисунками аккуратнее и не зыркали испуганно по сторонам, высматривая приближающихся учителей.

– Как же это прекрасно! – наконец сказал Михаил.

– Вери бьютифул, бля! – подтвердил Юджин.

Джини колоссальным усилием воли взяла себя в руки и не стала снова говорить, что это всего лишь наброски, а не законченные работы. Сказала уже. Два раза! Днём и вот только что. Никого это не волнует, им и так нравится. Нравится, точка. Бьютифул, значит бьютифул, бля!

– Вы извините, пожалуйста, – Михаил явно прочитал её мысли. – Вам наверное неприятно показывать посторонним эскизы, недоработанный материал. Но для нас-то это – шедевры. Потому что тут всё живое. Всё – правда. Особенно атмосфера. Вот это самое главное, неуловимое, ради которого всё.

Джини не стала спрашивать, что именно «всё», потому что и так же понятно. Хотя если бы её попросили сформулировать это понятное, сразу же выяснилось бы, что на самом деле не понятно ей ни черта.

Но вместо расспросов она сказала:

– Спасибо, я очень рада. Мне тоже кажется, что самое главное я поймала. Но получить подтверждение – бесценно. Я себе в подобных вопросах не верю. То есть, верю, но не до конца. Всегда остаётся сомнение…

– Факин даубт[49]! – скривился Юджин. – Вот же, бля, тру артист[50]! Теби је тешко[51]. Бедная ты моя!

От его сочувствия у Джини натурально камень с души свалился. Словно все сомнения сразу, включая прошлые и грядущие, наконец покинули её навсегда.

– Давайте выпьем, – предложила она. – На вернисаже положено. Будем считать, у нас квартирная выставка. Подпольная. Как в старые времена. Я сама не застала, но мама рассказывала. Она в юности на такие ходила. Продвинутая девчонка была.

– Летс дринк, – согласился Юджин. – Време је за пиће[52]. Пора, бля, пора!

Сложили рисунки в папку, принесли из кухни бокалы. Джини и Михаил, не сговариваясь, хором сказали друг другу: «За вас», – а Юджин выбился из общего хора, пробасив: «Твоё здоровьичко, артист». Зато при попытке чокнуться все немного промазали, стукнулись не бокалами, а руками, пришлось повторить. Смеялись, конечно; Джини, ещё и глотка не сделав, была немного пьяна – от комплиментов и атмосферы подпольной квартирной выставки. Надо же, до чего дожила.

– У нас с братом есть предложение, – сказал Михаил, поставив бокал на стол. – Только вы нас пожалуйста извините, если оно покажется вам возмутительным. Мы же, понимаете, совершенно не разбираемся в картинах и ценах. Может, вы дорогой художник, не по карману нам… Но если вдруг вам удобно платить за квартиру не деньгами, а рисунками, мы были бы счастливы.

– Ух, бля, мы были бы хэппи! – подтвердил Юджин.

– Например, три рисунка в месяц, – осторожно предположил Михаил. – Это не слишком много? – И сам же себе поспешно ответил: – Наверное, чересчур! На самом деле, даже одного рисунка достаточно. Хотя нам бы всё-таки лучше два.

Джини ушам не поверила. Слишком хорошее предложение, чтобы быть правдой. Так не бывает. Наверное я что-то неправильно поняла.

– Давайте сначала, – попросила она. – Вы что, хотите брать за аренду квартиры рисунки? Вместо денег? Серьёзно?

– Да, – потупился Михаил. – Если это не слишком…

– Это слишком! – подхватила Джини. – Слишком хорошо, чтобы я вот так сразу поверила. Но я стараюсь. Делаю что могу.

– Белив ас[53], в натуре, пожалуйста! – пробасил Юджин. – Мы, бля, стварно[54] чёткие пацаны!

Джини так смеялась, что уже почти плакала. Или не почти.

– Да хоть десять, – успокоившись сказала она.

– Десять – чего? Ваших рисунков? – переспросил Михаил. Теперь пришла его очередь не верить своим ушам.

– Рисунков, – подтвердила Джини. – Вот правда. Я – художник недорогой, а сейчас практически безработный. Но важно даже не это. У меня с весны кризис. Не столько творческий, сколько веры, что в спятившем мире это хоть зачем-нибудь нужно. Только здесь снова понемножку рисовать начала. А квартплата – отличная мотивация. Можно больше не думать, зачем.

– То есть, вы согласны? – просиял Михаил. И тут же снова забеспокоился: – А вас не обидит, если это будет немножко заказ?

– Немножко заказ – это как?

– Э литл, – любезно перевёл Юджин. Чтобы она точно всё поняла.

– Вы извините, пожалуйста, – вздохнул Михаил. – Это наверное тяжело для художника – когда ему навязывают заказ, лишая свободы воли и творческого проявления. Мы совсем не хотим вас лишать! Просто, ну, вы же сегодня видели. Когда во дворе цвели маргаритки, а по соседству стоял странный дом. Это невозможно сфотографировать, вы сами проверили. А нарисовать оказалось можно. Вон вы сколько рисунков из той осенней кофейни нам принесли. Очень важно, чтобы оставались свидетельства. Не могу пока объяснить, зачем. Сам толком не понимаю! Но это то, чего нам до сих пор не хватало. Доказательство. Документ.

– Ясно, – кивнула Джини. – Вы хотите, чтобы я для вас рисовала не что попало, а странное. Как реальность изменяется иногда. Но я и сама того же хочу!

– Ну и окей, бля, – резюмировал Юджин.

– Так значит, договорились? – просиял Михаил.

– Договорились, – сказала Джини. – На самом деле, жалко, что я сейчас не богачка. Рисовала бы для вас просто так, не за плату. Чтобы по-настоящему быть в этом деле. Не наёмной художницей, а своей.

– Так вы и есть своя, – улыбнулся ей Михаил. – Плата ничего не меняет. Мы тут все помогаем друг другу. Вон Фортунатас всему дому оплачивает центральное отопление, просто так, потому что может. Ему такие расходы – раз плюнуть, а остальным – тяжело.

– А Фортунатас это кто? – удивилась Джини.

– Наш нейбор[55] из второй, бля, квартиры. Велики песник[56], – ответил Юджин с таким насмешливым уважением, что Джини подумала: ясно, небось популярный эстрадный певец.

– Поэт, – огорошил её Михаил. – Очень хороший, никому не известный. Но он сам не хочет известности. Даже книги свои не печатает, хотя мог бы все магазины завалить тиражами. Фортунатас – миллионер.

– Миллионер? – удивилась Джини. – Серьёзно? В этом доме живёт миллионер?

– Ну да, – кивнул Михаил. – А что тут такого? С каждым может случиться. Фортунатас уже давно, лет пятнадцать назад придумал с приятелем бизнес, как сейчас говорят, «старт-ап». Что-то там в интернете, мы не вникали. Факт, что оба озолотились. Приятель до сих пор этим бизнесом занимается, а Фортунатас на проценты живёт. Ещё познакомитесь. Он отличный. Пьёт, правда, с утра до вечера. Но у него уважительная причина. Фортунатас для друга пьёт.

– Это как? – растерялась Джини.

– Вы извините, я точно не знаю, – вздохнул Михаил. – Но когда Фортунатас в достаточной степени пьян, рядом с ним появляется друг. То ли придуманный, то ли из зеркала выходит двойник. Факт, что друг есть, когда Фортунатас как следует выпьет. А на трезвую голову друга нет. Поэтому Фортунатас не просыхает: другу очень нравится быть.

– Вы же не шутите? – спросила Джини. И сама же себе ответила: – Да, похоже, не шутите. Ну вы развлекаетесь тут!

– Это, бля, точно экзектли, – подтвердил Юджин. – Не досађујемо се[57].

Отошёл, приоткрыл балконную дверь и повернулся, сияя улыбкой:

– Коначно![58] Можно, бля, на воздухе посидеть.

Джини вышла на балкон и ахнула, хотя заранее была готова к странностям и чудесам. Но к такому не подготовишься, даже если бы Диоскуры сказали заранее, что снаружи её ждёт молочно-белое небо и какая-то вызывающе чёрная по контрасту с ним, почти непроницаемая темнота. Это выглядело так, словно их ночной двор накрыли гигантским бумажным стаканом, и сверху, ничего не освещая, белеет его огромное дно.

Под этим стаканом было тепло, даже, пожалуй, жарко. И воздух пах чем-то чужим, незнакомым, нездешним, как в тропиках, или скорей, в закрытом павильоне с тропическими растениями и искусственным климатом, созданным специально для них.

– Так не бывает, – наконец сказала Джини. – Чёрт знает что! Не просто тёплая ночь, не осень с кленовыми листьями, а другая планета. Совсем!

– Так не бывает, конечно, – согласился с ней Михаил. – Даже у нас. Вы извините, пожалуйста. Это мы нарочно чёрт знает что во дворе устроили, чтобы вас удивить.

– А до сих пор, значит, было нечему удивляться, – вздохнула Джини и села на ловко подставленный Юджином табурет. Ноги у неё были даже не ватные, а какие-то жидкие, текли каждая в свою сторону, как две быстрых горных реки. Весь остальной организм в это время пытался решить, годится ли местный воздух для нормального человеческого дыхания, или всё-таки нет.

– Я имею в виду, так сильно вас удивить, чтобы всё остальное потом казалось не особенно удивительным, – объяснил Михаил. – Чтобы вам было с нами легко.

– Сатори, бля! – жизнерадостно вставил Юджин. – Бац, и сразу лайф из бьютифул[59]. Заувек![60]

Весна, зима, осень

После заключения лучшего за всю свою жизнь договора – оплата аренды! рисунками! уиии! – подпольной квартирной выставки, инопланетных тропиков во дворе и вина, которое Диоскуры, прикончив её бутылку, доставали из каких-то потаённых карманов, сперва Юджин, а потом Михаил, Джини проспала часов десять. Проснулась безмятежно, по-детски счастливой, вместо похмелья – сладкий туман, деликатно стирающий границы между явью и сновидением: что было взаправду, а что приснилось, сама решай. Или, чёрт с тобой, не решай, пусть будет, как будет, разберёмся потом. Однако новый договор аренды, составленный по настоянию Михаила (вам же так будет спокойней, – сказал он, и был совершенно прав), лежал на столе. Там тёмно-синим по белому, литовскими и русскими буквами было написано: «три рисунка любого качества в качестве месячной арендной платы». От этих слов Джини хотелось визжать от счастья, хохотать, рыдать и плясать, но она просто сделала себе кофе в смешной дурацкой машинке. Вкус тоже был смешной и дурацкий, в безмятежном тумане, который достался ей вместо похмелья, самое то.

В холодильнике было шаром покати. Джини решила выйти проверить, не объявилась ли Тома. Самое время сбегать в её магазин. Или хотя бы в обычный. А то какой-то я совсем уж голодный художник, – весело думала Джини, стоя под душем. – Так не годится. Дурацкий культурный штамп!

Собираясь, положила в рюкзак альбом для зарисовок с достаточно плотной бумагой и несколько карандашей. Теперь всегда надо носить их с собой, чтобы быть наготове. В любой момент может случиться что-нибудь, ну, предположим, странное. Которое срочно надо нарисовать.

Как в воду глядела. Во дворе снова было тепло и цвели маргаритки. И соседний дом стал красавцем из бледно-зелёного камня, увенчанным островерхой крышей. Хорошо, что альбом взяла.

– Добрый день! – крикнула Магда. Джини сперва её не заметила, хотя казалось бы, такая большущая тётка в ярком платке.

Магда сидела за столом без пальто, в полосатом, как тельняшка домашнем свитере, куталась в пёструю шаль, курила свою капитанскую трубку и сияла улыбкой так, что казалась дополнительным солнцем, из-за которого, собственно, и наступила весна. Но Джини всё равно на всякий случай спросила:

– Я вам не помешаю?

Толстая Магда укоризненно покачала головой, дескать, могла бы не спрашивать.

– Просто я ещё не успела привыкнуть, что в нашем дворе все друзья и рады друг другу, – объяснила Джини, усевшись на табурет и поставив на стол рюкзак.

– Зато уже привыкли говорить «в нашем», – подмигнула ей Магда. – Динамика, стало быть, положительная. И темп неплохой. Вы же недавно совсем переехали.

– Недавно, – неуверенно согласилась Джини. – Сегодня какое число?

– Двадцать третье. Рождество на носу!

– Получается, всего две недели! – ахнула Джини. – А кажется, полжизни здесь прожила.

– Мне тоже кажется, вы всегда с нами были, – подтвердила Магда. Но тут же отрицательно помотала головой: – Нет, знаете, всё-таки не всегда. Но долго. Как будто лет шесть знакомы, как минимум.

– Шесть лет я как раз живу в Вильнюсе, – улыбнулась Джини, доставая альбом и карандаши. Спросила: – А ничего, что я вас нарисую? Если не надо, скажите, не буду. Просто композиция с вашим силуэтом лучше в сто раз.

– Да на здоровье, – кивнула Магда. – Рисуйте. Только учтите, если станет холодно, я сразу в дом пойду.

– Если станет холодно, я и сама сбегу, – сказала Джини. – Не могу зимой на улице рисовать, пальцы мгновенно немеют. И вообще я в магазин собиралась. Но вышла, а тут так прекрасно! Весна.

– Это потому что Артур простудился, – объяснила Магда. – Добегался по морозу без шапки. Теперь с заложенным носом дома сидит.

– Так это из-за его насморка второй день кряду весна? – рассеянно спросила Джини, которую сейчас гораздо больше занимал Магдин профиль на фоне тонких тёмных древесных стволов, чем её слова.

– Третий, на самом деле. Позавчера вы просто не успели заметить, она совсем недолго, буквально минут десять была.

– Из-за Артурова насморка? – снова спросила Джинни, до которой постепенно начало доходить, насколько абсурдно это предположение.

Но Магда невозмутимо кивнула:

– Ну да. Артур сидит дома, а не носится, как обычно, по городу, задрав хвост. Поэтому у нас третий день подряд наступает его весна. И сами видите, какие соседи, – она кивнула на зеленоватый каменный дом. – Жалко, жильцы не выходят, я всё надеюсь познакомиться с кем-нибудь, кто в этом доме живёт. И весь город сейчас такой же красивый. Людка говорит, что весь город, я-то сама пока ничего толком не видела, только через дорогу и за углом, больше не успела. У Артура всё всегда ненадолго. Он, сами видите, совершенно прекрасный. Но пока что слабак.

Джини вспомнила, как Диоскуры вчера то же самое говорили. То есть, Юджин что-то такое сказал, типа Артур чего-то там долго не может. А Михаил возразил, что уже почти целый час. Из чего, вероятно, следует сделать вывод, что простуженный наладчик кофейных аппаратов Артур сейчас ворожит, чихая и кашляя, создаёт недолговечные красивые миражи.

– А как Артур это делает? – спросила она; впрочем, без особой надежды хоть что-то понять.

– Да ничего он не делает, – пожала плечами Магда. – Просто он есть. И сейчас сидит дома, ничем особо не занят. Поэтому реальность выглядит, как его мечта. Или не мечта, а просто представление о том, как в мире всё должно быть. Идея, воспоминание, сон. Точно не знаю, я его никогда не расспрашивала. Но по-моему, Артур тоже не знает. Он сам больше всех удивляется, когда это видит. «Ну, я молодец, ну устроил. Вот бы всегда так жить!»

– Но как же?.. – начала Джини и умолкла, не договорив, от беспомощности. Трудно расспрашивать, когда сама не понимаешь, чего именно не понимаешь, хоть бы это для начала кто-нибудь объяснил.

– Не знаю, – беспечно ответила Магда. – Просто место у нас такое. Здесь почему-то иногда оживают мечты. Не знаю, всегда ли здесь такое творилось, но началось ещё когда мы были детьми. Мы в этом доме выросли – я, Рута, Артур, Фортунатас и Людка, ваша хозяйка. И чего только не насмотрелись в этом дворе.

Джини хотела спросить: «Какая хозяйка? У меня же хозяева Юджин и Михаил», – но вовремя вспомнила договор на имя Людмилы Дьявайте, из-за которой поначалу перепугалась, вернее, решила, что нужно перепугаться, но не смогла.

– Другие позже здесь поселились, – говорила тем временем Магда. – Все остальные соседи надолго тут не задерживались, неуютно им было, или что-то не складывалось, или планы менялись, в общем, быстро съезжали от нас. Остались те, кто нам по душе пришёлся. Даже не столько нам, сколько месту. Все, кого принял дом. Помните, как мы познакомились? Я вам сразу тогда сказала: «Будем дружить». Прозвучало наверное странно. Но это, считайте, было пророчество. Что вы отлично у нас приживётесь, было видно с первого взгляда. Только не спрашивайте, по каким признакам я это вычислила. Сама не знаю! Просто видно, и всё. Словами не могу объяснить.

– Я тогда так и подумала, что это добрый знак, – улыбнулась Джинни. – Но не представляла, до какой степени добрый. Думала, просто чудом нашла квартиру более-менее по карману. А оказалось, чудом вляпалась в чудеса.

– Именно, – подтвердила Магда. И зябко, поёжившись, встала. Вздохнула: – Всё, закончилась наша весна.

– И дом тоже закончился, – откликнулась Джини. – Стал таким, как всегда. Главное, я не заметила, как он это сделал. Вроде, смотрела, не отрываясь. Я же его рисовала! А когда успел измениться, не поняла.

– Да оно вечно так, – пожала плечами Магда. – С детства пыталась поймать момент, когда всё изменяется, но ни разу не смогла. Только что было так, вдруг раз – и снова стало иначе. И стоит с таким видом, будто было всегда. А покажете, что у вас получилось? Или пока нельзя?

Джини хотела сказать, что рисунок ещё не закончен, и вообще как курица лапой, полная ерунда, вот что значит отвлекаться от работы на разговоры. Но вовремя вспомнила, что перед ней не строгий арт-критик, а просто соседка Магда. Ей интересно, похож ли домик, и как выглядит на рисунке она сама.

Сказала:

– Смотрите, конечно. Хотя я не успела закончить. Мне бы ещё хоть четверть часа!

Магда предсказуемо ахнула:

– Ой как здорово! И я такая красотка! По-моему, вы всё отлично успели. Не надо ничего добавлять.

Джини не стала спорить. Не надо, значит не надо. Тем более, всё равно уже не получится, разве только по памяти подправить чуть-чуть.

– Я домой, – сказала ей Магда. – Увидимся! – И скрылась в подъезде, прощально взмахнув рукой.

Джини спрятала альбом в рюкзак – очень вовремя! Пока застёгивала, ей на макушку упала первая густая тяжёлая капля ледяного декабрьского снегодождя. В такую погоду бродить по городу то ещё удовольствие. Но придётся хотя бы до магазина, уж больно зловещая образовалась в холодильнике пустота. Вот бы Тома опять объявилась! – думала Джини. – Даже жалко, что она отдельная самостоятельная единица, а не моя мечта. Ух я бы её сейчас намечтала! – смеялась Джини, пока шла через двор. И, свернув за угол, застыла как вкопанная: кафе было открыто. То есть, Тома действительно моя мечта? – потрясённо думала Джини. – Ёлки, так она же сама говорила: «Возможно, я ваш вымышленный друг». А вдруг это правда? Да ну, быть такого не может. Перебор.

Кафель в Томином кафе сегодня был бледно-розовый. Из всех расцветок, которые Джини здесь уже видела, самый ужасающий вариант. Зато с красным музыкальным автоматом стены сочетались отлично. Практически монохром. November, – меланхолично хрипел автомат голосом Тома Уэйтса. – November! И был совершенно прав. То есть, формально, уже давно никакой не november, декабрь заканчивается. Но по сути – он.

Голос Тома, в свою очередь, отлично сочетался с тёмными силуэтами и меланхолическими лицами мужчин за столом в дальнем – насколько что-то может быть дальним в таком маленьком помещении – углу. Джини вспомнила, что в прошлый раз их здесь уже видела, за этим же самым столом. Похмельно мрачные и одновременно явно довольные – жизнью в целом, текущим моментом, напитками в гранёных стаканах, Томом Уэйтсом, ужасной погодой, оба – друг другом, каждый – собой.

Мужчины тоже её узнали, по крайней мере, один, даже не взглянув на Джини, небрежно взмахнул рукой – дескать, привет, соседка. Второй руками махать не стал, зато посмотрел ей в лицо и улыбнулся, слегка, считай, одними глазами, но очень тепло.

– А я вам как раз звонить собиралась, – сказала тёзка Тома Уэйтса, в смысле, буфетчица Тома, Джинина сбывшаяся мечта.

Или всё-таки не мечта? – думала Джини. – Или мечта, но не моя, а чужая? Диоскуров моих, например. Интересно, Тома сама-то знает, откуда взялась? И не растает как фея из сказки, если я угадала? И не обидится, если спросить?

– Извините, что так вас подвела, – говорила тем временем Тома. – Наобещала с три короба, оставила телефон, а сама неизвестно куда подевалась. То есть, как раз известно, куда! Но кому от этого легче. Точно не вам. Просто я это не то чтобы контролирую. Мне, конечно, приятно думать, что контролирую. И я, между прочим, огого как всё контролирую! Но будем честны, не всегда.

Джини растерянно молчала. Что она имеет в виду? Что контролирует – не контролирует? Свои исчезновения? Или наоборот, появления? Или речь о телефонных звонках? Так не любит разговаривать по телефону, что иногда не может заставить себя взять трубку? Такое, между прочим, очень часто бывает. Почти у половины моих знакомых, – думала Джини. – Я и сама в этом смысле не без греха.

– В общем, с меня причитается, – заключила Тома. – Сегодня в программе целых три блюда. Всё утро готовила. Винегрет, луковый пирог и уха. Предлагаю не выбирать, а съесть всё сразу. Или ладно, по очереди. Но чур за один присест!

– Давайте, – кивнула Джини. – Я такая голодная, что съем всё как миленькая. Может добавки ещё попрошу.

Она огляделась, выбирая место. Сегодня были свободны аж три стола. Вроде невелик выбор, а – выбор! Где лучше – у двери, рядом с похмельными мужиками, или возле окна?

– Идите ко мне за прилавок, усажу вас, как в прошлый раз, – улыбнулась Тома. – Я только открылась. Сейчас ка-а-а-ак придут все обедать! Если не будете рядом, не получится поговорить. А вам хочется, я же вижу.

– Хочется, – согласилась Джини, ныряя под стойку. Села, получила тарелку с совершенно домашним, из детства винегретом, только свёклы в нём было немного меньше, чем в бабушкином, а солёных огурцов, наоборот, больше. Недостижимый сияющий идеал.

Съела сперва добрую половину с божественным серым хлебом. И наконец решилась начать разговор:

– Я сейчас во дворе сидела. С Магдой, соседкой; ну, вы её точно знаете, она в прошлый раз здесь у вас была.

Тома улыбнулась:

– Ещё бы. Магда отличная. Очень её люблю.

– А что весна была, знаете? Ранняя. Ещё без листьев, уже с маргаритками.

– И дом по соседству сделался бледно-зелёным, с такой островерхой красивой крышей? – оживилась Тома.

Джини молча кивнула.

– Сегодня не видела. Готовила, в окно не глядела и всё пропустила. Но вообще знаю, конечно. Это нашего соседа Артура весна.

– Магда мне именно так и сказала, – вздохнула Джини. – И объяснила, что Артур ничего специально не делает, оно само получается, потому что у Артура есть такая мечта. Или представления о прекрасном. Или любимый сон. А тут у нас место такое, что сны и мечты иногда сбываются. Овеществляются, или не знаю, как точнее сказать. Короче, мне, конечно, ни черта не понятно. И вряд ли хоть когда-нибудь будет! Но я здесь уже столько разного видела, что проще поверить на слово, чем придумывать объяснения самой.

– Разумная позиция, – откликнулась Тома. – Вы отлично справляетесь с информацией, которую трудно принять и обработать умом.

– Справляюсь, – согласилась Джини. – Потому что мне всё очень нравится. Хочу, чтобы так и было. И никогда не заканчивалось. Когда любишь, можно не понимать.

– Отлично сказано, – одобрила Тома. – Надо запомнить. Очень близко мне. И всем нам.

Джини наконец решилась. И выпалила:

– Слушайте, а вы случайно не из-за меня появились? Я подумала, вдруг вы – моя мечта?

Тома не растаяла как дым и даже не рассердилась. А рассмеялась, явно довольная. Наконец сказала:

– К сожалению, нет. Извините. Я бы вашей мечтой с радостью побыла! Но ничего не выйдет. Я – юный демон Айлидеван из параллельной реальности. Самостоятельная единица. И появилась здесь гораздо раньше, чем вы.

– То есть, про демона это была не шутка? – окончательно растерялась Джини.

– Да шутка, конечно! – снова рассмеялась Тома. – Простите! Про демона Айлидевана Людка придумала. Давно, когда я только сюда переехала, и мы подружились. Она тогда всем рассказывала, что нечаянно вызвала демона, и он теперь будет тут с нами жить. С другой стороны, чёрт её знает, может и правда вызвала? И наколдовала мне ложную память о детстве под Минском и учёбе в Любляне? Людка такая. Она могла!

Джини схватилась за голову.

– Я же поверила! – сказала она. – Представляете, я вам поверила. Даже успела подумать: ну да, похоже. Кто тут вообще демон, если не она?

– Спасибо за комплимент, – улыбнулась Тома. – Мне очень приятно! Но всё-таки я обычная тётка… условно обычная. Когда-то была.

И поставила перед Джини тарелку с ухой. Сказала:

– Осторожно, в рыбе могут быть мелкие кости. Но тут ничего не поделаешь, по рецепту её не чистят. В косточках самый навар.

Джини попробовала и ахнула:

– Слушайте, такой ухи я в жизни не ела! Вообще никогда.

– Значит выросли не у моря, – пожала плечами Тома. – Из речной рыбы получается совсем другая уха. А это морская. Свежая, утреннего улова. А больше никаких ухищрений. Уха как уха.

– Морская. Утреннего улова, – повторила Джини. И замолчала. Лучше есть, чем прикидывать, где Тома эту морскую рыбу взяла. Например, её привезли из Клайпеды. Тут триста с небольшим километров. Так что могли, действительно. Теоретически – да.

– Просто мне очень надо, чтобы так было, – сказала Тома. – Этот город – такой, каким я его полюбила, когда впервые увидела. Золотой от кленовых листьев, позднее бабье лето посреди октября. Но только приморский. Чтобы свежая рыба ежедневно с утра на рынке. И пустой, как положено осенью пляж.

– Там есть море? – почти беззвучно ахнула Джини. – Там, куда вы меня в магазин водили?

– Ага, – беззаботно кивнула Тома. И тут же нахмурилась. – Только сами его не разыскивайте. До моря надо ехать автобусом. Долго. Вы не успеете. Если опять пойдёте, надо вернуться ко мне через час. Максимум – полтора. Я в прошлый раз вас не предупредила, просто как-то не сообразила, что без меня оно долго не держится. Ужас, на самом деле. Или не ужас. Не знаю. Может, вам как раз хорошо было бы там застрять.

– Застрять? – зачем-то переспросила Джини. Хотя и так прекрасно расслышала. Чего там было не слышать. Понятное слово – «застрять».

– Ну да, – вздохнула Тома. – Я, если честно, сама не знаю, есть ли там жизнь, когда нет меня. Но при мне она есть. И логически развивается. Не какой-нибудь «день сурка». Скажем, если сосед на прошлой неделе с работы уволился, ищет новую. Ну и находит потом. А если знакомый взял в дом котёнка, тот быстро растёт и взрослеет. И начинает требовать кошку в положенный срок. У зверей это быстро, по ним легко проверять. Так что, похоже, в моё отсутствие жизнь там всё-таки продолжается. Котёнок, о котором я вспомнила, здорово вырос, когда я прошлым летом ездила к маме и целый месяц в своём осеннем городе не была.

– А осень при этом всегда? – спросила Джини.

– Да. Осень почему-то всегда. Сама удивляюсь! Но всем нормально, считается, так и надо. В Вильнюсе всегда должен быть октябрь. Для других времён года есть другие города. Говорят, в тамошней Барселоне всегда декабрь, плюс восемнадцать и дожди по утрам. В Берлине вечное лето. А в Киеве – май. Правда я сама ещё не проверяла, с чужих слов вам рассказываю. Хочется очень, но пока не решаюсь. Боюсь не вернуться назад. Что, с одной стороны, скорее соблазн, чем угроза. А с другой… Да чёрт его знает, что там с другой. Трудно решиться. Я и так в последнее время всё чаще там просыпаюсь. И всё реже возвращаюсь сюда. А это не дело. У меня здесь много друзей и близких. Как-то нечестно исчезать навсегда… Пирог пробовать будете?

– Буду, – кивнула Джини. – И не просто пробовать. Отрезайте побольше. Надо же как-то стресс от шокирующих откровений заедать.

Тома одобрительно рассмеялась. Сказала:

– Я, если честно, хотела вас слегка напугать. Перед тем, как послать в магазин. Вам же надо?

– Ещё как надо! В холодильнике шаром покати.

– Ну вот. Заодно мне бутылку масла купите. Я вам название запишу. Вы извините, что гоняю вас с поручениями. Но вы уже наверное сами поняли, что без моей записки не придёте в тот магазин.

– То есть, ваша записка с заданием как пропуск работает? – сообразила Джини.

– Скорее как заклинание, – без тени улыбки ответила Тома. – Бамбара, чуфара, лорики, ёрики[61]. И так далее, забыла уже.

– Пикапу-трикапу! – подсказала Джини.

– Точно, спасибо. Приятно иметь дело с настолько образованной чернокнижницей. Далеко пойдёте, точно вам говорю. Вот прямо сейчас и пойдёте. Держите пропуск. В смысле, записку. Дорогу помните? Ай, да конечно помните. Только учтите, туда и обратно – обязательно через проходной двор. Масло «Borja»[62], альтернативный «Borges»[63]; по-моему, очень смешно. Кофе выпьете по дороге. Например, там, где в прошлый раз рисовали, у них всё равно гораздо вкусней. А я сейчас буду ужас как занята. Сами смотрите, – Тома указала на дверь.

Словно бы повинуясь этому жесту, дверь распахнулась настежь. На пороге стоял древнегреческий санскритолог, в смысле, немецкий профессор из седьмой квартиры, любезно позволивший Джини топать и грохотать по ночам. За его спиной двое незнакомцев перебегали дорогу, явно направляясь в кафе. И соседка Рута-лисичка как раз вышла из-за угла.

– Господи, – сказала Джини, поднимаясь. – Господи. Это же невозможно. Ну как же так?!

– Вот именно, – согласилась Тома. И строго добавила: – Полтора часа!

На улице было холодно, всё тот же промозглый декабрь-november, деревья стояли голые, и на земле ни единого золотого листа. Не получилось, – огорчилась Джини. – Наверное, потому что Тома слишком много мне рассказала. Во всех легендах, сказках и мифах от болтовни прекращаются чудеса.

Но ворота, ведущие в проходной двор, были открыты настежь. Джини так обрадовалась, что жёлтые кленовые листья под ногами заметила только когда вышла на центральный проспект.

Осень, зима, всё равно осень

Джини сразу повернула к кофейне, не потому что так уж хотела кофе, просто Тома сказала: «Кофе выпьете там, где в прошлый раз рисовали», – и она послушно пошла. Когда не понимаешь, где ты, и что с тобой происходит, лучше действовать по инструкции, делать, что говорят. Но уже почти на пороге заметила на углу примерно десяток одинаковых зелёных автомобилей. Явно же стоянка такси. Такси!

Я только спрошу, – думала Джини, пока шла к стоянке. – Это ни к чему не обязывает. Можно просто спросить. Пусть таксисты тоже мне скажут, что здесь есть море. Это как печать поставить на документе. Пусть ещё кто-нибудь подтвердит.

* * *

Это и правда были такси; несколько таксистов стояли снаружи, курили, остальные сидели в машинах, открыв кто окно, кто дверь. Разговаривали, легко переходя с одного языка на другой, посмеивались, обсуждали – ну, какие-то совершенно обычные вещи. Общих знакомых, скорое Рождество. И что какой-то проезд перекрыт из-за ремонта дороги. И как стричь коту когти; по лицу и тону рассказчика было понятно, что нелегко.

– Извините, пожалуйста, – сказала Джини так звонко, словно это было собрание Дедов Морозов, и ей предстояло прочитать им стишок. – Скажите, отсюда до моря доехать – это сколько времени примерно займёт?

Была готова, что ей ответят: «Часа четыре, не меньше», – ну или сколько там гнать по трассе до Клайпеды, и оттуда ещё на косу паромом, к ближайшему из морей. Но один из таксистов неуверенно сказал: «Да минут за пятнадцать можно», – а второй поправил: «Скорее всё-таки двадцать, про светофоры не забывай».

Джини ушам не поверила. Но всё равно спросила:

– А сколько стоит съездить туда и обратно? И если там примерно пятнадцать минут подождать?

Таксисты посмотрели на неё с интересом. А один, сидевший в машине, сказал:

– По счётчику около тридцати евро. Если подходит, садитесь. Сейчас моя очередь. Я вас отвезу.

Джини хотела спросить: «А вы карты берёте?» – то есть, на самом деле, она хотела грохнуться в обморок и одновременно с воплями убежать, но вместо этого просто села в машину рядом с водителем, хотя раньше в такси всегда садилась назад. Попросила:

– К любому ближайшему пляжу, или, например, променаду. Не знаю, как оно устроено тут у вас.

– Сделаем, – кивнул таксист, выруливая с парковки. – И потом обратно сюда?

Джини кивнула. Сказала, ощущая необходимость как-то объяснить свой эксцентричный заказ:

– Я здесь проездом. И у меня на прогулку всего один час.

– Впервые в Вильнюсе? – спросил таксист.

Джини неопределённо пожала плечами и одновременно кивнула. Типа – извините, так получилось. Не признаваться же: «В этом вашем Вильнюсе – в третий, но город совсем не знаю, я сюда только в супермаркет хожу».

– Тогда не буду вас отвлекать разговорами, – улыбнулся водитель. – В окно смотрите. Вам повезло, всю главную красоту увидите, маршрут у нас очень удачный. Экскурсионный автобус по городу ездит примерно так.

Джини и без его уговоров прилипла к окну. И к лобовому стеклу она тоже прилипла. И даже отчасти к тому окну, которое рядом с водителем, потому что левую сторону улицы тоже хочется как следует разглядеть. Хотя, по идее, когда обратно поедем, она как раз будет справа, – думала Джини, но это были теоретические рассуждения, не влиявшие на её поведение. Когда толком не веришь в происходящее, поверить в его логическое развитие ещё трудней.

Впрочем, город за окном был знакомый. Такой, каким его помнила Джини, или почти такой, трудно сказать, потому что будь ты хоть трижды художник с хорошей зрительной памятью, невозможно помнить и узнавать все детали, тем более, с непривычного ракурса. С сидения автомобиля Джини город давно не видела, она почти не ездила на такси. То есть, раньше-то как раз очень часто, но в основном одним и тем же маршрутом, в аэропорт и обратно, когда уезжала-приезжала сама, или встречала учеников и гостей. А теперь стало не надо, даже не из экономии, просто в центре всё близко. И одна из немногих радостей, которую пока не отняло познавшее жгучую сладость запретов правительство – ходить пешком.

Но в целом, Вильнюс за окнами такси был нормальный, обычный. Никаких пирамид и хрустальных дворцов. Только деревья в багрянце и золоте. И тротуары усыпаны жёлтой и алой листвой.

Сказала водителю:

– Такая осень красивая!

И он подтвердил:

– Да, осень у нас что надо. Правда за столько лет мы уже привыкли, не обращаем внимания. Но в последнее время ходят упорные слухи, что может быть скоро у нас начнётся июнь. Было бы здорово. Я по лету соскучился. Оно здесь в последний раз наступало, когда я подростком был. На всю жизнь запомнилось! У нас в июне цветут акации с липами. И небо ночью не чёрное, а бирюзовое. Прозрачное, как морская вода.

Июнь у них значит скоро начнётся, – восхищённо подумала Джини. – А что, нормально. После октября – в самый раз.

Тем временем проехали мимо Кафедры и дальше через Майронё, свернули в Старый Город, по Субачюс к Ратуше, оттуда по Стиклю и Швенто Казимеро в сторону Пилимо, понятный маршрут, но вместо Пилимо вдруг почему-то оказались в Ужуписе, который на самом деле совсем в другой стороне. При этом Ужупис был точно таким, каким его помнила Джини, даже лавки и кафе те же самые, куда она иногда заходила. По Полоцко, мимо Бернардинского кладбища выехали на кольцо, оттуда свернули на съезд в направлении парка Бельмонтас, где водяные мельницы, водопады и чёрные лебеди в пруду у ресторана живут круглый год. Джини раньше часто возила туда учеников, поэтому хорошо знала окрестности и дорогу. И вот тут-то различия проявились в полную силу. Никакого тебе Бельмонтаса, просто очень зелёный, а сейчас золотой район, красивые малоэтажные новостройки постепенно сменились частными домами, роскошными и ветхими, вперемешку; Джини смотрела во все глаза. Наконец сказала:

– Шикарное место!

– Шикарное, – согласился таксист. – Самый дорогой район в городе, потому что приморский. И одновременно босяцкий, ровно по той же причине: здесь живут рыбаки.

– Рыбаки, – повторила Джини.

– Рыбаки, – с удовольствием подтвердил таксист. И похвастался: – У меня тоже здесь дом. На участке, который мне достался от деда. Мой дед был рыбаком.

Буквально минуту спустя въехали на большую автомобильную парковку, почти пустую, окружённую соснами с трёх сторон. Таксист остановился на самом дальнем краю, гордо сказал:

– Всего за четверть часа добрались. Со светофорами всю дорогу везло.

– Это что, мы уже приехали к морю? – недоверчиво спросила Джини, оглядываясь по сторонам.

– Ну да. Просто дальше надо пешком. Сразу за деревьями пляж, за минуту дойдёте. Сколько вас ждать? Вы говорили, пятнадцать минут?

– Максимум, двадцать, – кивнула Джини. – Только не уезжайте, пожалуйста. Я тут без вас пропаду!

– Да я сам без вас пропаду, – рассмеялся таксист. – Здесь пассажиров сейчас не дождёшься. Местные все с машинами, а народ гуляет на дальних пляжах, где конечная остановка автобуса и променад. Кофейни, магазины, карусели и бары – всё, за чем люди осенью ходят на пляж.

Джини вышла из такси и неуверенно сунулась в заросли, которые казались такими густыми, что не пройти. Но в подлеске была протоптана извилистая тропинка. И идти оказалось недалеко. Сделав буквально пару десятков шагов, Джини увидела в просвете между стволами светлый песок и по-южному яркую бирюзовую воду. А самое главное – услышала шум прибоя. Шумит, как же оно шумит! Сказала вслух, практически голосом Юджина-Диоскура: «Рили моречко, бля».

Пока бежала к воде, набрала полные ботинки песка и заранее радовалась доказательству – завтра с утра, когда поездка к морю в такси по осеннему городу покажется сном, песок в носках и ботинках вернёт меня со скучной твёрдой земли обратно на небо. А с неба – на новую землю, на которой возможно всё, – думала Джини, пока разувалась. Сразу замёрзла, конечно, осень – не лето, даже солнечный тёплый октябрь. Но не зайти в воду она не могла. Закатала штаны, шагнула в прибой и завизжала, как в детстве, когда орёшь от восторга, под предлогом, что вода ледяная. Между прочим, действительно холоднющая же вода!

Минуты две Джини стояла босыми ногами в прибое без единой мысли – слишком острые ощущения, слишком сильное счастье, под тонким слоем которого – ужас, невыносимый, немыслимый, но такой же прекрасный, как счастье; собственно, ужас – одна из составляющих этого счастья, может быть, самая важная часть его.

Наконец Джини сказала себе: времени мало, его почти нет. Но море надо нарисовать. Обязательно. Пусть будет свидетельство. Документ.

Достала из рюкзака альбом, карандаш и начала рисовать – стремительно, как стенографируют речь. О времени не забывала, вообще была на удивление собранна. Не как художник, а как боец в гуще сражения. Хоть и странно, конечно, сравнивать, когда ты, если не считать пары школьных драк с дураками-мальчишками, ни в одном сражении не была.

Успела сделать четыре наброска. Просто море до горизонта, берег и море с рыбацкими лодками вдалеке, узкий песчаный пляж и отгородившие его от стоянки сосны, свои босые ноги в воде. Напоследок сфотографировала всё это телефоном. На всякий случай, пусть будет. Вдруг повезёт? К машине бежала босая, чтобы не тратить время на обувание, в одной руке ботинки, в другой альбом. Плюхнулась на сидение рядом с таксистом, сказала:

– Спасибо, что подождали. Такое счастье. Такое невероятное счастье! Можем ехать обратно, я – всё.

К счастью, таксист был человек деликатный. Не стал расспрашивать, почему Джини босая, и зачем ей альбом. Не просил показать рисунки, не расспрашивал, сколько платят художникам; за это, конечно, отдельное спасибо, таких расспросов она на своём веку наслушалась на несколько жизней вперёд. Только сказал:

– Вас двадцать четыре минуты не было. Ничего, наверстаем. Поедем самой короткой дорогой. Надеюсь, со светофорами повезёт.

Обратно ехали какой-то другой дорогой, и на этот раз Джини не узнавала вообще ничего. Но скорее всего, дело было не в городе, а в её состоянии. Она и проспект Гедиминаса сперва не узнала, удивилась, когда водитель остановился и сказал: «Ну вот, привёз обратно, как обещал». Но потом всё узнала, конечно, Гедимино он и есть Гедимино, чего тут не узнавать. Схватилась за голову: «Забыла, что надо остановиться у какого-нибудь банкомата!» Но эта проблема легко решилась, оплатила поездку картой, у таксиста был терминал.

Вышла из такси, наконец зашнуровала ботинки, посмотрела на телефон. И обнаружила, что у неё в запасе осталось ещё полчаса. Даже тридцать пять минут. Вообще-то так и рассчитывала, чтобы Тома не осталась без масла, свинством было бы его не купить. Но всё равно удивилась, даже больше, чем всему остальному. Всё-таки самое невозможное в мире чудо – везде успеть.

До супермаркета не шла, бежала. Во-первых, от избытка эмоций, а во-вторых – вдруг там будет очередь в кассу? Лучше идти побыстрей. И в магазине никак не могла замедлиться, бестолково скакала среди стеллажей. Наконец нашла масло, схватила, но вспомнила: надо же не какое попало, а Борджиа. Лучший в Европе оливковый яд. Отыскала бутылку с правильной этикеткой и пошла за вином. Ничего сейчас не хотела, какие вообще покупки, я только что видела море, я у моря была! Но умом понимала, что надо сделать запасы. Рождество завтра. Праздник. Вдруг лэндлорды в гости зайдут. Да и самой когда-нибудь есть захочется, а в холодильнике пусто, – думала Джини, беспомощно глядя на сыры с разноцветными корками и пытаясь вспомнить, любит она в принципе сыр, или нет.

Ладно, как-то в итоге справилась. Набрала полную корзину еды, руководствуясь скорее цветом упаковок, чем их содержимым, чтобы получился колористически интересный набор. Кассир сегодня был пожилой с пышной седой шевелюрой, такой красивый, что хоть всё бросай и его рисуй. Но Джини взяла себя в руки. Тома просила вернуться через полтора часа, значит надо вернуться. Не стоит опаздывать. Если я здесь застряну, Тома больше не пошлёт меня в магазин с поручением, – думала Джини. Это её пугало – в отличие от самой перспективы навсегда тут застрять.

Вместе с чеком кассир вручил ей пакетик, перевязанный алой лентой. Сказал: «Сегодня подарки всем любимым клиентам. Счастливого Рождества!» В пакете было несколько конфет и один мандарин, в сущности, полная ерунда. Но это стало последней каплей. Джини разрыдалась прямо у кассы, у всех на глазах. Объяснила сквозь слёзы встревоженному кассиру: «Все в порядке, это от радости!» – и почти не соврала.

Что «почти», сама поняла потом, уже по дороге, когда бежала в сторону проспекта Гедиминаса с набитым едой рюкзаком, мокрыми щеками, улыбкой от уха до уха, прижимая к груди подарок, в счастливом смятении чувств. Думала: как хорошо! Какие тут все хорошие. Даже таксисты лучше всех на земле. И море. Невыносимое! И Ужупис сразу за улицей Пилимо. И подарки дарят просто так в супермаркете… Почему я здесь не живу?! Да потому что негде. Это же наваждение. Нету такого Вильнюса – без карантина, но с морем. Он просто Томе мерещится. И мне за компанию. Изредка. Иногда.

Вот тогда разревелась снова, горше, чем в супермаркете. Но шаг не замедлила. Три минуты осталось. Тома ждёт своё масло. Пора.

У входа в проходной двор, служивший порталом, или как там правильно называются магические проходы из мира в мир, лежала огромная куча листьев, практически стог, по пояс, видимо, дворники их сюда со всего квартала смели. Джини остановилась, засунула пакет с подарком за пазуху, больше некуда, слишком большой, чтобы спрятать в карман. Освободила руки, сгребла столько золотых кленовых и липовых листьев, сколько смогла, и побежала дальше, понемногу роняя добычу. Но всё не растеряла, конечно, большую часть сберегла. Вынесла листья из проходного двора на улицу, где за время её отсутствия дождь успел превратиться в снег и тонким слоем покрыть газоны; на тротуарах он почти весь растаял под ногами прохожих, а на проезжей части и вовсе не оставил следов.

Листья разбросала у дома, часть на улице, часть во дворе. Несколько принесла в кафе, бросила на порог. Сказала Томе, подметавшей опустевшее заведение:

– Всё равно осень! – и не заплакала только потому, что слёзы закончились.

– Вот за это спасибо, – улыбнулась ей Тома. – Садитесь. У меня ещё остался пирог.

– И кофе, пожалуйста, – попросила Джини. – Я не успела. Потому что я… вот!

Достала из рюкзака альбом с рисунками. Открыла, положила на прилавок, сказала:

– Не удержалась. Взяла такси и поехала. Фотографии предсказуемо не получились, четыре бледных пятна. Но рисунки – тоже свидетельства. Даже такие наброски – четыре штуки за двадцать минут.

– Ну вы даёте! – вздохнула Тома, разглядывая рисунки. Не то восхищённо, не то сердито, не то просто растерянно, поди пойми.

– Шизгара! – оживился музыкальный автомат. – Йо бейба шизгара[64]!

Он конечно имел в виду: «She’s got it, yeah, baby, she’s got it», – но получилась «шизгара». Для русского уха всегда будет «шизгара», как ни крути.

– Я ещё как гот ит! – усмехнулась Джини, дружески хлопнув ладонью по ярко-красному боку. – Не то слово, детка. Спасибо, что оценил.

Зима, что-то ещё

Весь остаток дня Джини рисовала. Нашла в своих закромах стопку картонок, обтянутых холстом, каждая размером с две почтовых открытки, если их вместе сложить. Когда-то купила здоровенную упаковку, сто штук с хорошей оптовой скидкой – для учеников. Сама на этих мини-холстах в жизни не рисовала. Несерьёзный формат. Но сейчас загорелась сделать Томе новогодний подарок. Море нарисовать. Благо есть же эскизы. А цвет я помню, – думала Джини, выбирая из кучи картонку поаккуратней и поровней. – Поди забудь этот совершенно невозможный на севере бирюзовый. И осеннее небо, бледное, голубое, гораздо светлей, холодней и прозрачней воды. И песок золотисто-белый. До сих пор перед глазами стоит.

И Диоскурам, – думала Джини, разбирая запасы акрила. – Им тоже обязательно надо подарок. То есть, два, их же двое. Диоскуры абсолютли прекрасные. Зей ар, бля, вандерфул! Без них бы не было вообще ничего.

И Магде, – вспомнила Джини. – У меня же как раз есть Магдин портрет. Ей понравился. Ну и отлично. Сделаю в цвете ей.

Работа шла легко, упоительно быстро, как в детстве, когда не знала, как правильно, и не особо старалась, ей нравился сам процесс. И сейчас не особо старалась, вернее, совсем не старалась. Это же просто подарки соседям. Им что ни сделай, понравится. Потому что – сюрприз. И чудо, потому что про чудо. Про чудеса, которые с ними тут происходят… с нами. Со мной! И вообще нормальные люди к подаркам не придираются. Они, слава богу, не критики на вернисаже, где наливают недостаточно щедро. Слова дурного не скажут, только «спасибо, красотища какая». Нет у меня задачи создать шедевр.

Этот подход развязал Джини руки. Наконец-то не надо шедевр! В результате море с рыбацкими лодками и Магда с курительной трубкой получились так здорово, хоть себе оставляй. Раньше я так не умела, – удивлённо думала Джини. – Хотя всё я умела, конечно. Но ничего не могла.

Она как-то подозрительно быстро нарисовала море для Томы, Магдин портрет на фоне как бы соседского дома, вид на осеннюю улицу из окна кофейни для Диоскуров; для кого именно, разберёмся потом. Рисовала и думала: надо вообще всем соседям сделать подарки на Новый год. Пусть Артур получит свою весну с маргаритками. И Рута-лисичка-училка… хоть что-нибудь. Интересно, здесь бывают её наваждения? И как они выглядят? Надо Диоскуров спросить. И немцу тоже что-нибудь нарисую. И этому миллионеру, который всем платит за отопление. И… это всё, получается? Так мало соседей? Или ещё кто-то есть?

В тот момент Джини хотелось, чтобы соседей было побольше. Хотя бы пара десятков. Так здорово оказалось подарки им рисовать!

Остановилась даже не потому что захотела курить, а потому что – ну, неприлично рисовать с такой скоростью, как будто кучу халтуры надо завтра отнести на базар. Мысль была совершенно дурацкая, из прошлой дурацкой же жизни, пришла в голову и тут же сбежала оттуда в панике, Джини даже не пришлось её прогонять. Но паузу – раз уж случилась – решила использовать с толком. Кофе, сигарета, балкон. Даже если на улице холодно, за десять минут не замёрзну, – думала Джини, выбирая между пуховиком и пальто.

В итоге выбрала плед. Закуталась, взяла чашку кофе и сигарету, пошла на балкон. Там было тепло, как летом. Как у них называется короткое лето, которое среди зимы наступает? Такое короткое слово, на «ф» начинается. А, точно, ферсанг.

Сидела, пила кофе, курила – на балконе, летним вечером, в декабре. И как-то даже не удивлялась, устала. То есть, удивляться устала, а так – нет. Только отставив пустую чашку, заметила наконец, что снаружи творится странное. Не просто очень странное, как сегодня весь день творилось, а прямо совсем. СОВСЕМ! В темноте за деревьями и гаражами устремились к небу высоченные башни, не гладкие, а сморщенные, как губка, или как шляпки сморчков. И по форме они были похожи на не в меру вытянувшиеся грибы. Джини насчитала семнадцать штук, но башен было гораздо больше, просто в темноте особо не разглядишь. Не то соседний сквер у нас так теперь выглядит, не то какой-то марсианский спальный район.

Вообще ни в какие ворота, – ошеломлённо думала Джини. – Настолько другая планета, что непонятно, как и чем я тут дышу. Надо позвонить Диоскурам, спросить их, что происходит. Пусть меня как-нибудь успокоят. Скажут, что всё скоро закончится. Ну или просто хоть что-нибудь скажут. Например, извинятся за доставленные неудобства. Страшные штуки какие! Я так не могу.

Но она не схватилась за телефон, а побежала в комнату за альбомом. И больше всего на свете боялась, что странные башни исчезнут, пока она ищет в рюкзаке карандаш. Однако башни любезно её дождались. Джини сделала два наброска, без особых подробностей, всё-таки очень темно. Башни исчезли, пока она перелистывала страницу в альбоме, причём затянутое тучами чернильно-серое зимнее небо и разноцветные окна домов на соседней улице выглядели так естественно, что если бы не рисунки, Джини решила бы, что никаких башен-сморчков на самом деле здесь не было, просто задремала, сидя на табурете, после трудного, счастливого и очень странного дня. И сон увидела соответствующий, другая планета из хир, бля, как Юджин-Диоскур говорил. Но вряд ли я во сне рисовала свой собственный сон, – с сомнением думала Джини. – Не настолько же я лунатик. Хотя…

На этом месте Джини наконец осознала, что замёрзла как цуцик. Смешное слово, папа так иногда говорил. Закончилось лето, ферсанг, или как оно называется, когда за гаражами вырастают башни-сморчки. Забрала альбом и чашку, вернулась в квартиру. Взяла телефон, посмотрела время. Начало одиннадцатого. Наверное, уже поздно звонить Диоскурам. Ладно, какого чёрта. Можно в любое время, Михаил говорил.

Михаил взял трубку мгновенно, словно сидел с телефоном в обнимку и ждал, когда ему кто-нибудь позвонит. Вместо «алло» сказал «извините», – и сам рассмеялся даже раньше, чем Джини. Наконец спросил:

– У вас всё в порядке?

И Джини сквозь смех ответила:

– Теперь точно да!

– А раньше было не очень? – встревожился Михаил.

– Раньше тоже было отлично, – заверила его Джини. – Просто во дворе увидела странное. Очень странное! На самом деле, за гаражами, не во дворе. Высоченные башни, похожие на сморчки…

– Серьёзно? – перебил её Михаил. – Вы Куртовы башни видели? А мы кино смотрели, я всё пропустил. Жалко, это огромная редкость. За всё время, что Курт здесь живёт, всего-то четвёртый раз.

– Куртовы башни? – переспросила Джини.

– Да. Их наш Курт когда-то то ли придумал, то ли видел во сне, то ли сразу всё вместе. И теперь они у нас иногда появляются. Насколько я понял его объяснения на латыни вперемешку с немецким, башни это такие живые дома.

– Живые дома? – невольно содрогнулась Джини. – Ужас какой!

– Наоборот. Там отлично. Башни счастливы, когда в них кто-то живёт, а жильцам передаётся их настроение, от чего башни становятся ещё счастливее, такой получается круговорот. Ну, это если я правильно понял, что на самом деле не факт. Хотел бы я их исследовать! Хоть на пороге одной из них постоять. Но пока Куртовы башни появлялись совсем ненадолго. Буквально на пять минут.

– Сегодня примерно на десять-пятнадцать, – сказала Джини. – Я даже успела их нарисовать. Ну, насколько в темноте разглядела. Но хоть так.

– Вот это удача! – обрадовался Михаил. – Покажете?

– Покажу, конечно, – пообещала Джини. – Хотите, заходите ко мне завтра вечером. Или послезавтра, как вам больше нравится. Я уже привыкла, что в Литве в Рождество все сидят по домам.

– Да, у нас Рождество – семейный праздник, – согласился Михаил. – Поэтому в Сочельник мы всегда собираемся во дворе. И вы выходите ближе к полуночи. – И, спохватившись, добавил: – Если, конечно, у вас нет других планов на вечер. Я же вас заранее не предупредил!

– Если бы даже у меня были планы, я бы их отменила, – призналась Джини. – Любые, включая свадьбу, концерт Dead Can Dance и полёт на Луну.

– Спасибо! – обрадовался Михаил. Даже по телефону было понятно, что он улыбается, – Извините, пожалуйста, что приглашаю в последний момент. Просто забыл, что вы не знаете об этой нашей традиции. Месяца не прошло, как вы переехали, а нам с братом кажется, что вы здесь жили всегда.

Ладно, – подумала Джини, попрощавшись с лэндлордом и положив телефон в карман. – Значит подарки будут не новогодние, а рождественские. То-то я так спешила! Хорошо, что акрил сохнет мгновенно. И главное, ясно теперь, что для немца нашего рисовать.

Зима, шторбесс килану

Рисовала всю ночь, благо освещение в этой квартире было не хуже дневного; ладно, почти не хуже. Но фантастика всё равно. Уснула в пять, проснулась после полудня, совершенно как в старые времена, когда была настоящим, в смысле, вдохновенным художником. От всеобщего расписания Джини до сих пор не особо зависела, но рутинная, оплачиваемая работа у неё по ночам почему-то не шла. Сидишь, клюёшь носом, сажаешь ошибки, лучше уж ложиться пораньше и работать с утра. Но теперь-то, теперь-то, – восторженно думала Джини, стоя под душем, – я снова тру вдохновенный художник. Богема, бля!

Восемь картинок-подарков были, как оказалось, готовы. Вообще-то Джини планировала с утра посмотреть на них свежим взглядом и довести до ума, но свежий взгляд неожиданно одобрил работу и велел оставить, как есть. Теперь её грызли сомнения: а я никого не забыла? Это ещё можно исправить. Времени куча, и руки чешутся, им понравилось бесстрашно и безответственно рисовать. Считала, загибая пальцы: два Диоскура, Артур, Тома, Магда, Рута-лисичка, немец с грибными башнями, Фортунатас-миллионер. Восемь картинок на восемь квартир, моя девятая и последняя… Так, стоп. Диоскуры же, вроде, вместе живут. Получается, есть ещё кто-то. Или одна квартира в доме пустует? Обидно, если сосед останется без подарка только потому, что не успел попасться мне на глаза.

Решила позвонить Диоскурам, расспросить про число квартир и жильцов. Но Михаил успел первым и, многословно извинившись раз двадцать, что звонит так рано, сказал, что им с братом вот просто ужас как хочется, не дожидаясь вечера, увидеть, как у неё получились башни-грибы. Джини ответила: «приходите», – и бросилась прятать подарки. Чтобы вечером был сюрприз.

Диоскуры явились при полном параде. То есть, при полном параде был Юджин, одетый с иголочки, как для съёмок в британском детективном сериале, где ему досталась роль одного из гостей поместья – кепи, кашемировый шарф, твидовое пальто. А Михаил – ну, тоже в каком-то смысле нарядный. В летнем льняном костюме, закутанный в вызывающе розовый плед. Но вдумчиво насладиться их красотой лэндлорды Джини не дали. Михаил, ни разу не извинившись, спросил: «Вы уже видели?» – а Юджин скомандовал: «Гоу одмах[65] на балкон!»

Джини даже пальто не набросила, привыкла, что все мистические происшествия в этом дворе удачно дополняются нештатным контрабандным теплом. Но выскочив на балкон, натурально почти задохнулась, такой там был лютый мороз.

– Ужас какой! – наконец выдохнула она.

– Абсолютли, – подтвердил Юджин. – Није баш топло[66], бля.

– Зато красотища невероятная, – сказал Михаил, кутая Джини в плед, который она вчера здесь забыла. Молодец, что сообразил.

Плед не то чтобы сильно помог, но всё-таки с ним стало лучше. Настолько, что Джини смогла оглядеться и оценить красоту окружающего пейзажа. Так радикально этот двор ещё не менялся; собственно, двора вовсе не было, дом внезапно оказался посреди замёрзшего моря, его окружали застывшие волны причудливой формы, почти невозможно поверить, что это просто замороженная вода. Чуть поодаль стояли вмёрзшие в лёд ветхий стол и несколько стульев – всё, что осталось от их двора. Но самым поразительным было небо – разноцветное, яркое, словно там встретились радуга и северное сияние. И вместе зажгли.

– Это что вообще у нас происходит? – наконец спросила Джини. И не дожидаясь ответа, вздохнула: – Невозможно рисовать в такой холод. Но может быть, это видно в окно?

– Ово је[67], бля, шторбесс килану, – ответил Юджин таким тоном, словно диковинное название всё объясняет. А, понятно, шторбесс килану, чего тут не понимать.

– Конечно видно, – сказал Михаил. – У вас же все окна во двор выходят. Идите в тепло скорее! Не надо вам на морозе стоять.

Его слова вернули Джини способность двигаться, утраченную было от холода и неожиданности. Она пулей влетела в дом. Диоскуры за ней не последовали, остались любоваться пейзажем; ладно, они взрослые люди, имеют полное право погибать на морозе. Или не погибать.

В тепле Джини быстро пришла в себя, нажала кнопку кофейной машины и метнулась в комнату за альбомом… нет, за акрилом и маленькими холстами. Ясно, что такое небо надо рисовать сразу в цвете, что тут сделаешь карандашом.

Про кофе забыла, конечно. И про Диоскуров, оставшихся на балконе. Вообще обо всём. Это небо, это чёртово невозможное небо. В мире вообще не бывает таких цветов!

– У вас кофе остыл, – сочувственно сказал диоскур Михаил.

– Тavo kava, бля, atšalo[68], – Юджин внезапно перешёл на литовский. То ли от эстетического потрясения, то ли просто решил, что лексикон пора расширять.

– Небо не удаётся, – пожаловалась им Джини. – Близко, а всё равно не то.

– Удаётся, – предсказуемо утешил её Михаил. И, подумав, добавил: – Чтобы цвета совсем идеально совпали, краски надо покупать в той реальности, которую вы сейчас стараетесь нарисовать. А я совсем не уверен, что тут есть магазины. И вообще хоть какая-то жизнь.

– Рутка, бля, пипл не воли[69], – ухмыльнулся Юджин.

– Да ладно тебе, – укоризненно сказал Михаил.

– Ну, нека тако буде[70], – пожал плечами Юджин. – Рутка лав пипл! Но не вери, бля, мач.

– Вы его извините, – вздохнул Михаил. – Юджин просто так, для смеху говорит. Нормально всё с Рутой, она не человеконенавистница, даже не мизантроп. Просто работает в школе и к концу каждого семестра очень устаёт от, скажем так, чрезмерно активных проявлений органической жизни. Уверен, что именно её усталость порождает видения этой немилосердной ко всему живому ледяной красоты.

– Я когда-то ходила в криосауну, – вспомнила Джини. – Очень похожие ощущения. Там температура минус сто десять была!

– Какав ужас![71] – воскликнул Юджин. – Пур литл соул[72]! Как ты, бля, там осталась жива?

– Одну минуту вполне можно выдержать, – улыбнулась Джини. – Для здоровья даже полезно. Иммунитет укрепляет и очень бодрит. Но вы, между прочим, гораздо дольше на балконе стояли, и ничего.

– Ну так там не минус сто десять всё-таки. Обычно в районе пятидесяти, а сегодня вообще всего тридцать восемь, я посмотрел на градусник, – сказал Михаил.

– Значит, это Рутино – всё ледяное? – спросила Джини. Хотя и так понятно, что Рутино. Но надо же как-то поддерживать разговор в тот момент, когда для тебя важнее всего в мире ножки стула, вмёрзшие в лёд. Вот вроде простая штука. Но непонятно, что сделать, чтобы эффект получился, как в жизни – стул стоит неподвижно и одновременно как бы плывёт.

– Рутино, – подтвердил Михаил. – Она говорила, это называется «шторбесс килану» – зима, которая наступает внезапно. Может начаться в любое время, а длится несколько дней, или долгие годы, это уж как повезёт. Но это теоретически. У нас-то Рутин шторбесс килану держится максимум час.

– До сих пор перемены были как-то добрее, – заметила Джини.

– С человеческой точки зрения, да, – кивнул Михаил. – Но реальности нравится становиться такой красивой. Вы со временем тоже научитесь чувствовать и перенимать её настроение. Мы с братом, как вы, вероятно, сами заметили, в восторге от шторбесс килану. Не потому что нам нравится мёрзнуть! А потому что в восторге она.

– Реальности нравится? – встревожилась Джини, прикидывая, в какой лютый ужас её жизнь превратится, если реальность решит остаться такой навсегда.

– Нравится, бля, быть бьютифул, – рассмеялся Юджин. – Вертихвостка она!

– Навсегда так не останется, – Михаил то ли прочитал, то ли просто угадал её мысли. – Изменяться реальности нравится больше, чем быть красоткой. Больше, чем всё остальное. Она тут с нами, можно сказать, только во вкус входить начала.

– Я бы навсегда оставила Томин октябрь, – призналась Джини. – Можно без октября, лишь бы море было на месте. И магазин с кофейней. И тот таксист. Там всё как у нас, только лучше. Такой добрый мир!

– Да, Томка из скиллфул[73], – подтвердил Юджин. – Она, бля, може. Умеет она!

– А я не очень-то скиллфул, – вздохнула Джинни, взглянув в окно, и обнаружив там вместо ледяного моря чуть припорошенный утренним снегом двор. – Третий стул не успела, жалко… Ай, ладно. Какой-никакой, а есть документ. – Отложила в сторону холст, спросила: – Кофе хотите? Не из машины. Нормальный, в джезве могу сварить.

– Извините, пожалуйста, – сказал Михаил. – Вежливые люди в подобных случаях обычно отказываются от угощения, чтобы не доставлять хозяйке хлопот. Но мы хотим выпить кофе. Лично я – очень сильно. Практически больше всего на свете. Как этот мир перемен.

Разнообразия ради просто зима

Пока Джини варила кофе, Диоскуры почтительно охали над её вчерашними картинками с моря и ночными эскизами башен-грибов, наперебой обещая друг другу: «И это только начало, она же ещё совсем мало видела. Ух, сколько картин ещё будет! Сколько всего!»

Вот так и надо с нами, художниками, – думала Джини, слушая доносящиеся из комнаты восторженные голоса. – Хвалить всё, что ни сделаем, и просить ещё. У нас от этого вырастают крылья. Метафорические, но в хозяйстве полезные. Впрочем, чёрт его знает, может если художника хвалить лет сорок без перерыва, настоящие крылья с перьями тоже отрастут? Просто до сих пор никто не ставил такого эксперимента. Не хвалил художника достаточно долго. Нас обычно вообще только после смерти хвалить начинают! Да и то далеко не всех.

Принесла Диоскурам кофе. Умилённо смотрела, как они аккуратно убирают подальше альбом с рисунками, чтобы не приведи господи, ни капли на него не пролить. Сама никогда не тряслась над своими набросками, невелика драгоценность, эскиз – не картина, но ей нравилось наблюдать эту бережность у других.

– А вам не хватило? – огорчился Михаил, заметив, что Джини без чашки. – Это нечестно! Давайте разделим всё на троих.

– Не надо делить, – улыбнулась Джини. – Я себе уже включила машину. Слышите, фыркает?

– Из кофеварки, бля, тэйстлес[74], – скривился Юджин. – Зашто[75] тебе это пить?

– Это вообще не кофе, – поморщился Михаил. И, спохватившись, поспешно добавил: – Вы извините, пожалуйста. Наши слова, наверное, так прозвучали, словно мы осуждаем ваш выбор и критикуем ваш вкус. Но мы не осуждаем, упаси боже! Пейте на здоровье, если вам нравится. Просто нам показалось, что вы обрекли себя на невкусный кофе, потому что весь вкусный отдали нам.

– Кофе из капсул действительно так себе, – легко согласилась Джини. – Зато он – волшебное зелье. По крайней мере, я считаю его таковым. Когда я вас в самый первый вечер поблагодарила за кофе-машину – помните? – вы оба так удивились, словно не просто ничего мне не оставляли, а вообще понятия не имели, что такие штуки в природе есть. Не знаю, как было на самом деле, но мне нравится думать, что кофеварка у меня появилась сама. Возникла из ниоткуда, просто потому, что я уснула в пустой квартире, а проснувшись, очень хотела кофе. Пошла на кухню, а там кофеварка. И капсула вставлена. И даже залита вода.

– Нет, ну мы знаем, конечно, про кофе-машины, – вздохнул Михаил. – Теоретически. Сам факт, что они есть. Но здесь её раньше не было, в этом вы совершенно правы. Как и во всём остальном. И главное, она так у вас и осталась! Не исчезла назавтра. Никогда не знаешь заранее, что окажется долговечным. Странный у нас всё-таки дом.

– Лучшая кућа на свету[76], – твёрдо сказал Юджин.

– Ой, да! – согласилась Джини. – Лучшая куча! Звучит отлично. «Куча» это же «дом»?

– Зы хаус, бля, – подтвердил Юджин. И сам же рассмеялся, явно довольный своим причудливым словарём.

А Джини пошла на кухню за кофе, услышав характерный финальный «фырк».

* * *

Вернулась с чашкой волшебного зелья, убийственно горького, зато с молоком, села за стол с Диоскурами. Сказала:

– Спасибо, что сдали мне эту квартиру. И вместе с ней всю эту вашу прекрасную странную жизнь. А почему, кстати? Вы же не знали заранее, что я художник, и буду всё это рисовать. Или знали? Или вы фаталисты? Кто первым пришёл, того надо брать?

– Естественно мы фаталисты, – улыбнулся ей Михаил. – А как иначе. Привыкли судьбе доверять. Плюс вы нам очень понравились. Сразу видно, что, как Валя в таких случаях выражается, живая душа пришла.

– Валя? – переспросила Джини. – А я её видела? Она тоже в этом доме живёт?

Диоскуры переглянулись. Юджин пожал плечами, пробормотал:

– Ђаво зна[77].

– Не уверен, – наконец вздохнул Михаил. – Если бы вы её видели, вы бы наверное утратили душевное равновесие в достаточной степени, чтобы немедленно мне позвонить. Валя… ннну… – как бы выразиться поточнее? – большую часть времени призрак. Впрочем, иногда она овеществляется. Но ненадолго. В основном, чтобы пообедать у Томы. И покурить.

– Призрак, овеществляется, – повторила Джини.

Подумала, что надо бы удивиться. Но не удивилась, конечно. Валя-призрак, овеществляется, чтобы сходить пообедать, полёт нормальный, господи, почему бы и нет.

– Как раз хотела спросить про соседей, – сказала она. – Если номера на подъездах написаны правильно, в доме девять квартир. С моим подъездом понятно: четыре квартиры, на первом этаже живёт Тома, на втором – Курт и Рута, в мансарде – я. Но Томина квартира шестая. Значит, в вашем подъезде их пять. Вы, Артур, Фортунатас, Магда. Получается, должен быть кто-то ещё. Или просто одна квартира пустует. Я… – на этом месте Джини растерянно умолкла, сообразив, что наверное надо рассказать про подарки, чтобы объяснить своё любопытство. Но тогда не будет сюрприза. Или всё равно будет? Если не показать?

– Обе версии в точку, – невозмутимо кивнул Михаил. – Пятая квартира стоит пустая. И одновременно в ней кто-то есть. То есть, не кто-то, а наша Валя. Валечка Карлсон.

– Карлсон? – переспросила Джини. – Серьёзно?

– Ово је прозвище[78], – объяснил Юджин. – Никнейм, бля.

– Потому что жила на крыше, – подхватил Михаил. – То есть, под крышей. В мансарде, как вы. Но у Вали был люк в потолке и лестница. Собственно, до сих пор есть. В хорошую погоду она часто вылезала на крышу, иногда – с бутылкой из-под шампанского, в которую, как мы потом выяснили, наливала компот или ситро. Вале нравилось шокировать общественность, но не особо нравилось среди дня пить вино. Мы, дети, её обожали. Она уже тогда была не просто взрослая, а даже на пенсии, хотя выглядела ненамного старше наших мам. Вроде, работала стюардессой, они рано выходят на пенсию. Или про стюардессу Валя придумала, а потом поверила в это сама? Неважно, факт, что пока остальные взрослые были на работе, Валя сидела на крыше, или во дворе. И много с нами возилась, особенно на каникулах. Но не как обычно взрослые возятся с детьми. Не хлопотала, не читала нотаций, вообще особо не нянчилась. Зато рассказывала удивительные истории, придумывала новые игры, книжки давала читать. У неё был Дюма в дореволюционном издании. На русском языке, с ятями, ужас вообще!

– Валя была, бля, чаробница[79], – вставил Юджин. Который, вообще-то, навскидку, был ровесником этой Вали. Вряд ли она его нянчила. С другой стороны, Дюма в дореволюционном издании взрослый тем более должен был оценить.

– А иногда у нас во дворе происходили разные странные вещи, – продолжил Михаил. – Примерно такие же, как сейчас, только гораздо реже. Это никогда не случалось в присутствии взрослых. Ночью, когда все спят, или днём, когда во дворе были только мы и Валя. От неё никогда не прятались чудеса. Наоборот, она их как магнитом притягивала. Иногда мне кажется, что с Вали всё и началось. Но она сама говорит, здесь всегда чудеса творились. Наш двор – странное место. Как шляпа огромного фокусника, так уж нам повезло.

– И после смерти ваша Валя Карлсон стала призраком? – спросила Джинни, вспомнив, с чего начался разговор.

– Да, – кивнул Михаил. – Четырнадцать лет назад. У нас к тому времени всякие удивительные превращения творились – ну, может не совсем как сейчас, но гораздо чаще, чем в нашем детстве. И лишних жильцов в доме уже практически не осталось. Таких, в чьём присутствии не произойдёт ни черта. Даже наши родители постепенно разъехались – в унаследованные от родни квартиры, за границу, за город, кто как. А мы остались здесь; у всех были свои житейские обстоятельства, но в итоге сложилось вот так. И дружили, как в детстве. Даже крепче: вряд ли что-то может сблизить сильнее, чем совместно пережитые чудеса. Мы тогда почти каждый вечер собирались во дворе, а в дождь – под навесом на нашем, теперь уже вашем балконе. Кофе, чай, разговоры, иногда кто-нибудь приносил пироги и вино. Сидели, ждали, что нам сегодня покажут, во что превратится знакомый мир. И Валя с нами, конечно. Ни одной вечеринки не пропускала; все остальные иногда уезжали, или занимались другими делами, это было нормально, но без Вали – совсем не то. И вдруг Валя принялась с пугающей регулярностью рассуждать, как глупо умирать, когда такая жизнь пошла интересная. Поэтому она твёрдо намерена после смерти здесь задержаться и посмотреть, что будет дальше. Спрашивала, не боимся ли мы привидений, и в красках расписывала, как страшно планирует завывать. Мы надеялись, это просто так, разговоры, Валя над нами смеётся, с какой бы стати ей умирать, она на нашей памяти ни дня не болела, казалась крепче всех нас. Тем не менее, Валя действительно умерла осенью две тысячи шестого – сердце остановилось во сне, так сказали врачи Скорой Помощи. Мы горевали, конечно, хоть и понимали, что это хорошая, лёгкая смерть. И вдруг – оп-па, наша Валя вернулась на четвёртый день после похорон! Сидим вечером во дворе, и тут вдруг она появляется, вся такая сияющая и прозрачная: «Извините, что без замогильного воя, мне вас пугать почему-то совершенно не хочется, очень уж хорошо». Мы так и сели. То есть, наоборот, повскакивали! А Рутка завизжала, как в фильме ужасов, я до тех пор был уверен, что в реальной жизни люди так не кричат. Но её можно понять. По-моему, остальные не заорали только потому, что Рутка высказалась за всех нас. Чудеса чудесами, превращения превращениями, но чтобы вот так стать призраком после смерти – мы даже вообразить не могли!

– Анбеливибал[80]! – одобрительно хмыкнул Юджин. – Учудила, бля!

– Валя была совершенно счастлива, – улыбнулся Михаил. – Она обожала шокировать публику, и тут вдруг открылись невиданные доселе возможности! Триумф, звёздный час. Парит такая красивая над нами, бедными жертвами и говорит: «Я вот думаю, в чьём дровяном сарае мне следует завестись?» Вот тогда мы опомнились. Это же наша Валя! Из загробного мира вернулась! Какой может быть сарай? Все сразу стали такие храбрые: «Нет уж, живи у меня!» Но проблема решилась проще. Валина квартира ещё пустовала, а потом Фортунатас просто купил её у наследников. И это, конечно, им повезло! У Вали был план, то есть, много разнообразных планов, как она будет избавляться от новых жильцов. Но благодаря своевременному вмешательству Фортунатаса все уцелели и сохранили рассудок, даже поседеть никто не успел.

– Мама дорогая! – Джини схватилась за голову. – Ну и дела.

– Вы извините, – спохватился Михаил. – Я сожалею, если вас напугал. Вы не волнуйтесь, Валя не ходит в гости без приглашения. Она не вломится к вам среди ночи с замогильными стонами. Боюсь, за все эти годы Валя так и не научилась замогильно стонать.

– А с приглашением вломится? – обрадовалась Джини. – Я бы хотела с ней познакомиться. Ваша Валя – ух! Правда, я всё равно могу завизжать, как в фильме ужасов. Никогда не видела призраков и просто не знаю, как себя в первый момент поведу. Но раз Вале, как вы говорите, нравится шокировать публику, она не особо обидится, если я всё-таки заору.

– Ты зы бест, тёзка! – восхитился Юджин. – Заиста[81], бля, лучше всех на земле!

– Ну так вечером познакомитесь, – пообещал Михаил. – Правда, скорее всего, не с призраком. Валя иногда овеществляется, как я вам уже говорил. Не представляю, как это ей удаётся. Она уверяет, что ничего специально не делает, просто мечтает, как отлично было бы выпить с соседями. Или съесть горячего супа у Томы. Или выкурить сигарету. Остальную работу делает место. То есть, наш дом и двор. На самом деле, это логично. Если уж здесь овеществляются наши сны и мечты, почему бы не сбыться фантазии призрака о том, как он снова стал живым.

– Ой! – Джини схватилась за голову. – Я как-то до сих пор не подумала!..

– О чём? Эбаут вот? – нестройным дуэтом спросили Диоскуры.

– О том, что здесь могут овеществиться и мои фантазии тоже, – вздохнула Джини. – Взрослой я ничего такого не сочиняла, хороших книг и собственных приключений было достаточно, а детстве мечты у меня были одна глупее другой. Особенно королевство Джин-Джини, где я – королева. Я же, когда его выдумала, совсем маленькая была! Тёплый зимний месяц шардабас вполне удался, согласна. Но всё остальное! Нам тут такого точно не надо. Леденцовые дома, шоколадные набережные, птицы, поющие про меня хвалебные песни, и крокодилы, которые свободно ходят по улицам и пожирают всех, кто кажется мне противным. В детстве я была до ужаса кровожадная. Ой!

– Понимаю, – рассмеялся Михаил. – Сам на вашем месте содрогнулся бы от такой перспективы. Крокодилы – ладно бы, знали бы вы, какие у меня лет в тринадцать иногда бывали мечты! Но всё не так страшно. Я имею в виду, не особенно важно, что именно мы когда-то придумывали. Наши мечты и фантазии очень редко сбываются дословно, в деталях. Иногда их вообще не узнать. Часто они – просто повод, предлог, основа, за которую можно зацепиться. Как песчинка, которую моллюск превращает в жемчужину. Только вместо моллюска у нас реальность. И жемчужина – тоже реальность. Реальность всё решает сама. Но с нашей подачи. И это, конечно, такая удача, что я не представляю, как мы себе такую карму отличную организовали. Какие толпы старушек в прошлых жизнях через дорогу перевели.

– Или просто ни одной старушки крокодилом не съели, – усмехнулась Джини. – Хотя могли.

Зима, тёмный подъезд

Вечера Джини ждала, как дня рождения в детстве, предвкушая невозможный, невиданный праздник, каких до сих пор не видела даже во сне, и одновременно тревожась – а вдруг день рождения никогда не наступит, после пятого начнётся сразу седьмое июня, а шестого между ними не будет, число шесть исчезнет из календаря? Только в детстве она начинала беспокоиться и проверять календарь примерно за месяц, а теперь пришлось втиснуть все волнения и тревоги в какие-то несчастные полдня. Хоть рыдай, хоть в обморок падай от избытка и сложности чувств. Но Джини взяла себя в руки, умылась, достала из шкафа картонки-холсты, нарисовала для Руты вмёрзшие в волны стулья под невозможным небом, а для призрака Вали – вход в Томино кафе, где она, по словам Диоскуров, иногда обедает во плоти, как живая, это ли не свидетельство великой любви.

Диоскуры обещали зайти за ней ближе к полуночи. Ещё недавно Джини не поняла бы: а зачем заходить? Чтобы всем вместе гуськом спуститься по лестнице и выйти из подъезда во двор? Но когда окружающая действительность может в любой момент чёрт знает во что превратиться, лучше и правда дождаться проводников. А то, чего доброго, промахнёшься мимо нужной реальности, выйдешь в неправильный двор, где нет никакого праздника, и будешь сидеть там одна, как дура – на мокром ледяном табурете, без причудливых башен-грибов, кленовых листьев и маргариток, обычной унылой зимой.

К девяти упаковала подарки, в десять внезапно решила, что нарядная упаковка – плохая идея, соседи не станут их разворачивать во дворе, смотреть, удивляться, показывать друг другу, спрашивать: «А тебе что досталось? А тебе?» Ну уж нет, я хочу видеть их лица, слушать ахи и охи, – думала Джини. – Это моя доля, мои проценты от вклада в праздник, своего я не упущу!

Развернула картинки, полчаса искала по всей квартире специальные прозрачные пластиковые пакеты, файлы – как они правильно называются? «Мультифлора»[82]? Ну нет, ты бы, мать, ещё «мультифауну» выдумала. Короче, так и не вспомнила, но нашла. Отличная штука, и картинку в таком сразу видно, и, если что, защитит её от дождя.

К одиннадцати оделась, хитроумно предусмотрев возможность внезапной смены сезонов – одна на другую несколько кофт, чтобы снимать и надевать их по мере изменения мира. Ну и джинсы есть джинсы, они на любую погоду. Старые угги на босу ногу, летом можно считать их просто овчинными тапками, а зимой от мороза спасут. Поглядела на себя в зеркало и рассмеялась – нарядилась одна такая к празднику, ай хороша! Сложила подарки в рюкзак, накинула пуховик и пошла на балкон с сигаретой ждать Диоскуров. По идее, они уже скоро придут.

Погода была обычная, такая, как в декабре и положено – водяная пыль вместо воздуха, уверенный стылый ноль. А во дворе – ни намёка на подготовку к празднику. Даже электрические гирлянды никто не развесил. Тихо, темно, никого. Может, соседи передумали собираться? – заново испугалась Джини. Взяла телефон, чтобы позвонить Диоскурам, но в этот момент Михаил крикнул снизу:

– Вы готовы? Если нет, одевайтесь спокойно, мы никуда не опаздываем, не надо спешить!

– Я уже! – откликнулась Джини. И вскочила, на радостях опрокинув стул.

– Тогда выходите. Мы в подъезде вас ждём.

В подъезде было темно, хоть глаз выколи, но Джини уже привыкла спускаться наощупь. В первые дни она порывалась заменить перегоревшую лампочку, но с лампами всё оказалось в порядке, просто фотоэлемент здесь срабатывает, мягко говоря, через раз.

На этот раз не сработал, зато Диоскуры, услышав, как хлопнула Джинина дверь, включили в телефоне фонарик; нельзя сказать, что он освещал дорогу, зато призывно манил Джини вниз, как блуждающий огонёк.

– Держи, тёзка, – объявил Юджин, когда Джини спустилась, а Михаил сунул ей в руки горячий картонный стакан.

– Что это? – удивилась Джини.

– Как что? – почти возмутился Юджин. – Глинтвейн же. Божићно пиће[83]. Карштас винас[84], бля!

– Божично пиче! – восхитилась Джини. Попробовала и подтвердила: – Реально же божично! Самый вкусный в моей жизни глинтвейн.

– Вы когда-нибудь пили глинтвейн в подъезде? – вкрадчиво спросил Михаил.

– Нет, – призналась Джини. – Чего не было, того не было. Но портвейн однажды пила.

– Ну вот, новый опыт, – сказал Михаил. И спохватившись, добавил: – Вы извините, пожалуйста! Я понимаю, что это довольно странная церемония – пить, стоя в подъезде, в полной темноте. Но так надо, чтобы отсюда правильно выйти. Не куда попало, а туда, куда надо выйти именно вам.

– Пропуск в страну чудес, – сообразила Джини. – Как пирожок у Алисы – «съешь меня». Ну и дела! Раньше было проще, никаких пропусков. Выходишь во двор, а там уже творится какое-нибудь безобразие. В смысле, прекрасные чудеса.

– Вы извините, – вздохнул Михаил. – Иногда бывают накладки. Сегодня сложно, маршрут у каждого свой. Мы сейчас Курта только с третьей попытки правильно вывели, поэтому за вами сразу пришли с глинтвейном. Мы, слава богу, сообразительные. Вам повезло.

– Да не то слово, – подтвердила Джини. – Глинтвейн у вас вкусный – с ума сойти! Только я буду пить его медленно. Не умею залпом. Алкаш из меня тот ещё.

– Донт вори, тёзка, – просипел Юджин. – Не журимо се[85].

– Даже хорошо, что медленно, – добавил Михаил. – Я должен кое-что очень важное вам сказать.

Его голос звучал так взволнованно и смущённо, что Джини всерьёз испугалась: а вдруг лэндлорд сейчас признается ей в любви? Вот это действительно будет ужас! Катастрофа, крушение, крах. Михаил, конечно, неотразимый красавчик, как с журнальной обложки. Но всё-таки слишком странный. Какой-то не совсем человеческий. Такого даже за руку страшно взять! И к нему ещё прилагается Юджин. Совершенно чудесный дед, но странный – совсем кранты. И они вечно вместе, друг от друга даже на метр не отходят, как будто… да нет, не «как будто», – панически думала Джини, – они же взаправду сиамские близнецы! Просто срослись каким-то невидимым глазу местом. Но реально срослись!

С перепугу она выпила залпом не весь, но добрую половину глинтвейна. Остановилась, чтобы перевести дух. И только тогда поняла, что пропустила часть объяснений, Михаил всё это время торопливо, очень тихо и сбивчиво что-то ей говорил.

– …чёрт знает, почему такой эффект получился, – вслушавшись, разобрала она. – Я сама в шоке. До сих пор.

– Сами в шоке? – растерянно переспросила Джини, окончательно сбитая с толку тем, что Михаил заговорил о себе в женском роде. Это он, что ли, решил внезапно выйти из шкафа? Прямо в тёмный подъезд?

– С нами, бля, рили всё сложно, – пригорюнился Юджин. – Необјашњива[86] мистика! Ту компликейтыд[87], долбать-копать.

Джини рассмеялась, даже не столько от выразительной речи Юджина, сколько от облегчения. Стыдно, конечно. У чуваков необъяснимая мистика, а я признаний в любви испугалась. Тоже мне роковая красотка, ишь, привыкла с утра до ночи сердца разбивать.

– А какой именно эффект получился? – наконец спросила она. – Простите, я начало прослушала. Так увлечённо глинтвейн пила.

– Ничего страшного, – сказал Михаил. – Я всё равно был невнятен. Сам запутался в собственных объяснениях. А говорить надо прямо, начистоту. Мы с Юджином, понимаете, как совы у Линча – не то, чем кажемся. Мы вообще только кажемся! Мы, можно сказать, ваш бред. Нет никаких Михаила и Юджина. Только Людмила, хозяйка вашей квартиры. Я.

Джини ушам не поверила. И конечно решила, что неправильно его поняла.

– Кто хозяйка квартиры? – переспросила она.

– Я, – повторил Михаил. – То есть мы оба – хозяйка. Та самая Людмила Дьявайте, с которой у вас заключён договор аренды. Вполне нормальная тётка, немного постарше вас. Но примерно лет десять назад некоторым людям стало мерещиться, будто нас двое. Не одна женщина, а два мужика. А некоторым ничего не мерещится, с их точки зрения, я – это я. По какому принципу происходит разделение, я до сих пор так и не поняла. Сначала думала, старые друзья меня видят такой, какая я есть, а чужие – Михаила и Юджина. Но нет, Артур теперь тоже видит двоих. А он мой самый давний знакомый. Нас наши мамы вместе купали в одном тазу!

– А Курт, бля, видит Людмилу, – подхватил Юджин. – Хотя он недавно в наш дом переехал, всего-то фо еарз эгоу[88]. А Фортунатас и Тома, бля, видят једно за другим[89], то так, то так.

– С соседями просто, мы тут ко всему привычные, а с новыми знакомыми нелегко. Каждый раз надо быстро сообразить, кто кого на твоём месте увидел, – подхватил Михаил. – И вести себя соответственно. Как минимум, говорить о себе «мы», а не «я». Конечно, путаница всё равно неизбежна; сейчас я уже более-менее наловчилась, а поначалу был просто кошмар. Я с тех пор на всякий случай всегда извиняюсь. Это успокаивает собеседника. Или хотя бы смешит, как вас.

– Ну да, – растерянно согласилась Джини. И повернулась к Юджину, хотя теоретически понимала, что всё равно, кого о чём спрашивать, если уж эти двое на самом деле один человек. – А вы на разных языках говорите тоже потому, что это успокаивает и смешит?

Юджин скорчил злодейскую рожу и ответил на чистом русском:

– Почему у меня такие большие зубы ещё, бля, спроси!

А Михаил объяснил:

– На самом деле, я говорю на одном языке. С вами – по-русски. Но иногда на выходе получается сбой системы. Сама себя слушаю и удивляюсь, как моя речь нелепо звучит! Может, это потому, что я синхронной переводчицей раньше работала? В том числе, кстати, с сербского. Интересный, но непонятный пока эффект. Как и всё остальное, что с нами тут происходит.

– То есть, вам тоже ничего не понятно? – изумилась Джини.

– Вот именно. За все эти годы мы поднабрались опыта, стали замечать некоторые взаимосвязи, научились сохранять невозмутимость практически в любых обстоятельствах и радоваться событиям, которые, по идее, должны бы сводить с ума. Короче, мы худо-бедно освоились в ситуации, но это не называется «понимать»… Вы допили глинтвейн?

– Ещё немножко осталось. А надо обязательно весь?

– Треба[90] до дна, бля, – подмигнул ей Юджин. – Би шуа[91]! – И рассмеялся: – Ну вот, опять!

– Ужас, на самом деле, – вздохнула Джини. – Не что допить надо, а всё остальное. Я только-только к вам начала привыкать.

– Представляю, – согласился с ней Михаил. – И очень сочувствую. Будь моя воля, не стала бы вам ничего рассказывать. И так всё сложно, а тут ещё хозяева квартиры оказались галлюцинацией. Ох, лишь бы вы не решили теперь от нас сбежать!

– Сбежать? – изумилась Джини. – Из волшебного дома, где с меня арендную плату берут рисунками? В мир победившего карантина и дорогого жилья? Что я, с ума сошла? То есть, я-то, конечно, сошла. Но в такую удачную сторону, что лучше ничего не менять.

– Спасибо! – сказала галлюцинация, на этот раз дружным дуэтом.

– Это была мучительная дилемма, – добавил Михаил. – Или признаться, что мы с Юджином вам мерещимся, или вас на праздник не звать, потому что в Сочельник я для всех одинаково выгляжу… Вы допили? Пошли. Заодно познакомимся по-настоящему. Надеюсь, я вам понравлюсь. До Михаила и Юджина мне как пешком до созвездия Ориона, но я тоже вполне ничего.

– Иначе и быть не может, – твёрдо сказала Джини, распахнув дверь подъезда. – Импосыбл[92], бля.

Зима, ярмарка

Михаил взял её за руку. Джини успела подумать: ну и чего я боялась, блин? Рука как рука, сухая, сильная, тёплая. Теперь даже немножко обидно, что он мне только мерещится и не планировал признаваться в любви.

Пока думала, дверь подъезда закрылась за ними с громким, торжествующим стуком, и Михаил её отпустил. Сначала Джини вообще ничего не увидела, такой густой во дворе был туман. Но туман то ли мгновенно рассеялся, то ли вообще был только в её глазах. Вот же двор, занесённый белым пушистым снегом, красивый, как в детской книжке, то есть, слегка чересчур. И деревья стоят нарядные, как на старой новогодней открытке, осталось развесить шары, золочёные шишки и рассадить пламенеющих снегирей. Холодно, впрочем, не было. Наоборот, теплей, чем в подъезде, не мёрзли даже уши и нос. Джини нагнулась, потрогала снег – надо же, настоящий, обжигающе ледяной. И не слипшийся талый, а пушистый, рассыпчатый, каким бывает только в сильный мороз. А по ощущениям, градусов десять выше нуля, не меньше. То ли способность мёрзнуть отключилась от глинтвейна и стресса, то ли здесь другие законы физики, снег прекрасно обходится без мороза, температура воздуха не влияет на агрегатное состояние воды.

Двор освещали разноцветные рождественские гирлянды, развешенные над подъездами и на некоторых кустах. На столе стояло большое плоское блюдо, на таких обычно подают пироги и торты, но на этом вместо угощения лежал моток проводов, среди которых светились яркие бирюзовые и оранжевые огоньки.

Джини хотела сказать: «А когда я на балконе сидела, и вы меня снизу позвали, во дворе ни снега, ни украшений не было», – но и сама сообразила, что с балкона видела какой-то другой, не праздничный двор.

Соседей за столом не было. И нигде во дворе ни души. Даже следов не оставили, не протоптали тропинки в снегу, выходя из подъездов. Чудеса чудесами, но как это так они?

– Все гуляют, – тихо сказал женский голос возле самого уха. – Но скоро вернутся. Договорились собраться к полуночи. Осталось… сейчас посмотрю, секундочку. Да, всего полчаса.

Джини обернулась к источнику голоса и в первый момент натурально оцепенела. Перед ней стояло чудовище. Хуже любого инфернального монстра в тысячу раз. Та самая классическая крепко сбитая тётка средних лет с плотно сжатым ртом-скобкой, наихудший типаж квартирной хозяйки, всю жизнь боялась их как огня.

Впрочем, рот немедленно расплылся в улыбке и сразу утратил роковое сходство со скобкой. У чудовища оказались весёлые круглые глаза цвета весеннего снега и детские ямочки на щеках.

– Извините пожалуйста, я Людмила, – сказало чудовище. И добавило низким голосом, явно копируя Юджина: – Ваша газдарица[93]. Хозяюшка, бля.

Джини рассмеялась от облегчения.

– Как же удачно, что мне Юджин с Михаилом на вашем месте мерещились! – наконец сказала она. – Вас я бы точно испугалась. И квартиру бы, чего доброго, даже за полцены не сняла.

– Да ладно, – удивилась Людмила. – Чего нас бояться? В смысле, меня.

– Вы с виду ужасно строгая. И живёте в соседнем подъезде. Я бы сразу подумала, что вы будете каждый день с утра пораньше приходить проверять, помыла ли я полы.

– Отличная идея! – обрадовалась Людмила. – Я бы с радостью к вам каждый день заходила, да неловко вас беспокоить. А вы подсказали такой прекрасный повод! Только с утра пораньше не обещаю. Я – классическая «сова».

– А я – вообще богема, – напомнила Джини. – Мне положено спать до полудня. А потом бутылки сдавать.

– В тапочках и с авоськой, – кивнула Людмила. – Я знаю! В моём детстве в квартире под вами, где немец, жил скульптор дядя Пантелеймонас. И регулярно так с бутылками выходил. Хотите посмотреть ярмарку? У нас есть ещё полчаса. Если скажете «нет», я сяду в сугроб и заплачу. Потому что сердце просит музыки и цветов. В смысле, ярмарочного глинтвейна. Но грех вас тут одну оставлять.

– Не надо в сугроб! – воскликнула Джини. – Естественно я хочу на ярмарку. Господи, настоящая ярмарка в Рождество! И никакого локдауна! Хотя у нас и до всяких локдаунов в Сочельник всё закрывалось уже в шесть часов. Только слушайте, я кошелёк не взяла. В голову не пришло, что он может понадобиться. Можно домой подняться? Или я потом выйду куда-нибудь не туда?

– Да чёрт его знает, – беззаботно отмахнулась Людмила. – Непредсказуемо, даже если вместе пойдём. Поэтому плюньте. На этой ярмарке добрая половина угощений бесплатно, рождественский подарок от городских властей.

– Коммунизм какой-то! – умилилась Джини.

– Да ну. Просто праздник. Обязательно должны быть подарки. В том числе, горожанам от мэрии. Этого требует ваш здравый смысл.

– Мой? – изумилась Джини.

– Да, именно. Потом объясню. Пошли.

Людмила ухватила её под локоть и повела в тот конец двора, где прежде стояли ржавые гаражи, судя по виду, скорее исторический памятник, чем рабочие помещения. Сейчас на их месте был невысокий зелёный забор с распахнутой настежь калиткой. А за ним – хорошо знакомый соседний сквер, только озарённый не как обычно одним тусклым мигающим фонарём, а праздничными огнями, от них и от снега здесь стало светло, как днём. Всюду стояли палатки и наспех сколоченные ларьки, пахло жареным мясом, хвоей, корицей, порохом фейерверков, апельсинами, сладким дымом костров, над которыми томились котлы с горячим вином и супом. Народу вокруг было на удивление много, хотя им сейчас, вроде, в церкви сидеть положено, – неуверенно думала Джини. – Религиозный же праздник. Не Новый год, Рождество.

– Помните, мы говорили про моллюска с песчинкой? – спросила Людмила. – С этой ярмаркой так и вышло. Готова спорить, вы её не заказывали. Не продумывали детали. Не мечтали долгими зимними вечерами и уж точно не были готовы душу за такое продать. Просто вас долгие годы страшно бесило, что здесь так рано всё закрывается в Рождество. Выйдешь вечером в город за праздничным настроением, а там тишина, темнота, и даже глинтвейн выпить негде. И погода совершенно не праздничная: холод собачий, а снега нет. Нелогично! В праздник должно быть наоборот. И вот результат вашего справедливого негодования…

– Моего? – растерянно переспросила Джини. – Именно моего?

– Вашего, – подтвердила Людмила. – Иначе бы мы с вами сюда не вышли. В нашем дворе такая традиция: в Сочельник каждый получает своё.

– Так значит ярмарка ваша! Это же вы меня сюда привели.

– Будьте уверены, я бы не перепутала авторство. Знаю, что говорю. Правда, асфальт здесь явно не шоколадный. И дома, насколько отсюда видно, строили не из леденцов. Эти ваши идеи, слава богу, не прокатили. Но совершенно не удивлюсь, если где-нибудь за кустами в сугробе на всякий случай спрятался крокодил.

Джини не хотела, а рассмеялась. И почти невольно огляделась по сторонам в поисках гипотетической жертвы. Но ни одного противного прохожего не нашла. Наоборот. Вроде, люди как люди, не принцы с принцессами и не волшебные феи, как ей грезилось в детстве. Даже не особо нарядные. По многим видно, что живут где-то рядом и выскочили, накинув куртку поверх домашней одежды, чтобы купить подарок, сласти к столу, мандарины на утро, или тяпнуть на свежем воздухе стаканчик вина. Но какие же они были прекрасные! Каждый – сам себе праздник. А в сумме – по-настоящему праздничная, счастливая, расслабленная толпа.

– Крокодил пойдёт спать голодным, – наконец сказала она. – Как же жалко, что все они выдуманные!

– Кто? – рассеянно переспросила Людмила.

– Люди вокруг. Я бы хотела жить среди них. Но они же скоро исчезнут, я правильно понимаю? Потому что на самом деле их нет.

– Да чёрт их знает, – улыбнулась Людмила. – Я наваждений за свою жизнь навидалась – ну, сами прикиньте. За сорок-то с лишним лет. Так вот, они разные. Иногда сразу ясно, что просто картинка, настоящей жизни за этим нет. Иногда – что-то вроде кино, в котором снимались живые актёры, но о том, что они за люди и как живут между съёмками, фильм представления не даёт. А иногда – как в Томином городе, настоящая жизнь. Настолько реальная, что можно ходить туда за продуктами в магазин. И если верить моим ощущениям, эта ваша ярмарка примерно такая же. Вполне объективно есть. Жизнь для здешних людей продолжается вне зависимости от того, видим мы их или нет. С их точки зрения, это мы с вами скоро исчезнем. Потому что на самом деле нас нет!

– Но мы-то есть, – уныло возразила Джини. Этот факт её сейчас совершенно не радовал. Лучше уж пусть все эти люди останутся, раз у них так отлично получается быть.

– Есть, – легко согласилась Людмила. – И мы, и они, и ещё куча всякого разного, включая такое, чего мы не можем вообразить. Зато мы можем выпить глинтвейна. Вам понравился тот, который я в подъезд приносила?

– Очень!

– Отлично. Я запомнила, где его наливают. Идём.

Джини молча кивнула и пошла за Людмилой по протоптанной среди сугробов тропинке. Пить придуманный, невозможный, сваренный в объективно существующем вымышленном пространстве настоящий Шрёдингеров глинтвейн.

Остановились возле занесённой снегом палатки, где орудовал долговязый молодой человек в лёгкой куртке с рукавами до локтя и штанах, обрезанных до колен. Холодно ему явно не было. Да и вряд ли могло. Джини сама сейчас бы разделась с радостью, но не хотела таскать в руках пуховик, поэтому просто его расстегнула и закатала рукава так высоко, как смогла.

Длинный сразу же, без вопросов – и так понятно, зачем пришли – зачерпнул из котла здоровенным половником и выдал Джини картонный стакан, над которым клубился сладкий пьянящий пар. Такой же получила Людмила. О деньгах им действительно слова никто не сказал.

– Зелёный флажок, – шепнула Людмила.

– Что – зелёный флажок?

– Над этой палаткой развевается, видите? И ещё над многими. Обозначает бесплатное угощение. Я разведала, когда ходила за глинтвейном для вас.

– А как вы сюда без меня попали, если это моя реальность? – спросила Джини. – Может быть, она всё-таки ваша? А то совсем непонятно, и не сходится ничего…

– Ещё как сходится! – рассмеялась Людмила. – Я же тут сегодня хозяйка. Не только на вашей ярмарке, на всём празднике целиком. Это была моя мечта, очень давняя, чуть ли не с детства – чтобы в Сочельник каждый попадал из дома в собственную реальность, а потом возвращался оттуда с гостинцами к общему столу. Редкий случай, когда вышло именно так, как было задумано. Один к одному! Но я очень тогда постаралась. Целыми днями только об этом и думала. Можно сказать, непрерывно молилась – молча, на всех языках, которые знаю, сама не зная, кому. И всё получилось! Поэтому нынче мой вечер. В Сочельник я всё могу. За это и выпьем!

– За то, что вы всё можете? – невольно улыбнулась Джини.

– Вот именно! – энергично кивнула Людмила. – Очень это дело люблю.

Чокнулась с Джини, причём звук получился звонкий, как будто стеклянные бокалы соприкоснулись, а не картон об картон.

– Специальный звонкий картон для уличных праздников, – объяснила она. – Смешная идея! Готова спорить, что ваша.

– Ой, и правда, – вспомнила Джини. – Действительно же моя. Каждый раз, когда выбиралась на пикник, возмущалась, почему человечество до сих пор не изобрело картон, или пластик, который приятно звенит.

– Ну вот видите, теперь всё в порядке, – сказала Людмила. – Хорошо стали жить. – И спросила длинного, который стоял у котла в ожидании новых клиентов: – А у вас нет какой-нибудь тары побольше? Я соседей вашим глинтвейном хочу угостить.

– Есть литровые стаканы, – ответил тот. – Двойные, толстые, с крышкой. В таких за полчаса не остынет. Но не дольше! Потом надо быстро пить.

– Давайте три! – просияла Людмила. – Мы его даже раньше выпьем. А кто к столу опоздает, сам себе лютый враг.

– Уже уходим? – почти беззвучно спросила Джини, когда Людмила вручила ей один из тяжёлых горячих стаканов. – Прямо сейчас? Я даже ничего не нарисовала… хотя мне же и не на чём, нечем. Вот я дура дурацкая, без карандаша и блокнота из дома ушла! Может быть, где-нибудь тут продаётся? Давайте я поищу.

На самом деле больше всего на свете ей сейчас хотелось развернуться и побежать – всё равно куда, лишь бы быстро. Чтобы Людмила не догнала. Заодно и проверить, что бывает, когда наваждение исчезает, с тем, кто решил остаться в нём навсегда.

– Не страшно, потом когда-нибудь нарисуете, – отмахнулась Людмила. – А сейчас нам пора. Без десяти двенадцать. Я всегда всех прошу приходить до полуночи, не опаздывать. Глупо было бы самой опоздать. Вам не хочется, я понимаю. Вы же здесь в первый раз! Уйти домой с собственной ярмарки, даже толком не погуляв, труднее, чем со свидания раньше времени убежать. Но во-первых, вы вспомните, куда мы идём. Что бы в мире сейчас ни творилось, наш дом – какой надо дом. А во-вторых, вы сюда однажды вернётесь. Скоро, не скоро – не знаю, не буду врать. Но в свою реальность все всегда возвращаются, это проверенный факт.

Зима, летняя ночь, Рождество

Во двор вернулись тем же путём, каким шли на ярмарку, через калитку в зелёном заборе. Тем же путём, но не факт, что в тот самый двор! Джини, оглушённая всем, что успело случиться за последние полчаса – внезапным превращением двух квартирных хозяев в одну сравнительно небольшую Людмилу, обретённым и сразу же утраченным раем, праздничной ярмаркой, звонким картоном и горячим вином – не заметила, как протоптанная в снегу тропинка потерялась в слегка примятой недавним дождём траве. Просто вдруг, как бы ни с того, ни с сего ощутила, что на неё натурально дохнуло жаром, словно в сауну, не раздевшись, вошла. Только тогда огляделась – во что, интересно, теперь превратился наш двор?

Двор не то чтобы превратился, просто выглядел совершенно по-летнему – георгины и розы на клумбах, трава до колена, на деревьях листва. И сладкий липовый запах, такой густой, что почти осязаемый, хоть в карманы складывай и домой уноси. О Рождестве сейчас напоминали только фонарики в форме снежинок на ветках давно отцветшей сирени, блюдо с праздничными гирляндами, да красные свечи в прозрачных стаканчиках, расставленные на столе.

– Ага, значит Магда раньше всех успела, – заключила Людмила. – Магда любит летние ночи. А кто в Сочельник первым во двор возвращается, того и погода. Такой у нас договор.

Магда привстала, взмахнула рукой, приветливо пыхнула трубкой. Сказала:

– Сегодня моя взяла! Впервые за… за… чёрт, да за сколько? За какую-то страшную вечность.

– За тринадцать, вроде бы, лет, – подсказала Людмила.

– Значит за тринадцать страшных вечностей. Каждый раз меня кто-нибудь вероломно опережал! Но сегодня я прибежала так рано, что это наверное даже немножко нечестно. Сижу тут такая победоносная уже почти полчаса.

– Ну и правильно, – улыбнулась Людмила. – Будет нам сон в летнюю ночь! Только с глинтвейном мы, получается, промахнулись. Зря его притащили. Не по погоде напиток! И вот это обидно. Такого вкусного я давно не пила.

– Не пропадёт! – отмахнулась Магда. – Выпьем, когда расходиться будем. Небось не остынет на такой-то жаре. А вот шипучку из бара «Наздравие» надо прикончить немедленно. Лёд в ведёрке уже почти растаял, а она только ледяная и хороша. Я открываю?

Людмила кивнула:

– Давай!

Магда достала из жестяного ведёрка пузатую бутылку с коротким и очень узким горлом – непривычная, нелепая форма, как будто бутылка шампанского закатилась в комнату смеха и отразилась там в кривых зеркалах. Людмила принялась вынимать бокалы, как фокусница – из своих рукавов, из складок Магдиной шали и просто из-под стола. Один извлекла из Джининого кармана, и это сработало, как хлопок водящего в игре «замри-отомри». Джини сразу вернулась в то, что здесь было вместо реальности, поставила горячий картонный стакан на стол, повесила рюкзак с подарками на спинку стула и наконец-то разделась. Сняла пуховик и кофты, одну за другой, осталась в домашней футболке, застиранной до прозрачности. Подумала весело: дааа, это точно не овердресс.

Сказала:

– Главное, что не Рута первой успела. А то я бы сразу сбежала домой. Я слабачка. Не умею вести органический образ жизни в минус почти миллион.

– Да мы бы все тогда разбежались! – рассмеялась Людмила. – Включая Руту, если не начиная с неё.

Джини тем временем сбросила угги. Боже, как же хорошо босиком! Трава щекотная. И немножко колючая. И сырая от вечерней росы.

Взяла бокал, наполненный чем-то ярко-зелёным, как лимонад «Тархун». Впрочем, на вкус оказалось вполне обычное сухое просекко, очень холодное, чистое счастье в такую жару.

– Жалко, что ваше лето редко бывает, – сказала она Магде. – В июле такими ночами уснуть невозможно, воздуха не хватает, и дом за день прогревается, не успевает остыть. А сейчас – чистое счастье. Среди зимы босиком по траве ходить!

– Да не то чтобы редко, – ответила Магда. – Раз в неделю примерно, под настроение; ну, когда как. Просто вы в это время, скорей всего, крепко спите. Я люблю душистые летние ночи. Но не жаркие дни!

– Магде дай волю, летние ночи стали бы длиннее, чем зимние, – сказала Людмила. – А то и вовсе была бы одна сплошная бесконечная знойная ночь. Зачем нам какое-то солнце? И без него хорошо.

– Чёрт с ним, пусть будет, – великодушно решила Магда. – На пару часов. Для контраста. И деревьям для фотосинтеза. И бельё по-быстрому просушить. – И призналась: – Я бы не отказалась прогуляться тут при солнечном свете. Самой интересно, как моя версия города выглядит днём. Что здесь вообще есть кроме баров, летних кинотеатров и танцплощадок на речных берегах? Но пока ни разу не вышло. Днём мои желания реальности до одного места. Она меня любит исключительно по ночам.

– Да ладно тебе, – улыбнулась Людмила. – Любит, не любит, плюнет, поцелует. Просто ночь – твоё время. Ночью ты сильнее, чем днём.

– Это да, – согласилась Магда. – Я и готовить-то стараюсь только после заката. Днём простая яичница получается как подошва, зато ночью мне удаются даже самые заковыристые торты.

– Хренассе духотища какая! – сказал из темноты низкий мужской голос.

– Капец, – согласился второй голос, повыше, но хриплый и слегка растягивающий слова. – Капитан, это ты устроила? Или новенькая художница?

– Ну здрасьте! – почему-то возмутилась Джини. – Когда я вышла во двор, здесь всюду были сугробы. Как на открытке, классическое Рождество!

– Не серчайте, – сказал хриплый голос. – Это просто гипотеза. Жизнь и авторы детективных романов научили меня, что подозревать надо всех.

– Вы же совсем недавно сюда переехали, – подхватил другой. – Поэтому мы не знали, чего от вас ожидать. Но теперь понятно, по чьей милости мы обречены томиться до загустения, как сиропы на медленном неумолимом огне.

– Эй, давай без критики! – рассмеялась Магда. – Я, между прочим, помалкивала, когда в позапрошлом году кое-кто устроил нам тропический ливень. По случаю светлого праздника Рождества – ледяной.

– Это было очень красиво, – мечтательно сказал хриплый голос. – Рождественские гирлянды переливались в струях и отражались в мокрой земле. Не серчай, Капитан, сама знаешь, мы тогда не нарочно. Хотелось просто какой-нибудь небывалой зашибической красоты. А получилось, что получилось. Сами были не рады, что не удалось по-человечески во дворе посидеть.

Из темноты наконец вышли обладатели голосов, те самые вечно похмельные мужики, которых Джини встречала у Томы. Они были похожи, как братья, только один чуть повыше, а у другого волосы немного темней и длинней, от этого он выглядел взъерошенным, как рассерженный воробей.

– Вы же ещё не знакомы, – спохватилась Людмила. – Это наш Фортунатас.

Второго она никак не представила, как будто его вовсе не было. С чего вдруг такая дискриминация вымышленных друзей? – весело подумала Джини. Но вслух, конечно, не стала шутить. Чёрт их знает, может, им нравится верить, будто один из них – невидимка? Или Фортунатас друга без имени выдумал? Или просто тяжёлая тема, неприятно об этом с чужими вслух говорить?

Она разглядывала новых знакомых, как экспонаты кунсткамеры, каких-нибудь двухголовых летучих мышей. Осознавала, что это невежливо, но прекратить таращиться не могла. Натурально погибала от любопытства: кто из них настоящий? Интересно, а вымышленный в курсе, что он просто выдумка? Или всё-таки нет? Думает, он к Фортунатасу в гости приехал? И задержался, потому что тут хорошо?

– Мы и сами больше не знаем, кто из нас кто, – то ли прочитав её мысли, то ли просто догадавшись, почему она на них так уставилась, сказал один из друзей.

– Это как? – опешила Джини.

– Да просто не знаем, и всё.

– Мы так решили, – объяснил второй. – Договорились не знать, кто из нас Фортунатас, а кто его придуманный друг. И соседей попросили нам не рассказывать. Они-то с Фортунатасом с детства знакомы, могут нас отличить.

– Кстати я уже, пожалуй, и не смогу, – заметила Магда, выдав обоим по бокалу зелёной шипучки. – Различия вижу, но что они означают, не помню. Да и какая мне разница, с кем из вас я в школу ходила. С обоими! Два старых друга лучше одного.

– Ты золото, Капитан, – улыбнулся тот, что повыше. А второй выразительно качнул бокалом – дескать, за это и выпьем.

– Ну ничего себе, – вздохнула Джини. – На вашем месте я бы наверное выбрала точно знать, кто я такая. Или мне только так кажется? На вашем-то месте я никогда не была.

– То-то и оно, – согласился растрёпанный. – Не были. Скорей всего, вообще никто.

– Мы же на самом деле как бы один человек, – добавил высокий. – Фортунатас. Долбанутый, сцуко, поэт. Когда на него – на меня! – находило, и он начинал сочинять, чувствовал себя кем-то другим, незнакомцем, не похожим на того, кем привык быть. Очень себе таким нравился. И иногда мечтал: вот бы этот поэт был совсем отдельным от меня чуваком! С которым можно выпить, поговорить, выйти в город и найти на свои задницы приключения. И просто вместе кино посмотреть. А наш дом такое интересное место; сами уже наверное поняли. Здесь иногда сбываются некоторые мечты из разряда совсем невозможных. Правда, почему-то не все подряд. И обычно не совсем в таком виде, как нам представлялось. Не лучше, не хуже, а просто иначе; по крайней мере, все наши так говорят. Но моя – его, Фортунатаса, наша – мечта однажды сбылась. Выиграл, блин, в лотерею. Всё как заказывал. Получил, что хотел. Это оказалось даже круче, чем грезилось. И одновременно гораздо страшней. Но это как раз не беда. Подумаешь – страшно. Жизнь сама по себе довольно страшная штука. А такая прекрасная, как у нас она далеко не всегда.

Надо запомнить, – подумала Джини. – Заранее представляю, как часто мне придётся это себе повторять.

– Пока мы знали, кто из нас кто, – сказал растрёпанный вариант Фортунатаса, – нам всё время было здорово не по себе. Один боялся сгинуть, снова раствориться в небытии. А второй – что не справится, отвлечётся, да просто как-то не так, не туда однажды утром проснётся, и лучший на свете друг исчезнет по его вине. Бухали мы тогда – страшное дело. Чтобы хоть ненадолго расслабиться и забыть, как обстоят наши дела. Но не забывали, конечно. От знания, кто ты такой хрен избавишься. Просто пьяным быть недостаточно, для этого надо сойти с ума. А у нас обоих психика крепкая, не повезло. Но оказалось, что можно договориться и больше не помнить. Великое дело – правильно составленный договор!

Джини хотела спросить, с кем именно они договаривались. Друг с другом? С домом? С подземными духами? Или с надземными, кто этих духов знает, где они на самом деле живут. В каких инстанциях такие вопросы вообще разруливают? Куда, если что, бежать? Но не решилась. Даже не потому, что боялась показаться бестактной, просто была не особо уверена, что готова услышать ответ.

– Вы только нас теперь не начните бояться, – сказал обладатель низкого голоса. – Мы нормальные чуваки. А что один выдумка, так знаете, придуманные люди обычно получаются даже лучше, чем настоящие. Взять хотя бы книжных героев – один другого прекрасней. Начитаешься книг, и сразу понятно, что хорошего человека проще сочинить, чем родить.

– Но иногда получается без писателей, – невольно улыбнулась Джини. – Вот у нас во дворе все такие прекрасные оказались. Как на подбор!

– У меня одно время была версия, что мы все тут придуманные, – оживилась Людмила. – Что нас сочинил этот дом. Обычные жильцы ему надоели, захотелось кого-нибудь поинтересней – любопытных, весёлых, с хорошей фантазией, жадных до всего необычного. И тогда появились мы – дети, почти одногодки, ровесникам проще дружить.

Вот я бы не удивилась, если именно так и было, – подумала Джини. – Совсем!

– Ну, это всё-таки вряд ли, – нахмурился один из Фортунатасов.

А второй присвистнул:

– Ты раньше не говорила. Ну и заносит тебя иногда!

– Заносит, – согласилась Людмила. – Но уже давно принесло обратно. Я с этой идеей носилась лет двадцать назад. А с тех пор так много всего случилось, что я уже зареклась искать простые понятные объяснения. Всё равно не помогут. Не того масштаба здесь у нас ведётся игра.

* * *

– Эй, мне нужна помощь! – крикнула Тома, высунувшись из окна. – Пока вы жизнь прожигали, я пироги пекла. Их шесть, и они здоровенные. А последние два горячие. Короче, их надо поставить на стол. Нет, в подъезд не идите, я вам не открою, меня там нет дома. Забирайте через окно. И я тоже в окно к вам вылезу. Потому что моя дверь сейчас ведёт в другой двор. А окно, молодец такое, открывается в этот. Очень удобно. Всегда бы так!

Пока доставали через окно пироги и помогали вылезти Томе, во дворе появился не то просветлённый, не то просто подвыпивший Курт, а на столе – удивительной красоты гранёная бутылка с ярко-лиловой жидкостью и какой-то подозрительной клинописью на этикетке, по дизайну похожей на вырезанную из газеты статью; впрочем, сам немец называл содержимое «Limonade». Лимонад из мира грибных домов! Джини надеялась, что пробовать лиловую жидкость её никто не заставит, но с вожделением косилась на бутылку, прикидывая, можно ли будет забрать пустую домой. И Магдину из-под шипучки. И нарвать во дворе георгинов. И нарисовать самый нелепый в мире, зато правдивый рождественский натюрморт.

Разглядывая бутылки, она не заметила, когда и откуда взялись Рута в мешковатом спортивном костюме и неожиданно элегантный – в светлых летних штанах, блейзере песочного цвета, с пёстрым шейным платком – Артур. То ли вместе они пришли, то ли просто одновременно, Джини тоже не видела. Но удивилась не их появлению, а тому, что Рута не в шубе, и на ногах у неё обычные беговые кроссовки, а не какие-нибудь меховые унты. Она же, наверное, в своём ледяном царстве была? Или нет? Вдруг у старожилов уже много разных реальностей, и можно выбирать?

Рута заметила, как Джини её разглядывает, и сразу поняла почему.

– Нет, я не во льдах раздетой скакала, – улыбнулась она. – А гуляла среди занесённых песками руин как бы нашего города. Но на самом деле, конечно, не нашего. Просто немного похожего. Такого, каким он, теоретически, может стать через пять тысяч лет.

– Занесённый песками, – потрясённо повторила Джини. – Через пять тысяч лет!

– Может быть и не станет, – утешила её Рута. – Это же не пророчество. Просто причуда моей фантазии. Воображаемый мир. – И сказала, обернувшись к Людмиле: – Я опять к столу без гостинцев. Свинство конечно, но откуда в моих пустынях их брать. Зато я отнесла туда конфеты из дома. Разложила среди камней. Чувствовала себя полной дурой, но мне всё равно понравилось. Рождественское угощение наизнанку. Все из своих миражей сюда принесли гостинцы, а я – наоборот!

– Красиво, – согласилась Людмила. – И совсем отлично получится, если кто-нибудь там их найдёт.

– Кто? – изумилась Рута. – Там же совершенно безлюдно.

– На людях клином свет не сошёлся. Бывает и другая разумная жизнь. Где нет людей, вполне могут водиться какие-нибудь пустынные духи. Да просто обязаны! Как же в пустыне без них.

– Хорошая такая хозяюшка, – умилилась Рута. – Домовитая! Всегда готова чужую пустыню бесплотными духами заселить, лишь бы полезная площадь не пропадала. И мои конфеты не валялись без толку на древних камнях.

Все рассмеялись и потянулись бокалами к Артуру, который как раз открывал бутылку. С виду, кстати, вполне обычную, в таких и в нормальной человеческой жизни вино продают.

Джини вдруг увидела себя и соседей как бы со стороны. На первый взгляд, обычные люди, встретились поздравить друг друга с Рождеством во дворе. Кто-то нарядный, потому что пришёл из гостей, или собирается в гости, кто-то в домашнем, потому что выскочил на минутку, выпьет и сразу назад. Только смеются, обсуждая духов пустыни. И один пришёл с придуманным другом. А другая из дома в окно вылезала, чтобы в правильное измерение попасть. И в декабре цветут георгины. И в бокалах вино из каких-то вымышленных миров.

– Трудно вам с нами? – сочувственно спросила Тома, заметив непростое выражение Джининого лица.

– С вами как раз легко, – ответила Джини. – Мне трудно с собой. Даже не со всей собой целиком, а только с маленькой частью, которая не справляется с поступающей информацией, поэтому не верит своим глазам и ушам. А остальной мне всё нравится. Верю, не верю, какая разница, главное – я уже с вами, здесь. Не справляюсь, и ладно, это не обязательно. Но конечно очень хотелось бы хоть что-нибудь понимать.

– Ещё бы вам не хотелось! – рассмеялась Тома. – Мне тоже хочется понимать, что здесь творится. Как и всем присутствующим. Добро пожаловать в клуб!

– Вот в это мне труднее всего поверить, – призналась Джини. – Что вы сами ничего пока толком не поняли. За столько лет!

– Поначалу мы ух как всё понимали! – улыбнулась Людмила. – Каждый из нас по здоровенному эзотерическому трактату мог бы на эту тему запросто написать. Но чем дальше идёшь, тем яснее видишь, насколько далёк от настоящего понимания. Оно просто не помещается в человека, не укладывается в слова. Валя мне однажды сказала, что наша реальность хочет измениться. Ну как – «хочет», просто время пришло ей меняться. Как человек неизбежно меняется, когда становится взрослым, так и наша реальность до фундаментальных перемен доросла. И начала понемногу – ещё не вся целиком, а на каких-то отдельных участках. Учится, пробует. Ей пора! А наш дом как раз построен на одном из таких участков. Так получилось. Мы счастливчики. Нам фантастически повезло.

– На одном из участков? – переспросила Джини. – То есть, подобных мест много?

– Много, не много, а больше одного. Где-то в мире сейчас происходит такое же невозможное. Или совсем другое, но невозможное всё равно. Невероятно звучит! Но я уверена, это правда. Прежде всего потому, что разумно. Будь я реальностью, тоже постаралась бы изменяться не в одном, а сразу во многих местах. Не складывать яйца в одну корзину, как в таких случаях говорят. Ну и всё-таки Валечка призрак. Человеческим восприятием больше не скована. Уже хотя бы поэтому в разных тонких материях должна разбираться лучше, чем мы.

– Сама ты призрак! – весело сказал женский голос. – Лишь бы наговаривать на меня.

Голос был молодой, весёлый и звонкий, но к столу подошла старушка. Та самая мисс Марпл из кафе, чей испытующий взгляд заставил Джини засомневаться, не отравила ли она случайно за завтраком пару-тройку богатых кузин.

Впрочем, сейчас мисс Марпл выглядела скорее тщательно одетой и загримированной под элегантную старую леди актрисой, которая вышла из роли, потому что в съёмках наступил перерыв.

– Валечка! – заорали все хором и полезли к ней обниматься. Раздавались бессвязные выкрики: «Ура!» «Пришла такая красивая!» «Ты же выпьешь?» «Всё получилось!» и «Счастливого Рождества!»

– Это наша Валя, – сказала Джини Людмила. – Видите, овеществилась, как я и предсказывала. Во плоти к нам на праздник пришла.

– А. То есть, замогильного воя не будет? – сообразила Джини. – И орать от ужаса, получается, мне не надо? И падать в обморок нет причин?

– Да, испортила я вам праздник! – подтвердила старушка. – Лишила всех развлечений разом. Я – воплощение зла!

– Зашибись у зла воплощение, – согласился кто-то из Фортунатасов.

А Магда сказала:

– За это и выпьем! – и выдала ей бокал.

– И за знакомство! – Валя через стол потянулась к стоящей напротив Джини, та к ней наклонилась; в общем, чокнулись кое-как.

– Круто у вас получается, – сказала Джини. – Мы с подружками из-за сраного карантина с весны не виделись. Слабачки! А вам даже смерть не помеха с друзьями во дворе выпивать.

– Это да, – согласилась Валя. – Я вообще оказалась крутая. Кто бы мне лет сорок назад сказал! Хотя как у меня получилось стать таким высокофункциональным призраком, сама толком не поняла. Не могу сказать, что мечтала об этом с утра до ночи, но бросать игру на самом интересном месте действительно было обидно, что да, то да. Вот я и не бросила. Однажды проснулась, а я уже призрак, ничего руками делать не надо, получилось само. Осталось только освоиться и понять, как эта штука работает. В смысле, новая я. А потом оказалось, что даже телесные ощущения и сопутствующие им возможности иногда ко мне возвращаются. Ненадолго, на пару часов, зато более-менее часто. И без каких-то особых усилий, легко. Достаточно заскучать по супу, кофе и сигаретам. И вот этим дурацким смешным ощущениям: «холодно-жарко», «пахнет», «мокро», «ай, тут стена!» Всегда знала, что этот дом меня очень любит. Но чувство юмора у него, негодяя, то ещё. Даже на мой вкус перебор.

– А что не так с чувством юмора? – удивилась Джини. – Всё же, вроде бы, хорошо?

– Хорошо-то оно хорошо. Но сами видите, как я, воплотившись, выгляжу. Хрупкая пожилая дама, сама респектабельность. Отродясь такой не была.

– Мисс Марпл, – подсказала Джини. Просто не удержалась. Не смогла тактично смолчать.

Валя энергично кивнула:

– Вот именно! При всём уважении, не моя ролевая модель. Не в таком виде я мечтала являться друзьям после смерти. Я бы лучше… да хоть Терминатором. Он большой и красивый. Или нарядной вампиршей с клыками. Это, по крайней мере, смешно.

– Скажи спасибо, что не стала Карлсоном из мультфильма, – усмехнулась Людмила. – Я поначалу, честно говоря, опасалась, что ты можешь превратиться в него.

– Спасибо! – горячо согласилась старушка. – Да, могли бы и дошутиться. Действительно повезло.

Здесь могла бы быть ваша зима

Джини проснулась, когда уже перевалило за полдень. Ничего удивительного, сидели-то почти до утра. Пошла на кухню, нажала кнопку кофейной машины, та бодро зафыркала, в чашку полилась ароматная тёмная жидкость, звонкая тоненькая струя.

Так, – внезапно дошло до Джини, – а я вообще хоть раз меняла в ней капсулы? Купить купила, но упаковка до сих пор нераспечатанная стоит. Я даже воду не подливала! Ни разу за всё это время. Только на кнопку жму. А ей хоть бы что, варит кофе, чашка за чашкой. Ну и дела.

Просто, – подумала Джини таким специальным скучным внутренним голосом, который прежде всегда использовала для рациональных объяснений, – эта кофе-машина моё персональное наваждение. Подарок на новоселье. Я спросонок очень хотела кофе, и вуаля!

Не волшебный дворец из халвы с шоколадом, – думала Джини, глядя, как наполняется чашка. – Не крокодилы, готовые покусать негодяев, не вымышленный друг. И, честно говоря, слава богу, куда бы я дела в этой тесной квартире друзей с крокодилами. А кофеварка – идеальный подарок. Компактный. Полезный в хозяйстве. И с виду совершенно обычный. Такой, чтобы не в первый же день от чудес свихнуться. А только чуть погодя.

Рассмеялась, накинула пуховик, взяла чашку с невкусным кофе непостижимой природы и пошла на балкон. Погода была примерно такая, как в её первый вечер, когда подписали с Диоскурами договор. То ли месяц шардабас, который сама придумала в детстве, то ли просто очень тёплый пасмурный зимний день.

Сидела, вдыхала влажный, по-зимнему сладкий воздух, вспоминала вчерашнюю вечеринку, больше похожую на сновидение, уже и не разберёшься, что действительно было, а что приснилось потом. Артур водил меня за калитку показывать свой удивительный город, или только о нём рассказывал? Скорее второе. Но тогда почему я отчётливо помню узкую улицу, в конце которой стоит здание почты, немного похожее на наш костёл Святой Анны, такая же нарядная неоготика из красного кирпича? А как Курт торжественно произнёс по-литовски, явно специально заранее к случаю вызубрил: «Пагонишка аука»[94], – плеснул на землю немного лилового лимонада, раздались какие-то странные гулкие звуки, и Людмила мне шёпотом пояснила, что это так смеётся земля? А когда Магда принялась вспоминать, как в детстве мечтала стать капитаном, лучше бы конечно пиратским, но можно и обычным законопослушным капитаном дальнего плавания, если в современном мире иначе никак, в ночном небе появился огромный трёхмачтовый парусник. Не просто облако в форме парусника, а совершенно настоящий, разве что немного слишком красивый, словно с картинки сошедший корабль. Неторопливо проплыл над нашими головами и растворился во тьме. И Магда сказала: «Ну наконец-то мой пиратский корабль во дворе объявился! Впервые за сорок лет».

Да ну, нет, – думала Джини, – это уже как-то слишком. Парусник в небе мне точно приснился. Хотя…

То-то и оно. Ничего здесь не слишком. Почему бы земле не смеяться от лимонада и не плыть кораблю в небесах.

Ну подарки-то я точно наяву раздавала, – думала Джини. – И значит, комплименты соседей тоже были наяву. Рута аж завизжала от радости, вот тебе и училка! Или как раз потому, что училка? Привыкла преувеличенно хвалить малышню? И как же удачно вышло, что Людмила на самом деле одна, потому что Фортунатасов всё-таки двое. И какие бы страсти они о себе ни рассказывали, а в отличие от Михаила и Юджина вовсе не выглядят сиамскими близнецами. Отдельные самостоятельные единицы, нормальные мужики. А что жить друг без дружки явно не могут, так бывают такие дружбы, которые в этом смысле даже хуже любви. В общем, хорошо получилось, что подарков на всех хватило. И что Валя такой – как она сама выразилась? – а, высокофункциональный! – призрак, что в состоянии гвоздь в свою стену забить. Во всяком случае, она собиралась повесить картинку сразу же, как вернётся. И грозила соседям, что до рассвета будет очень страшно, замогильно и призрачно во все стены стучать молотком.

Такая хорошая Валя, – думала Джини. – Как же им всем в детстве с ней повезло! И друг с другом. И с домом. В первую очередь с домом! И мне, получается, тоже. Я же теперь здесь надолго. Или вообще навсегда? Вдруг после смерти тоже тут останусь, как Валя? Ой, мамочки. Ой.

Но на самом деле эта идея не вызывала у Джини никакого протеста. Скорее уж опасение, что как у Вали у неё не получится. С другой стороны, чего заранее беспокоиться. Время-то, по идее, есть.

Вот будет номер, – думала Джини, – если реальность внезапно решит, что уже наигралась, хватит с неё перемен, и застынет в какой-нибудь форме. Окончательно превратится в Томину версию города с морем и вечной осенью. Или в Артурову с неоготической почтой; он ещё говорил, у них там с музыкой всё отлично, в каждом баре по вечерам концерты, даже в маршрутных троллейбусах постоянно играет какой-нибудь эмбиент, а в некоторых по старинке джаз. Или в одну из Рутиных безлюдных пустынь; ох, лишь бы не в ледяную, пустыню с нормальной погодой я ещё как-то переживу. Или в непонятный и поэтому жутковатый город Курта с грибными домами. Или в причудливую сумму всех сразу. Вот интересно, а весь остальной мир подтянется? Превратится чёрт знает во что вместе с нами? Или мы станем отдельной реальностью, другим измерением, городом-призраком? И я никогда не увижу родителей и друзей?

Такая перспектива Джини совсем не понравилась. Не настолько, чтобы начать собирать чемоданы, но достаточно, чтобы панически схватиться за телефон. Хотела позвонить родителям, убедиться, что они по-прежнему есть, но в последний момент передумала. Им же не скажешь: «Привет, мама, папа, вы ещё существуете? Я очень рада, ну ладно, пока!» Придётся нормально поговорить. А о чём? Нет, правда, что им расскажешь? «У меня на столе стоит букет георгинов из сада, прошлой ночью у нас во дворе было лето, такое жаркое, что даже глинтвейн с рождественской ярмарки за четыре часа практически не остыл». Или: «Мои лэндлорды – ну, помните, я рассказывала, братья с огромной разницей в возрасте, два странных и смешных мужика – оказались хозяйкой квартиры Людмилой, она многим в таком виде мерещится… нет, я ещё не была у врача». Или: «Познакомилась с местным призраком, отличная тётка, выглядит как мисс Марпл; правда ей хотелось бы Терминатором, но пока не получается, такая беда». Или даже: «Если я однажды исчезну с концами, не беспокойтесь, это значит, я теперь живу в другом измерении, там хорошо».

Можно конечно щебетать о чём-то нейтральном. К примеру, про растущие цены и карантин, – мрачно подумала Джини. – Вот интересно, смогу ли я хоть десяток связных фраз на актуальные темы вымучить? И услышать пару сотен в ответ? И адекватно реагировать, изображая заинтересованность – новой, счастливой, сбитой с толку, потусторонней, чужой собой? Так себе у нас разговор получится. Не буду сейчас им звонить.

Вместо родителей набрала Михаила. То есть, конечно, Людмилу, ясно же, чей это номер, и у кого телефон. Но ответил ей мужской голос. И впервые на Джининой памяти начал не с извинений, а просто буркнул: «Алё».

– Вы извините, пожалуйста, что я позвонила так рано, – сказала Джини, почти невольно, но с удовольствием пародируя его интонацию. – Я помню, что вы сова. Сама совсем недавно проснулась и сразу подумала: а вдруг вы хотите с утра пораньше зайти, проверить и убедиться, что я не помыла полы?

– Да, это важно, – согласился с ней Михаил. – Мы должны быть совершенно уверены, что вы ничего не мыли. Работать в праздник нехорошо! – И добавил сиплым голосом Юджина: – Арбайтен ферботен[95]. – Но спохватился, что по-немецки ему говорить не положено, и исправился: – То је грех[96].

– Тогда приходите, – предложила Джини. – Я вам кофе сварю.

– Рассчитываете, что за чашку кофе я вам объясню все тайны Вселенной? – рассмеялся, будем считать, Михаил.

– Рассчитываю, конечно, – призналась Джини. – Ладно, можно не все. Но хоть половину! И, между проочим, не за одну несчастную чашку, а за целых две.

Диоскуры явились минут через десять, кофе как раз был готов.

– Невероятно, – сказала Джини, пропуская их в коридор. – Я же теперь точно знаю, что вы Людмила! Вчера полночи рядом сидели, и я вас, простите, время от времени потихонечку трогала, чтобы поверить в ваше существование, убедиться наверняка. Но всё равно вижу на вашем месте Михаила и Юджина. И даже по телефону слышала ваши – их! – голоса.

– Вы меня извините, пожалуйста, – покаянно вздохнул Михаил. – Я же не нарочно этой парой прикидываюсь. Явно постороннее дурацкое колдовство! Иногда мне кажется, что господь с Люцифером, или кто там этот проект курирует, глядя на нас, развлекаются. Культурно отдыхают после работы на концерте художественной самодеятельности. Собственно, правильно делают, не всё же за гаражами водяру глушить. В этом и заключается смысл того, что тут с нами творится, а вовсе не в какой-то там гипотетической трансформации мира, о которой Валя твердит.

– Да, это бы многое объяснило, – невольно улыбнулась Джини. – Особенно разнообразие и непродолжительность существования выдуманных миров. И что не все мечты и фантазии здесь сбываются. Иногда – совсем мимолётные. Явно их отбирает и переделывает специально нанятый сценарист. Знает вкусы заказчиков. Которые, к примеру, терпеть не могут кино про пиратов. Поэтому Магда осталась без корабля. И про любовь им тоже неинтересно, поэтому все дворовые девчонки до сих пор без сказочных принцев сидят.

– А мальчики – без принцесс, – подхватил Михаил.

– Ё гес[97] изгледа као истина[98], – торжественно изрёк Юджин. – Паметна[99], бля!

– У нас тут и правда практически монастырь получился, – удивлённо, словно никогда прежде об этом не задумывался, сказал Михаил. – Все как на подбор одинокие и бездетные, только у Руты есть дочка, да и та по каким-то практическим соображениям, то ли потому что квартира тесная, то ли из-за близости выбранной школы большую часть времени живёт у отца. То есть формально поэтому. А так-то понятно, что это дом за них всё решил. И за меня с Фортунатасом. И за Магду с Артуром. А Тома к нам переехала после того, как овдовела. Про Курта точно не знаю, он свою биографию нам всегда на санскрите рассказывал. Или это был древнегреческий?..

– Хреножреческий, – неожиданно возмутился Юджин. – Неразумљив, бля, мртав језик[100].

Пошли на балкон, благо зима успела смениться то ли прохладным летом, то ли тёплым безветренным маем. Примерно плюс восемнадцать, сухо и пасмурно, рай на земле. Во дворе буйно цвели магнолии, розовые и белые, здоровенные деревья, пышнее и выше, чем в ботсаду.

– Ваша погода? – спросила Джини.

Диоскуры синхронно кивнули. Михаил сказал с неподдельной нежностью, как произносят имя любимой:

– Ферсанг.

– Это, слава богу, не дификалт[101], – добавил Юджин. – Обично[102], бля, достаточно просто наглас[103] попросить.

Джини принесла им кофе в двух чашках. Они-то, конечно, Людмила, но когда своими глазами видишь, что гостей двое, трудно предложить угощение только одному.

– Секонд кап[104] оставь себе, тёзка, – подмигнул ей Юджин. – Не стиди се[105], бля, бери и садись!

– Вы извините, мы вас совсем запутали, – сказал Михаил. – Но у нас же правда один организм. И вы с этим организмом уже лично знакомы. Чай – не водка, много не выпьешь, как мой дед говорил. А кофе – не вино, ровно в том же смысле. Куда мне почти пол-литра. Пусть Юджин без кофе сидит.

– Юджина сложно оставить без кофе, – вздохнула Джини. – Рука натурально не поднимается. Такой прекрасный и без кофе сидит!

– Хвала[106]! – обрадовался Юджин. – Ай рили лав[107] комплименты! Ты, тёзка, сама, бля, прекрасная и зы бест оф зы бест[108]!

– Да, – подтвердил Михаил, – Юджин отличный. Я так понимаю, он – моя юнгианская тень.

– То есть, вы не можете принять в себе склонность постоянно материться и путаться в языках? – сообразила Джини.

– Раньше не могла, – поправил её Михаил. – Теперь-то какие проблемы. С Юджином проще простого смириться. И даже начать зазнаваться. Шикарная тень!

Мне бы такую, – подумала Джини. – Сама бы зазналась. Но моя-то небось просто бездарность, ничтожество и набитая дура с руками из жопы. Наивно уверенная в собственном мастерстве.

Вслух она, конечно, ничего говорить не стала. Села рядом с Михаилом и Юджином на раскладной табурет, поставила чашку на пол и принялась рыться в карманах в поисках сигарет.

– Кстати, советую покупать сигареты в Томином супермаркете, – заметил Михаил. – Табак в её версии тоже гораздо лучше здешнего, не только еда и вино.

– Да, это я не сообразила, – кивнула Джини. – В следующий раз сразу блок там куплю… Слушайте. Это наверное страшная глупость, но лучше спросить, чем гадать. Тома мне однажды сказала, что она – юный демон из параллельной реальности по имени Айлидеван. Это правда? Или я просто шуток не понимаю?

– А я не знаю, – хором ответили Диоскуры.

– Томка сама није свесна[109], – добавил Юджин.

– Даже Тома? – опешила Джини.

– Ну да, – подтвердил Михаил. – С Томой так получилось. Однажды мы с Валей сидели в саду, пили вино и болтали о разном; в частности, вспомнили Фортунатаса, заговорили о вымышленных друзьях. И просто так, смеху ради принялись обсуждать, что было бы, если бы на месте Фортунатаса оказалась я. Какая у меня получилась бы вымышленная подружка. В итоге сошлись на том, что это должен быть демон, по ошибке родившийся человеческой женщиной. До сих пор этим обстоятельством огорошенный, но уже научившийся получать удовольствие от новой формы своего бытия, весёлый, бодрый и деловой. Придумали всё до деталей, включая демонический гардероб. Решили, что иногда у демона случаются сбои, и он наряжается, как привык в прежней жизни. Например, в накидку цвета спятившей фуксии и ожерелье из львиных клыков. Ладно, поговорили, посмеялись, забыли. И буквально месяца не прошло, как появилась Тома. В огромной розовой шубе. С клыками! Правда, клыки были искусственные и не ожерелье, а серьги, но я считаю, это тоже зачёт. Пришла смотреть шестую квартиру, которую хозяева много лет не могли продать, потому что большая часть – бывшая столовая, считается нежилым помещением. И с документами там были какие-то сложности, которые долго не получалось решить. Но тут риэлторы как-то стремительно всё разрулили, и Тома стала здесь жить.

– Я видела эту шубу, – кивнула Джини. – Это примерно как Си-лучи близ врат Тангейзера, только шуба. Впечатление на всю жизнь. Так получается, Тома действительно демон? И ваша выдумка? Или как?

– Так говорю же, понятия не имею, – развёл руками Михаил. – Тома совершенно уверена, что родилась самым обычным образом полвека с лишним назад, а кем была и чем занималась до этого, не помнит, как все нормальные люди. Может быть мы с Валей тогда придумали только шубу? А вся остальная Тома существовала раньше? Или даже шуба не выдумка, просто наши разговоры притянули её, как магнит?

– А как получилось, что Тома почти постоянно живёт в своём городе с морем? – спросила Джини. – Что для этого надо сделать? Мне там так хорошо! Или у меня не получится, потому что каждому можно переселиться только в свой мир?.. Ну, от того, где мы вчера были на ярмарке, я бы тоже не отказалась. По-моему, там отличная жизнь.

– Мне на вашей ярмарке тоже понравилось, – согласился с ней Михаил.

А Юджин хрипло пробасил:

– Савршено, бля, место[110]!

– А на ваш вопрос у меня пока нет ответа, – сказал Михаил. – И, боюсь, что ни у кого.

– В это трудно поверить, – призналась Джини.

– Почему? – удивлённым дуэтом спросили Диоскуры. А Михаил добавил:

– В нашем положении совершенно естественно ничего толком не знать.

– Мне вчера показалось, вы тут самая главная, – сказала Джини. – Всем помогали пойти гулять по своим мирам. Как минимум, мне и Курту, сами же говорили, что его только с третьей попытки вывели. И принесли мне глинтвейн – как пропуск на мою ярмарку. По крайней мере, сказали так…

– Так в Сочельник действительно главная. Хозяйка праздника, – подтвердил Михаил.

– По-моему, не только в Сочельник. Вы здесь всегда хоть немножко, а командир.

Диоскуры переглянулись и рассмеялись.

– Всё-таки нет, – наконец сказал Михаил. – У нас тут анархия. Каждый живёт, как ему левая пятка велит. Но я, конечно, люблю командовать, тут вы угадали. Мне только волю дай! Меня в детстве мама «генералом» дразнила. А я обижалась страшно, до слёз, потому что единственный мой знакомый генерал был пузатый и лысый. Дедушкин старый приятель, в гости к нему иногда приходил. Мне казалось, если мама сто раз назовёт меня «генералом», это будет страшное колдовство, и у меня тоже вырастут пузо и лысина. Но сами видите, пронесло.

– Бог ме помиловао[111], – вставил Юджин.

Джини не хотела, а рассмеялась. Помиловал, понимаете. От пуза и лысины. Бог!

– По большому счёту вы наверное правы, – подумав, признал Михаил. – В том смысле, что в детстве я многие вещи раньше других заметила и первой кое-что про наш дом поняла. Вряд ли правильно, но поначалу это неважно, лишь бы хоть как-то происходящее объяснить, чтобы его не бояться. Вот это у меня хорошо получилось. С моей подачи, увидев в кустах какое-нибудь чудовище из соседского сна, вместо «ой, мама!» все стали кричать: «ура!» Чудовища от такого обращения перевоспитались как миленькие, и на смену фантастической жути пришли вполне приятные чудеса, включая киоск с разноцветным мороженым, в который иногда превращался соседский гараж. К оплате там принимали всё что угодно, лишь бы владельцу оно казалось сокровищем – открытка, ракушка, жёлудь, почтовая марка, цветная фольга. А потом в нашем доме поселилась Валя, взрослая тётка с неуёмной фантазией, храбрая и весёлая, и стало совсем хорошо. То есть, если уж считать кого-нибудь самым главным, то скорее её. Но Валя, если начнёте её расспрашивать, скажет вам примерно то же, что я: мы живём в удивительном месте, где то с нашей помощью, то вопреки нашему сопротивлению, происходят невероятные вещи. А какие именно и в какой последовательности, реальность решает сама. Иногда её можно попросить, и она сделает. А иногда хоть лоб расшиби об стену, не получится ни черта.

– Ясно, – вздохнула Джини. – И чем это всё закончится, вы тоже конечно не знаете?

– С хрена оно вдруг завршиће[112]? – возмутился Юджин. – У нас тут инфинити[113], бля!

– Естественно я не знаю, – сказал Михаил. – Но что ничего ничем никогда не закончится, факт. Это как луч. Помните школьную математику? У луча есть начало, но нет и быть не может никакого конца. Мы, если что, пока в самом начале. Занавес поднимается, звучит увертюра, мы ещё даже не знаем, опера это будет, или балет. Ходят слухи, что о сотворении мира. Или преображении. Но это не точно. И некого расспросить.

– И листочки с либретто не раздавали? – подхватила Джинни.

– Может и раздавали. На входе зрителям. Но мы-то с вами через служебный прошли. Мы в оркестре работаем. Причём не музыкантами, нотами. Ноте партитуру знать не положено. Всё что мы можем – это звучать.

14 февраля – 29 июня 2022 г.

В твоём небе летит и смеётся

Августина, неизъяснимая, неназываемая, но для простоты обращения наречённая именем летнего месяца, в котором она явилась (не рождаясь, она же не дура) сюда, поднимает, ну, предположим, руку, будем считать этот яркий сполох рукой, не то приветствуя ошеломлённый её пришествием мир, не то замахиваясь, чтобы отвесить ему подзатыльник, и спрашивает: ну так чего?

Мартин, чуть более изъяснимый, но тоже неназываемый, поэтому для простоты обращения наречённый именем месяца, когда появился (воплотившись, но всё-таки не рождаясь, это он ловко устроил) здесь, поднимает в приветственном жесте закат (неурочный, сейчас всего три пополудни), кафедральную колокольню (то ли на радостях, то ли всё-таки с перепугу старушка по этому поводу устраивает трезвон) и маршрутный автобус с водителем и пятнадцатью пассажирами (это просто чтобы порадовать Августину, она очень любит, когда в человеческом мире творится бардак и всё идёт кувырком).

Мартин говорит Августине: спасибо, что ты явилась. Ты знаешь, зачем я тебя позвал.

Потому что здесь поспела малина? – весело спрашивает Августина. – Или начинается карнавал?

Мартин просит: хватит, пожалуйста. Мне не до смеха. Это пора прекращать. Всё живое, чудесное, полное нашего света здесь принято мучить и убивать. Твоя игрушка давно сломалась. В ней едва теплится жизнь. Боли здесь стало так много, а жизни так мало, что иссяк изначальный смысл. И все остальные смыслы тоже иссякли. Только боль от них и осталась. И тоска вместо радости. И мука вместо любви.

Августина, неизъяснимая, отвечает ему молчанием, которое в приблизительном переводе с неизъяснимого же языка означает не то что согласие, но по крайней мере, готовность выслушать и принять аргументы к сведению.

Ну или не принять.

Мартин, изъяснимый, но лишь отчасти, как низкое зимнее небо, пересохшее море, или гроза без дождя, говорит: у меня есть свидетели. Каждый – любовь моей вечной жизни, боль моей вечной ночи, несбывшееся обещание, погашенная звезда. Я был здесь рядом с ними, вместе с каждым я умирал. У небытия, которое подстерегает людей на пороге, я живых отнимаю силой. И этих, как видишь, отнял.

Августина, неизъяснимая обнимает его так ласково, что Мартин больше не чувствует боли, почти не помнит, как ежечасно вместе с кем-нибудь умирал. В полном отсутствии языка это объятие означает: я знаю. Но если ты хочешь, пусть они говорят.

Георгий, по сути неизъяснимый, как всякий ангел, художник и просто живая душа, но пока не успевший опомниться после трудной человеческой смерти, ещё не ставший прежним ликующим безмятежным собой, говорит: я принёс сюда наш ясный свет, не потерял его при рождении, даже повзрослев, сохранил. И потом делал всё правильно, честно был собой – сколько мог, столько был. Но умер бездомным, от холода, в парке, на скамейке, зимой. А картины то ли сгнили в сарае, то ли пошли на растопку. Я вообще не понял, зачем это было. В чём соль?

Оксана, по сути неизъяснимая, но вот прямо сейчас ещё слабый, измученный, совсем недавно умерший человек, говорит: после восемнадцатого изнасилования, когда я ещё оставалась жива, перед тем как убить окончательно, мне выкололи глаза, просто так, интереса ради, потому что давно хотели попробовать, как это, а тут подвернулась я.

Беньямин, по сути неизъяснимый, но вот прямо сейчас ещё почти настоящий мертвец, говорит: я умер от жажды в хосписе, встать не мог, лежал в палате один. Санитары отказались работать, им в новостях рассказали, что старики теперь все заразные. А родных ко мне не пустили охранники, потому что не положено, карантин.

Айша, по сути неизъяснимая, но вот прямо сейчас просто мёртвая девочка с проломленным черепом говорит: я хотела заступиться за кошку, а он нас обеих убил.

Эльвира, по сути неизъяснимая, но вот прямо сейчас состоящая из одного бесконечного крика, говорит: моя врач ушла в отпуск, что-то напутав с рецептами, а за этим сейчас очень строго следят, скорая приезжала, но у них слишком слабое обезболивающее; короче, восемь дней я кричала, а потом наконец умерла.

Борис, по сути неизъяснимый, но вот прямо сейчас ещё очень мёртвый и очень злой говорит: я вышел с работы на улицу, а там толпа и полиция, чем-то я им не понравился, потащили в автомобиль; нет, ни о чём не спрашивали, только били, пока не убили. Просто, суки, хотели, чтобы не был живым.

Джон, по сути неизъяснимый, но вот прямо сейчас ещё не пришедший толком в сознание, говорит: мне особо не на что жаловаться, никаких дополнительных пыток не было, жизнь как жизнь. Но я всё равно не выдержал, наверное я слабак. К счастью, для облегчения участи люди изобрели разнообразные вещества. А что жизнь они сокращают, так это, по-моему, бонус. Не пришлось долго мучиться, быстро всё кончилось, словно нырнул и вынырнул, и вернулся на пляж. Спасибо, боже, что тут лежат, как трусы с полотенцем, в целости и сохранности остатки подлинного меня.

Они, по сути неизъяснимые, но вот прямо сейчас ещё мёртвые, много чего говорят: «забили камнями», «в тюрьме», «по доносу», «не выдержал», «рубил на куски», «выгнали», «завалило в подвале», «бутылкой», «непроверенную вакцину», «попала ракета», «апелляцию отклонили», «очередь не подошла», «только с четвёртого выстрела», «ненавидели», «за операцию было нечем платить». Но мы их больше слушать не будем. У Августины неизъяснимые нервы, сверхновая вместо сердца и вечность в распоряжении, а нам ещё жить.

Всех внимательно выслушав, Августина открывает глаза – навскидку, примерно сорок семь миллионов, столько здесь на сегодняшний день осталось неизъяснимых, живых.

Августина, неизъяснимая, смотрит всеми глазами сразу и говорит: ты был прав, слишком много здесь боли, даже я не могу вместить. Но игра продолжается, потому что прямо сейчас в моём вечном небе летит и смеётся удивительный рыжий кит.

Мартин от изумления становится до смешного, почти целиком изъяснимым, словно был рождён человеком. К такому он не привык!

Мартин растерянно спрашивает: что за кит? Почему он летит и смеётся? И с какой стати рыжий? Здесь киты тёмно-синие, серые, бурые, они не летают, а плавают в море. Как такое вообще может быть?

Августина, неизъяснимая говорит: этот кит из цветной бумаги, на боку у него написано большими печатными буквами: «В твоём небе летит и смеётся рыжий кит». Девочка его рисовала, вырезала и клеила с таким ликованием, словно она – это я. А потом повесила в людном месте, на центральной площади города – просто так, чтобы всех удивлял.

Мартин, такой изъяснимый, что мне за него даже страшно, просит: пожалуйста, нет! Смешная бумажная рыба на площади – не аргумент.

Августина, неизъяснимая говорит: в этом небе летит и смеётся удивительный рыжий кит. Значит игра продолжается, значит новая радость сквозь старую боль проросла, эта девочка с миром справится… ну или не справится. Но если я не дам ей попробовать, это буду уже не я.

Мартин, такой изъяснимый, что уже почти мёртвый от горя, молчит. Если игра продолжается, – думает Мартин, – значит здесь снова будут терзать и мучить живое. Дался тебе этот кит.

Августина, неизъяснимая, неназываемая, но для простоты обращения наречённая именем летнего месяца, в котором она к нам явилась, смеётся и говорит: ты не понял, я с вами останусь. Вы мне нравитесь – ты, девчонка и рыжий кит.

3 июля 2022 г.

Let my people win

Симфония для безымянной высоты с оркестром

У нас весна, всюду подснежники, маргаритки цветут в пережившей зиму бессмертной зелёной траве, у нас тут синее, почти майское небо, ни единого облачка, а по ночам такие холодные яркие звёзды, как в предгорьях Альп. Я часами хожу по городу, который не населённый пункт, место жительства, а ближайший друг, любовь моей жизни, старший брат, бедный котик, оборотень-колдун и судьба. Я подставляю лицо почти горячему солнцу, фотографирую подснежники с маргаритками, чтобы выкладывать их в инстаграм, пью кофе и болтаю со знакомым бариста про разную ерунду – как у его клиента однажды приличный с виду, трезвый, дорого одетый прохожий чуть велосипед не стырил; то есть, стырил, но им удалось догнать и отнять. И что термометр в машине с утра показывал минус шесть, а теперь – плюс четыре. И что весной умирать нормально, не особо обидно, самое главное мы уже успели увидеть, хотя всё-таки лучше не умирать.

Я часами кружу по любимому городу, до краёв наполняясь этим всем – солнцем, кофе и маргаритками, небом, воздухом, беспечной дружеской болтовнёй, и это такое счастье, что словами рассказывать совершенно бессмысленно, даже просто прочувствовать – на грани фантастики, почти невозможно его вместить.

* * *

Одновременно внутри меня вот прямо сейчас (уже пятый день и наверное вечно) что-то взрывается, рушатся и горят дома, и кричат – наверное, раненые и убитые, я близко пока не вижу, только смутно, издалека, сквозь подснежники и небесную синеву. И те, у кого на глазах кого-то сейчас убили. И те, кому просто так страшно, что невозможно терпеть. И это кстати, неплохо, в смысле, крики – это вполне выносимо, но кроме криков есть ещё и молчание, в меня помещаются все, кто молчит, например, онемев от горя и ужаса, рядом с парализованной мамой на седьмом этаже панельного дома, мама тяжёлая, помощников нет и не будет, своими силами её в бомбоубежище не дотащить. Или рядом с воющими от боли сыном, мужем, соседом, незнакомцем, у которого приступ, мы не знаем, чего, и уже никогда не узнаем, Скорая к нему не приедет, врач не придёт – ну, потому что откуда им взяться, мы же не в сказке, это реальность, детка, человеческая цивилизация, планета Земля, прогрессивный, уже почти некурящий, обильно спрыснутый веганским смузи и санитайзером двадцать первый век.

Одновременно (не забываем о синем небе, кофе и маргаритках, они у меня и прямо сейчас, и в вечности есть) во мне орут от голода брошенные на двое суток комендантского часа, или уже навсегда, это пока неизвестно бывшие балованые, залюбленные коты и воют собаки, которых тащат в бомбоубежища. И те, кого уже притащили. Они, блин, не понимают, зачем это надо. Они тут быть не хотят.

Одновременно (свет с неба льётся такой, словно господь уже к нам спустился, но его здесь сейчас как никогда наглядно, ослепительно нет) внутри меня звучит новая мантра про русский военный корабль, возвышающая дух до последних запредельных небес, если повторить её тысячекратно, в позе «лотос», или в позе «согнувшись, чтобы сфоткать цветочек», или в позе «стреляем», или в позе «я только что умер», или в позе «тушим пожар», – в оригинале, то есть, по-русски. Такой теперь у нас тут санскрит.

Одновременно (небо, кофе, мой город, взрывы, подснежник, божественный свет, крики, священная мантра) во мне звучит клекотание тварей, опьяневших от безнаказанности, сладко чмокая доедающих то немногое, что осталось от бывших бессмертных, обхохочешься, как бы сознаний, ну или ладно, попроще, душ. Вот этих не-звуков мне бы, наверное, лучше не слышать, полголовы за пять дней поседело, но ничего не попишешь, в нашей весенней симфонии это важный, ведущий аккорд.

Одновременно я слышу (сквозь вой собак, джаз на нашем центральном проспекте, крики, рассказ бариста о придурке, укравшем велосипед, клекотание тварей, звон колокольный, взрывы, пожелание «хорошего вечера», чей-то весёлый, дуэтом смех) – голоса, которые молятся: «спаси нас, господи», голоса, которые дружно орут: «убей» (украинца, русского, антиваксера, обнаглевшую бабу, а лучше сразу их всех), голоса, которые подсчитывают прибыли, или сокрушаются об убытках, голоса, которые спорят о терминологии и, к примеру, о культуре и этике посреди нагромождения лжей, голоса, которые рассказывают, как вчера кормили бельчонка в парке, которого больше нет, голоса, которые осуждают, голоса, которые вспоминают, прощаются, отдаляются, погружаются в смерть, голоса, которые так громко молчат обо всём, что от их грохота я превращаюсь – и это спасение, не навсегда, на минуту, которая будет со мной, как мой город, небо и кофе, в вечности – в весёлый и яростный океанский прибой.

Одновременно я, прибой и левая пятка неизъяснимого, чистый свет в человеческом теле, идеально заточенном под ужас и боль, всем этим сраным человеческим телом, всей моей хрупкой вечностью, как мы с друзьями когда-то придумали говорить: «всем котом», – обнимаю в воображении, не наяву всех своих далёких и близких, которые вот прямо сейчас, в этот солнечный синий, сияющий, тёплый с морозной подкладкой первый мартовский день сидят в Одессе, Киеве, Харькове, Владивостоке, Петербурге, Москве, или едут куда-то, взяв документы и деньги из бывших своих домов, и одни скоро будут убиты, или наоборот, спасены, а другие – замурованы заживо в смрадном болоте, которое твёрже любой стены, или – и вот на этом месте я складываюсь от боли и захожусь, небо, маргаритки и кофе, страшным безмолвным криком, потому что не вижу альтернатив.

Одновременно (не забываем, взрывы, свет, подснежники, крики, синее небо, звон колокольный, мы безмятежно болтаем с бариста про чуть не украденный велосипед) я слышу убитых и – это хорошая новость, других у меня пока нет – знаю теперь, какое их охватывает счастливое ледяное спокойствие, какая ясность приходит в самый последний момент, как на пороге наконец понимаешь не слабым умом, а всем своим существом бессмертным, что смерть – возвращение в дом. Но мне всё равно жаль нашей здешней жизни, в ней было такое ни с чем не сравнимое усилие движения к недостижимому небу, такое стремление к невозможной здесь радости, такая безнадёжная нежность, и что-то ещё, чему нет названия, драгоценное, неуловимое, которого нигде больше нет.

И тогда я говорю (я молчу, но так громко, что под моими ногами трескается асфальт) ледяному горячему свету, льющемуся на нас, пока не спасённых, ещё не убитых, с небес, полномочному представителю непостижимого господа, которого с нами здесь и сейчас больше нет: чувак, это лучшая во вселенной симфония, это так зашибенски красиво, что быть её нотой и одновременно зрителем, замурованным здесь в вип-ложе, в хрупком и глупом человеческом теле, но с кофе и маргаритками – грандиозный подарок, великая честь.

Ты, – говорю я (молчу, но так громко, что из трещин в асфальте под моими ногами начинает пробиваться трава), – любовь моей жизни (всех жизней), ты – мой смысл, я – твой свет, если и есть во мне что-то кроме этого света, так скоро само отвалится, раны затянутся, шрамы заживут, всё пройдёт. Ты, – говорю я (молчу, но так громко, что с безоблачно синего неба мне на макушку падает солёная, как морская вода слеза) – не только непостижимая вечность, но и просто – ну, реально же гений. Только мне вот прямо сейчас, когда тебя нет (по сценарию) рядом, очень больно быть твоим светом, нотой в твоей симфонии, буквой в твоём либретто. Я понимаю, что иначе здесь вообще ничего не бывает, но блядь.

Я говорю (я молчу, но так громко, что почти рассыпаюсь на сраные атомы, не представляю пока, как их потом по всему городу собирать): мне не нравится твой гениальный сценарий. Мне бы чего попроще. Вот честно. С наивным счастливым финалом, как я книжки пишу, например, зная, не хуже тебя, что здесь так не бывает, здесь только тварям привольно, а героям – ужас и боль, и поражение за поражением; ну, я понимаю, мы так красиво никогда не сдаёмся, что хочется на бис повторить. Но может, хватит на бис? Ты повторяешься, господи. Это скучно, это тысячу раз уже было. Не новаторская находка, а просто клише.

Я говорю (я молчу, но так громко, что сраные атомы сами как миленькие собираются обратно в меня, и это, будем честны, довольно обидно, нашли во что собираться, оно же, сцуко, слышит, видит и почти осязает; короче, атомы, это вы зря); но ладно, я говорю: самое время, господи, завершить эту твою гениальную, самую красивую во вселенной симфонию не каким-нибудь героическим «полётом валькирий», а, ну, знаешь, какой-нибудь развесёлой цыганщиной, или страстным танго в духе Пьяццоллы, сам, короче, придумай, это же ты у нас гений и композитор, лишь бы несерьёзное и про жизнь. О том, как ко мне приехал друг из Москвы, и мы идём на автовокзал покупать билеты куда-нибудь в Краков, могли бы по интернету, но такая погода хорошая, что охота пройтись. Идём, никуда не спешим, потому что у нас впереди, предположим, целое жаркое лето, и жизнь, хоть долгая, хоть короткая, это тебе виднее, но счастливая, такая насыщенная, день за два года, как мы умеем, полная приключений духа и радостей тела жизнь. Посмотри, блин, какие мы классные. Стойкие, храбрые и весёлые. Мы у тебя, прикинь, даже в этом смурном аду удались.

Я говорю (я молчу, но так громко, что тот, кого здесь и сейчас с нами нет, меня уже почти слышит, и это лучше, чем ничего): ты – гений и бесконечность, ты можешь придумать, как это устроить. Да хотя бы просто вернись. Войди уже в эту, блин, филармонию, где нами, живыми, орут, как кровавыми нотами, выжимая из нас всю, на сколько способны, боль. Дай нам сил – не терпеть, чтобы выйти на бис столько раз, сколько надо, а разнообразия ради, на цыганочку с выходом. И ещё немного, чтобы потом за кулисами обняться, поплакать, выпить и закусить.

Я говорю (я молчу, но так громко, что даже жалко, что прямо сейчас не умру, потому что это было моё лучшее выступление, звёздный час, соло на саксофоне, триумф и апофеоз): вот, понимаешь, господи. Была у меня такая художественная идея, тебе точно понравится, потому что в духе текущей гениальной симфонии, чтоб её: закончить наш разговор словами: «А если ты не вернёшься к нам, живым, твоим лучшим нотам, если не войдешь через нас, как через распахнутые ворота в этот страшный, восхитительный мир, если не возьмёшь нас в руки, чтобы вынести с этого поля боя, тогда я отверну от тебя свой сияющий лик». Эффектное вышло бы окончание, но не получится, это будет враньё. Куда я от тебя, нахер, денусь, господи. Я – твой свет.

1 марта 2022 г.

Примечания

1

Судя по нижеследующим репликам деда, на сербский.

2

Не переживай (сербский).

3

Теперь все будет в порядке (сербский).

4

Сlever and beautiful – умная и красивая (английский).

5

Очень хорошо (сербский).

6

Одна из производных от имени Евгения в украинском языке.

7

Нам не надо (сербский).

8

Hosts of heaven – небесное воинство (английский).

9

В литовской мифологии „Дьявайте«– дочь верховного бога Диеваса, «Дьявайтис», соответственно, его сын. При этом окончания слов соответствуют традиционным окончаниям женских и мужских литовских фамилий, т. е., формально – нормальные фамилии, правильно всё.

10

Хорошая девушка (сербский).

11

У нас есть термос (сербский).

12

Full of perfect tea – полный отличного чая (английский).

13

Так быстро (сербский).

14

Exactly – точно (английский).

15

Стало холоднее (сербский).

16

Речь о песне Курта Вайля на стихи Бертольта Брехта „Alabama Song«. Её исполняли многие музыканты, но самой общеизвестной является версия «The Doors». Что касается оперного вокала, ничего удивительного. Песня вошла в оперу Вайля „Расцвет и падение города Махагони«.

17

Раньше комментарий на этом месте выглядел бы издевательским, а теперь может и правда не все уже знают, что речь о звёздной британской панк-рок-группе Sex Pistols, самой скандальной за всю историю и предопределившей развитие рок-музыки на много лет вперёд.

18

Anarchy in the U.K. («Анархия в Соединённом Королевстве») – дебютный сингл Sex Pistols, выпущенный в 1976 году, то ли самая скандальная из их композиций, то ли просто одна из.

19

Видимо, подразумевается «spring», весна (английский).

20

Очень долго (сербский).

21

Какая быстрая (сербский).

22

As usual – как обычно (английский).

23

Так и есть (сербский).

24

You’re not crazy – ты не сумасшедшая (английский).

25

Очень хорошие (сербский).

26

Very much – очень (английский).

27

Плевала она (сербский).

28

Не грусти (сербский).

29

Is here – здесь (английский).

30

He can – он может (английский).

31

Лампы отличные (сербский).

32

But I got – но я достал (английский).

33

Не грусти (сербский).

34

Great artist – великий художник (английский).

35

Очень мощное искусство (сербский).

36

Выход (нем.)

37

Добрый день (сербский).

38

Пришла весна (сербский).

39

But briefly – но ненадолго (английский).

40

Experience – опыт (английский).

41

Так и должно быть (сербский).

42

Exactly – точно (английский).

43

В кофейню (сербский).

44

Долго (сербский)

45

Ну ты молодец! (сербский)

46

Beastly cold – чудовщно холодно (английский).

47

Сегодня всё медленно! (сербский)

48

Не важно! (сербский)

49

Doubt – сомнение (английский).

50

True artist – настоящий художник (английский).

51

Тебе трудно (сербский).

52

Самое время выпить (сербский).

53

Believe us – верь нам (английский).

54

Правда (сербский).

55

Neighbor – сосед (английский).

56

Великий поэт (сербский).

57

Не скучаем. (сербский)

58

Наконец! (сербский)

59

Life is beautiful – жизнь прекрасна (английский).

60

Навсегда (сербский).

61

Волшебные заклинания из сказочной повести Александра Волкова «Волшебник Изумрудного города».

62

Читается «Борджиа», то ли Томино любимое масло посвящено известному семейству, то ли просто так удачно совпало.

63

Распространённая марка оливкового масла, она же фамилия писателя Борхеса.

64

То есть музыкальный автомат начал играть знаменитую когда-то песню «Venus» группы Shocking Blue. Цитируемую строчку обычно переводят как «да, детка, она такая», или даже «да, она та ещё штучка».

65

Немедленно (сербский).

66

Не особо тепло (сербский).

67

Это (сербский).

68

Твой кофе остыл (литовский).

69

Не любит (сербский).

70

Пусть будет так (сербский).

71

Какой ужас! (сербский).

72

Poor little soul – бедная маленькая душа (английский).

73

Skillful – умелая (английский).

74

Tasteless – невкусный (английский).

75

Зачем (сербский).

76

[Лучший] дом в мире (сербский).

77

Чёрт его знает (сербский).

78

Это прозвище (сербский).

79

Волшебница (сербский).

80

Unbelievable – невероятно (английский).

81

Действительно (сербский).

82

Почти правильно! Мультифора оно.

83

Рождественский напиток (сербский).

84

Кarštas vynas – горячее вино (литовский).

85

Мы не торопимся (сербский).

86

Необъяснимая (сербский).

87

Too complicated – слишком сложно (английский).

88

Four years ago – четыре года назад (английский).

89

Одно за другим (сербский).

90

Надо (сербский).

91

Be sure – будь уверена (английский).

92

Impossible – невозможно (английский).

93

Хозяйка (сербский).

94

Pagoniška auka – языческая жертва (литовский)

95

Arbeiten verboten – работать запрещено (немецкий).

96

Это грех (сербский).

97

Your guess – твоя догадка (английский).

98

Похожа на правду (сербский).

99

Умная (сербский).

100

Непонятный мёртвый язык (сербский).

101

Difficult – трудно (английский).

102

Как правило (сербский).

103

Вслух (сербский).

104

Second cup – вторая чашка (английский).

105

Не стесняйся (сербский).

106

Спасибо (сербский).

107

I really love – я обожаю (английский).

108

The best of the best – лучшая из лучших (английский).

109

Не в курсе (сербский).

110

Идеальное место (сербский).

111

Бог меня миловал (сербский).

112

Закончится (сербский).

113

infinity – бесконечность (английский).

Content

Макс Фрай
Сказки нового Хельхейма

Ради эксперимента

Все, кому снится Ирали

Семь громов

Как всегда

Непростой объект

Не было никогда

Сторож

Поле превращения

Dr. Consolatio Daemonum

Увертюра

В твоём небе летит и смеётся

Let my people win Симфония для безымянной высоты с оркестром

Примечания