Монтегю Родс Джеймс

Комната с призраками

© Жданова Т. Л., перевод на русский язык, 2021

© Шокин Г. О., перевод на русский язык, 2021

© Марков А. В., вступительная статья, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

Радио, сокрушающее ад: о прозе М. Р. Джеймса

Роман с привидениями, роман тайн, роман со скелетами в шкафу, вообще черный роман – жанр довольно привычный, и причины его появления вполне ясны: с одной стороны, вымывание религиозности из быта XVIII века, пробудившее ответное внимание к кладбищам и всему ужасному; с другой стороны – расширение круга читателей и читательниц, благодаря чему исповедальность, вместе с признаниями в собственных страхах, и стала проникать в литературу. В 1789 году одновременно вышли и полное посмертное издание «Исповеди» Руссо, и первый готический роман Анны Радклиф. Фиксация ужасов и поиск чего-то задуманного, искусственного, а потому непримиримо-страшного в естественном мире – часть одного и того же эффекта письма как исповеди.

Но жанр страшного рассказа гораздо менее привычен, хоть и не менее распространен. Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) создал стандарт такого произведения, и уже для совсем другой эпохи – эпохи психоанализа, теории относительности и формального изучения искусства. В 1904 году, когда вышел первый авторский сборник Джеймса, был синтезирован адреналин и появились первые электрические розетки; оба эти – как будто незаметные – события позволили использовать прежние огромные инфраструктуры, медицинскую и электрическую, в частных целях. Уже не система определяла, как в ней будут работать лекарства и приборы, но конечный пользователь. Этот переворот, сопоставимый с появлением смартфонов в нашу эпоху, один из ключей к новому готическому рассказу.

В рассказах Джеймса духи могут не так много: передвигать предметы, оставлять следы своего присутствия, внушать представление о своей неимоверной силе. Читая рассказы Джеймса, мы видим, как шла на спад и заканчивалась эпоха спиритизма, когда духи могли присутствовать везде в качестве той самой всеобщей инфраструктуры, разговаривать за столом с людьми разных сословий и вообще напоминать о своем присутствии, если кто-то запамятовал. Спиритизм подразумевал повышение статуса: вот, казалось бы, простой конторский работник, но если он общается с духами, допущен в их общество, значит, он не такой уж никчемный человек. Впрочем, в эпоху новых изобретений, когда каждый может включить в розетку лампу, сесть на велосипед, а то и на самолет, такое прибавление уже оказалось не таким существенным.

Поэтому духи у Джеймса, образно говоря, пробивают дыру в мироздании там, где оказывается слишком много повторений. Там, где жизнь выглядит однообразной, более того, однообразно документируется – одним и тем же календарем, теми же жестами, теми же повторяющимися ритуалами, – появляются призраки. Поэтому готический рассказ, в отличие от романа, устроен не как столкновение характеров, а как быстро несущаяся к финалу конструкция, увлекающая, как полет на самолете. Это действие потустороннего, которое неотменимо потому, что без него вся наша жизнь окажется рутиной, не двинется с места.

Кем же был этот писатель, чье наследие восхищало Борхеса и вдохновляло Стивена Кинга? Послужной список его кажется довольно обычным: историк, кабинетный ученый, профессор, потом – ректор Королевского колледжа в Кембридже, а после и ректор Итона. Сын англиканского священника, знавший в детстве деревенскую жизнь, он помещал действие своих рассказов в привычные ему локаци: пригородную ферму или кембриджские корпуса. В этом одна из особенностей страшного рассказа: не характер героя определяет пространство, а характер призраков; от героя требуется не проявлять характер, а просто реагировать.

В готическом романе порывистый герой оказывается в одном месте, а меланхолический – совсем в другом; в страшном рассказе всем надлежит оставаться на своих местах, как в лаборатории: «Тихо, идет эксперимент!» Дело не в том, что страшный рассказ вовсе лишен мечты или меланхолии, но в том, что он представляет собой опыт мимикрии: почти по Дарвину. Чтобы избавиться от власти призраков, герою предстоит научиться думать, как призрак: точно так же следователь учится думать как преступник. И одновременно нужно вывести призрака на чистую воду, показать ограниченность его действия, а для этого следует вести себя как почтенный сотрудник лаборатории, умеющий показать – и министру, и частному наблюдателю, – как меняются цвета и состояния в пробирке.

Такая двойная мимикрия – задача с двумя неизвестными, которая решается в пространстве страшного рассказа. Поэтому и невозможно оторваться от прозы Джеймса: вот мы рассматриваем, как ведет себя призрак, а вот уже следим за характером очевидцев или их друзей. Мы заворожены, как дети бывают заворожены калейдоскопом, а взрослые – мерцанием лабораторных приборов и одновременно чистотой халатов и столов, превышающей чинность любого блистательного светского мероприятия.

Эпоха Джеймса и была эпохой лабораторной светскости, символами которой могут считаться Бертран Рассел, коллега Джеймса по Кембриджу, перенесший принципы лабораторной проверки в университет, в область математики и других фундаментальных наук, или Бернард Шоу, устроивший психологические и социальные лаборатории в своих пьесах. Впрочем, Джеймс был человеком совсем другого склада: он не особенно спешил отдавать долг современности с ее суетой. По духу он был археологом – в широком смысле: с детства любил подолгу рассматривать древности, сочинять истории каждой вещи, а после представлять, какая произошла бы катастрофа, если бы, например, с лица земли исчезли египетские пирамиды.

В каком-то смысле он продолжал Флобера, который ставил такие мысленные опыты: Карфаген исчез почти бесследно, но, чтобы выяснить, что именно исчезло, давайте напишем «Саламбо»… Различие между Джеймсом и Флобером только в том, что Джеймс говорит не об исчезнувшем, а о том, что вполне зримо, у чего есть и свидетели, и союзники, и сторонники.

Именно за это Джеймса превозносил Лавкрафт, считавший его гением ужасного в повседневности. Великий американец не понимал, как можно так тихо, из уютной повседневности, прийти к ужасу возможного уничтожения Вселенной, по сути – к ужасу черной дыры; этот термин в физике появился только через три десятилетия после смерти Лавкрафта, но уравнения гравитационного поля Эйнштейна уже подразумевали возможность такого явления или, по крайней мере, такой модели. Лавкрафт считал Джеймса тонким психологом, тщательно рассчитывающим воздействие на воображение и нервы читателя. Но на самом деле Джеймс был археологом, понимающим, сколь много очередная находка рассказывает не только о себе и своей эпохе, но и о стройности нашего мира, в котором всегда найдется место находкам, лишний раз подтверждающим его стройность.

Лавкрафту Джеймс казался, если приводить музыкальные аналогии, кем-то вроде Шопена, который может создать сразу столько образов, что душа любого читателя капитулирует. Но Джеймс был вроде Шуберта – автора «Зимнего пути», как бы более старшим композитором, который создает не образы, а то самое ощущение провала во времени, чистого действия музыкальной стихии, превращающего невозможное в возможное.

Но вернемся к биографии Джеймса. Как исследователь, он занимался различными редкостями древней истории. Его диссертация была посвящена Апокалипсису Петра – раннехристианскому сочинению, не вошедшему в Новый Завет, но повлиявшему на канонические образы Рая и Ада во всем христианском искусстве. Рай появляется там, где звучит свободное и неповторимое слово проповеди и призыва. Ад – это теснота, где грешники буквально стоят друг у друга на голове, подавляя друг друга своими повседневными привычками. Рай – это речь, преображающая себя, это проповедь, которую невозможно повторить, но которой нельзя не изумляться; ты продолжаешь ее запоминать, даже если не расслышал ее вполне. Ад – это неумение слышать другого, это мир, в котором все хотят быть начальниками, не убирают сор злых мыслей за собой и тем отравляют окружающее пространство. Конечно, тонкость исследователя и позволила Джеймсу создать эти образы катастрофы среди повседневности и при этом показать, в каких случаях возникает адский опыт, а в каких он не возникает и не возникнет.

В английском языке появился термин «джеймсианский»: так можно назвать и стиль его рассказа, и героя, слегка наивного джентльмена, «антиквария», нашедшего какую-то древность, скажем, старинную книгу, и вызвавшего злых духов. Заметим, что добрых духов у Джеймса нет – этим он отличается от всей английской романтической традиции, от комедий Шекспира до прозы А.-С. Байетт и другого современного фэнтези, где появляются разные добрые Мелюзины, Паки, прочие Саламандры и эльфы с феями. В этом смысле, кстати, мир Роулинг стоит ближе к Джеймсу, чем к Байетт, – он утверждает автономию жизни эльфов и других существ, иначе говоря, они являются частью повествования, своего рода обстоятельствами образа действия, и не входят в порядок взросления героя. Так и в мире Джеймса может быть сколько угодно добра как образа действия, но если дух явился в нашу повседневность, добрым он не станет, и, в отличие от текстов Роулинг, у Джеймса не будет никаких правил, ставящих границы для разных волшебных сред. Роулинг – писательница эпохи квантовой теории и других теорий самодостаточных полей и сред, тогда как Джеймс – писатель эпохи электричества и радио, проникавших повсеместно.

Наконец, нужно понимать, что рассказы Джеймса – это рождественские страшные рассказы, рассчитанные на чтение у камина. Единственное новое, что привнес Джеймс в эту английскую традицию, продолжающуюся от Диккенса до наших дней, это, собственно, понимание о том, кто чтец этого рассказа. Это уже не человек, способный рассказывать такие истории, не режиссер, не опытный свидетель, умеющий оказаться на расстоянии от собственного свидетельства. Это тот же самый «антикварий», с широко раскрытыми глазами смотрящий на то, что сам читает, заикающийся и иногда поеживающийся от страха, так что всем слушателям приходится подсесть ближе к камину.

Собственно, рассказы этого автора и создали особую «джеймсианскую» манеру чтения – по радио и по телевизору. Это не чтение с листа, из немного потрепанной книги; это чтение перед микрофоном и камерой, невольно усиливающих страхи – слушатель почувствует дрожь в голосе, и ее невозможно скрыть, как трудно скрыть, например, нотки обиды в голосе. Такой чистый человек, который пугает при чтении чужого рассказа и которому страшно, и стал чтецом рассказов Джеймса, и актерское джеймсианство можно проследить вплоть до наших дней в работе ведущих британских исполнителей. Трудно сказать, видели бы мы Фрая и Камбербэтча в их нынешнем амплуа, если бы не было Джеймса, можно сказать только, что не будь его – и Англия, и мир имели бы другой облик.

Александр Марков, профессор РГГУ и ВлГУ

Комната с призраками

Предисловие

В соответствии с последней модой я публикую все мои четыре книги о призраках под одной обложкой и добавляю к ним еще несколько историй[1].

Меня поставили в известность, что читатели получают от них удовольствие, следовательно, я достиг той цели, ради которой я их писал, и подробно объяснять в предисловии, зачем я их писал, не обязательно. Тем не менее издатели требуют предисловие, и мне кажется, что его можно посвятить ответам на те вопросы, которые мне обычно задают.

Первый: рассказываю ли я о своих личных приключениях?

Отвечаю: нет: за исключением единственного, специально оговоренного случая, где сон соответствует предположению.

Другой вопрос: пересказываю ли я чужие истории?

Нет.

Может быть, позаимствовал из литературы?

Кратко ответить на этот вопрос трудно. Разные писатели описывали ужасающих пауков (к примеру, Эркман-Шатрин в своем восхитительном рассказе «L’Araignee Crabe» – «Крабовый паук») и оживающие картины. С судебной лексикой конца XVII века и речью судьи Джеффриса я ознакомился в архиве Государственного суда, ну и тому подобное. Более всего изобилуют вопросы, касающиеся географии. Ежели кого-либо интересует, где происходит действие моих историй, сообщаю, что Сент-Бертран-де-Комманж и Виборг существуют на самом деле; в «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать» я подразумевал Феликстоу; в «Школьной истории» – Темпл Гроу в Ист-Шин; в «Трактате Миддот» – библиотеку Кембриджского университета, а в «Мартиновом подворье» – Сэмпфорд-Куртнэй в Девоне; Барчестерский и Саутминстерский соборы являются гибридами Кентерберийского, Солсберийского и Херефордского соборов; что Херефордшир в рассказе «Вид с холма» – воображаемое место действия, а Сибург из «Предупреждения любопытствующим» – это Олдборо в Суффолке.

Сейчас я не в состоянии сказать так сразу, обязан ли я какой-либо иной литературе или местным легендам – письменным ли, устным, – хочу только объяснить, что старался вынудить своих призраков вести себя сообразно правилам фольклора. Что же касается того, что на страницах моей книги попадаются абзацы, свидетельствующие о моей якобы эрудиции, то должен сообщить, что чаще всего я прибегаю к чистому вымыслу; например, книга, которую я цитирую в «Сокровище аббата Фомы», в природе не существует.

Меня также спрашивают, руководствуюсь ли я какими-либо правилами, сочиняя истории о призраках.

Никаких, о которых следовало бы упомянуть либо рассказать заново. Некоторыми мыслями на этот счет я поделился в предисловии к «Призракам и чудесам» (Серия «Мировая классика», Оксфорд, 1924). Рецепта успеха такого рода литературы не имеется, как, впрочем, и другой литературы. Главным судьей, как сказал доктор Джонсон, является читательская аудитория: если она довольна – прекрасно, если же нет – то какой смысл доказывать ей, почему она обязана быть довольна.

Следующий вопрос: верю ли я в призраков?

Отвечаю: принимая во внимание факты, я готов признать их в том случае, если они убедительны.

И последнее: собираюсь ли я написать еще истории о призраках?

Боюсь, что мне придется ответить: скорее всего, нет.

Так как нынче мы все в высшей степени склонны к библиографии, я хочу изложить факты, касающиеся некоторых моих книг и их содержания.

«Истории о призраках давних времен» была опубликована (как и остальные) господами Арнольд в 1904 году. Первое издание включало четыре иллюстрации покойного Джеймса МакБрайда. В эту книгу вошел рассказ «Альбом каноника Алберика», написанный в 1894 году и вскоре опубликованный в «Нэшнл Ревью». «Потерянные сердца» впервые появились в печати в «Пэлл Мэлл Мэгэзин». Что же касается следующих пяти рассказов, которые я читал друзьям во время Рождества в Кингз-Колледже в Кембридже, я помню лишь, что «Номер 13» я написал в 1899 году, а «Сокровище аббата Фомы» придумал летом 1904 года.

Вторая книга «Еще одни истории о призраках» увидела свет в 1911 году. Она состояла из семи рассказов, шесть из которых были продуктом Рождества; самый первый рассказ («Школьная история») я сочинил в честь Певческой школы Кингз-Колледж. «Хор Барчестерского собора» был опубликован в «Контемпорэри Ревью»; «Мистер Хамфриз и его наследство» был написан специально для этой книги.

В третью книгу «Тощий призрак и другие» вошло пять рассказов. Опубликована она была в 1919 году.

Гонорар за вошедшие в нее «Случай из истории собора» и «Истории об исчезновении и возвращении» был пожертвован «Кембридж Ревью».

Первый из шести рассказов книги «Предупреждение любопытствующим», опубликованной в 1925 году, «Кукольный дом с привидениями» был написан для библиотеки Кукольного Дома Ее Величества Королевы, впоследствии он появился на страницах «Эмпайр Ревью». «Необычный молитвенник» впервые увидел свет в «Атлантик Мантли», главный рассказ в «Лондон Меркьюри», и еще один, кажется, «Соседская межа», в быстро исчезнувшей «Итонской хронике». В подобных быстро улетучившихся изданиях впервые появились все, за исключением одного, специально написанные для этой книги произведения (не все они строго соответствуют жанру рассказа). Одно из этих произведений, «Крысы», придуманное для «Наобум», было включено леди Цинтией Асквит в книгу «Ставни». Исключением является «Стенающий колодец», который был написан для отряда бойскаутов Итонского колледжа и был прочитан им на костре у залива Уорбэрроу в августе 1927 года. Позже он был выпущен отдельным изданием и ограниченным тиражом Робертом Готорном Харди и Кирлом Ленгом в издательстве «Милл Хаус Пресс» в Стэнфорде Дингл.

В сборниках подобного рода были напечатаны то ли четыре, то ли пять рассказов, а четыре рассказа из моей первой книги были переведены на норвежский Ранхильдом Ундсетом и вышли в 1919 году под названием «Aander og Trolddom» – «Призраки и колдовство».

М. Р. Джеймс

Альбом каноника Альберика

Захиревший городок Сент-Бертран-де-Комманж расположен на отрогах Пиренеев, недалеко от Тулузы и от Баньер-де-Люшон. До революции в нем находилась резиденция епископа, и туристы приезжают сюда полюбоваться собором.

Весной 1883 года в это старинное местечко наведался англичанин – я не в состоянии удостаивать это место названием «город», так как в нем обитают менее тысячи человек. Англичанин вообще-то был из Кембриджа, но приехал сюда из Тулузы специально для того, чтобы ознакомиться с церковью Святого Бертрана. В Тулузе он оставил двух друзей; они были менее любознательными археологами и обещали присоединиться к нему следующим утром. На обзор церкви им хватило бы полчаса. Потом все трое собирались продолжить свое путешествие к Ошу.

В тот день наш англичанин приехал рано. Он хотел записать в свой блокнот все данные о замечательной церкви, возвышающейся на небольшом холме Комманж, и сфотографировать каждый ее уголок. Дабы осуществить сие намерение, было необходимо на целый день заполучить местного церковного старосту.

Церковный староста, или ризничий (последний термин, даже если он ошибочен, в данном случае более предпочтителен), был прислан грубоватой леди – хозяйкой гостиницы «Красная Шапочка»; и, когда он появился, англичанин неожиданно для себя увидел в нем интересный объект для изучения. Этот сдержанный, морщинистый человечек был любопытен не своей внешностью – выглядел он, как любой другой французский церковнослужитель, – создавалось впечатление, что он почему-то крадется, вернее, что его кто-то преследует и что он чем-то удручен. Он беспрестанно оглядывался и нервно вздрагивал, словно ждал, что вот-вот в него вцепится враг.

Англичанин никак не мог определить, считать ли его человеком, одержимым навязчивой идеей или чувством вины, либо мужем, находящимся под башмаком невыносимой жены. Оценив вероятность обоих предположений, англичанин пришел к выводу, что последнее более правдоподобно; тем не менее казалось, что существует более грозный враг, чем сварливая жена.

Но вскоре англичанин (назовем его Деннистоун) настолько был поглощен своим занятием – записыванием и фотографированием, – что мог кидать взгляды на ризничего лишь мельком.

И когда бы он не бросал на него взор, тот постоянно находился неподалеку, то стоял, прислонившись спиной к стене, то сидел на одном из великолепных кресел. Вскоре Деннистоун стал беспокоиться. Сначала ему казалось, что он оторвал старика от его dejeuner[2], потом он начал подозревать, что с ним ведут себя так, будто он собирается улизнуть с посохом из слоновой кости, принадлежавшим святому Бертрану, или похитить пыльное чучело крокодила, что висело над купелью. Раздражение охватило Деннистоуна.

– Не хотите ли вы пойти домой? – наконец не выдержал он. – Я вполне могу справиться один; если желаете, можете меня запереть. Мне понадобится по крайней мере еще два часа, а вы, должно быть, замерзли?

– Святые небеса! – воскликнул человечек, которого, казалось, охватил необъяснимый ужас от подобного предположения. – О таком даже на минуту подумать немыслимо. Оставить мсье в церкви одного? Нет, нет; два ли, три часа – мне все равно. Я уже позавтракал, и мне вовсе не холодно, благодарю за любезность, мсье.

«Ну что ж, мой малыш, – молвил про себя Денни-стоун, – тебя предупредили – за последствия придется отвечать самому».

По истечении двух часов кресла, огромный полуразрушенный орган, занавес хоров – дар епископа Жана де Молеона, осколки стекла, остатки гобеленов и предметы, хранящиеся в сокровищнице, были тщательно изучены. Ризничий продолжал следовать за Деннистоуном по пятам, время от времени резко оглядываясь, словно его кто-то жалил. И тут один из необычных звуков, время от времени раздававшихся в пустом здании, резанул слух Деннистоуна. Странные звуки бывают порой.

– Внезапно, – рассказывал мне Деннистоун, – мне послышался – в чем могу поклясться – тоненький металлический смех, который шел из высокой башни. Я вопросительно поглядел на моего ризничего. Губы у того побелели. «Это он… это… никого нет. Дверь заперта», – все, что он сказал, и мы целую минуту глядели друг на друга.

Еще один небольшой инцидент крайне поразил Деннистоуна. Он рассматривал большую потемневшую картину за алтарем – она изображала деяния святого Бертрана. На ней почти ничего было невозможно различить, но под ней была надпись на латинском, которая гласила:

Qualiter S. Bertrandus liberavit hominem quem dialbolus diu volebat strangulare.

(Как святой Бертран спас человека, которого Дьявол долго пытался уничтожить.))

Деннистоун с улыбкой повернулся к ризничему и хотел было пошутить по этому поводу, как, к полному своему смущению, обнаружил, что старик стоит на коленях, вперившись в картину с выражением мольбы и муки на лице.

Он сильно стиснул руки, а по его щекам потоками текли слезы. Разумеется, Деннистоун сделал вид, что ничего не заметил, но его все не покидал вопрос: «Почему подобная мазня так сильно действует на людей?» Тут ему показалось, что он нашел разгадку необычного поведения человечка – сей вопрос мучил его целый день, – этот человек – мономаньяк, но в чем заключается его мономания?

Было уже почти пять часов; короткий день угасал, и внутренний интерьер церкви стал приобретать таинственные очертания. А доносившиеся целый день откуда-то звуки – приглушенные шаги и отдаленные голоса, – казалось, участились и усилились. Правда, это, скорее всего, обостренное чувство слуха да еще полумрак сильно действовали на воображение.

И тут впервые ризничий стал проявлять признаки спешки и нетерпения. Когда фотокамера и блокнот были наконец упакованы, он издал вздох облегчения и быстрым кивком головы указал Деннистоуну на западный выход, под башней.

Настало время звонить к молитве к Пресвятой Богородице. Несколько рывков за тугую веревку, и высоко в башне заговорил огромный колокол Бертран, голос его поднимался над соснами, спускался к долинам и, громыхая вместе с горными потоками, призывал жителей этих пустынных гор вспомнить и произнести вновь приветственные слова той, что зовется Благословеннейшей среди женщин.

После этого городок, казалось, впервые за день охватила полная тишина.

Деннистоун же с ризничим покинули церковь. На ступенях они разговорились.

– Мсье, по-видимому, интересуется старыми книгами в ризнице.

– Именно так. Я как раз хотел вас спросить, есть ли в городе библиотека.

– Нет, мсье; вероятно, прежде тут была библиотека Капитула, но сейчас наше местечко стало таким маленьким… – Тут он смолк, словно мучась сомнениями, потом продолжил, будто собравшись с силами: – Но если мсье – amateur des veiux livres[3], у меня дома есть кое-что, что может его заинтересовать. Это меньше чем в ста ярдах.

Деннистоун всегда лелеял мечту в каком-нибудь заброшенном уголке Франции найти бесценный манускрипт.

Чувство радости охватило его, но оно тут же исчезло. Скорее всего, это скучный молитвенник издания Плантана около 1580 года. Вряд ли коллекционеры давным-давно не обшарили вдоль и поперек местечко, находящееся так близко к Тулузе. Однако отказываться глупо, а то потом будешь корить себя всю оставшуюся жизнь.

И они двинулись в путь. По дороге Деннистоуну пришло на ум, что ризничий как-то странно себя ведет: сначала он мучился сомнениями, а потом его вдруг охватила решимость.

И Деннистоун испугался – а не хотят ли его, приняв за богатого англичанина, заманить в трущобы и убить? И он решил затеять с ризничим разговор, во время которого довольно неуклюже сообщил, что завтра рано поутру к нему присоединятся двое друзей. К его изумлению, ризничий тут же почувствовал облегчение – беспокойство, мучавшее его, исчезло.

– Это прекрасно, – бодро произнес он, – это просто замечательно. Мсье будет путешествовать в компании со своими друзьями, они всегда будут рядом. Да, в компании путешествовать хорошо… иногда.

Последнее слово было добавлено по размышлении, после этого бедняга снова впал в тоску.

Вскоре они подошли к каменному дому – он был гораздо больше расположенных по соседству. На двери был вырезан герб – герб Альберика де Молеона, потомка по боковой линии, как объяснил мне Деннистоун, епископа Жана де Молеона. Этот Альберик де Молеон был каноником Комманжа с 1680 по 1701 годы. Здание, как и остальные в Комманже, имело обветшалый вид, верхние его окна были закрыты ставнями.

На ступеньках ризничий на минуту остановился.

– Может быть, – сказал он, – может быть, у мсье все-таки нет времени?

В то же мгновение дверь приоткрылась, и из-за нее высунулось лицо – гораздо моложе, чем у ризничего, но с тем же горестным выражением. Правда, вызвано оно было не страхом за себя, а сильной тревогой за другого человека. Оказалось, что обладательница лица является дочерью ризничего. И если бы не то выражение, о котором я упомянул, ее можно было бы назвать красавицей. При виде отца, сопровождаемого крепким незнакомцем, она просияла. Отец с дочерью обменялись несколькими репликами, из которых Деннистоун уловил лишь слова, произнесенные ризничим: «Он смеялся в церкви», – и на лице девушки появился ужас.

Но через минуту они оказались в гостиной – крохотной, с высоким потолком комнате с каменным полом. В огромном очаге горел огонь, отбрасывая дрожащие тени. Гигантский крест, почти достигавший потолка, придавал комнате вид молельни; сам крест был черным, а фигура, нарисованная на нем, естественных цветов. Под крестом стоял старый, массивный сундук, и, когда была принесена лампа и поставлены стулья, ризничий подошел к этому сундуку и, как показалось Деннистоуну, с растущими волнением и нервозностью вынул оттуда большую книгу, завернутую в белую скатерть, на которой был вышит красными нитками аляповатый крест.

Еще до того, как книгу развернули, Деннистоун обратил внимание на ее размер. «Молитвенник не такой большой, – подумал он. – И на осьмогласкник не похоже. Неужели действительно что-то стоящее?»

Тут наконец книга предстала его глазам, и Денни-стоун понял, что он видит нечто более чем стоящее. Огромный фолиант, примерно конца семнадцатого века, с тисненными золотом гербами каноника Альберика де Молеона на переплете. В книге было около ста пятидесяти страниц, почти к каждой был приклеен лист иллюстрированного манускрипта. О таком Деннистоун даже не мечтал. Десять листов из копии Книги Бытия да еще с рисунками датировались не позднее 700 года от Рождества Христова. Помимо этого полное собрание иллюстраций к Псалтырю английского происхождения – самое лучшее, какое могло существовать в тринадцатом веке; но наибольшую ценность представляли двадцать листов, исписанных унциалом на латыни. Увидев их, он тут же понял, что это ранний, никому не известный трактат, принадлежащий перу какого-то Отца Церкви. Возможно ли, что это – отрывок из копии Папия «Изречения Господни», которая находится в Ниме и датируется XII веком?»[4] Не важно – он уже решился, – книгу необходимо забрать и отвезти в Кембридж, даже если придется потратить на нее все имеющиеся в наличии деньги и остаться в Сент-Бертране в ожидании перевода. Он взглянул на ризничего в надежде увидеть на лице последнего намек на то, что книга продается. Тот был бледен, губы его шевелились.

– Если мсье соизволит посмотреть в конце, – произнес он.

И мсье соизволил. Пролистав книгу, причем на каждом листе ему попадались все новые и новые сокровища, он обнаружил в конце два листочка бумаги, более позднего времени, чем предыдущие, которые необыкновенно поразили его. По всей вероятности, подумал он, они относятся к времени бесчестного каноника Альберика, явно ограбившего библиотеку епархии Сент-Бертрана, дабы составить столь бесценный альбом. На первом листке был аккуратно начерчен план – человеку, знакомому с окрестностями, было нетрудно распознать нефы и галереи церкви Святого Бертрана. По углам были нарисованы любопытные астрономические знаки и написаны слова на древнееврейском языке, а в северо-западном углу галереи золотой краской был начерчен крестик. Под планом располагался следующий текст на латыни:

Responsa 12mi Dec. 1694. Interrogatum est: Inveniamme?

Responsum est: Invenies. Fiamme dives?

Fies. Vivamne invidendus? Vives. Moriarne in lecto meo? Ita.

(Ответы от 12 декабря 1694 года. Спросили: найду ли я это? Ответ: найдешь. Стану ли я богатым?

Станешь. Стану ли я объектом зависти? Станешь.

Умру ли я в своей кровати? Да.)

«Замечательный образчик плана с кладом сильно напоминает тот, что приводит мистер старший каноник Квотермен в „Старинном соборе Cвятого Павла“», – заметил Деннистоун и перевернул листок.

То, что он увидел, сильно поразило его, и, как часто говаривал он мне, гораздо сильнее, чем он мог себе вообразить. И хотя рисунок, который он увидел, больше не существует, в наличии имеется фотография (она у меня), которая полностью подтверждает его заявление. Данный рисунок был выполнен сепией и принадлежал к концу семнадцатого века. С первого взгляда представлялось, что на нем изображена библейская сцена, так как архитектура (рисунок представлял собой какой-то интерьер) и фигуры носили тот полуградиционный отпечаток, который был свойствен художникам двухсотлетней давности, иллюстрировавшим Библию. Справа властитель на троне, от которого спускались вниз двенадцать ступеней, над властителем балдахин, по обеим сторонам трона львы – очевидно, это был царь Соломон. Он наклонился вперед, повелительно вытянув скипетр; лицо его выражало ужас и отвращение, тем не менее оно оставалось властным и уверенным. Однако левая часть рисунка была на редкость необычной. Именно она представляла собой главный интерес. На мозаичном полу перед троном стояла группка из четырех воинов, окружавшая скорченную фигуру, описание которой будет дано чуть позже. Пятый воин лежал на полу мертвый, со свернутой шеей и вылезшими из орбит глазами. Четверо стражников глядели на царя. Их лица выражали еще больший ужас; создавалось впечатление, что лишь безоговорочная вера в своего повелителя удерживает их от бегства. Ужас их был вызван тем самым скорчившимся существом, что находилось между ними. У меня совершенно нет слов, чтобы выразить впечатление, какое вызывала эта фигура у любого, кто глядел на рисунок. Помнится, однажды я показал фотографию рисунка некоему преподавателю морфологии – человеку сверхразумному, так бы я сказал, и напрочь лишенному воображения.

Оставшуюся часть вечера он наотрез отказывался оставаться один, а позже рассказал мне, что потом он несколько ночей подряд не выключал свет, когда ложился спать. Тем не менее я попробую описать эту фигуру хотя бы в общих чертах. Поначалу вашим глазам предстает нечто грубое, заросшее спутанными черными волосами; вглядевшись, вы видите, что волосы покрывают кошмарно тощее тело – чуть ли не скелет, – но с выпирающими, походящими на проволоку мускулами. Желтовато-бледные руки с отвратительными длинными ногтями, как и тело, покрыты длинной грубой шерстью. Огненно-желтые глаза с необыкновенно черными зрачками устремлены на царя с выражением дикой ненависти. Представьте себе одного из пожирающих птиц пауков Южной Америки, перевоплотившегося в человека, который лишь приближается к разумному существу, и вы получите лишь слабое представление о том ужасе, который вызывает это страшное изображение. Кому бы я не показывал рисунок, все говорили одно и то же: «Это взято из жизни».

Как только Деннистоун опомнился от потрясения и непреодолимого страха, он украдкой бросил взгляд на хозяев. Ризничий закрыл глаза руками; дочь его не сводила глаз с креста на стене и лихорадочно перебирала четки. Наконец раздался вопрос:

– Эта книга продается?

После некоторого колебания, а затем появления признаков решимости – как то было и прежде – последовал вежливый ответ:

– Если мсье угодно.

– И сколько вы за нее просите?

– Двести пятьдесят франков.

Подобный ответ сбивал с толку. Даже у коллекционеров порой бывает совесть, а Деннистоун был гораздо порядочнее коллекционеров.

– Послушайте! – повторял он снова и снова. – Ваша книга стоит гораздо больше, чем двести пятьдесят франков, уверяю вас… гораздо больше.

Но ответ не менялся:

– Двести пятьдесят франков, и все.

Отказаться от такой удачи было невозможно. Деньги были, заплачены, расписка получена, бокал вина за совершение сделки выпит, и прямо на глазах ризничий превратился в другого человека. Он выпрямился и перестал оглядываться с подозрительным видом, он даже заулыбался – вернее, попытался улыбаться. Деннистоун встал.

– Окажите мне честь разрешить проводить мсье до гостиницы, – предложил ризничий.

– Нет, нет, благодарю! Тут и ста ярдов нет. Я прекрасно знаю дорогу, да и луна светит.

Трижды, четырежды прозвучала настойчивая просьба, столько же раз прозвучал и отказ.

– В таком случае мсье вызовет меня, если… если потребуется. Держитесь середины дороги, а то по краям она такая неровная.

– Конечно, конечно, – ответил Деннистоун, которому не терпелось поскорее изучить приобретенное сокровище. И он вышел в коридор с книгой под мышкой.

Там его ожидала хозяйская дочь – по-видимому, для того, чтобы, подобно Гиезию[5], «попросить кое-что» у чужеземца, что постеснялся потребовать отец.

– Серебряный крест на цепочке; может быть, мсье будет любезен принять его?

По чести говоря, Деннистоун не нуждался в такого рода предметах.

– Что мадмуазель за него хочет?

– Ничего… совсем ничего. Примите в подарок, мсье.

Голос ее звучал искренне, поэтому Деннистоуну пришлось произнести тысячу благодарностей и позволить повесить себе на шею крестик. Создавалось впечатление, что он оказал такую огромную услугу и отцу, и дочери, что они не знали, как и отблагодарить за нее. Когда он двинулся в путь, они стояли около двери и глядели ему вслед и все так же продолжали глядеть, когда он, дойдя до ступеней «Красной Шапочки», помахал им в последний раз.

После ужина Деннистоун заперся в спальне наедине со своим приобретением. После того как он рассказал хозяйке, что был в гостях у ризничего и купил у него старую книгу, она стала проявлять к нему особый интерес. Ему также показалось, что он слышал торопливый разговор между ней и ризничим в коридоре перед salle a manger[6]; беседа закончилась словами, что «Пьер и Бертран будут ночевать в доме».

По мере того как текло время, его охватывало чувство неловкости – вероятно, перенервничал от радости. Что бы там ни было, но ему чудилось, что кто-то стоит у него позади и что ему было бы спокойнее находиться к стене спиной. Эта покупка, конечно, пробила брешь в его наличности, но какое это имело значение в сравнении с ее ценностью? Итак, как я уже говорил, он сидел один у себя в спальне, разглядывая сокровища каноника Альберика, и каждая минута, проведенная таким образом, становилась все более и более чудесной.

– Благословен будь, каноник Альберик! – воскликнул Деннистоун который обладал привычкой разговаривать сам с собой. – Интересно, где он теперь? О господи! Как бы мне хотелось, чтобы хозяйка научилась улыбаться более весело, а то создается впечатление, что в доме находится мертвец. Интересно, к какому времени относится крестик, что столь настоятельно вручила мне девушка? Скорее всего, к девятнадцатому веку. Да, так. Не очень приятно носить его на шее – слишком уж он тяжел. Похоже, что его много лет носил ее отец. Надо бы его почистить, прежде чем убрать.

Только он снял крестик и положил его на стол, как внимание его привлек какой-то предмет, лежащий на красной скатерти близ левого локтя.

В голове у него с непостижимой скоростью пронеслось несколько предположений, что бы это могло быть.

– Перочистка? Нет, в доме таковых не имеется. Крыса? Нет, слишком черное. Большущий паук? Сильно надеюсь, что ошибся… нет. Боже мой! Рука, как на рисунке!

И он тут же схватил ее. Бледная, желтоватая кожа, покрывавшая кости и на редкость крепкие сухожилия; грубые черные волосы, гораздо длиннее, чем они бывают у человека; ногти, растущие прямо от кончиков пальцев, – скрюченные, острые, серые, ороговевшие и потрескавшиеся.

Он выпрыгнул из кресла. И от необъяснимого смертельного ужаса у него сжалось сердце. За креслом стали возникать очертания того, чья левая рука покоилась на столе. Правая же рука, скрючившись, была поднята над головой. На руке болтались черные лохмотья, а саму ее покрывали жесткие волосы, точно такие, как на рисунке. Узкая нижняя челюсть животного; черные губы не прикрывали зубов; нос отсутствовал; на фоне огненно-желтых глаз зрачки казались необыкновенно черными. Но самым страшным в видении, представшем Деннистоуну, были торжествующая ненависть и жажда убийства. В этих глазах даже разум светился – разум уже не животного, но еще и не человека.

Этот кошмар возбудил в Деннистоуне чувство невероятного страха и безумного отвращения.

Что было делать? Что?

Он не помнит точно, что сказал, только помнит, что начал говорить и вцепился в серебряный крестик, а демон двинулся к нему, тогда он стал кричать… кричать звериным голосом, словно от несусветной боли.

Гостиничная прислуга – два крепыша-коротыша, Пьер и Бертран – ворвались в комнату. Они ничего не увидели, только ощутили, как нечто, пробегая между ними, оттолкнуло их в стороны.

Деннистоуна они обнаружили лежащим в обмороке. Они всю ночь просидели вместе с ним, а в девять часов утра в Сент-Бертран приехали его друзья. Сам он, будучи все еще в сильном потрясении, уже почти пришел в себя. Рассказу его они поверили, особенно после того, как увидели рисунок и поговорили с ризничим.

Человечек, якобы по делу, явился в гостиницу на рассвете и выслушал рассказ хозяйки обо всем происшедшем с глубочайшим интересом. Удивления он не выказал.

– Это он… это он! Я и сам его видел, – было единственное, что он сказал; а все расспросы были удостоены фразой: «Deux fois je l’ai vu; mille fois je l’ai senti»[7].

Он отказался объяснять происхождение книги и рассказывать о том, что испытал сам.

– Я скоро засну вечным сном[8], и меня ожидает сладчайший покой. Зачем вы тревожите меня? – возвестил он.

Мы так никогда и не узнали, что именно доставляло ему или канонику Альберику де Молеону такие муки. На обороте устрашающего рисунка было написано несколько строчек, которые, возможно, прольют свет на случившееся:

Contradictio Salomonis cum demonio nocturno.

Albericus de Mauleone delineavit.

V. Deus in adiutorium. Ps. Qui habitat.

Sancte Bertrande, demoniorum effugator, intercede pro me miserrimo.

Primum undi nocte 12mi Dec. 1694: uidebo mox ultimum.

Peccaui et passus sum, plura adhuc passurus. Dec. 29, 1701.[9]

Я так до конца и не понял, каково мнение Деннистоуна по поводу тех событий, которые я описал. Как-то раз он привел мне цитату из Экклезиаста: «И есть духи, что сотворены ради отмщенья, и в ярости своей наносят удары тяжкие».

А в другой раз он заметил: «Исаия был очень мудрым человеком; не он ли рассказывал о ночных чудищах, обитавших на руинах Вавилона? В нынешние времена такое существует за гранью понимания».

Меня сильно поразило еще одно его высказывание, с которым я полностью согласен.

В прошлом году мы ездили в Комманж посмотреть на надгробную плиту каноника Альберика де Молеона. Это громадное мраморное сооружение изображает каноника в большом парике и в сутане, на постаменте которого эпитафия, прославляющая его эрудиции. Деннистоун имел краткий разговор с викарием церкви Святого Бертрана, и, когда мы отъехали от городка, он сказал мне:

– Очень хочется, чтобы я оказался прав: вам известно, что я пресвитерианец… но я… я верю, что останки Альберика де Молеона заслуживают мессы и отпевания. – Потом он добавил с чуть различимой интонацией северного британца: – Я и не подозревал, что так дорого заплачу за это.

В данный момент книга находится в Кембридже, в Уэнтьортском собрании. Рисунок Деннистоун сначала сфотографировал, а затем сжег в день своего отъезда из Комманжа.

Потерянные сердца

В сентябре 1811 года – дату я установил позднее – у двери Асуорби Холл, что находится в самом центре графства Линкольншир, остановилась почтовая карета. Ее единственный пассажир, маленький мальчик, тут же выскочил наружу и за короткий промежуток времени, пока, позвонив в колокольчик, он ждал, когда откроют дверь, с огромным любопытством оглядел все вокруг. И увидел высокое квадратное здание из красного кирпича, возведенное во времена правления королевы Анны. Каменные колонны крыльца были выполнены в безупречном классическом стиле и построены в 1790 году. Множество высоких узких окон состояли из маленьких стеклышек в частых переплетах. Фасад украшало круглое окно. От центрального здания и к правому, и к левому крылу тянулись застекленные галереи с колоннами. Во флигелях находились конюшни и служебные помещения, но над каждым крылом возвышался покрытый орнаментом купол с золотистым флюгером.

В окнах бесчисленным количеством огней отражался вечерний закат. Напротив дома простирался дубовый парк, который окаймляли выделявшиеся на фоне неба ели. Часы на схоронившейся среди деревьев в конце парка церкви – лишь золотистый флюгер сверкал на солнце – били шесть, ветер приглушал их мягкий бой. И у мальчика, стоящего на крыльце, возникло приподнятое настроение, правда с примесью грусти, столь уместной в осенний вечер.

Почтовая карета доставила его из Уорикшира, где шесть месяцев тому назад он остался сиротой. Теперь же, благодаря любезному приглашению его старшего кузена мистера Эбни, он приехал жить в Асуорби.

Приглашение было довольно неожиданным, так как мистер Эбни слыл анахоретом, привыкшим к ничем не нарушаемому образу жизни, и появление в доме маленького мальчика могло сильно изменить эту жизнь. Ко всему прочему и о характере, и о том, чем занимался мистер Эбни, было мало что известно.

Известный кембриджский профессор греческого говорил, что никто не знает так много о религиозных верованиях позднего язычества, как владелец Асуорби.

Разумеется, в его библиотеке имелись все существующие в то время книги о сверхъестественном, орфических стихах, ритуалах Митры и неоплатониках. В мраморном зале стояла статуя, изображающая Митру убивающим быка и приобретенная в Леванте за огромную сумму. Ее нынешний владелец одарил описанием статуи «Джентльмен’з Мегезин» и написал замечательную серию статей для «Критикал Музеум» о языческих обрядах и верованиях Восточной Римской Империи. Одним словом, его считали человеком, поглощенным лишь своими книгами, и посему живущие по соседству были крайне удивлены, узнав, что ему не только известно о существовании кузена-сироты, Стивена Эллиота, но и то, что он выказал желание поселить его в Асуорби Холл.

Во всяком случае, чего бы там не ожидали от мистера Эбни – высокого, худощавого, сурового – его соседи, он оказал своему юному кузену радушный прием. Как только распахнулась парадная дверь, он выскочил из библиотеки, потирая от ликования руки.

– Как ты, мой мальчик? Как поживаешь? Сколько тебе лет, мой мальчик? – вопросил он. – Надеюсь, ты не очень устал и не откажешься поужинать?

– Спасибо, сэр, – ответил мастер Эллиот. – У меня все хорошо.

– Ну что за мальчик, – восхитился мистер Эбни. – Сколько тебе лет, мой мальчик?

Стивену показалось странным, что хозяин задал один и тот же вопрос дважды в первые две минуты их знакомства.

– В следующий день моего рождения мне исполнится двенадцать, сэр, – сообщил он.

– А когда твой день рождения, мой дорогой мальчик? Одиннадцатого сентября, не так ли? Это хорошо… очень хорошо. Значит, почти через год, правильно? Я люблю – ха-ха! – заносить подобные детали в записную книжку. Точно двенадцать? Ты уверен?

– Абсолютно уверен, сэр.

– Прекрасно, прекрасно! Паркс, отведи его в комнату миссис Банч, и пусть он выпьет чаю… или поужинает.

– Слушаюсь, сэр, – ответил степенный мистер Паркс и сопроводил Стивена в нижний этаж.

Из всех, с кем Стивен познакомился в Асуорби, миссис Банч оказалась самой приятной и человечной. С ней он почувствовал себя совсем как дома, и через четверть часа они стали закадычными друзьями, каковыми и остались впоследствии. Миссис Банч появилась на свет неподалеку примерно за пятьдесят пять лет до появления Стивена в Асуорби и пребывала в усадьбе двадцать лет. Таким образом, если кому и были известны все входы и выходы в доме, да и вся округа, так это миссис Банч, и она никоим образом не отказывалась поделиться своими знаниями со всеми желающими.

Стивен обладал предприимчивым и любознательным складом ума и сильно интересовался всем, что касалось Асуорби Холла и его парка. Посему он задавал кучу вопросов: «Кто построил храм в конце лавровой аллеи? Кто тот старик на картине на лестнице, который положил руку на череп?» Эти и тому подобные загадки разрешала миссис Банч, обладавшая прекрасной памятью. Правда, иной раз предоставленная Стивену информация не устраивала его.

Как-то раз ноябрьским вечером Стивен сидел у камина в комнате экономки и предавался раздумьям.

– А мистер Эбни хороший человек, он попадет в рай? – неожиданно спросил он с присущей детям верой в то, что взрослые обладают способностью давать ответы на вопросы, на которые может ответствовать лишь Высший Судия.

– Хороший? Благослови дитя, Господи! – воскликнула миссис Банч. – Да хозяин – самая добрая душа на свете! Разве я не рассказывала тебе о маленьком мальчике, которого он семь лет назад почти что на улице подобрал? И о маленькой девочке, которая появилась здесь через два года, как я устроилась сюда на работу?

– Нет. Пожалуйста, расскажите миссис Банч… прямо сейчас!

– Ну, ладно, – согласилась миссис Банч, – о девочке я немного могу рассказать. Помню, как однажды хозяин привел ее с собой после прогулки и приказал миссис Эллис – тогда она была экономкой – всячески заботиться о ней. У бедняжечки и пожитков никаких не было – она сама мне так и сказала, – и жила она у нас около трех недель. И потом, однажды утром, то ли потому что цыганская кровь ее взыграла, то ли еще почему, только она пропала прежде, чем мы глаза успели продрать, и ничего с тех пор я больше о ней не слыхивала. Хозяин безумно разволновался и обшарил все пруды; но, по моему разумению, она убежала с цыганами – они перед этим всю ночь с песнями таскались вокруг дома, да и Паркс слышал их крики в лесу в тот день. Боже мой, Боже мой! она была хорошим ребенком, такая тихая; только я очень удивилась: она была так привязана к дому… странно.

– А мальчик? – спросил Стивен.

– Этот бедняжечка! – вздохнула миссис Банч. – Он был иностранцем – называл себя Джеванни. Однажды зимой он подошел к дому, играя на шарманке, и хозяин тут же подобрал его и спросил, откуда он пришел, сколько ему лет, как же он дошел, где его родители, ну и так далее – добрая душа. Но с ним случилось то же самое. Этих иностранцев столько развелось. В общем, как-то утром он тоже пропал. Мы целый год гадали, почему он ушел и что он такое сделал, ведь его шарманка так и осталась лежать на полке.

Оставшуюся часть вечера любопытный Стивен провел в дополнительных расспросах, адресованных миссис Банч и в попытках извлечь из шарманки хоть какую-нибудь мелодию.

В ту же ночь ему приснился странный сон. На верхнем этаже, где находилась его спальня, в конце коридора располагалась заброшенная ванная. Ее держали закрытой, но верхняя часть двери была застекленной, и, так как муслиновая занавеска, которая должна была там висеть, давным-давно отсутствовала, сквозь стекло справа у стены можно было увидеть утопленную в полу ванну, с изголовьем у окна.

Той ночью, о которой я повествую, Стивен, как ему снилось, глядел сквозь это стекло. В окно светила луна, и он увидел в ванне фигуру. Ее описание напомнило то, что я созерцал собственными глазами в знаменитой усыпальнице церкви Святого Михаила в Дублине, обладающей жутковатым свойством уберегать трупы от разложения. Свинцового цвета существо, невыразимо тощее и жалкое, было завернуто в одеяние, напоминавшее простыню, тонкие губы расплывались в слабой ужасающей улыбке, руки крепко прижимались к сердцу.

Внезапно его губы издали отдаленный, еле слышный стон, руки зашевелились. Охваченный ужасом, Стивен отпрянул от двери и проснулся. И оказался действительно стоящим на холодном дощатом полу коридора, освещенный луной. С отвагой, которая, как мне думается, вовсе не присуща мальчишкам его возраста, он двинулся к ванной, чтобы удостовериться, существует ли существо из его сна наяву. Его не оказалось, и он отправился спать.

На следующее утро миссис Банч была так потрясена его рассказом, что вернула муслиновую занавеску обратно на дверь ванной. Сверх того, мистер Эбни, которому Стивен поведал за завтраком о том, что он пережил, крайне заинтересовался его историей и сделал несколько записей в своей, как он называл, «книжке».

Приближалось весеннее равноденствие, о чем кузену часто напоминал мистер Эбни, добавляя, что в древние времена это время считалось критическим для юных душ, поэтому Стивен должен быть необыкновенно осторожен и закрывать по ночам окно в спальне, и у Цензоринуса по этому поводу имеются ценные замечания. Два события, случившиеся в это время, сильно потрясли Стивена.

Первое произошло после на редкость тревожной и томительной ночи, хотя он и не помнит, чтобы ему снилось нечто особенное.

Вечером миссис Банч штопала его ночную рубашку.

– Что же это такое, мастер Стивен! – с раздражением воскликнула она. – Каким образом вам удалось разодрать рубашку прямо на клочки? Сами посмотрите, сэр, что нам, бедным слугам, приходится из-за вас чинить и латать!

Одежде и впрямь был нанесен существенный и явно безответственный урон – чтобы зашить все дыры, требовалась очень опытная игла. Все прорехи сконцентрировались на левой части груди – длинные параллельные разрывы, около шести дюймов в длину; некоторые из них не до конца прорвали материю. Стивен был в полном недоумении по поводу их происхождения; он не сомневался, что прошлой ночью их не было.

– Но, миссис Банч, – заметил он, – они точно такие же, что и снаружи на моей двери в спальню; и уверяю вас, что с ними я ничего общего не имею.

Миссис Банч посмотрела на него раскрыв рот, а затем, схватив свечу, поспешно отбыла из комнаты. Было слышно, как она поднимается наверх. Через несколько минут она вернулась.

– Что ж, – доложила она, – мастер Стивен, странно очень, как это такие царапины могли туда попасть – для кошки или собаки это слишком высоко, и крысе туда не достать. Будто китайцы царапали своими длинными ногтями – так говаривал мой дядя, торговец чаем, когда я была еще девочкой. На вашем месте я не стала бы говорить об этом хозяину, дорогой мой. Просто заприте дверь на ключ, когда отправитесь спать.

– Я и так ее всегда запираю, миссис Банч. Как только помолюсь.

– Вот хороший мальчик. Всегда молитесь, тогда никто не сможет причинить вам зло.

С этими словами миссис Банч вновь принялась латать рубашку. Время от времени она предавалась размышлениям. Это было вечером в пятницу в марте 1812 года.

Тем же вечером привычный дуэт Стивена и миссис Банч неожиданно превратился в трио. К ним присоединился мистер Паркс, дворецкий. Обыкновенно он представлял себя самому себе у себя в кладовой. Он был настолько взволнован, что не заметил Стивена; более того, он даже говорил не так медленно, как обычно.

– Хозяин пусть сам берет себе вино по вечерам, – было первое, что он заявил. – Я буду ходить туда только днем или вовсе не стану туда ходить, миссис Банч. Понятия не имею, что там такое. То ли крысы, то ли ветер гуляет по этим подвалам, только я уже не так молод, чтобы спокойно переживать то, что я пережил.

– Ну мистер Паркс, в Асуорби Холле крысы… вот уж неожиданность!

– Вы совершенно правы, миссис Банч. К тому же я часто слышал от моряков на верфях, будто крысы могут разговаривать. Раньше-то я в это не верил, но сегодня… если бы я унизился до того, чтобы прислонить ухо к двери дальнего погреба, я бы наверняка услышал, о чем они говорят.

– О боже, мистер Паркс, своими причудами вы выведете меня из себя! Говорящие крысы в винном погребе – надо же!

– Послушайте, миссис Банч, у меня нет никакого желания спорить с вами, но только, если вы пойдете к дальнему погребу и приложите ухо к двери, вы тут же мне поверите.

– Что за чушь вы несете, мистер Паркс… здесь же ребенок! Напугаете еще мастера Стивена так, что он всякое соображение потеряет!

– Как? Мастер Стивен? – Только тут Паркс заметил мальчика. – Мастер Стивен прекрасно понимает, что я просто шучу, миссис Банч.

На самом же деле мастер Стивен прекрасно понял, что Паркс вовсе не шутил. Ситуация, хоть и не совсем забавная, очень заинтересовала его, но все попытки склонить дворецкого дать более полный отчет о происшедшем в винном погребе оказались тщетными.

Теперь перейдем к 24 марта 1812 года. В этот день Стивен оказался свидетелем нечто странного. Где бы он ни находился – в доме ли, в саду, – ветер навевал на него тревогу. Когда Стивен стоял у изгороди и смотрел на парк, ему почудилось, будто мимо него на ветру проплывает бесконечная процессия невидимых людей. Бесцельно несомые сбивающим с ног ветром, они тщетно прилагали усилия остановиться, ухватиться за что-либо, что прервало бы их полет и дало бы возможность вернуться вновь в мир живых, от которого они оказались оторванными. После завтрака мистер Эбни сказал:

– Стивен, мальчик мой, как ты думаешь, ты бы смог прийти ко мне в кабинет поздно вечером, в одиннадцать? До этого времени я буду занят, а мне хочется показать тебе кое-что важное для твоего будущего. Ты даже не представляешь, насколько это важно для тебя. Я думаю, не стоит говорить об этом миссис Банч или кому-либо другому; просто пойдешь к себе, как обычно.

Вот радость-то! Стивен с готовностью ухватился за возможность досидеть до одиннадцати часов. Вечером по пути наверх он заглянул в библиотеку и увидел, что жаровня, которая прежде всегда стояла в углу, на этот раз оказалась передвинутой к камину. На столе стояла позолоченная чаша с красным вином, рядом с ней лежали какие-то исписанные листы бумаги. Мистер Эбни сыпал в чашу порошок из круглой серебряной коробочки. Стивена он не заметил.

Ветер стих, стояла тихая ночь, светила полная луна. Примерно в десять часов Стивен стоял у открытого окна и глядел наружу. Несмотря на кажущееся спокойствие ночи, загадочные жители далеких, залитых лунным светом лесов до сих пор не обрели покой. Время от времени от озера доносились странные вопли затерянных и отчаявшихся бродяг. Возможно, это кричала сова или какая-нибудь водяная птица; правда, звук этот не очень напоминал их крики. Кажется, они приближались. Вот они уже звучат у ближнего берега озера. Еще несколько секунд, и они плывут над кустарником. Потом все стихло. Но, как только Стивен решил закрыть окно и продолжить чтение «Робинзона Крузо», он увидел, что на усыпанной гравием дороге, что тянулась по парку вдоль дома, стоят две фигуры – мальчик и девочка. Они стояли рядышком и глядели на окна. Девочка почему-то сильно напомнила ему фигуру из его сна. Мальчик же вызвал у него безумное чувство страха.

В то время как девочка просто стояла, чуть улыбаясь и прижав руки к сердцу, мальчик – тощий, с черными волосами и в тряпье – простирал в воздух руки, словно угрожая. Одновременно этот жест выражал неутомимый голод и тоску. Эти почти бесцветные руки освещала луна, и Стивен заметил ужасающе длинные ногти, сквозь которые просвечивал свет. Простиравший руки мальчик представлял собой устрашающее зрелище. На левой части его груди зияла черная дыра; и мозг – не уши – Стивена пронзили голодные и одинокие крики, которые прежде звучали в Асуорбийском лесу. Еще секунда, и кошмарная парочка быстро и бесшумно двинулась в путь по сухому гравию и исчезла из вида.

Несмотря на безумный страх, Стивен решил взять свечу и спуститься в кабинет мистера Эбни: час назначенного свидания приближался. Кабинет, или библиотека, находился недалеко от парадного зала, и Стивену, подстегиваемому ужасом, не потребовалось много времени, чтобы добраться туда. Но войти внутрь оказалось нелегким занятием. Дверь была не заперта – в этом он не сомневался, – ключ, как обычно, торчал снаружи. Он несколько раз постучал, но никто ему не ответил. Мистер Эбни был занят: он разговаривал. Что такое! Кажется, он кричит? И почему крик его переходит в хрип? Неужели и он увидел таинственных деток? Но вот все стихло, и под неистовыми толчками Стивена дверь наконец подалась.

На столе в кабинете мистера Эбни Стивен Эллиот нашел кое-какие бумаги, в которых он обнаружил объяснение происшедшему, когда стал постарше и смог понять суть написанного. Ниже приводится самая важная часть текста:

Повсеместно древние – в чьей мудрости в подобных вопросах я настолько убедился, что доверяю и этому утверждению, – верили в то, что при определенной процедуре, каковая в наше время может показаться варварской, человек в состоянии достичь необыкновенной власти над духами. Например, поглощая личности некоторого количества своих друзей, особь может приобрести полную власть над духами, что управляют силами нашей Вселенной.

Маг Симон утверждал, что умеет летать по воздуху, становиться невидимым или же принимать любую форму, какую только пожелает, посредством души мальчика, которого, если употреблять клеветническое слово, приведенное автором «Признаний Клементины», он «убил». Более того, в работах Гермеса Трисмегиста я нашел еще более убедительные доказательства того, что подобного результата возможно достичь быстрее, если поглотить сердце не менее трех человеческих существ, возрастом до двадцати одного года.

Чтобы удостовериться в правдивости данного рецепта, последние двадцать лет я употребил, выбирая для своего эксперимента corpora villa[10] – таких людей, отсутствие которых не нанесет урон обществу.

На первой стадии своего опыта я изъял Фебу Стэнли – девочку цыганского происхождения – 24 марта 1792 года. На второй стадии – бродячего итальянца, Джованни Паоли, ночью 22 марта 1805 года. Заключительной «жертвой» – употребление подобного слова совершенно несовместимо с моими убеждениями – станет мой кузен, Стивен Эллиот. Это совершится 24 марта 1812 года.

Лучший способ достичь желаемого поглощения – это вынуть сердце из живого объекта, сжечь сердце дотла и смешать пепел с пинтой красного вина, предпочтительно портвейна.

Останки первых двух, по крайней мере, было легко спрятать, для этого вполне подошли заброшенная ванная и винный погреб.

Несколько досаждают души объектов, которые на обычном языке удостоены именем «привидения». Но человек философского склада ума – лишь такому подвластен подобный эксперимент – мало придает значения жалким попыткам этих существ ему отомстить.

С глубочайшим удовлетворением я намереваюсь расширить границы своего существования в том случае, если эксперимент завершится успешно. Я не только окажусь вне досягаемости человеческой справедливости (так называемой), но и вне самой смерти.

Мистера Эбни нашли сидящим на стуле, с откинутой назад головой.

На его лице отпечаталось выражение бешенства, страха и смертельной боли. Слева на груди зияла ужасная рваная рана, открывающая сердце. Крови на руках не было, длинный нож, лежащий на столе, был абсолютно чистым. Подобные раны могла нанести дикая кошка. Окно в кабинете стояло открытым, и, по заключению коронера, мистер Эбни погиб в результате нападения какого-то дикого животного.

Но, изучив бумаги, часть которых я процитировал, Стефен Эллиот пришел к совершенно иному заключению.

Меццо-тинто[11]

Насколько я помню, я уже рассказывал вам о приключениях, которые выпали на долю моего друга Деннистоуна во время поисков предметов искусства для музея в Кембридже.

Для печати он предоставил довольно скудный отчет; но многим его друзьям было, разумеется, известно о его злоключениях. Среди них был и джентльмен, который в то время возглавлял музей искусств в другом университете. Поэтому неудивительно, что вся эта история произвела неизгладимое впечатление на человека, чья профессия совпадала с родом занятий Деннистоуна. Вот почему он стремился выяснить все детали этого столь невероятного дела и, конечно, полагал, что самому ему вряд ли представится случай пережить подобное. Тем не менее мысль, что приобретать старинные рукописи – а этим занималась Шелбернанская библиотека – ему не требуется, некоторым образом успокаивала его. Пусть начальство, если хочет, обшаривает темные закоулки Европы. Ему было вполне достаточно того, что в то время он обязан был ограничиться изучением большого, непревзойденного собрания английского ландшафтного рисунка и гравюр, принадлежащих музею. Однако, как оказалось, даже столь привычный и знакомый архив может иметь свои загадки, и с такой одной мистеру Уильямсу и пришлось столкнуться.

Те, кто занимается коллекционированием пейзажей, хорошо знакомы с лондонским агентом по продаже, чья помощь в подобном деле просто неоценима. Мистер Дж. У. Бритнелл постоянно выпускает восхитительные каталоги гравюр, планов и старинных эскизов поместий, церквей и городков Англии и Уэльса. Эти каталоги, безусловно, являлись главным источником знаний мистера Уильямса, но в его музее уже имелась огромная коллекция ландшафтных рисунков, и он, хотя и числился постоянным клиентом мистера Бритнелла, приобретал не редкости, а искал что-нибудь, что могло просто пополнить его собрания.

Итак, в феврале прошлого года на рабочем столе мистера Уильямса оказался каталог из заведения мистера Бритнелла. К каталогу было приложено письмо (напечатанное на машинке) от самого агента. Оно гласило:

Уважаемый сэр!

Прошу обратить Ваше внимание на № 978 в прилагаемом каталоге. Был бы крайне Вам благодарен, если бы Вы согласились ознакомиться с ним.

С совершенным почтением,

Дж. У. Бритнелл

Обратить внимание на № 978 в прилагаемом каталоге было делом одной минуты. В указанном месте он обнаружил следующее описание:

978 – Неизвестное ранее, любопытное меццо-тинто.

Вид поместья начала века. 15 х 10 дюймов; черная рама. 2,25 фунта.

Вроде ничего особенного, но цена почему-то высокая. Тем не менее мистер Бритнелл, прекрасно знавший свое дело и своего покупателя, явно придавал гравюре большое значение. И мистер Уильямс написал открытку с просьбой прислать указанный предмет для ознакомления, а заодно и несколько других гравюр и эскизов, которые он нашел в каталоге. А затем он без особого вдохновения обратился к своим повседневным обязанностям.

Любая посылка, как водится, приходит днем позже, чем вы ее ожидаете. И в этом смысле мистер Бритнелл не оказался – если можно так выразиться – исключением из правил. Посылка прибыла в музей в субботу во второй половине дня, когда мистер Уильямс уже ушел; курьер доставил ее на квартиру мистера Уильямса в колледже, предполагая, что содержимое может оказаться настолько важным, что откладывать его просмотр до воскресенья не следует. Там и обнаружил ее мистер Уильямс, приведя с собой домой товарища выпить чашечку чая.

Предмет, который нас интересует, оказался довольно большим, в черной раме меццо-тинто, краткое описание которого я уже процитировал из каталога мистера Бритнелла. Необходимо привести несколько других деталей, хотя подозреваю, что они не дадут точного представления о гравюре. Похожие картинки в наше время можно обнаружить в гостиных старых отелей либо в коридорах безмятежных деревенских домиков.

Наша гравюра была весьма посредственным меццо-тинто, а посредственное меццо-тинто, пожалуй, самая ужасная гравюра на свете. На ней был изображен фасадом к зрителю не очень большой господский дом с тремя рядами подъемных окон в обрамлении кладки из дикого камня, с длинной террасой то ли с шарами, то ли с вазами по углам и с маленьким крыльцом в центре. По обеим сторонам дома росли деревья, а перед домом простирался широкий газон. На узеньких полях была выгравирована надпись «Автор А. У. Ф.» – и более ничего. Создавалось впечатление, что гравюра была выполнена непрофессионалом. И мистер Уильямс никак не мог понять, почему мистер Бритнелл оценил предмет такого рода в 2,25 фунта. С чувством презрения он перевернул ее. На обороте оказался бумажный ярлык, левая часть которого отсутствовала. Можно было лишь прочитать окончания двух слов: «-нгли Холл» и «-ссекс».

По-видимому, стоит установить нарисованное место по географическому справочнику, а потом вернуть гравюру мистеру Бритнеллу, высказав несколько замечаний по поводу компетенции этого джентльмена.

Он зажег свечи, так как было уже темно, приготовил чай и пригласил к столу своего товарища, с которым обыкновенно играл в гольф (я возлагаю надежды, что правление университета, о котором я повествую, снисходительно относится к занятию подобного рода и считает его видом расслабления). Таким образом, чаепитие сопровождалось беседой, которую игроки в гольф могут придумать сами, тем же читателям, что в гольф не играют, я, как совестливый писатель, не стану ее навязывать.

Заключение, к которому пришли друзья, гласило, что существуют удары лучше остальных и что ни один из троков ни разу в жизни не испытывал той удачи, на каковую имеет право любое человеческое существо. И тут товарищ – назовем его профессором Бинксом – взял гравюру и спросил:

– Это что за место, Уильямс?

– Именно это я собираюсь выяснить, – ответил Уильямс, двинувшись к полке за географическим справочником. – Взгляните на оборот. Какой-то – нгли Холл то ли в Суссексе, то ли в Эссексе. Пол названия отсутствует, как вы видите. Полагаю, вам не знакомо это место?

– От Бритнелла? Я угадал? – сказал Бинкс. – Для музея?

– Я, может быть, и купил бы ее, но только за пять шиллингов, – заявил Уильямс, – но по совершенно непонятной причине он требует за нее две гинеи. Непостижимо. Гравюра-то никудышная, на ней даже фигур нет.

– Двух гиней, по моему мнению, она не стоит, – согласился Бинкс, – но сработана она не так уж и плохо. Лунный свет хорош, и, по-моему, фигуры на ней есть, вернее, фигура – у переднего края, совсем близко.

– Дайте-ка, я взгляну, – попросил Уильямс. – Да, свет дан хорошо. И где ваша фигура? Правда! Голова прямо у края.

И действительно там была голова то ли мужчины, то ли женщины – черное пятно прямо у ближнего края. Изображение было неясным, а голова, обращенная к зрителю затылком, глядела на дом.

Раньше Уильямс не видел ее.

– И все же, – заметил он, – хоть эта вещичка и лучше, чем я думал, двух гиней из музейных денег за картину неизвестного мне места я не дам.

У профессора Бинкса было чем заняться, и посему он вскоре удалился. А Уильямс до того времени, как ему надо было идти в университет, тщетно пытался идентифицировать место на картинке. «Если бы перед – нг сохранилась гласная, было бы легче, – думал он, – а так это может быть все что угодно, от Гестингли до Лэнгли. С таким окончанием названий полным-полно. А в этой проклятой книге нет ни указателя, ни конечных слогов».

В университете Уильямсу следовало появиться в семь. Подробно останавливаться на этом нет нужды; в общем, он встретился там с коллегами, с которыми днем играл в гольф, поэтому спешу вам сообщить, что слова, которыми они обменивались через стол, не имеют ничего общего с описываемым – они просто обсуждали гольф.

Кажется, час, а то и больше провели они после обеда в комнате, что зовется общей. Поздно вечером часть из них отправилась к Уильямсу и, как я подозреваю, играла в вист и покуривала табак.

В перерыве между этим занятием Уильямс взял меццо-тинто со стола и, даже не взглянув на нее, протянул человеку, интересовавшемуся искусством. При этом он сообщил ему, каким образом она к нему попала, и добавил несколько деталей, которые нам уже известны.

Небрежно взяв ее в руки, джентльмен глянул на нее, а затем произнес с интересом:

– Какая прекрасная работа, Уильямс; по всей вероятности, относится к периоду романтизма. Свет выполнен в превосходной манере, по моему разумению, и фигура хотя и слишком нелепая, но очень впечатляет.

– Да, правда? – откликнулся Уильямс, который как раз в эту минуту был сильно занят – подавал компании виски с содовой – и потому не мог подойти и посмотреть сам.

Было уже совсем поздно, и гости как раз собирались уходить. После их отбытия Уильямсу было необходимо написать пару писем и доделать кое-какую работу. Наконец, где-то уже после полуночи, он решил закруглиться, зажег свечу и выключил лампу. Картина лежала на столе там, куда положил ее гость, последним рассматривавший ее.

Выключая лампу, Уильямс бросил на нее взгляд. И чуть не уронил свечу.

Потом он утверждал, что если бы в тот момент он остался в темноте, то упал бы в обморок. Но так как этого не произошло, ему удалось поставить свечу на стол и хорошенечко рассмотреть картину. Ошибки быть не могло – и хотя это, без сомнений, было просто невозможно, но это все-таки было.

Посредине газона, напротив неопознанного дома, находилась фигура, которой в пять часов того же дня в этом месте не было.

Она на четвереньках ползла к дому и облачена была в непонятное черное одеяние с белым крестом на спине.

Мне не известен идеальный способ разрешения подобной ситуации. Могу лишь доложить вам, что предпринял мистер Уильямс. Он схватил картину за угол и, пробежав по коридору, отнес ее в другую комнату. Там он ее затолкал в комод, запер комнату на ключ и улегся спать. Но прежде он написал подробный отчет, под которым подписался, о тех изменениях, которые претерпела картина, оказавшаяся в его владении.

Он долго не мог заснуть, но его утешила мысль, что поведение картины не зависит от его непрофессионализма. Очевидно, человек, рассматривавший ее сегодня, увидел то же самое, в ином случае Уильямсу пришлось бы прийти к выводу, что что-то серьезное происходит или с его глазами, или с его мозгами.

Когда сие предположение, к счастью, было отвергнуто, Уильямс решил сделать на следующий день два дела. Необходимо очень осторожно вынуть картину из комода, причем при свидетеле, и осуществить окончательную попытку установить, что это за дом. По этой причине надо пригласить к завтраку соседа Нисбета, а потом потратить утро на изучение географического справочника.

Нисбет был ничем не занят и прибыл в 9.30. Вынужден сообщить, что хозяин оказался одет не полностью, несмотря на столь поздний час. Во время завтрака Уильямс ничего не сказал о меццо-тинто, лишь упомянул, что хочет представить на суд Нисбета картину. Но те, кто знаком с университетской жизнью, в состоянии вообразить, сколько восхитительных тем могут затронуть в беседе за воскресным завтраком два члена Совета Кентерберийского колледжа. Все же мне придется признаться, что Уильямс был невнимателен, так как его мысли, что естественно, возвращались к картине, каковая в тот момент покоилась в комоде в комнате напротив.

Наконец утренние трубки были выкурены и настал момент, которого он так ждал. С необыкновенным – почти трепетным – волнением он побежал в комнату напротив, открыл комод, извлек картину и, не глядя на нее, вернулся обратно и сунул гравюру Нисбету в руки.

– А теперь, – молвил он, – Нисбет, мне бы хотелось, чтобы вы описали мне, что вы видите на картине. Только очень подробно. Зачем, я вам потом объясню.

– Ладно, – повиновался Нисбет. – Я вижу помещичий дом… английский, я полагаю… освещенный лунным светом.

– Лунным светом? Вы уверены?

– Абсолютно. Луна на ущербе – если вы нуждаетесь в деталях, – на небе облака.

– Отлично. Продолжайте. Клянусь, – произнес Уильямс в сторону, – что, когда я увидел картинку впервые, луны не было.

– Ну, здесь не так уж много, что описывать, – продолжал Нисбет. – У дома один… два… три ряда окон, пять в каждом ряду, за исключением первого – там вместо окна крыльцо, и…

– А фигуры? – полюбопытствовал Уильямс с растущим интересом.

– Тут нет никаких фигур, – ответил Нисбет, – но…

– Что! На газоне фигуры нет?

– Ни следа.

– Вы можете в этом поклясться?

– Разумеется. Но здесь еще одна деталь.

– Какая?

– Одно из окон первого этажа – слева от двери – открыто.

– Правда? О господи! Он, должно быть, влез туда, – воскликнул, сильно волнуясь, Уильямс и, бросившись к дивану, где сидел Нисбет, вырвал у него картину из рук, дабы удостовериться самому.

Нисбет говорил правду. Фигура отсутствовала, окно было открыто. Уильямс, потеряв от изумления дар речи, ринулся к письменному столу и стал писать. Затем он дал Нисбету два листа бумаги, первый из которых попросил подписать – то было описание картины, с которым вы только что ознакомились, а второй прочитать – он заключал рассказ Уильямса, написанный предыдущей ночью.

– Что это может значить? – вопросил Нисбет.

– Я бы и сам хотел это знать, – сказал Уильямс. – Во всяком случае я должен сделать одну вещь… нет, три вещи. Я должен выяснить у Гарвуда (это был ночной гость, рассматривавший картину), что видел он, потом эту штуку надо сфотографировать прежде, чем она снова изменится, а потом надо установить место.

– Я могу ее сфотографировать, – предложил Нисбет, – чем я и займусь. Но, знаете, такое ощущение, что мы присутствуем при какой-то трагедии. Вопрос в том: случилось ли она уже или еще случится? Необходимо установить место. Да, – продолжал он, снова разглядывая картину, – думаю, вы правы: он залез внутрь. И, если я не ошибаюсь, дьявол веселится в одной из комнат наверху.

– Вот что, – решил Уильямс, – покажу-ка я картину старине Грину. (Это был старший член Совета колледжа, который много лет выполнял обязанности казначея.) – Он наверняка знает, где это. У нас и в Эссексе, и в Суссексе есть владения, а он частенько наведывается в эти графства.

– Да, он, наверное, знает, – согласился Нисбет. – Только я сначала сфотографирую ее. Но послушайте, а ведь Грина сегодня нет. Его не было уже вчера вечером, и он, кажется, говорил, что уедет на воскресенье.

– Действительно, – вспомнил Уильямс, – он уехал в Брайтон. Ладно, вы пока фотографируйте, а я схожу к Гарвуду и возьму его описание, только не сводите с нее глаз, пока меня не будет. Я начинаю думать, что две гинеи совсем не непомерная цена за нее.

Вскоре он вернулся, причем вместе с Гарвудом. Гарвуд утверждал следующее: фигура, когда он ее видел, находилась прямо у края картины и через газон она не проходила. Он помнил белую отметину на ее спине, но крест ли то был, сказать он точно не мог.

Это заявление тоже было занесено на бумагу и подписано, тем временем Нисбет возобновил фотографирование.

– Так, и что вы собираетесь делать? – поинтересовался он. – Сидеть и глазеть на нее целый день?

– Нет, я думаю, – ответил Уильямс. – Я просто пытаюсь представить, что будет дальше. Понимаете, за время между прошлым вечером и нынешнем утром могло многое произойти, но этот тип лишь забрался в дом. Он вполне мог успеть все сделать и уйти, но то, что окно открыто, по-моему, означает, что он еще внутри. Поэтому мы вполне можем оставить ее в покое. К тому же мне кажется, что днем она мало изменится или не изменится вовсе. Мы можем пойти погулять и вернуться к чаю или когда стемнеет. Оставим ее на столе и запрем дверь. Тогда никто не сможет сюда зайти, кроме моего уборщика.

Все трое пришли к выводу, что план этот хорош; последующее время они провели вместе, но ни словом не обмолвились о картине при посторонних – при любом слухе об эксперименте на их головы тут же свалилось бы Спиритическое общество.

Дадим им передых до пяти вечера.

Примерно в вышеуказанное время все трое поднимались по лестнице Уильямса. Увидев, что дверь в квартиру открыта, они слегка забеспокоились, но тут же вспомнили, что по воскресеньям уборка происходит на час раньше, чем в будни.

Тем не менее их ожидал сюрприз. Первое, что они увидели, – картина стоит прислоненной к кипе книг на столе, то есть так, как и была оставлена; второе – уборщик Уильямса сидит на стуле напротив, вперившись в нее с неописуемым ужасом.

Как такое могло случиться? Мистер Филчер[12] (это имя не я придумал) славился своей безупречной репутацией и служил образцом для подражания себе подобным не только в родном колледже, но и в тех, что имелись по соседству. Ему никак не было свойственно сидеть на стуле своего хозяина, тем более обращать особое внимание на хозяйские мебель или картины. Да и он и сам понял это. Когда все трое вошли, он резко обернулся и с заметным усилием встал. А затем произнес:

– Прощу прощения, сэр, за то, что осмелился сесть.

– Ничего, ничего, Роберт, – прервал его Уильямс. – Я и так хотел вас спросить, что вы думаете об этой картине?

– Что ж, сэр, я, конечно, не вправе противопоставлять свое мнение вашему, только это не та картина, которую бы я показал своей дочке, сэр.

– Да, Роберт? А почему?

– Никогда, сэр. Она, бедняжка, как-то раз увидела Библию с картинками Доре, и нам потом пришлось три-четыре ночи подряд сидеть с ней, уверяю вас; а если бы она увидела этот скелет или что там еще, несущего этого бедного ребеночка, то совсем бы обезумела. Знаете, какими бывают эти дети – чуть что, и они так нервничают. Только вот что я скажу вам, сэр, такой картине нельзя лежать там, где нервный человек может увидеть ее. Вам что-нибудь еще угодно сегодня, сэр? Благодарю, сэр.

С этими словами сей превосходный человек продолжил обход своих хозяев, ну а джентльмены, коих он покинул, немедленно бросились к гравюре. Дом, как и прежде, стоял на месте под убывающей луной и плывущими облаками. Открытое же раньше окно было закрыто, а фигура вновь появилась на газоне. Правда, на этот раз она не ползла на четвереньках. Теперь она, выпрямившись, ступала длинными шагами к переднему краю картины. Луна была позади, и черный капюшон нависал на лицо, которое было едва видно. Надо отметить, зрители были рады, что смогли различить лишь высокий выпуклый белый лоб да несколько выбившихся волосков. Голова была склонена, а руки крепко держали нечто, что было трудно разглядеть и походило на ребенка, мертвого ли, живого, определить было трудно. Четко виднелись лишь ноги – они были ужасно худыми.

С пяти до семи трое друзей наблюдали за картиной по очереди. Но она не менялась. Тогда они решили, что ее можно оставить, а вернувшись из университета, вновь приняться за наблюдения.

Как только им удалось освободиться, они снова собрались вместе, но фигура исчезла, а дом стоял, освещенный лунным светом. Пришлось потратить вечер на изучение географических справочников и путеводителей. Наконец Уильямсу повезло, и, надо сказать, он это заслужил. В 11.30 он прочитал в «Путеводителю по Эссексу» Меррея следующее:

16,5 милей, Эннингли. Заслуживающим интереса зданием нормандского периода являлась церковь, но в прошлом веке ее сильно перестроили в соответствии с классическим стилем. В ней находятся гробницы рода Фрэнсис, чье поместье, Эннингли Холл, массивное здание времен королевы Анны, с парком в 80 акров, примыкающим к церковному двору. Род в данное время угас, так как последний наследник таинственно исчез в детстве в 1802 году. Его отец, мистер Артур Фрэнсис, был известен в округе как талантливый гравер меццо-тинто. После исчезновения сына он уединился у себя в усадьбе и был найден мертвым в своей студии в третью годовщину несчастья. Он как раз закончил гравюру с изображением своего дома, оттиски которой встречаются крайне редко.

Это, похоже, было то что нужно. Да и мистер Грин по возвращении тут же опознал в доме на гравюре Эннингли Холл.

– Существует ли какое-либо объяснение фигуре, Грин? – последовал естественный вопрос Уильямса.

– Не очень уверен, Уильямс. Когда я впервые побывал в этом месте – это было еще до того, как я прибыл сюда, – то вот что там рассказывали: старик Фрэнсис очень злился на тамошних браконьеров и каждого, кого он подозревал, тут же вышвыривал из поместья, и мало-помалу избавился от всех, кроме одного. В те времена сквайры имели право делать все что угодно, не то что сейчас. Так вот, этот человек оказался последним представителем очень старинного рода – такое часто происходит в этих краях. По-моему, они даже когда-то владели всей округой. В моем приходе, помнится, тоже было такое.

– Как человек из «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»? – вставил Уильямс.

– Да… возможно; все никак не могу прочесть эту книгу. Но тот парень мог показать в церкви гробницы своих предков и был очень обозлен; но Фрэнсис, как рассказывают, никак не мог с ним разделаться – тот всегда ухитрялся придерживаться закона, – пока однажды ночью лесничие не нашли его прямо в лесу на границе имения. Я могу показать вам это место – оно по соседству с землей, принадлежащей моему дяде. Представляете, какой разразился скандал; и этот Гауди (так его звали, точно – Гауди; кажется, я правильно помню – Гауди), к несчастью, – бедняга! – застрелил лесничего. А Фрэнсис только этого и ждал, и суд… вы же знаете, каким был тогда суд… и бедняга Гауди был повешен моментально; я видел его могилу в северной части церковного кладбища. Вы же знаете, каковы законы тех мест: повешенных и самоубийц хоронят в этой части кладбища. Так вот, думают, что какой-то друг Гауди – не родственник, у него их не было, бедняга! он был последним в своей семье, что-то вроде spes ultima gentis[13] – замыслил избавиться от сына Фрэнсиса и положить конец его роду. Не знаю… как-то необычно эссекскому браконьеру размышлять подобным образом… только, я бы сказал, похоже, что старина Гауди сам все проделал Ха-ха! Страшно подумать! Дайте еще виски, Уильямс!

Данная история была сообщена Уильямсом Деннистоуну, тот рассказал ее разнородной компании, в которой были и мы с приверженцем саддукейской веры[14], и профессор-серпентолог; к сожалению, должен сообщить, что последний на вопрос, что он думает по этому поводу, ответил: «От этих бриджфортцев чего только не услышишь». Сие мнение было принято так, как оно этого заслуживало.

Хочу лишь добавить, что картина теперь находится в Музее Эшли. Ее проверили на наличие симпатических чернил, но таковых не обнаружили.

Мистер Бритнелл ничего не мог сообщить о ней, кроме того, что она показалась ему необычной. За ней постоянно наблюдают, но она больше не менялась.

Ясень

Всякий, когда-либо побывавший в Восточной Англии, хорошо помнит крошечные домики, которые на каждом шагу попадаются в этой местности. Сырые строения, преимущественно в итальянском стиле, окружают парки пространством от восьмидесяти до ста акров.

Их серые дубовые ограды, благородные деревья, заросли камыша на берегах прудов и леса вдали всегда приводили меня в восторг. Мне нравится и портик с колоннами, пристроенный к кирпичному зданию времен королевы Анны, которое в восемнадцатом веке было покрыто штукатуркой, дабы привести его в соответствие с модным тогда греческим стилем. Внутри таких домов всегда есть зал с высоким потолком и с непременными атрибутами – галереей и маленьким органом. И библиотеку я люблю – там можно обнаружить все кто угодно, от Псалтыря тринадцатого веха до Шекспира ин-кварто[15]. Ну, и разумеется, картины. Но больше всего я люблю воображать, каковой была жизнь в таком доме, когда его только построили, – тогда землевладельцы процветали, и даже если денег у них было не очень-то много, жизнь их отличалась разнообразием, не то что сейчас. Если бы у меня был такой дом и мне бы хватало денег на его содержание, я бы принимал в нем друзей в ограниченном количестве.

Но это лишь отступление.

А рассказать я вам хочу о необыкновенных событиях, происшедших в доме, похожем на тот, который я пытался описать. Случилось это в Кастрингем-Холле в Суффолке. Подозреваю, что с тех пор как приключилась эта история, поместье было сильно перестроено, но характерные его черты сохранились. Я имею в виду итальянский портик, белый дом прямоугольной формы (внутри он кажется более старым, чем снаружи), парк, лес и пруд. Правда, главное, чем поместье выделялось из десятков других, ему подобных, исчезло. Если вы смотрели на дом со стороны парка, то справа видели огромный старый ясень. Он рос в шести ярдах от дома, а его ветви почти касались стены. Думаю, он стоял там с тех пор, как Кастрингем перестал быть крепостью, ров его был засыпан и на свет появился жилой дом елизаветинского стиля. Во всяком случае, присущих ему размеров он достиг в 1690 году.

В тот год в местности, где находится дом, произошло несколько процессов над ведьмами. Боюсь, что если мы начнем рассуждать на тему, что в стародавние времена являлось причиной – если таковая вообще имелась – всеобщего страха перед ведьмами, то на это уйдет слишком много времени. Действительно ли обвиняемые в подобном преступлении верили в то, что они обладают сверхъестественной силой, ну, а если сила была ни при чем, вправду ли они только тем и занимались, что гадили своим соседям, а может быть, все их признания были вырваны силой – вот те загадки, которые, как я полагаю, еще не разрешены. И настоящая история ставит меня в тупик, так как считать ее просто выдумкой я тоже не могу. Читайте и судите сами.

Кастрингем тоже нашел жертву для аутодафе. Ее звали миссис Матерсоул, и от обыкновенного косяка ведьм она отличалась более выгодным и влиятельным положением. Несколько уважаемых фермеров прихода даже пытались ее спасти. Они постарались дать наилучшие показания в ее пользу и сильно беспокоились, каким будет приговор.

Но свидетельство тогдашнего владельца Кастрингме-Холла сэра Мэтью Фелла оказалось роковым. Он поклялся под присягой, что трижды наблюдал из своего окна, как она в полнолуние рвала ветки «с ясеня близ моего дома». Забравшись на дерево, в одной сорочке, она обрезала веточки необыкновенно большим и кривым ножом и при этом что-то бормотала себе под нос. Каждый раз сэр Мэтью пытался поймать женщину, но она, услышав шум, тут же исчезала, и все, что он видел, спустившись в сад, это зайца, бегущего через парк к деревне.

На третью ночь он изо всех сил помчался за ним и добежал до дома миссис Матерсоул, но ему пришлось четверть часа барабанить в дверь, пока она не вышла – крайне раздраженная и совсем сонная, словно только что проснулась. И он никак не мог объяснить ей причину своего визита.

Главным образом, благодаря именно этому свидетельству – несмотря на поразительную и необычную доброту остальных местных жителей, – миссис Матерсоул была признана виновной и приговорена к смерти. Через неделю после суда она и еще пятеро или шестеро несчастных были повешены в Бери Сент Эдмунд.

Сэр Мэтью Фелл, в то время помощник шерифа, присутствовал при казни. Влажным, дождливым мартовским утром со стороны Северных ворот вверх по неровному травянистому склону холма туда, где стояли виселицы, поднималась телега. Другие приговоренные казались безучастными либо разбитыми горем, миссис же Матерсоул и в смертный час не изменила своему характеру. Ее «отвратительная ярость», как излагал происходящее тогдашний репортер, «так подействовала на присутствующих – в том числе и на палача, – что все они без исключения утверждали, что она – дьявол во плоти. Тем не менее она не стала оказывать сопротивление представителям закона, но посмотрела на них с таким зловещим лицом, что – как один из них впоследствии заверял меня – воспоминание о ней терзало его голову шесть месяцев».

Однако она произнесла, как сообщил корреспондент, казалось, ничего не значащие слова: «Будут еще гости в усадьбе!» Эту фразу она повторила несколько раз, словно на что-то намекая.

Сэр Мэтью Фелл вовсе не остался равнодушным к тому, как обошлись с женщиной. После судебного разбирательства он говорил об этом с приходским викарием. Он не очень-то хотел выступать на суде, так как не был ярым участником охоты за ведьмами, но заявил тогда, как повторял и после, что иного свидетельства по делу дать не мог, потому что ошибиться в том, что видел, был не в состоянии. Все происходящее представлялось ему невыносимым – ведь ему хотелось оставаться в хороших отношениях с соседями, – но свой поступок он оценивал как долг, который ему пришлось выполнить. Такова была суть его размышлений, и викарий, как и всякий рассудительный человек, их одобрил.

Через несколько недель, майской ночью в полнолуние, викарий и сквайр вновь встретились в парке и вдвоем двинулись к Холлу. Мать сэра Мэтью, леди Фелл, была опасно больна, поэтому сэр Мэтью оставался дома один; таким образом, викарий, мистер Кроум, с легкостью согласился остаться на ужин в усадьбе.

В тот вечер сэр Мэтью был не очень хорошим собеседником. Разговор касался преимущественно семейных и приходских забот; правда, к счастью, сэр Мэтью сделал некоторые записи, где выказал свои пожелания и намерения относительно поместья, что впоследствии оказалось чрезвычайно полезным.

Когда мистер Кроум решил уходить – примерно в половине десятого, – они с сэром Мэтью пошли по усыпанной гравием дорожке позади дома. Дойдя до первого поворота, откуда был виден ясень, сэр Мэтью (именно этот инцидент поразил мистера Кроума) спросил:

– Что там бегает по стволу ясеня вверх и вниз? Это не белка. В это время они уже спят.

Викарий бросил туда взгляд и увидел, как двигается какое-то существо, но при лунном свете не смог определить его цвет. Но острые очертания, которые он видел лишь мгновение, ему запомнились, и, по его словам, он мог поклясться, хотя это звучит и глупо, что белка то была или нет, но у нее было больше чем четыре ноги.

Но определить, что это, было невозможно, и они расстались Вероятно, впоследствии они бы и встретились, правда, через много-много лет.

На следующий день сэр Мэтью не спустился вниз, как обычно, в шесть часов утра, не спустился он и в семь, и в восемь. Поэтому слуги постучали ему в дверь. Я не стану тянуть, повествуя о том, с какой тревогой они прислушивались и колотили в дверь. В конце концов дверь взломали, хозяин был мертв и почернел. Об этом вы уже и сами догадались. Признаков насильственной смерти не оказалось, но окно было открыто.

Послали за священником, потом, следуя его указаниям, дали знать коронеру. Мистер Кроум как можно быстрее прибыл в Холл, его привели в комнату, где лежал усопший. Среди своих бумаг викарий оставил несколько заметок, которые свидетельствуют о том, какими искренними были уважение и сожаление, которые он испытывал к сэру Мэтью. Дабы пролить свет на происходящее, а также на верования того времени, хочу привести один отрывок из его записей:

Всякие следы, свидетельствующие о том, что кто-то входил в комнату, отсутствовали, да окна было открыто, так как мой бедный друг всегда открывал его в это время года. Перед сном он выпивал небольшую порцию эля в серебряном кубке, емкостью в пинту, но в этот вечер он не выпил его. Врач из Бери, мистер Ходжкинс, исследовал питье, но, однако, не смог бы, как он доложил, признать под клятвой на дознании, что в питье присутствовал яд. Дело в том, что из-за того, что тело сильно распухло и почернело, по округе, что естественно, прошел слух об отравлении. Тело на кровати было так сильно скрючено, что возникало предположение, что мой достойный друг и хозяин испытывал несусветную боль и муку, испуская последний вздох. Непонятно, что послужило поводом столь жестокого, бессмысленного и зверского убийства. Я считаю, что это убийство, потому что – что еще более непонятно – женщины, которым было поручено убрать и обмыть покойника (обе они очень печальные особы и очень уважаемые среди представителен их скорбной профессии), пришли ко мне, жалуясь на боль и недомогание, причем сомнения их слова не вызывали. Они сказали, что больше не станут касаться груди голыми руками, так как ощущали более чем жгучую боль в ладонях, а руки позже распухли до локтя. И боль эта продолжалась так долго, что им пришлось временно оставить свои занятия. Но на коже, тем не менее, нет никаких следов.

Услышав это, я послал за врачом, который все еще находился в доме, и мы, как можно осторожнее, проверили с помощью хрустального увеличительного стекла состояние кожи на этой части тела, но ничего важного, за исключением крошечных пятнышек и точек, не обнаружили. Тогда, вспомнив кольцо папы Борджиа и другие известные образцы ужасного искусства итальянских строителей прошлого века, мы пришли к заключению, что эти пятна от вливания яда.

Это все, что можно сообщить о признаках отравления, присутствующих на теле. Хочу добавить о моем собственном опыте, и пусть потомство рассудит, имеется ли в нем какая-либо ценность. На столе рядом с кроватью лежала маленькая Библия, которой мой друг – точный в делах менее весомых, а это дело он почитал наиболее важным – пользовался по ночам, и когда просыпался, он читал твердо установленную ее часть. И, когда я взял ее, испустив слезу, коей он достоин, и, разглядывая сей символ, размышлял о его значимости, мне пришло на ум – ведь в минуты беспомощности мы склонны искать хоть какой-нибудь проблеск, коий в состоянии дать нам надежду на свет, воспользоваться старым и многим почитающимся методом прибегнуть к Библии как к Оракулу. В деле последнего священного Величества, благословенного мученика, короля Карла, и лорда Фолкленда этот способ применялся в качестве главной судебной инстанции. Вынужден добавить, что моему расследованию не была оказана большая помощь, но, так как впоследствии причина этих страшных происшествий может быть выяснена, я записываю результаты – возможно, более быстрому уму, чем мой, они помогут найти разгадку несчастья.

Я трижды открыл книгу и ткнул пальцем в первые попавшиеся слова.

Первые были из Луки, XIII, 7: «Сруби ее».

Вторые из Исайи, XIII, 20: «Не заселится никогда».

Третьи из Иова, XXXIX, 30: «Птенцы его пьют кровь».

Это то, что было необходимо процитировать из бумаг мистера Кроума.

Сэр Мэтью Фелл был должным образом положен в гроб и захоронен, а надгробная проповедь, прочитанная мистером Кроумом в воскресенье, была опубликована под названием «Непостижимый путь, или Опасные и злобные деяния Антихриста в Англии». Викарий да и большинство живущих по соседству были убеждены, что сквайр пал жертвой папского заговора.

Его сын – сэр Мэтью-второй – унаследовал и титул и поместье. На этом кончается первый акт кастрингемской трагедии. Хочу только упомянуть, что новый баронет решил не поселяться в комнате, где умер его отец, что и неудивительно. За время его царствования там вообще никто никогда не ночевал, даже случайный гость.

Он умер в 1733 году, и ничего достойного внимания в годы его правления не произошло, разве только что необъяснимый, все увеличивающийся падеж скота.

Тот, кого интересуют детали, может обратиться к письму, опубликованному в «Джентльмен’з Мегезин» в 1772 году. В нем баронет приводит статистический отчет и сообщает некоторые факты. Падеж прекратился после того, как он просто-напросто стал загонять скотину на ночь в сараи и в парке не оставалось ни одной овцы. Дело заключалось в том, что он обратил внимание, что с теми, кто проводит ночь в помещении, не происходит ровным счетом ничего. После этого болели лишь птицы и дикие животные. Но так как никто не оставил подробное описание симптомов болезни, а ночные сторожа тоже ничего не видели, я не стану подробно останавливаться на «кастрингемской эпидемии» – так звалась эта болезнь среди суффолкских фермеров.

Как я уже говорил, второй сэр Мэтью умер в 1735 году, его сменил соответственно его сын, сэр Ричард. Именно он сумел добиться фамильной скамьи в северной части приходской церкви.

Ради претензий сквайра пришлось потревожить несколько могил на неосвященном месте. Среди них оказалась могила (чье местоположение было точно известно благодаря то ли пометкам, то ли плану церкви и ее двора, сделанному мистером Кроумом) и миссис Матерсоул.

Когда по деревне прошел слух, что предстоит эксгумация трупа знаменитой ведьмы, оказалось, что ее кто-то еще помнит. Сами понимаете, каковыми были удивление и страх, когда обнаружилось, что в лишь слегка подгнившем гробу не оказалось ни тела, ни костей, ни даже праха. Это и в самом деле загадка, так как в те времена ни о каких мародерах и не помышляли, и найти вразумительное объяснение похищению тела крайне трудно. Разве только для нужд хирурга?

Этот казус воскресил в памяти все истории о судах над ведьмами и колдовских деяниях, которые не наблюдались вот уже сорок лет, и приказ сэра Ричарда сжечь гроб, хотя и был неукоснительно исполнен, многие восприняли как отчаянный поступок.

Сэр Ричард был определенно несносен в своих рационализаторских действиях. Прежде дом представлял собой чудесную постройку из прекрасного красного кирпича; но сэр Ричард, предпринявший путешествие по Италии, подпал под влияние тамошнего стиля, а так как деньгами он располагал в большем количестве, чем его предшественники, он вознамерился на месте английского дома возвести итальянский дворец. Таким образом, кирпич исчез за сдоем штукатурки и облицовкой из тесаного камня, на въезде в парк и в саду были установлены посредственные римские мраморные статуи, а на противоположном берегу пруда было возведено подобие храма Сивиллы в Тиволи.

И Касттрингем стал выглядеть совсем иначе – правда, на мой взгляд, менее привлекательно. Но в последующие годы дворяне, обитавшие по соседству, сильно восхищались им и воспринимали как образец.

Однажды утром (в 1754 году) он проснулся невыспавшимся. Погода стояла ветреная, и, несмотря на то, что труба усердно дымила, в комнате было так холодно, что ему приходилось постоянно поддерживать огонь. К тому же какой-то стук в окно не давал ему ни минуты покоя. А в тот день предвиделись гости, которые жаждали разнообразных увеселений. И напавший на него приступ хандры (который не прекратился даже во время веселья) был настолько силен, что он стал опасаться за свою репутацию устроителя развлечений. Но более всего он был раздражен из-за бессонной ночи и определенно решил не ночевать более в свой комнате.

Это было главной темой его размышлений за завтраком, после которого он стал обходить комнату за комнатой в поисках подходящей спальни. На это ушло довольно много времени. Наконец он нашел комнату с окнами на восток и на север, но мимо нее будут постоянно шнырять слуги, да и кровать оказалась ему не по нраву. Нет, нужна комната с видом на запад – тогда и солнце не будет бить ему по утрам в глаза, и никто не будет бегать взад и вперед по коридору. Но домоправительница почти исчерпала свои ресурсы.

– Вот что, сэр Ричард, – доложила она, – во всем доме есть только одна такая комната.

– Это которая? – заинтересовался сэр Ричард.

– Да сэра Мэтью… Западная комната.

– Вот и поместите меня туда – там я и стану спать, – объявил ее хозяин. – Куда идти? А, сюда. – И он поспешно двинулся к комнате.

– Но, сэр Ричард, там никто не спал вот уже сорок лет. После того как там умер сэр Мэтью, там даже не проветривали.

Сообщив это, она, шурша юбками, побежала вслед за ним.

– Давайте, миссис Чиддок, открывайте! Могу я наконец увидеть эту комнату?

Дверь была открыта; и воздух в комнате действительно оказался спертым и тяжелым. Сэр Ричард подошел к окну и тут же, что входило в его привычку, откинул занавески и распахнул створки. Этой части дома перемены почти не коснулись, ее скрывал огромный ясень, возвышавшийся прямо у окна.

– Проветрите хорошенечко комнату, миссис Чиддок, и перенесите сюда мою кровать. А в старой поместите епископа Килморского.

– Умоляю вас, сэр Ричард, – прервал его чей-то голос, – мне необходимо поговорить с вами, будьте любезны.

Обернувшись, сэр Ричард увидел в дверях человека в черном. Тот поклонился:

– Простите за вторжение, сэр Ричард. Вы, наверное, вряд ли меня помните. Я – Уилльям Кроум, мой дед был викарием при вашем прадеде.

– Что ж, сэр, – ответил сэр Ричард, – имя Кроума всегда служит пропуском в Кастрингаем. Я рад возобновить знакомство, продолжающееся вот уже два поколения. Чем могу помочь вам? Столь ранний визит и, если не ошибаюсь, ваш костюм свидетельствуют о том, что вы спешили.

– Вы абсолютно правы, сэр. Я тороплюсь из Норвича в Бери-Сент-Эдмунд и заехал по пути к вам, чтобы ознакомить вас с некоторыми документами, которые я недавно нашел среди бумаг деда. Мне кажется, вы найдете кое-что касающееся вашей семьи.

– Вы необыкновенно любезны, мистер Кроум, и, ежели вы соблаговолите последовать за мной в кабинет и угоститься вином, мы сможем вместе просмотреть бумаги. А вы, миссис Чиддок, как я уже просил, проветрите помещение… Да, именно здесь умер мой прадед… Да, возможно, из-за дерева тут сыровато… Нет, больше ничего не желаю слушать. Прошу вас, не возражайте. Вы получили указания – ступайте. Пойдемте, сэр?

И они отправились в кабинет. В пакете, который молодой мистер Кроум – он только что стал членом совета Клэр-Холла в Кембридже и позднее публиковался в таком серьезном издании, как «Полинуса», – привез с собой, были и записки старого викария, касающиеся смерти сэра Мэтью Фелла. Так впервые сэр Ричард столкнулся с таинственным «Гаданием на священной книге», о которым вы уже слыхали.

– Что ж, – заметил он, – Библия прадеда дает-таки благоразумный совет: «Сруби его». Если это относится к ясеню, он может спать спокойно – я так и сделаю. Такого рассадника простуды и лихорадки я еще не встречал.

В кабинете имелась семейная библиотека, которая еще лишь ожидала прибытия книг, закупленных сэром Ричардом в Италии, и была не слишком многочисленна.

Сэр Ричард перевел взгляд на книжный шкаф.

– Интересно, – сказал он, – остался ли этот старый предсказатель в целости и сохранности? Кажется, я его вижу.

И он вынул из шкафа унылого вида Библию, на форзаце которой, как и полагается, имелась дарственная надпись: «Мэтью Феллу от его любящей крестной, Анны Элдоус, 1659».

– Может, снова погадать на нем, мистер Кроум? Держу пари, наткнемся на какое-нибудь имя в Паралипоменоне. Гм! так что тут у нас? «И станут поутру искать меня, но не найдут». Ну, ну! Ваш дед увидел бы в этом настоящее предзнаменование. Ладно, хватит прорицаний! Все это – сказки. Хорошо, мистер Кроум, я крайне благодарен вам за эти записи. Как я понимаю, вы, увы, торопитесь. Прошу вас, еще бокал.

И, соблюдя правила гостеприимства, которое было искренним (сэру Мэтью пришлись по нраву такт и манера поведения молодого человека), он распрощался с посетителем.

А днем прибыли гости: епископ Килморский, леди Мери Херви, сэр Уилльям Кентфилд и другие. В пять часов обед, вино, карты, ужин, и наконец все отошли ко сну.

На следующее утро сэр Ричард отказался идти на охоту с остальными. Охоте он предпочел беседу с епископом Килмортским. Этот прелат, в отличие от большинства ирландских епископов своего времени, подолгу проживал в своей епархии. В то утро они оба гуляли вдоль террасы и обсуждали вопрос улучшения поместья. Епископ, указав на окно Западной Комнаты, сказал:

– Ни один бы человек из моей ирландской паствы никогда бы не согласился жить в этой комнате, сэр Ричард.

– Почему, мой лорд? Вообще-то это моя комната.

– По ирландским поверьям, сон близ ясеня приносит несчастье, а в двух ярдах от вашего окна растет высокий ясень. Очень может быть, – улыбнулся епископ, – что вы уже почувствовали на себе его влияние – не очень-то бодро вы выглядите после ночного отдыха.

– Из-за него ли или из-за чего другого, но я действительно не мог заснуть до четырех утра. Но завтра дерева уже не будет, так что оно не сможет мне больше помешать.

– Я приветствую ваше решение. И вряд ли чистый воздух в состоянии проникнуть в вашу комнату сквозь такую густую листву.

– И тут вы правы, ваша светлость. Правда, ночью я не открывал окно. Мне мешал спать какой-то шорох – наверное, ветки царапали окно.

– Вряд ли, сэр Ричард. Вот… посмотрите отсюда. Нижние ветви даже не касаются окна… если только в бурю, но ночью таковой не наблюдалось. Им не хватает до окна фута.

– Да, действительно. Тогда интересно, что там скреблось и шуршало… на пыльном подоконнике остались какие-то следы.

В конце концов они пришли к выводу, что, должно быть, крысы пролезли сквозь плющ. Эта идея пришла в голову епископу, сэр Ричард согласился.

День прошел спокойно, наступил вечер, компания разбрелась по комнатам, пожелав сэру Ричарду хорошо провести ночь.

Заглянем же в его спальню: свет погашен, сквайр в постели. Комната расположена прямо над кухней, ночь стоит тихая и теплая, поэтому окно распахнуто настежь.

Что происходит в кровати, почти не видно. Но вот какое-то странное движение – создается впечатление, что сэр Ричард быстро мотает головой из стороны в сторону, издавая еле слышный звук. А теперь кажется, так обманчив этот полумрак, что у него несколько голов, круглых и коричневатых, которые двигаются взад и вперед, а порой оказываются даже у него на груди. Какой кошмарный обман зрения. А может?.. Слышите! Что-то мягко, будто котенок, прыгает с кровати и мгновенно исчезает за окном; вот еще один прыжок… четыре… и снова тишина.

И станут поутру искать меня, но не найдут.

И сэр Ричард, как и сэр Мэтью, лежит в кровати мертвый и почерневший!

Как только новость распространилась, под окном собрались бледные притихшие гости и слуги. Итальянские отравители, папские шпионы, ядовитый воздух… выдвигались и другие догадки, один епископ Килморский смотрел на дерево. В развилке его ствола сидел белый кот и глядел вниз в дупло – за много лет дерево стало полым внутри до самых корней. Кота явно интересовало что-то происходящее внутри.

Вдруг он встал и склонился над дуплом – подгнивший край обломился, и кот свалился внутрь. Услышав шум, все подняли головы.

Мы все знаем, как умеют кричать коты, но я надеюсь, что мало кому доводилось слышать вопль, какой раздался из ствола огромного ясеня. Кот вскрикнул два или три раза – точно свидетели не помнят, – затем послышался приглушенный звук борьбы… и тишина. Но леди Мери Херви немедленно упала в обморок, а домоправительница, заткнув уши, помчалась прочь и бежала до тех пор, пока не упала на террасе.

Остались лишь епископ Килморский и сэр Уилльям Кентфилд. Но даже они были неимоверно потрясены, хотя слышали всего лишь крик кота. И сэр Уилльям дважды сглотнул, прежде чем произнес:

– Что-то с этим деревом не то, мой лорд. Я считаю, надо его сейчас же осмотреть.

На том и порешили. Принесли лестницу, и садовник полез наверх, но, посмотрев вниз, он ничего, кроме чего-то шевелящегося, разглядеть не смог. Тогда был доставлен фонарь, к которому привязали веревку.

– Необходимо посмотреть, что там на дне, мой лорд. Могу поклясться, что секрет ужасных смертей таится там.

И снова садовник полез наверх и осторожно спустил фонарь внутрь.

Когда он склонился над дуплом, желтый свет упал на его лицо, и, прежде чем он закричал страшным голосом и упал с лестницы – на счастье, его успели поймать, – двое мужчин увидели в его глазах выражение недоумения, ужаса и отвращения. Фонарь же упал в дерево.

Садовник был без сознания, потребовалось какое-то время, чтобы услышать от него хоть слово.

Но к тому моменту им уже было на что смотреть. Фонарь, упав на дно, по всей вероятности, разбился, и от его пламени внутри ясеня загорелись сухие листья и прочий мусор. Через несколько минут из ствола повалил густой дым, потом показалось пламя – короче говоря, дерево горело.

Присутствующие окружили дерево кольцом на расстоянии нескольких ярдов, сэр Уилльям и епископ послали слуг за оружием и инструментом – мало ли что могло вылезти из своего логовища.

Оно и вылезло. Сначала на развилке неожиданно возникло круглое, величиной с голову, охваченное огнем тело, но оно упало обратно. Пять или шесть раз оно пыталось выбраться наружу, затем этот шар, подпрыгнув в воздухе, свалился на траву, где и остался лежать, не двигаясь. Епископ отважился подойти поближе и увидел… останки огромного паука, жилистого и сухого! Чем сильнее разгорался пожар, тем больше кошмарных чудовищ вылезало из ствола, и все они были покрыты сероватой шерстью.

Ясень горел целый день. И все это время мужчины оставались рядом и уничтожали удиравших тварей. Наконец наступил момент, когда никто уже не вылезал наружу, и люди, осторожно приблизившись к тому, что осталось от дерева, стали внимательно разглядывать его корни.

«Под стволом, – рассказывал епископ Килморский, – была круглая яма в земле, в ней лежали два-три тела этих тварей, которые просто задохнулись от дыма, но, что самое странное, у стены этой норы лежала скрюченная мумия или скелет человеческого существа, череп его совсем высох, остались лишь черные волосы, которые, как заявили те, кто его изучал, принадлежали женщине, умершей пятьдесят лет назад».

Номер 13

Среди городов Ютландии Виборг считается одним из самых значимых, и справедливо. Он является центром епархии и известен своим красивейшим, хотя и новым собором, очаровательнейшим садом, великолепнейшим озером и огромным количеством аистов. Поблизости находится одно из чудеснейших местечек в Дании – Халд, к которому прилегает Финдеруп, где в 1286 году маршал Стиг убил короля Эрика Глиппинга в день святой Сесилии. Когда в семнадцатом веке могилу Эрика вскрыли, то обнаружили на его черепе пятьдесят шесть вмятин от удара железной булавой с квадратной «головкой». Впрочем, я пишу не путеводитель.

Лучшие гостиницы Виборга «У Прейслера» и «Феникс» могут предложить вам все что пожелаете. Но мой кузен, о чьих приключениях я собираюсь вам поведать, посетив Виборг, остановился в «Золотом льве». С тех пор он там больше не появлялся, и на последующих страницах вы, вероятно, найдете причину подобного воздержания.

«Золотой лев» – один из немногих домов, которые остались в целости после великого пожара 1726 года. Тот пожар чуть ли не полностью уничтожил собор, согнскую церковь, ратушу и другие, не менее любопытные здания. Гостиница представляет собой большой дом из красного кирпича – вернее, фасад у него из кирпича, – со ступенчатым фронтоном и с текстом из Библии на двери. А стены внутреннего двора, куда въезжает омнибус, представляют собой «решетку» из белой штукатурки и черных деревянных балок.

Когда мой кузен подошел к двери, солнце уже садилось и внушительное здание было освещено ярким светом. Кузен пришел в полный восторг – так ему понравился этот старинный дом, – и он решил, что в гостинице, столь типичной для старой Ютландии, ему будет жить удобно и приятно.

В Виборг мистера Андерсона привело не дело в обычном понимании этого слова. Он занимался историей датской церкви, и ему стало известно, что в Государственном архиве Виборга хранятся спасенные от огня документы, касающиеся последних дней истории Римско-католической церкви в Дании. Таким образом, он решил посвятить определенное время (две-три недели) изучению и копированию этих документов, надеясь, что в «Золотом льве» найдется комната подобающего размера, которая могла бы служить ему одновременно и спальней, и кабинетом.

Он изложил свои пожелания хозяину гостиницы, последний после некоторого раздумья предложил ему самому посмотреть комнаты и выбрать ту, которая придется по вкусу. Эта идея понравилась мистеру Андерсону.

Верхний этаж он отверг очень быстро – после долгого рабочего дня еще и наверх подниматься… на втором этаже не оказалось помещения требуемых размеров… но на первом все-таки нашлись две-три комнаты, которые прекрасно подходили ему.

Хозяин настаивал на Номере 17, но мистер Андерсон заметил, что его окна выходят на глухую стену соседского дома и посему днем в комнате будет темно. Лучше уж Номер 12 или 14, они оба глядели на улицу, и хотя будет и шумновато, зато светло, да и вид замечательный.

В конце концов, сошлись на Номере 12. Как и в соседних номерах, в нем было три окна – все по одной стороне, и комната казалась чуть высоковатой и необыкновенно длинной. Камин, разумеется, отсутствовал, но зато печка была красивой и очень старой – чугунная и с изображением Авраама, приносящего в жертву Исаака, над ним надпись «I Bag Mose, Cap. 22»[16]. Более ничего примечательного в комнате не было, разве только что картина – раскрашенная гравюра примерно 1820 года с изображением города.

Приближалось время ужина; умывшись, Андерсон вышел на лестничную площадку – до звонка колокольчика оставалось несколько минут. Тогда он решил изучить список постояльцев. Как принято в Дании, тот был написан на большой черной доске, каждая строка начиналась с номера комнаты. Список не поражал воображение. Немец-адвокат, или Sagförer[17], и коммивояжеры из Копенгагена. Единственным, что давало пищу для размышления, являлось отсутствие Номера 13, но и это для Андерсона новостью не оказалось – он и раньше обращал на это внимание, проживая в датских отелях. И его давно занимал вопрос, действительно ли неприязнь именно к этому числу – совершенно обычному – столь распространена, что найти постояльца в подобный номер крайне трудно; поэтому он решил разузнать у хозяина, встречал ли тот или его коллеги клиентов, которые отказывались жить в тринадцатой комнате.

О том, как прошел ужин, он мне не рассказал (а я излагаю историю так, как слышал ее от него), вечер тоже не отличался событиями: Андерсон раскладывал одежду, книги и бумаги. В одиннадцать он решил лечь спать. А как и большая часть людей в наши дни, перед тем как заснуть, он читал, но, как теперь припоминает, книжка, которую мой кузен читал в поезде и которая годилась для подобного занятия, осталась в кармане его пальто, висевшего на вешалке рядом со столовой.

Сбежать вниз и забрать пальто было делом одной минуты, и, хотя в коридорах было, разумеется, темно, он без труда нашел свою комнату. По крайней мере, он так полагал, потому что, когда дернул за ручку, дверь открываться отказалась, и он услышал, что кто-то быстро ходит по комнате. Он наверняка ошибся дверью. Где же его комната – справа или слева? Взглянул на номер – 13. Значит, его комната слева, и он оказался прав. И только лежа в кровати и прочитав три-четыре страницы, потушив свет и приготовившись спать, ему внезапно пришло на ум, что на доске Номер 13 отсутствовал. Ему стало обидно, что он не достался ему. Может быть, таким образом он бы оказал хозяину небольшую услугу – тот впоследствии всем рассказывал бы, что англичанин знатного происхождения жил там целых три недели и остался ею доволен. Хотя, вероятно, эта комната предназначена для слуг или еще для чего.

Да и вряд ли она такая же большая и удобная, как его. И он обвел комнату сонным взглядом. Уличный фонарь слегка освещал ее. «Любопытно», – подумал он. При неясном свете помещения всегда кажутся больше, а это же будто уменьшилось в длину и, соответственно, стало выглядеть выше. Да ладно! Спать гораздо важнее, и он отошел ко сну.

На следующий день Андерсон набросился на Виборгский городской архив. Его приняли с радостью – как и везде в Дании – и с легкостью предоставили доступ ко всем документам, какие он желал посмотреть. Оказалось, что документов гораздо больше, чем он предполагал, да еще и очень интересных. Помимо официальной документации имелось большое собрание переписки епископа Йоргена Фрииса, последнего епископа Римско-католической церкви. Переписка содержала много удивительных и так называемых «интимных» деталей его частной жизни и давала представление и о характере епископа. Упоминался и дом, которым владел епископ, хотя он там и не жил. Его обитатель, насколько можно было судить, считался позором и камнем преткновения для реформаторов. Он навлек бесчестие на город, писали они, занимался колдовством и продал душу врагу. Типичный образчик грубой развращенности и религиозных предрассудков папистов, которые кричали, что этот змей и кровожадный Troldman[18] находится под опекой и покровительством епископа. Упреки в свой адрес епископ встретил с отвагой:

он высказал протест в связи с обвинением в колдовстве и потребовал у оппонентов передать дело в суд – разумеется, церковный – и досконально его изучить. Он более, чем кто-либо, готов признать Николаса Франкена виновным, если в результате свидетельских показаний окажется, что тот повинен в тех преступлениях, которые ему приписываются неофициально.

Архив закрывался, и Андерсон успел лишь мельком заглянуть в следующее письмо лидера протестантов Расмуса Нильсена, но главный его смысл, как он понял, заключался в том, что христиане больше не зависели от решений римских епископов и что епископский суд больше не был, да и не мог быть достойным и правомочным в решении столь серьезного и важного дела.

Покинув архив, мистер Андерсон вместе с директором архива – пожилым джентльменом – решили прогуляться, ну, и само собой речь зашла о документах, о которых я только что рассказывал.

Герр Скавениус, виборгский архивариус, хорошо знал документы, имевшиеся в его владении, правда, в основном те, которые пользовались широким спросом. Специалистом же периода Реформации он не являлся. Его крайне заинтересовал рассказ Андерсона. И он сказал, что с большой радостью будет ждать публикацию Андерсоном этих единиц хранения. «Я никак не могу узнать, – добавил он, – где находился этот дом епископа Фрииса. Я тщательно изучил топографию старого Виборга, но, к несчастью, из поземельной книги владений епископа, большая часть которой хранится в архиве, лист с указанием его владений в городе утрачен. Но ничего. Возможно, мне повезет и когда-нибудь я найду его».

После упражнений – не помню точно, каких и где – Андерсон возвратился в «Золотой лев», поужинал, разложил пасьянс и отправился спать. По пути к себе в комнату он вспомнил, что забыл обсудить с хозяином отсутствие в гостинице Номера 13. Но прежде, чем говорить на эту тему, ему надо удостовериться, существует ли Номер 13 на самом деле.

Осуществить задуманное оказалось не сложно. Дверь была на месте, и на ней отчетливо был виден номер, мало того, за дверью явно что-то происходило – он слышал шаги и голоса или же голос. Когда он остановился, чтобы убедиться, что номер тот самый, шаги замерли, причем прямо около двери, и он слегка удивился, услышав прерывистое дыхание – будто тот, кто там находился, был сильно взволнован. Он пошел к себе и вновь удивился, так как комната выглядела гораздо меньше, чем тогда, когда он выбирал ее. Он почувствовал легкое разочарование, правда, совсем легкое. Если она окажется мала для него, он переберется в другой номер. Между тем ему что-то понадобилось вынуть из чемодана – насколько я могу припомнить, носовой платок. А чемодан портье положил на какое-то неподходящее место, кажется, стул на другом конце комнаты, далеко от кровати. Но что странно: чемодан отсутствовал. По-видимому, настырные слуги переложили его на другое место, в содержимое гардероба. Но нет, ничего подобного. Как неприятно. Мысль о краже он отверг сразу. Такое в Дании случается редко, просто произошло недоразумение (что не так уж и необычно), и stuepige[19] надо будет хорошенечко отчитать. Да ладно, в чем бы мистер Андерсон там не нуждался, можно подождать до утра, и он решил не звонить в колокольчик и не тревожить прислугу. Он подошел к окну – правому – и выглянул на тихую улицу, напротив стояло высокое здание с глухой стеной; ни единого прохожего; темная ночь, почти ничего не видно.

За спиной у него горел свет, и тень Андерсона отчетливо вырисовывалась на стене дома напротив. И тень бородатого мужчины из Номера 11 слева тоже, два раза он прошел мимо окна без пиджака, потом причесывался, а позже появился в ночной рубашке. Тень постояльца Номера 13 справа тоже была видна. Это уже интереснее. Номер 13, как и он, смотрел в окно, облокотившись о подоконник. Казалось, это был высокий мужчина, а может, женщина?.. По крайней мере, этот кто-то намотал что-то себе на голову, и, по-видимому, у него в комнате лампа была с красным абажуром, и она постоянно мигала. На стене напротив без конца мерцал тусклый красный свет. Андерсон немножко наклонился вперед, чтобы получше разглядеть фигуру, но за занавеской из какой-то светлой, возможно, белой, ткани ничего не было видно.

На улице откуда-то издалека раздались шаги, при их звуке Номер 13, вероятно, испугавшись, что его обнаружат, быстро отскочил от окна, и красный свет погас.

На следующий день Андерсона разбудила stuepige, принесшая горячую воду. Собравшись с духом и вспомнив нужные датские слова, он произнес как можно четче:

– Не надо было трогать мой чемодан. Где он?

Горничная, словно ничего особенного не произошло, рассмеялась и удалилась, не ответив ничего внятного.

Слегка разозлившись, Андерсон сел и собрался было позвать ее обратно, но так и остался сидеть, уставившись в пространство перед собой. Чемодан стоял на месте – там, куда его поставил портье. Для человека, который гордился своей аккуратностью и наблюдательностью, это была неприятная минута. Каким образом чемодан исчезал прошлым вечером, он понять и не пытался, ведь чемодан стоял на месте.

При свете дня обнаружился не только чемодан. Выяснилось, что комната – такая же, как и прежде, с тремя окнами и соответствующая требованиям жильца. Одевшись, он подошел к среднему окну, чтобы выяснить, какая погода. Его ожидало новое потрясение.

Прошлым вечером он был на редкость невнимательным. Он мог десятикратно поклясться в том, что курил у правого окна перед тем, как лечь в кровать, но окурок лежал на подоконнике среднего окна.

Андерсон пошел завтракать. Поздновато, конечно, но Номер 13 опаздывал сильнее – перед его дверью стояли ботинки, мужские. Значит, Номер 13 – мужчина, а не женщина. И тут он взглянул на номер на двери. 14. Должно быть, он в рассеянности прошел мимо 13-го. Три глупейших ошибки за последние двенадцать часов для столь привыкшего к порядку и точности человека было уж слишком, поэтому он решил вернуться и проверить. Следующий Номер был 12 – его собственный. 13-го Номера не существовало вовсе.

Несколько минут были потрачены на попытки вспомнить о том, что он ел и пил за последние сутки. Затем Андерсон сдался. Ежели его зрение либо мозги стали барахлить, ему еще представится возможность убедиться в этом, в противном случае он явно столкнулся с очень интересной ситуацией.

Целый день он продолжал изучение корреспонденции епископа, суть которой я уже изложил. К его разочарованию, она оказалась неполной. Он смог найти лишь еще одно письмо, касавшееся дела магистра Николаса Франкена.

Оно гласило:

Несмотря на то, что мы ни в малейшей степени не расположены уступать вашему суждению относительно нашего суда и намерены, если придется, противостоять вам до последнего в этом вопросе, все же вследствие того, что верный и горячо любимый маг. Николас Франкен, против которого вы осмелились выдвинуть лживое и злостное обвинение, неожиданно покинул нас, стало очевидно, что данный вопрос на время отпадает. Но ввиду того, что вы продолжаете голословно утверждать, что Апостол и Евангелист святой Иоанн в своем Божественном Апокалипсисе под «Женой, облеченной в солнце», имеет в виду Святую Римскую Церковь, так знайте…, и так далее.

Как Андерсон ни искал, он так и не нашел ни продолжения этого письма, ни какого-либо намека на причину или способ «устранения» casus belli[20]. Все, что он был в состоянии предположить, – это то, что Франкен внезапно умер, а так как между последним письмом Нильсена, когда Франкен еще был жив, и данным письмом епископа прошло всего два дня, смерть Франкена оказалась неожиданной.

Днем он посетил Халд и выпил чая в Беккелюнде. И, хотя чуточку нервничал, мистер Андерсон обратил внимание на то, что ни зрение, ни мозги ему не отказывают. За ужином он оказался рядом с хозяином и, после обмена ничего незначащими словами, спросил:

– Чем объясняется отсутствие тринадцатого номера в большинстве отелей вашей страны? И у вас его нет.

Хозяин удивился:

– Надо же, вы обращаете внимание на такое! По правде говоря, я и сам как-то раз об этом думал. Образованному человеку, я бы сказал, нет дела до подобных предрассудков. Я учился в гимназии Виборга, и наш старый учитель решительно противился всяческим суевериям такого рода. Он давным-давно умер, честный, хороший человек и мастер не только на все руки, но и на голову. Однажды зимой я собрал нас всех, его учеников…

И он пустился в воспоминания.

– Следовательно, вы не думаете, что существует некая особая неприязнь к Номеру 13? – спросил Андерсон.

– А! конечно. Ну, понимаете, меня ввел в дело мой бедный старый отец. Сначала у него была гостиница в Орхусе, затем, когда родились мы, он переехал в Виборг, свою родину, и до самой смерти в 1876 владел «Фениксом». А я начинал в Силькеборге и в этот дом перебрался лишь в позапрошлом году.

Тут последовали детали, касающиеся состояния дома и всего дела, когда он сюда только переехал.

– А когда вы приехали, Номер 13 существовал?

– Нет, нет. Я как раз хотел вам об этом сказать. Видите ли, в подобном месте приходится обслуживать в основном коммерческий класс – торговцев. И что, помещать их в Номер 13? Да они скорее… скорее заснут на улице. Для меня-то совершенно не имеет значения, какой номер стоит на двери моей комнаты, что я часто им и говорил, но они настаивают, что это приносит несчастье. Каких только историй они не рассказывают о тех, кто спал в Номере 13 и их больше никто никогда не видел, или же они теряли своих лучших покупателей, или… то, другое, – произнес хозяин после попытки найти более красочный пример.

– Тогда для чего служит Номер 13? – поинтересовался Андерсон и только потом осознал, что тревожное любопытство, с которым он произнес эти слова, совсем не соответствует пустяковости вопроса.

– Номер 13? Да, разве я не сказал вам, что у меня нет такого номера? Я думал, вы это уже заметили. Он бы тогда был рядом с вашей комнатой.

– Ну да, только я… вот что, прошлым вечером мне показалось, что я видел дверь с тринадцатым номером в коридоре, и я действительно совершенно уверен, что не ошибаюсь, так как видел ее и в предыдущий вечер.

Это утверждение герр Кристенсен, разумеется, высмеял, как, впрочем, Андерсон и ожидал. Хозяин несколько раз повторил, что никакого Номера 13 в гостинице никогда не существовало.

Такая уверенность вызвала в Андерсоне, с одной стороны, чувство облегчения, но с другой – недоумения, и он подумал, что лучший способ удостовериться в том, подвержен ли он видениям, – пригласить хозяина вечером к себе выкурить сигару. А поводом для приглашения послужат фотографии английских городов.

Герр Кристенсен был польщен приглашением и с готовностью принял его. Встречу назначили на десять, до этого Андерсон собирался написать несколько писем и под этим предлогом удалился.

Вопрос существования Номера 13 так сильно беспокоил его, что, осознав это, он даже покраснел. А он его так тревожил, что мой кузен пошел к себе с другой стороны коридора, чтобы ему не пришлось миновать ту самую дверь или место, где должна быть дверь. Он быстро и с подозрением оглядел свою комнату, но все оставалось по-прежнему, за исключением того, что она казалась меньше. На этот раз вопрос отсутствия/присутствия чемодана не вставал. Он сам все из него вынул и засунул его под кровать. Собравшись с силами, он выкинул Номер 13 из головы и сел писать письма.

Живущие по соседству вели себя тихо. Время от времени в коридоре распахивалась дверь и наружу выставлялась пара обуви; тихо напевая, прошел мимо коммивояжер; а на улице то раздавался стук колес двуколки о неровную каменную мостовую, то звук быстрых шагов.

Покончив с письмами, Андерсон заказал виски с содовой, подошел к окну и стал изучать глухую стену напротив и отбрасываемые на нее тени.

Насколько ему было известно, Номер 14 занимал адвокат – степенный человек, который за едой почти не разговаривал, а разглядывал небольшую пачку бумаг рядом с тарелкой. Однако, по всей вероятности, оставаясь наедине с самим собой, он давал волю своей жизнерадостности. Чего ради тогда он танцует? Об этом свидетельствовала тень, падающая из его комнаты. Его тонкая фигура снова и снова проносилась мимо окна, размахивая руками и с удивительным проворством подпрыгивая на сухих ногах. По-видимому, он проделывал это босиком, да и пол отлично настелен – из его комнаты не доносилось ни звука. Sagförer гepp Андерс Йенсен, пляшущий в десять часов вечера у себя в номере, очень годился для исторической картины, написанной в возвышенном стиле; и у Андерсона в голове, как и у Эмили в «Удольфских тайнах», мысли встали складываться в следующие строки»:

Когда вернулся я в отель

Часов примерно в десять,

Решили все, я заболел,

Как мне себя уравновесить?

Но только я захлопнул дверь

И выставил ботинки,

Я стал подпрыгивать, как зверь,

А все соседи, одурев,

Кляли меня на всяк размер.

А я, совсем уж озверев,

Все продолжал разминку.

Если бы в эту минуту в дверь не постучал хозяин, вполне вероятно, что сейчас глазам читателя предстала бы длинная поэма, По тому, с каким удивлением герр Кристенсен оглядел комнату, стало понятно, что его, как и Андерсона, поразил ее размер. Но он ничего не сказал. Фотографии его очень заинтересовали, последовали автобиографические воспоминания. Не очень понятно, каким бы образом беседа перетекла в нужное русло Номера 13, если бы адвокат как раз в этот момент не запел, причем так, что ни у кого не осталось и сомнения, что певец или сильно пьян, или сходит с ума. Высокий тонкий голос, казалось, долго находился без употребления. Ни о тексте, ни о мелодии говорить вообще не приходилось. Голос плавно поднимался на невероятную высоту, а затем падал вниз, сопровождаемый страдальческим завыванием, будто зимний ветер гудел в пустой трубе, словно орган, чьи струны внезапно лопнули. Звучало это кошмарно, и Андерсон подумал, что, будь он один, он тут же вылетел бы вон в поисках спасения и компании какого-нибудь соседа-торговца.

Хозяин сидел раскрыв рот.

– Не понимаю, – наконец выговорил он, утирая пот со лба. – Какой ужас. Я и раньше его слыхал, но думал, что это кошка.

– Он спятил? – полюбопытствовал Андерсон.

– Должно быть; как грустно! Такой хороший продавец, и дела у него так хорошо идут, и, насколько мне известно, молодая жена.

Тут раздался нетерпеливый стук в дверь, и в комнату, не дождавшись приглашения, влетел человек. То был адвокат, в дезабилье, растрепанный и очень злой.

– Простите, сэр, – сказал он, – но я был бы крайне вам обязан, если бы вы воздержались… – И тут он замолчал, потому что было очевидно, что никто из присутствующих не был ответственен за нарушение общественного порядка. Но после некоторой паузы адвокат завопил еще громче: – Что тут происходит, Боже ты мой? Где это? Кто это? Я что, схожу с ума?

– Но, герр Йенсен, разве это не происходит в соседней с вами комнате? Может, это кошка или что-то в трубе застряло? – лучшее, что мог придумать в ответ Андерсон. Несерьезность подобного заявления он осознал, еще когда говорил; но все лучше, чем стоять и слушать этот кошмарный голос и смотреть на широкое бледное лицо хозяина, который, вцепившись в ручки кресла, обливался потом и дрожал.

– Невозможно, – заявил адвокат. – Невозможно. Здесь нет трубы. Я пришел к вам, так как не сомневался, что шум исходит отсюда. Он явно доносился из соседней комнаты.

– А между нашими дверьми нет другой двери? – нетерпеливо спросил Андерсон.

– Нет, сэр, – резко ответил герр Йенсен. – По крайней мере, не было сегодня утром.

– Ага! – воскликнул Андерсон. – А сегодня вечером?

– Я не уверен, – с сомнением сказал адвокат.

И вдруг крик или пение в соседней комнате смолкли, а певец, как показалось, засмеялся, причем с чувством.

– Послушайте, – произнес адвокат, – что вы на это скажете, герр Кристенсен? Что это значит?

– О господи! – возопил Кристенсен. – Да откуда ж мне знать! Мне известно не более, чем вам, джентльмены. Клянусь, такого шума я больше не выдержу.

– Я тоже, – доложил герр Йенсен и что-то добавил себе под нос. Андерсону показалось, что это были последние слова Псалтыря «omnis spiritus laudet Dominum»[21], но он не уверен.

– Но мы должны что-то сделать, – предложил Андерсон, – все трое. Может, пойдем и посмотрим на соседнюю комнату?

– Но это комната герра Йенсена, – завопил хозяин. – Какой смысл, он сам оттуда пришел.

– Не уверен, – заметил Йенсен. – Кажется, этот джентльмен прав: надо пойти посмотреть.

Единственным оружием, оказавшимся под рукой, были палка и зонтик. Отряд не без трепета выбрался в коридор. Там стояла мертвая тишина, но из-под соседней двери выбивался свет. Андерсон с Йенсеном подошли к ней. Последний взялся за ручку и решительно толкнул дверь. Бесполезно. Дверь стояла насмерть.

– Герр Кристенсен, – произнес Йенсен, – будьте добры, приведите самых сильных слуг, какие у вас есть. Нам придется сломать ее.

Хозяин кивнул и поспешно ретировался, радуясь поводу покинуть поле битвы. Йенсен с Андерсоном остались вдвоем и стали разглядывать дверь.

– Это все-таки Номер 13, – заметил последний.

– Да, а там ваша дверь, а там моя, – откликнулся адвокат.

– Днем в моей комнате три окна, – сообщил Андерсон, сдерживая нервный смех.

– Боже мой, и в моей! – изумился адвокат, переведя взгляд на Андерсона. Теперь он стоял к двери спиной.

И в ту же минуту дверь приоткрылась, и из-за нее высунулась рука и вцепилась ему в плечо. Она была замотана в драную желтую тряпку, видневшаяся же сквозь дыры голая кожа была покрыта длинными седыми волосами.

С криком отвращения и страха Андерсон успел вырвать Йенсена из этих объятий, а когда дверь закрылась снова, за ней раздался мерзкий хохот.

Йенсен ничего не заметил, но когда Андерсон торопливо объяснил ему, какому риску он подвергался, тот впал в сильное волнение и предложил бросить рискованное предприятие и запереться в одной из их комнат.

Тем временем, пока он разрабатывал сей план, появились хозяин и два крепких мужчины – все в крайне серьезном настроении и встревоженные.

Йенсен обрушил на них поток описания событий, что вовсе не сподвигнуло их на битву.

Мужчины опустили ломы и категорически отказались рисковать своей головой в логове дьявола. Несчастный хозяин нервничал и пребывал в нерешительности – он сознавал, что если не встретиться с опасностью лицом к лицу, то отелю придет конец, но самому идти на риск очень не хотелось. К счастью, Андерсон нашел верный путь собрать деморализованные силы.

– И это датская отвага, о которой я столько слышал? – насмешливо произнес он. – Там не немец, но даже если и он, то нас все-таки пятеро.

Вышеприведенные слова побудили двух слуг и Йенсена к действию – они нанесли по двери удар.

– Стойте! – закричал Андерсон. – Не теряйте голову. Кристенсен, вы светите, а кто-нибудь пусть ломает дверь, и не входите внутрь, когда она сломается.

Остальные согласно кивнули, самый молодой шагнул вперед, поднял лом и изо всех сил ударил по верхней части двери. Того, что последовало за этим, никто из них не ожидал. Ни треска, ни звука ломающегося дерева не проистекло, лишь глухой удар будто о стену. Слуга с криком уронил инструмент и стал потирать локоть. Все тут же перевели свой взгляд на него, а затем Андерсон снова глянул на дверь. Она исчезла, а сам он пялился на оштукатуренную стену коридора, пробитую в том месте, куда ударил лом.

Номер 13 прекратил свое существование.

Некоторое время все стояли, застыв на месте и уставившись на голую стену. Со двора раздался крик раннего петуха, и, когда Андерсон глянул в том направлении, он сквозь окно в конце длинного коридора увидел, что начинается рассвет.

– Может быть, – с сомнением произнес хозяин, – джентльмены, вы переночуете в каком-нибудь другом номере – двухместном?

Ни Йенсен, ни Андерсон не отказались от этого предложения. После пережитого они ощутили желание вдвоем продолжать расследование. Они сочли, что будет хорошо, пока один будет собирать вещи у себя в комнате, другой станет ему светить свечой. Еще они заметили, что и в 12-м и в 14-м Номерах было по три окна.

На следующее утро вся компания воссоединилась в Номере 12. Хозяину, естественно, не хотелось прибегать к помощи извне, тем не менее стояла острая необходимость раскрыть тайну, присущую этой части дома. Таким образом, двое слуг были вынуждены взять на себя обязанности плотников. Из комнаты была вынесена вся мебель, и ценой безвозвратно испорченных половиц часть пола – ближайшая к Номеру 14 – была взломана.

Вы наверняка ждете, что там оказался скелет – скажем, магистра Николаса Франкена. Ничего подобного. Между балками, удерживающими пол, пряталась маленькая оловянная шкатулка. В ней лежал хорошо упакованный пергамент с примерно двадцатью рукописными строками. И Андерсон, и Йенсен (который, как оказалось, изучал палеографию) впали в ажиотаж при мысли, что их находка содержит ключ к столь поразительной загадке.

У меня имеется копия астрологического труда, который я никогда не читал. Между прочим, на фронтисписах у него были гравюры Ханса Себальда Бехама, на которой изображены волхвы, сидящие вокруг стола. Вероятно, по этой детали знатоки смогут опознать книгу. Сам я не в состоянии вспомнить ее название, да это в данный момент и невозможно; но на ее форзацах что-то написано. С тех пор, как она попала ко мне, прошло десять лет, и все это время я никак не могу определить, с какой стороны следует читать написанное, не говоря уж о языке. Андерсон с Йенсеном после длительного изучения документа из оловянной шкатулки оказались в подобном же положении.

После двухдневного созерцания бумаги Йенсен – более дерзкий из двух – отважился предположить, что язык документа – то ли латинский, то ли старо-датский.

Андерсон же не решился выдвинуть какие-либо догадки и сильно желал отказаться от шкатулки и документа в пользу музея Исторического общества Виборга.

Всю это историю я услышал от него несколько месяцев спустя, когда мы были в лесу близ Упсалы. До этого мы вместе пребывали в библиотеке, где мы – вернее, я – хохотали над договором, по которому Даниэль Салтениус (в прошлом профессор древнееврейского в Кёнигсберге) продал свою душу сатане. Андерсон же не очень удивился.

– Юный идиот! – воскликнул он, имея в виду Салтениуса, который учился на последнем курсе, когда совершил столь опрометчивый поступок.

– Откуда он мог знать, чьей благосклонности добивался?

Когда же я привел обычные рассуждения по этому поводу, он лишь заворчал. А позднее в тот же день он поведал мне то, что вы только что прочитали; но делать какие-либо выводы из происшедшего или соглашаться с моими умозаключениями он отказался.

Граф Магнус

Каким образом ко мне попали документы, послужившие источником этой истории, читатель узнает в конце повествования. Но прежде чем перейти к изложению выдержек из них, я считаю необходимым объяснить, в каком они существуют виде.

Частично эти документы представляют собой путевые записки – заметки к будущей книге. Книги подобного рода часто издавались в сороковых и пятидесятых годах прошлого веха, например «Дневник пребывания в Ютландии и на Датских островах» Хораса Марриата.

Обычно в таких книгах описывается какое-нибудь малоизвестное местечко в Европе. Иллюстрированы они различного типа гравюрами. В них подробно объясняется, где расположен такой-то отель и какие слова надо произносить в зависимости от ситуации, то есть то, что в нынешние времена мы можем найти в любом путеводителе. Кроме того, в этих книгах даются описания бесед с воспитанными иностранцами, энергичными хозяевами гостиниц и словоохотливыми селянами. Одним словом, это разговорники.

Постепенно заметки к будущей книге, попавшие ко мне, стали приобретать характер отчета рассказчика о лично переживаемом приключении. Отчет этот был дописан почти до самого конца.

Рассказчика звали мистер Уорэксолл. Все мои знания о нем основаны исключительно на попавших ко мне записках, из которых я сделал вывод, что он был человек пожилого возраста, обладал небольшим состоянием и не имел никаких родственников. По всей видимости, постоянного места жительства в Англии у него не было, а жил он то в гостиницах, то в пансионах. Возможно, он лелеял мечту когда-нибудь в будущем поселиться где-нибудь навсегда, но эта мечта так и не осуществилась. К тому же похоже на то, что пожар на мебельном складе, происшедший в начале семидесятых, уничтожил большую часть его собственности, он раза два ссылается на то, что она хранилась именно там. Таким образом, документация, которая могла бы пролить свет на его прошлое, не сохранилась.

Далее: мистер Уорэксолл опубликовал книгу о своем путешествии по Бретани. Об этой его работе ничего больше я сообщить не могу, так как, перерыв все библиографические справочники, я пришел к заключению, что она вышла или анонимно, или под псевдонимом.

О его же характере вполне можно составить впечатление. Он наверняка был умным и много знал. Кажется, он чуть не стал членом совета своего колледжа в Оксфорде – Брэйзноза, насколько я могу судить по справочнику. А главный его недостаток явно заключался в чрезмерном любопытстве; возможно, такой недостаток и хорош для путешественника, но в результате за него приходится слишком дорого платить.

Во время своего путешествия, которое оказалось последним, он вынашивал идею новой книги. Скандинавия, которую сорок лет назад англичане знали плохо, показалась ему занимательным местом. Должно быть, его вдохновили какие-нибудь старые книги по шведской истории либо мемуары, и он решил написать книгу с описанием путешествия по Швеции, включив в нее эпизоды из истории знатных шведских родов. Вследствие этого он запасся рекомендательными письмами к нескольким личностям с положением в Швеции и поехал туда в начале лета 1863 года.

О его странствиях по северу Швеции и о пребывании в Стокгольме нет надобности рассказывать. Хочу лишь упомянуть, что некий savant[22] местный житель навел его на след любопытного семейного архива, принадлежащего владельцам старинного поместья в Вестерготланде, и добился для него разрешения его изучить.

Имение, или herrgard[23], о котором идет речь, называлось Rabäck (произносится что-то вроде Рёбек), хотя это не настоящее его название. На самом деле в Швеции это одно из красивейших зданий подобной архитектуры, у Дальберга в «Suecia antiqua et hodierna»[24] есть его изображение на гравюре 1694 года, сейчас оно почти такое же, как и тогда. Оно было построено после 1600 года и очень походит на английские имения того же периода, я имею в виду строительный материал (красный кирпич с каменной облицовкой) и стиль. Возвел его отпрыск знатного рода де ла Гарди, потомки этого рода и поныне владеют им. Де ла Гарди – имя, которым я впредь стану их называть, когда это будет необходимо.

Они приняли мистера Уорэксолла с необыкновенной сердечностью и любезностью и уговаривали его поселиться у них на время его занятий. Но он, предпочитая оставаться независимым и сомневаясь в своем знании шведского языка, устроился в деревенской гостинице, которая оказалась вполне пригодной для жилья, во всяком случае летом. Такое разрешение вопроса повлекло за собой ежедневную прогулку к имению и обратно протяженностью в милю.

Сам дом стоял в парке и был укрыт – вернее, тесним – большим старым лесом. Поблизости раскинулся сад за стеной, а дальше начиналась густая рощица, окаймляющая озерко, каких в этой стране полным-полно.

За стеной участка приходилось взбираться на крутой холм – каменный выступ, чуть припорошенный землей, – на вершине которого стояла церковь в окружении высоких темных деревьев. Любопытное здание для глаза англичанина – низкие неф и приделы, внутри много скамей и галерей. А в западной галерее стоял красивый старый орган веселенькой окраски с серебряными трубами. Плоский потолок художник семнадцатого века украсил странным и кошмарным «Последним судом» – огненные языки пламени, рушащиеся города, пылающие корабли, стенающие души и смуглые веселящиеся демоны. С потолка свисали красивые медные паникадила; кафедра, расписанная херувимами и святыми, походила на кукольный домик; к кафедре крепился столик, на котором стояло трое песочных часов. Таких церквушек в Швеции видимо-невидимо, но эта служила безупречным дополнением к основному зданию. На восточном конце северного придела создатель имения возвел фамильный склеп. Он представлял собой огромное восьмигранное здание с овальными окошками и куполообразной крышей, верхушка которой напоминала тыкву со шпилем – обожаемая форма шведских архитекторов. Крыша была сплошь из меди и выкрашена в черный цвет, в то время как стены, как и подобает в церквях, сияли белизной. В склеп прохода из церкви не было. Дверь и ступеньки вели в него с северной стороны.

Тропинка, тянущаяся мимо церковного двора, шла к деревне, и через три-четыре минуты вы оказывались у входа в гостиницу.

В первый день своего пребывания в Рёбеке мистер Уорэксолл побывал в церкви и сделал описание ее интерьера, которое я только что и привел.

В склеп, тем не менее, ему проникнуть не удалось. А через замочную скважину он сумел лишь разглядеть, что там прекрасные мраморные статуи, медные саркофаги и обилие геральдического орнамента, это привело его в волнение, и ему очень захотелось рассмотреть все внутри хорошенько.

Архив в имении оказался именно таким, какой требовался ему для книги. Он состоял из семейной переписки, дневников и бухгалтерских книг ранних обладателей поместья. Документы были в прекрасном состоянии, написаны четким почерком и содержали любопытные и живописные детали. Де ла Гарди-первый, как явствовало из архива, был сильным и деловым человеком. Вскоре после возведения имения в округе наступил бедственный период, и крестьяне взбунтовались, напали на несколько замков и нанесли им некоторый урон. Владелец Рёбека принял основное участие в подавлении восстания и казни зачинщиков, и суровые наказания были совершены отнюдь не щадящей рукой.

Портрет этого Магнуса де ла Гарди был одним из лучших в доме, и после дня работы мистер Уорэксолл уделил ему большое внимание. Подробного его описания он не оставил, но я догадываюсь, что портрет поразил его больше своей силой, чем красотой или добротой; на самом деле он пишет, что граф Магнус отличался просто феноменальным уродством.

В этот же день мистер Уорэксолл поужинал с хозяевами поместья и посему возвратился к себе поздно, хотя было еще совсем светло.

«Надо не забыть, – писал он, – попросить церковного сторожа впустить меня в склеп. Наверняка он имеет туда доступ – я видел вечером, как он стоял на ступеньках и, по-видимому, то ли запирал, то ли открывал дверь».

На следующий день рано поутру мистер Уорэксолл имел беседу с хозяином гостиницы. Описание этого разговора занимает столько места, что сперва меня это удивило, но потом я понял, что текст, который я читаю, по крайней мере, его начало, является материалом для его книги и представляет собой что-то вроде опуса, написанного в якобы журналистской манере, что допускает привнесение разговорного стиля.

Он объясняет, что хотел узнать, ограничивается ли предание о графе Магнусе де ла Гарди описанием его деятельности и каковым было общее мнение о нем: благосклонным или нет? Он выяснил, что граф определенно не пользовался успехом. Если его арендаторы в положенные дни опаздывали на работу, их привязывали к «кобыле» или пороли и клеймили во дворе поместья. В нескольких случаях, когда люди поселялись на землях, вышедших за пределы хозяйского владения, их дома зимними ночами таинственным образом сгорали вместе с их обитателями. Но главное, что, казалось, прямо-таки засело у владельца гостиницы в голове – он несколько раз упомянул об этом, – было то, что граф совершил Черное Паломничество и что-то или кого-то привез с собой.

У вас, как и у мистера Уорэксолла, естественно, возникнет вопрос: а что такое Черное Паломничество? Но ваше любопытство на время останется неудовлетворенным, как, впрочем, произошло и с любопытством мистера Уорэксолла. Хозяин явно не желал отвечать на этот вопрос, и когда его отозвали на минуту, то заторопился с откровенной готовностью, а через несколько минут, высунув голову из-за двери, сообщил, что отправляется в Скару и вернется лишь вечером.

Таким образом, мистеру Уорэксоллу пришлось идти в имение, не получив ответа. Документы, которые он изучал, скоро перевели его мысли в другое русло – он просматривал переписку Софии Альбертины из Стокгольма и ее замужней кузины Ульрики Леоноры в Рёбеке за 1705–1710 годы. Письма представляли собой исключительный интерес в том смысле, что они проливали свет на культуру Швеции тех лет – об этом может судить каждый, кто прочитает их полное издание, опубликованное Шведской комиссией по историческим рукописям.

Покончив к полудню с перепиской и вернув коробки, в которых хранились документы на полку, он, разумеется, взял тома, стоящие рядом, дабы выбрать занятие на следующий день. Как оказалось, на полке стояли главным образом бухгалтерские книги, которые когда-то вел граф Магнус-первый. Но среди них обнаружилась книга, которая ничего общего с бухгалтерскими счетами не имела: алхимические трактаты и другие труды какого-то автора шестнадцатого века. Будучи плохо знакомым с литературой по алхимии, мистер Уорэксолл потратил слишком много времени, которое он смог бы сберечь, на ознакомление с названиями и начальными абзацами следующих трактатов: «Книга Феникса», «Книга тридцати слов», «Книга Жабы», «Книга Мириам», «Turba philosophorum»[25] и так далее. Затем он с восторгом сообщает, что совершенно случайно обнаружил в середине книги чистый лист, на котором содержались записи самого графа Магнуса под заголовком «Liber nigrae peregrinationis»[26]. Правда, там было написано всего несколько строк, но становилось ясно, что в то утро хозяин гостиницы имел в виду, совершенно очевидно, что он и сам верил в древнее суеверие времен графа Магнуса.

Ниже приводится перевод вышеупомянутых записей:

Ежели некто желает достичь долголетия, дождаться заслуживающего доверия вестника и увидеть кровь врагов своих, ему следует для начала войти в город Харазин и приветствовать князя…

Последнее слово было стерто, но не тщательно, и мистеру Уорэксоллу удалось прочитать «aeris» («воздуха»). Помимо этого текста была еще фраза на латыни «Quaere reliqua hujus materiei inter secretiora» («Ищи суть этого положения среди других частностей»).

Нельзя отрицать тот факт, что подобная находка проливала довольно мрачный свет на пристрастия и верования графа, но мистеру Уорэксоллу, живущему почти тремя веками позже и пришедшему в восторг при мысли, что к его общим знаниям добавилась еще и алхимия, а к алхимии и магия, граф стал казаться еще более поразительной личностью. И, когда после долгого созерцания портрета в холле мистер Уорэксолл двинулся к гостинице, голова его была полна одним графом Магнусом. Он даже не обращал внимание на окружающую природу, не замечал ни аромат вечернего леса, ни закат на озере, и когда он вдруг остановился, то, к крайнему своему удивлению, обнаружил, что находится у ворот в церковный двор в нескольких минутах ходьбы от своего обеда. Взгляд его упал на склеп.

– А, граф Магнус, – сказал он, – вот вы где. Как бы мне хотелось вас повидать.

«Как всякий анахорет, – пишет он, – я обладаю привычкой разговаривать вслух с самим собой и, в отличие от некоторых греческих и латинских отшельников, не жду ответа. Разумеется и вероятно, к счастью, никакой голос в ответ не раздался и не было никого, кто меня видел, за исключением женщины, которая, как я полагаю, мыла пол в церкви – она уронила что-то металлическое, и этот звук меня напугал. Граф же Магнус, я надеюсь, спит достаточно глубоким сном».

Тем же вечером хозяин гостиницы, которому мистер Уорэксолл сообщил, что хочет познакомиться с причетником или дьяконом (так он зовется в Швеции) паствы, представил его этому должностному лицу. Посещение склепа де ла Гарди было назначено на следующий день, затем последовал небольшой разговор.

Мистер Уорэксолл, вспомнив, что в обязанности скандинавских дьяконов входит обучение готовящихся к конфирмации, решил, что тот поможет ему освежить память по одному библейскому вопросу.

– Вы не знаете что-нибудь о Хоразине? – поинтересовался он.

Дьякон удивился, но с готовностью напомнил ему, каким образом вышеупомянутая деревня была повергнута остракизму.

– Я полагаю, – спросил мистер Уорэксолл, – от нее сейчас остались лишь руины?

– По-видимому, – ответил дьякон. – От старых священников я слыхивал, что там родился Антихрист. И существуют предания…

– Да! Какие предания? – воодушевился мистер Уорэксолл.

– Предания… я хотел сказать, что я их забыл, – сказал дьякон и вскоре, пожелав спокойной ночи, удалился.

Хозяин, на радость мистера Уорэксолла, на сей раз был один, и последний отнюдь не собирался его упускать.

– Герр Нильсен, – начал он. – Я кое-что узнал о Черном Паломничестве. Вы вполне можете рассказать то, что знаете. Что именно граф привез с собой?

Возможно, шведы всегда медлят с ответом, а может, хозяин просто являлся исключением из правил – я не уверен. Только мистер Уорэксолл отметил, что он по крайней мере минуту глядел на него, прежде чем произнес вообще что-либо в ответ. Затем, подойдя к своему постояльцу близко-близко, он, явно собравшись с силами, заговорил:

– Мистер Уорэксолл, я расскажу вам одну небольшую историю, но больше я ничего говорить не стану… ни слова. И вопросов потом не задавайте. Во времена моего прадеда… это было… девяносто два года назад… два человека сказали: «Граф умер, и бояться его нечего. Пошли-ка ночью в лес и поохотимся вволю». Этот лес на холме за Рёбеком. Так вот, а те, кто их слышали, сказали им: «Нет, не ходите – еще встретитесь с теми, с кем встречаться не следует. Они должны отдыхать, а не бродить по лесу». А мужчины эти засмеялись. Лесников тогда не было, потому что никто там и не охотился. Семья в усадьбе в то время не жила. И эти люди могли делать, что им хочется.

Ну, вот, и пошли они ночью в лес. А мой прадед сидел здесь, в этой комнате. Было лето, ночь стояла светлая. Окно на улицу было открыто, и ему был виден лес, да и слышать он все мог.

Вот сидел он там, и с ним еще двое или трое, и все они слушали. Сначала они совсем ничего не слышали, потом кто-то – вы знаете, как это далеко, – кто-то закричал, причем так, словно душу из него вынимали. Сидящие в комнате вцепились друг в друга и сидели так три четверти часа. Потом они еще кого-то услыхали, совсем близко – в трех локтях. Он громко смеялся, и это были не те двое; на самом деле смеялся вообще не человек. А дальше они услышали, как где-то с грохотом хлопнула дверь.

Как только рассвело, они пошли к священнику. И сказали они ему: «Святой отец, наденьте ваше облачение с плоеным воротником и пойдемте хоронить Андерса Бьёрнсена и Ханса Торбьёрна».

Вы, конечно, понимаете, они были уверены, что эти двое умерли. И пошли они в лес – прадед мой никогда не мог этого забыть. Он говорил, что они сами были как мертвые.

И священник тоже был совсем бледный. Он сказал им: «Ночью я слышал, как кто-то кричал, а потом кто-то смеялся. Если я не смогу этого позабыть, то не буду спать никогда».

Так вот, пошли они в лес и нашли этих людей на опушке. Ханс Торбьёрн стоял, прислонившись спиной к дереву, и все время отталкивал кого-то… отталкивал того, кого не было. Итак, он был живым. И они увели его и увезли в дом в Нючёпинге, там он умер, не дожив до зимы, только все отталкивал кого-то. Андерс Бьёрнсен тоже был там, только мертвый. А я должен вам сказать, что этот Андерс Бьёрнсен был очень красивым, но теперь у него не было лица – оно было содрано до костей. Вам понятно? Прадед мой никогда не мог этого позабыть. И положили они его на носилки, которые взяли с собой, и закрыли лицо покрывалом. Священник шел рядом. И стали они петь для мертвого псалмы так хорошо, как только могли. И только спели они первый стих, как один из них упал – тот, что нес носилки впереди, – остальные оглянулись и увидели, что покрывало съехало и глаза Андерса Бьёрнсена глядят вверх, потому что прикрыть их было уже нечем. И этого они вынести не смогли. И тогда священник прикрыл его покрывалом и послал за лопатой, и они похоронили его прямо на этом месте.

На следующий день, как пишет мистер Уорэксолл, после завтрака за ним зашел дьякон и повел его в церковь и в склеп. Мистер Уорэксолл заметил, что ключ от склепа висит на гвозде рядом с кафедрой, и тут же сообразил, что, так как церковь всегда открыта, ему не составит труда посетить памятник старины вторично самому, если, конечно, найдет там что-либо интересное.

Склеп показался ему внушительным. Памятники – главным образом семнадцатого и восемнадцатого веков – можно было назвать величественными, если не напыщенными: эпитафий и геральдики было в изобилии. В самом центре под куполообразной крышей размещались три медных саркофага, покрытые чудесно выгравированным орнаментом. На крышке двух, как это принято в Дании и Швеции, возвышались большие металлические кресты.

На третьем, принадлежавшем, как выяснилось, графу Магнусу, вместо креста был выгравирован портрет, а по краям тянутся орнамент и различные изображения. Первое представляло собой поле боя: пушку, изрыгающую дым; обнесенный стеной город и войска копейщиков. На второй картинке была изображена казнь. А на третьей среди деревьев на полной скорости несся человек с горящими волосами и простертыми вперед руками. Его преследовало нечто. Хотел ли художник изобразить в данном случае мужчину, только ему это плохо удалось, или же он специально придал ему черты чудовища, понять было трудно. Если судить по мастерству, с каким были выполнены остальные гравировки, мистер Уорэксолл склонился к последней мысли. Фигура была несоразмерно низкого роста, а большая ее часть была завернута в одеяние с капюшоном, волочившееся по земле. Единственное, что торчало из этого покрытия, совершенно не напоминало руки.

Мистер Уорэксолл сравнивает это с щупальцем ската и продолжает: «Увидев это, я сказал самому себе: „Очевидно, передо мной какая-то аллегория – злой дух преследует чью-то душу, – возможно, это история о графе Магнусе и его таинственном вестнике.

Посмотрим, как выглядит егерь: несомненно, это демон, трубящий в рог“». Но, как выяснилось, егерь ничего сенсационного собой не представлял – всего лишь подобие человека в плаще, стоящего на бугре; он опирался на палку и наблюдал с интересом за охотой, которую гравер постарался изобразить в присущей ему манере.

Мистер Уорэксолл отметил массивные, прекрасной работы, стальные замки – в количестве трех штук, – держащие под стражей саркофаг. Один из них отвалился и лежал на полу. Потом, не желая более задерживать дьякона и терять свое собственное время, мистер Уорэксолл пошел в имение.

«Любопытно, – пишет он, – как можно быть поглощенным собственными мыслями – ничего не замечаешь вокруг. Сегодня вечером я снова совершенно не соображал, куда я иду (а хотел зайти в склеп и скопировать эпитафии), как вдруг, придя в себя, я обнаружил (как и прежде), что сворачиваю в церковный двор, причем напевая что-то вроде „Вы проснулись, Магнус-граф? Или спите, Магнус-граф?“ и какие-то еще слова, которые не могу вспомнить. И по всей видимости, столь нелепо я вел себя уже давно».

Ключ от мавзолея он нашел там, где и ожидал, и списал почти все, что хотел. В мавзолее он оставался, пока не стало смеркаться.

«Я, должно быть, ошибался, – пишет он, – упоминая ранее, что на земле лежит всего один замок от саркофага графа – там их два. Подняв их, я попытался повесить замок на место, но не получилось, и я положил их на подоконник. Оставшийся же висеть каким-то образом раскрылся – надеюсь, что сломалась пружина. Меня крайне удивляет интерес, который я испытываю к этому, боюсь, жестокому и злобному старому аристократу».

Следующий день оказался последним днем пребывания мистера Уорэксолла в Рёбеке. Он получил несколько деловых писем, которые требовали его возвращения в Англию. Архив он уже изучил вполне, и путешествие явно затягивалось. Таким образом, он решил отдать прощальный визит, просмотреть еще раз свои записи и отбыть.

Тем не менее прощальные визиты и просмотр записей занял куда больше времени, чем он предполагал. Гостеприимное семейство настояло на прощальном обеде, а обедали они в три, и, когда мистер Уорэксолл оказался у железных ворот Рёбека, было уже половина седьмого. Минуя озеро, он останавливался на каждом шагу – при мысли о том, что он видит все вокруг в последний раз, у него возникло желание попрощаться с этими красивыми местами. И, добравшись до вершины церковного холма, он долго любовался бескрайними лесами, темнеющими на фоне светло-зеленого неба. Когда наконец он решил уходить, ему вдруг пришла в голову мысль, что хорошо бы попрощаться и с графом Магнусом, да и с остальными покоившимися де ла Гарди. Церковь была под рукой, а в ней висел ключ от усыпальницы. Вскоре он стоял перед огромным медным гробом и, как обычно, говорил вслух сам с собой. «Вы, вероятно, были и негодяем, Магнус, – произнес он, – но все равно мне бы очень хотелось взглянуть на вас или хотя бы…»

«В ту же секунду, – продолжает он, – что-то ударило меня по ноге.

Я быстро ее отдернул, и что-то с грохотом упало на пол. Это был третий – последний – замок, висевший на саркофаге. Я наклонился, чтобы поднять его, и тут… Бог свидетель, я говорю чистую правду… прежде чем я успел выпрямиться, заскрежетали металлические петли и крышка гроба – я видел это совершенно отчетливо – стала открываться. Вероятно, поведение мое можно назвать трусливым, но оставаться там я был не в состоянии и на секунду. В одно мгновение я оказался снаружи этого мрачного сооружения – быстрее, чем я могу об этом написать, быстрее, чем я могу об этом рассказать, – и что самое страшное, что пугает меня до сих пор, я был не в состоянии повернуть ключ в замке.

И сейчас, когда я сижу у себя в комнате и записываю это (а случилось это двадцать минут назад), я задаю себе вопрос, а не продолжают ли скрежетать металлические петли, и ответа у меня нет. Знаю лишь одно, что там было что-то еще, что испугало меня, но звук ли, видение, не помню. Что же я натворил?»

Бедный мистер Уорэксолл! На следующий день он, как и собирался, отправился в путь и добрался до Англии в целости и сохранности, но, насколько я могу судить по тому, как менялся его почерк по ходу продолжения записок, совершенно сломленным.

Одна из нескольких записных книжечек, которые попали ко мне с его бумагами, дает лишь намек на то, что он пережил. Большую часть пути он проплыл на судне. Шесть раз он мучительно пытался перечислить и описать других пассажиров – его попутчиков. Привожу пример его записей:

24. Деревенский пастор из Сионе. Типичное черное пальто и мягкая черная шляпа.

25. Коммерсант из Стокгольма, плывущий до Трольхеттана. Черное пальто, коричневая шляпа.

26. Мужчина в длинном черном пальто, шляпе с широкими полями, очень старомодными.

Эта запись выделена, и к ней добавлены следующие слова:

Вероятно, тот же человек, что и под номером 13. Никак не разгляжу его лицо.

Под номером 13 я обнаружил римского священника в сутане.

И каждый раз подсчет имел один и тот же результат. Двадцать восемь пассажиров, один из них в длинном черном пальто, широкополой шляпе, а другой «низкорослый в длинном черном плаще с капюшоном». Но при этом в столовой всегда появлялось лишь двадцать шесть пассажиров: человек в пальто, кажется, отсутствует, а низенький отсутствует точно.

Доплыв до Хариджа, мистер Уорэксолл решил незамедлительно скрыться с глаз какого-то человека или нескольких человек, личность которых он так и не установил и которых явно считал своими преследователями. Поэтому, не доверяя железной дороге, он нанял иное средство передвижения – закрытый одноконный экипаж – и, проехав всю страну, остановился в деревне Белшемп Сент-Пол.

Он подъехал к этому месту в девять часов лунным августовским вечером. Он сидел спереди и обозревал изо окна пробегавшие мимо поля и леса – любоваться больше было нечем. Вдруг он оказался на перекрестке. Там недвижимо стояли две фигуры, обе в черных плащах; высокий в шляпе, низкий в капюшоне. Он не успел разглядеть их лица, а они так и не пошевелились. Но лошадь резко дернулась и понеслась галопом, мистер Уорэксолл, словно в отчаянии, откинулся на сиденьи. Он и прежде видел этих людей.

В Белшемпе Сент-Пол ему удалось снять приличную комнату с мебелью, и последующие двадцать четыре часа он прожил сравнительно спокойно. Последние его записи касались именно этого дня. Они слишком бессвязны и эмоциональны, чтобы приводить их полностью, но суть их абсолютно ясна. Он ожидает своих преследователей. Как и когда они явятся, ему неизвестно, и он постоянно вскрикивает: «Что я наделал?» и «Неужели нет никакой надежды?» Знакомые ему врачи объявят его сумасшедшим, а в полиции лишь посмеются над ним. Священник далеко. Остается одно – запереться и молить Господа!

Жители Белшемпа Сент-Пол до сих пор вспоминают, как однажды августовским вечером в деревне появился необычный джентльмен, а на следующее утро его нашли мертвым, и было дознание, и те, кто осматривал тело, упали в обморок (семеро их было), и никто из них так никогда и не признался в том, что он видел. И заключение звучало как «наказание Божье». А владельцы дома в ту же неделю выехали из него и вообще покинули эти места. Но никто из жителей деревни, как мне кажется, и не предполагает, что на тайну происшедшего может быть пролит свет.

Так случилось, что в прошлом году я получил этот дом в наследство. Он стоял пустой с 1863 года, сдать его в аренду возможности не представлялось никакой, и я сломал его. А в заброшенном шкафчике под окном лучшей спальни я обнаружил документы, отрывок из которых и предоставил вашему суду.

«Ты свистни, тебя не заставлю я ждать…»[27]

I

– Теперь, когда семестр закончился, вы, я полагаю, сразу уедете, – сказал не имеющий отношения к данной истории человек профессору онтографии. Они сидели рядом за столом на банкете, устроенным в Колледже Сент-Джеймс.

Молодой стройный профессор был педантичен в выборе слов.

– Да, – ответил он, – в прошедшем семестре мои друзья убедили меня заняться гольфом, и я собираюсь на неделю или дней на десять уехать на Восточное побережье – точнее, в Бернстоу (вряд ли вам знакомо это место), – чтобы потренироваться. Надеюсь, отбыть завтра.

– Ах, Паркинс, – обратился к нему коллега, сидящий напротив, – раз вы будете в Бернстоу, не откажите в любезности, осмотрите развалины приории тамплиеров и сообщите мне, стоит ли там проводить раскопки.

Как вы уже поняли, человек, обратившийся с просьбой к Паркинсу, занимался археологией, но, так как он появляется лишь в прологе, нет смысла давать ему имя.

– Разумеется, – ответил профессор Паркинс. – Если вы дадите мне точное указание, где находится эта приория, я по возвращении постараюсь наилучшим образом описать участок. А если вы дадите мне свой адрес места, я напишу вам прямо из Бернстоу.

– Спасибо, но лучше не морочьте себе голову. Просто я с семьей хочу отдохнуть где-нибудь неподалеку от этого места, ну, вот я и подумал, что смогу с пользой провести свой отпуск, если займусь составлением плана этих развалин, а то ведь их так мало.

Эта идея показалась профессору такой смешной, что он чуть не фыркнул.

Его же собеседник продолжал:

– Община находится прямо на берегу, почти рядом с морем, только подозреваю, что над землей ничего не осталось. В этих местах морс сильно наступает на сушу. Судя по карте, она примерно в трех четвертях мили от гостиницы «Глобус» в северном конце города. Где вы собираетесь остановиться?

– Вообще-то, именно в «Глобусе», – ответил Паркинс. – Я снял там комнату. Больше было негде: зимой почти все пансионы закрыты. Сначала я хотел снять одноместный номер, но у них были свободны только двухместные, а лишнюю кровать они отказались убрать, потому что ее негде хранить. А мне нужна очень большая комната, ведь я везу с собой книги для работы; и хотя в комнате, которую я хотел приспособить под кабинет, кровать – не говоря уж о двух – не сильно мне нужна, я постараюсь вытерпеть ее присутствие.

– Неужели лишнюю кровать приходится терпеть, Паркинс? – воскликнул грубовато-добродушный человек напротив. – А знаете, приеду-ка я к вам ненадолго и займу ее – компанию вам составлю.

Профессор содрогнулся, но ему удалось вежливо засмеяться:

– Ну, конечно, Роджерс, буду очень рад. Только боюсь, вам со мной будет неинтересно – вы ведь не играете в гольф?

– Нет, слава Богу! – возвестил неучтивый мистер Роджерс.

– Видите ли, свободное от работы время я, скорее всего, буду проводить на поле для гольфа, и я опасаюсь, что вам будет скучно.

– Ну, не знаю! Наверняка я там встречу какого-нибудь знакомого, но если вам нежелательно мое присутствие, Паркинс, то так и скажите, я нисколько не обижусь. Правда, как вы всегда сами и говорите, обидеть не может.

Надо заметить, что Паркинс был до щепетильности вежлив и на безупречность правдив. И я подозреваю, что мистер Роджерс временами пользовался этими его чертами характера. В душе у Паркинса назревал конфликт, и секунды две ответить он был не в состоянии. По истечении этого времени он произнес:

– Что ж, если вам нужна правда, Роджерс, так вот что я вам скажу. Я размышлял о том, сможем ли мы разместиться в этой комнате так, чтобы чувствовать себя удобно, это во-первых, а также (учтите, я не стал бы говорить вам об этом, но вы сами настояли) не помешаете ли вы мне работать.

Роджерс громко расхохотался.

– Молодчина, Паркинс! – доложил он. – Все правильно, не волнуйтесь. Обещаю вам не мешать. Не хотите – не приеду. Только я умею держать призраков на расстоянии. – Тут он, кажется, подтолкнул своего соседа и подмигнул ему. А Паркинс покраснел. – Простите, Паркинс, – продолжал Роджерс. – Не стоило этого говорить. Я забыл, что вы серьезно относитесь к вопросам подобного рода.

– Хорошо, – ответствовал Паркинс, – раз уж вы заговорили на эту тему, я честно признаюсь, что да, я действительно не люблю беспечную болтовню о том, что вы зовете «призраками». Человек моей профессии, – продолжал он, чуть повысив голос, – не должен, как я считаю, придерживаться общепринятых суеверий. И, как вам известно, Роджерс, а вам это должно быть хорошо известно, потому что я никогда не скрываю своих взглядов…

– Да, не скрываете, старина, – вставил Роджерс sotto voce[28].

– …я нахожу, что делать вид, будто подобное существует, равносильно отречению от всего, что я считаю святым. Но боюсь, мне не удалось завладеть вашим вниманием.

– Вашим нераздельным вниманием – так на самом деле сказал доктор Блимбер[29], – прервал его Роджерс, всем своим видом показывая, что стремится лишь к точности. – Но извините, Паркинс, я вас прервал.

– Нисколько, – возразил Паркинс. – Я не помню, кто такой Блимбер; наверное, он работал до меня. Но я уже все сказал. И не сомневаюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

– Да, да, – несколько поспешно ответил Роджерс, – именно так. Мы обсудим эту тему более обстоятельно в Бернстоу или где-нибудь еще.

Я привел этот диалог, чтобы дать читателю представление о характере Паркинса. Мне он напоминал чем-то старую клушу. Он был – увы! – начисто лишен чувства юмора, но в то же время бесстрашен и чистосердечен в своих убеждениях, что заслуживает глубочайшего уважения. К какому бы заключению ни пришел бы читатель, таковым уж был Паркинс.

На следующий день Паркинс, как и предполагал, покинул колледж и приехал в Бернстоу.

В «Глобусе» его приняли радушно и поместили в большой двухместный номер, о котором вы уже слышали. Прежде чем предаться отдыху, он разложил (в безупречном порядке) материалы для работы на просторном столе, стоявшем в эркере в дальнем конце комнаты, где с трех сторон окна выходили на море, то есть центральное глядело прямо на море, а в распоряжении левого и правого были виды на северную и южную часть берега в указанном порядке. На юге виднелась деревня Бернстоу. На севере дома отсутствовали – лишь берег да чуть подалее низкая скала. Прямо под центральным окном тянулась небольшая лужайка, заваленная старыми якорями, кабестанами и тому подобным, за ней виднелась широкая тропа, а далее пляж. Каковым бы ни было прежде расстояние от «Глобуса» до моря, теперь их разделяли шестьдесят ярдов.

Остальные постояльцы гостиницы состояли, главным образом, из игроков в гольф и мало заслуживают детального описания. Самой заметной фигурой являлся ancien militaire[30], секретарь лондонского клуба. Он обладал неслыханно звучным голодом и взглядами, несомненно присущими ярому протестанту, это выяснилось после того, как он побывал у викария, почтенного джентльмена, явно тяготеющего к пышным обрядам, которые он храбро продолжал совершать из уважения к традициям Восточной Англии.

Профессор Паркинс, чьим основным принципом жизни являлась отвага, прибыв в Бернстоу, большую часть следующего дня провел за тем, что он называл «улучшением своей игры». Занимался он этим в компании с полковником Уилсоном, и во время игры – виновато ли в том было «улучшение», я не знаю – настроение полковника столь испортилось, что даже Паркинс отказался от мысли возвращаться с поля для гольфа домой вместе с ним. Украдкой бросив взгляд на ощетинившиеся усы и побагровевшее лицо полковника, Паркинс решил, что пусть лучше чай и табак приведут Уилсона в чувство до обеда, когда их встреча станет неминуемой.

«Вечером прогуляюсь вдоль берега, – думал Паркинс, – да. И, если будет еще светло, погляжу на руины, о которых рассказывал Дисни. Правда, непонятно, где они находятся, но наверняка я натолкнусь на них».

Должен доложить, что ему это удалось прямо-таки в буквальном смысле: пробираясь с поля к каменистому пляжу, он зацепился ногой за утесник и большой камень и упал. Когда Паркинс встал и огляделся, выяснилось, что он находится на участке осыпающейся под ногами земли с небольшими ямками и насыпями, каковые при ближайшем рассмотрении оказались обычными каменными кучками, покрытыми известью и поросшими дерном. Тут он пришел к заключению, что это и есть развалины приории. Стоило вооружиться лопатой – по всей видимости, фундамент обители пролегает неглубоко. Насколько он помнил, тамплиеры имели обыкновение возводить храмы круглой формы, а ямки и насыпи, как ему показалось, образовывали подобие круга. Редко кто в подобной ситуации воздержится от соблазна заняться исследованием, к тому же всегда хочется доказать самому себе, что любая область науки тебе по плечу, если заняться ею серьезно. К тому же наш профессор хотел оказать услугу Дисни. Поэтому он измерил шагами вышеуказанный круг и занес его размеры в записную книжку. Затем Паркинс принялся за тщательное изучение продолговатого возвышения в восточной части круга, оно напоминало ему основание то ли платформы, то ли алтаря. На одном его конце – северном – кто-то сбил ногой пучок дерна: может, какой-нибудь мальчишка, а может, иное существо ferae naturae[31], и плохо бы взять землю на пробу – посмотреть, нет ли там следа от кладки. И он вытащил нож и стал ковырять землю. И тут произошло еще одно небольшое открытие: почва поддалась и стала проваливаться, образуя крохотное углубление. Он начал зажигать одну спичку за другой, дабы выяснить характер грунта, продолжая вовсю работать ножом. Скоро он пришел к выводу, что углубление в кладке искусственного происхождения. Оно было четырехугольным, со стенками, дном и верхом, хотя и незацементированным, ровным и правильной формы. Наверняка оно пустое. Нет! Вытаскивая нож, он услышал металлический звук. Он засунул внутрь руку и наткнулся на цилиндрический предмет. Само собой он вынул его наружу, к свету – уже смеркалось, – и увидел произведение явно человеческих рук: металлическую трубочку, в четыре дюйма длиной и, очевидно, старинную.

К тому времени, когда Паркинс удостоверился, что стародавнее хранилище больше ничего не содержит, стало совсем поздно и темно. Предпринимать дальнейшие изыскания смысла не было. Но поиски настолько увлекли его, что он решил посвятить археологии еще чуточку времени на следующий день. Он не сомневался, что предмет, лежавший у него в кармане, непременно представляет собой пусть небольшую, но ценность.

Прежде чем отправиться домой, он бросил последний взгляд на руины. Они выглядели мрачно и безотрадно. На западе слабый желтый свет падал на поле для гольфа, где еще виднелись несколько фигур, бредущих к клубу. Выделялась еще дозорная башня.

Мерцали огоньки деревни Олдси. Блеклые полосы песка прорезали черные деревянные волнорезы. Тусклое море что-то бормотало себе под нос. Сильный холодный ветер веял с севера; правда, он дул Паркинсу в спину. Спотыкаясь на каждом шагу, он быстро пробежал по каменистой части берега и добрался до песка – идти стало легче.

Тут он решил оглянуться, дабы смерить взглядом расстояние от храма тамплиеров до песка, и увидел, что кто-то – различить было трудно – изо всех сил пытается его догнать, только ему это плохо удается. То есть создавалось впечатление, что этот кто-то бежит, но расстояние между ним и Паркинсом совершенно не сокращалось. Тогда Паркинс подумал, что раз человек ему явно незнаком, то вряд ли стоит его ждать. Конечно, в столь безлюдной местности лучше бы шагать в компании, только хорошо бы знать того, с кем идешь. А он уже читал, какими могут быть встречи в такое время да в таком месте – лучше даже не думать об этом. Однако он все не переставал думать об этом, мало того, мысли его занимало то, что временами пугает детское воображение. «Когда-то я видел во сне, как некий христианин, бредущий по полю, увидел, как навстречу ему идет дьявол. Как бы я поступил, – размышлял он, – если бы, оглянувшись, заметил бы вырисовывавшуюся на фоне желтого неба черную фигуру с рогами и крыльями? Интересно, замер бы я на месте или бы побежал к нему? Как хорошо, что джентльмен позади вовсе не похож на него да еще и далеко. А ведь он, в отличие от меня, к обеду не поспеет, о боже! Осталось пятнадцать минут. Придется бежать!»

Паркинс еле-еле успел переодеться. Когда он за обедом повстречался с полковником, в душе военного уже воцарился мир – во всяком случае, его подобие. И мир не покинул его даже во время партии в бридж, последовавшей за обедом, – игроком Паркинс был приличным. Таким образом, когда Паркинс удалился к себе, часов этак в двенадцать, у него осталось впечатление, что вечер он провел приятно и что отпуск, проведенный в «Глобусе», может оказаться вполне сносным. «Особенно, – подумал он, – если я буду продолжать улучшать игру».

По пути в свой номер он встретил коридорного, который обратился к нему:

– Извините, сэр, я только что чистил ваше пальто, и из кармана что-то выпало. Я положил это к вам в комод, сэр, кажется, трубочка, сэр. Благодарю, сэр. Вы найдете ее в комоде, сэр… да, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Тут Паркинс вспомнил о находке. С огромным любопытством он достал ее и поднес поближе к свече. Трубочка оказалась бронзовой и формой напоминала современный собачий свисток; в действительности же… да, это и в самом деле был свисток. Он поднес его к губам, но свисток оказался засоренным мелким, затвердевшим песком, а может, и землей. Постукивание по свистку ничего не дало, пришлось воспользоваться ножом. Очень аккуратно – как ему и было свойственно – Паркинс выскреб землю на лист бумаги и пошел к окну, дабы высыпать ее наружу. Ночь стояла светлая и яркая. Открыв окно, он бросил взгляд на море и заметил, что напротив гостиницы, будто на посту, стоит запоздалый путник. Слегка удивившись тому, что в Бернстоу люди гуляют допоздна, Паркинс закрыл окно и снова поднес свисток к свету. На нем были царапины! И не просто царапины, а буквы! После недолгой чистки глубоко вырезанная надпись стала отчетливой. По серьезном размышлении профессору пришлось признать, что значение ее ему столь же непонятно, как и слова, начертанные на стене перед Валтасаром. Надписи были с обеих сторон свистка. Одна из них гласила:

FLA

FUR BIS

FLE[32]

Другая же была следующей:

QUIS EST ISTE QUI VENIT

«Мне следовало бы понимать, что здесь написано, – подумал он, – но латинский я, кажется, подзабыл. Ведь, если подумать, я даже не знаю, как по-латыни „свисток“. Длинное предложение понятно. Оно переводится как: „Кем будет тот, кто придет?“ А не свистнуть ли и посмотреть, что будет?»

И он свистнул на пробу. И замер – звук, который он извлек из свистка, совершенно неожиданно приятно удивил его. В этой ноте чувствовалась необыкновенная беспредельность – ему казалось, что свист слышен на мили вокруг. А еще он (как и многие запахи) обладал силой вызывать в голове картинки. На мгновение ему совершенно ясно привиделся безграничный ночной простор, дует свежий ветер, и посреди этого необъятного мрака одинокая фигура… правда, что она делала, он не понял. Возможно, он увидел бы и побольше, если бы видение его внезапно не прервал сильный порыв ветра, столь неожиданный, что он бросил взгляд на окно – снаружи мелькнуло белое крыло какой-то морской птицы.

Звук свистка так очаровал его, что он не смог удержаться, чтобы не свистнуть снова, на сей раз смелее. Короткая нота прозвучала чуть громче, а может, и так же. Но повторение развеяло его иллюзии, как он надеялся – картинка не появилась. «Но что такое? О господи! какой сильный ветер! Как страшно он дует! Ну конечно! Так я и знал! Эта оконная задвижка ни на что не годится! О! Ну вот… свечи погасли. Да комнату сейчас просто в клочья разорвет».

Сначала было необходимо закрыть окно. Вы бы уже сосчитали до двадцати, а Паркинс все еще воевал с окошком, которое сопротивлялось ему с силой, которой выталкивают из комнаты здорового грабителя. Противодействие прекратилось в одну секунду. Окно захлопнулось, задвижка защелкнулась. Теперь следовало зажечь свечи и проверить нанесенный ущерб. Нет, ничего страшного не произошло, даже стекло не разбилось. Но этот шум несомненно потревожил по крайней мере одного постояльца гостиницы – этажом выше слышалась тяжелая поступь полковника. Он ворчал.

Несмотря на то что ветер поднялся быстро, стих он далеко не сразу. Он все дул и дул, со стонами проносясь мимо дома. Временами крик его был столь одиноким, как безучастно отметил Паркинс, что люди с воображением почувствуют себя явно не по себе; ну а лишенные воображения, подумал он минут через пятнадцать, тоже ощущали бы себя гораздо счастливее, не будь его.

Ветер ли, гольф или исследование приории подействовали на Паркинса, только заснуть он не мог. Мало того, заснуть он не мог так долго, что ему стало казаться (со мной тоже такое происходит в подобных ситуациях), что он страшно болен. И он лежал, прислушиваясь к стуку сердца, и ждал, что оно вот-вот остановится. Он начал опасаться за состояние легких, мозга, печени, ну и всех остальных органов. Он не сомневался, что, как только начнет рассветать, все страхи его улетучатся, но в данный момент он был не в состоянии не думать об этом. Правда, легкое удовольствие ему доставляла мысль, что в таком положении не он один. Кто-то по соседству (в темноте трудно было определить где именно) тоже ворочался на кровати.

На следующей стадии Паркинс закрыл глаза и постановил заснуть во что бы то ни стало. Но волнение вновь дало себя знать, только в иной форме: появились видения. Exporto crede[33], перед глазами возникают картинки, когда пытаешься уснуть, и часто они бывают так неприятны, что приходится открывать глаза, дабы избавиться от них.

Но вышеуказанный способ Паркинсу не помог. Картинка, которую видел он, упорно не покидала его. Разумеется, когда он открывал глаза, она исчезала. Но как только он закрывал глаза снова, она была тут как тут. А видел он следующее.

Длинный берег – полоса гальки, полоса песка. Через небольшие равные интервалы черные волнорезы, тянущиеся к воде. То есть пейзаж, ничем не отличающийся от того, который он видел днем. Хмурая погода – возникало впечатление, что то ли надвигается гроза, то ли это просто поздний зимний вечер, то ли моросит холодный дождь.

Поначалу на этой открытой сцене было пусто. Затем вдалеке появлялась покачивающаяся черная фигура. Через мгновение становилось ясно, что это мужчина. Он бежал, перебираясь через волнорезы и поминутно оглядываясь. Чем ближе он подходил, тем становилось яснее, что он не только сильно встревожен, но и безумно испуган, хотя выражение лица его не менялось. Более того, он был явно на исходе сил, и очередное препятствие давалось ему все с большим и большим трудом. «Удастся ли ему вскарабкаться на следующее? – волновался Паркинс. – Оно, кажется, выше предыдущих». Удалось: подтянувшись, он перебросил себя через волнорез и упал на кучу с другой стороны (ближайшей к зрителю). И остался стоять на четвереньках, словно встать уже был не в состоянии. С выражением муки и страха глядел он вверх.

До этого момента было совершенно непонятно, чего сильно боится беглец. Но теперь вдали блеснуло что-то светлое, оно суматошно металось из стороны в сторону, продвигаясь вперед с необычайной скоростью. Фигура быстро приближалась, но из-за ее бледного развевающегося одеяния было трудно различить, что она собой представляет. И что-то в ее движениях было такое, из-за чего Паркинсу не хотелось видеть ее вблизи. Временами она останавливалась, вздымала руки, наклонялась к земле и, не выпрямляясь, бежала к воде, потом обратно; затем разгибалась и вновь продолжала бег вперед, причем со скоростью, которая не только изумляла, но и страшила. Наступал момент, когда в нескольких ярдах от волнореза, за которым лежал беглец, преследователь начинал метаться то вправо, то влево, После нескольких бесплодных прыжков то туда, то сюда он останавливался, поднимал вверх руки и бросался прямо к волнорезу.

На этом, несмотря на все усилия, Паркинс открывал глаза. Долгое время он провел за опасениями о своем здоровье: начинающееся ухудшение зрения, сильная усталость, чрезмерное курение и тому подобное. Наконец, он решил, что лучше зажечь свечу, взять книгу и провести ночь без сна, чем изводить себя этим нескончаемым видением, которое являло просто болезненное отражение его прогулки и размышлений прошедшего дня.

Чирканье спички и вспышка, должно быть, потревожили каких-то ночных существ – то ли крыс, то ли еще кого; он услышал, как кто-то на большой скорости засеменил прочь от его кровати.

Боже, боже! Спичка погасла! Идиотизм! Но со второй попытки свечу зажечь удалось, и он достал книгу, за которой и просидел до тех пор, пока благосклонный сон не охватил его. Впервые за свою благонравную и предусмотрительную жизнь Паркинс забыл задуть свечу, и, когда в восемь часов утра его разбудили, на дне подсвечника подрагивал огонек, а на столике расплылось пятно грязного сала.

Когда после завтрака он у себя в номере переодевался для игры в гольф – судьба вновь предоставила ему в качестве партнера полковника, – в номер вошла горничная.

– Простите, – сказала она. – Вам не нужно еще одеяло?

– Благодарю, – ответил Паркинс. – Да, пожалуй, нужно. Похоже, скоро похолодает.

Горничная сбегала за одеялом.

– На какую кровать его положить, сэр? – спросила она.

– Что? На эту… на которой я сплю. – И он указал на свою кровать.

– Ах да! Простите, сэр, но вы, кажется, лежали на обеих; понимаете, утром нам пришлось застилать их обе.

– Правда? Как глупо! – воскликнул Паркинс. – Вообще-то на другой я не лежал, а только клал на нее вещи. Неужели она выглядела так, словно я там спал?

– Да, сэр! – заверила его горничная. – Все белье было смято скручено, будто там всю ночь ворочались, сэр.

– О господи, – расстроился Паркинс. – По-видимому, когда я распаковывал на ней чемоданы, я привел ее в беспорядок. Простите за причиненное беспокойство. Кстати, ко мне скоро приедет друг – джентльмен из Кембриджа, – он переночует на ней ночи две. Ведь это можно?

– О да, сэр, конечно. Спасибо, сэр. Я думаю, все будет в порядке, – ответствовала горничная и удалилась, дабы похихикать со своими коллегами.

А Паркинс отправился улучшать свою игру.

И я с радостью докладываю вам, что это ему удалось настолько, что полковник, в глубине души роптавший на судьбу, заставившую провести его еще один день в компании с Паркинсом, по мере игры становился все непринужденнее, и голос его все увереннее рокотал над полем – как сказал один из наших второстепенных поэтов, «словно басовый регистр органа в кафедральном соборе».

– Ну и ветер был прошлой ночью, – сообщил он. – Как говаривают в моих краях, будто кто-то специально вызвал его свистом.

– Да что вы! – изумился Паркинс. – Неужели в ваших краях до сих пор верят в такие вещи?

– Что значит «такие вещи»? – возмутился полковник. – В это верят по всей Дании, Норвегии, да и по всему Йоркширскому побережью. И я, заметьте, уже удостоверился, что обыкновенно в этих народных верованиях что-то есть, раз они держатся веками. Ваш драйв (или что-то там еще. Читатель, играющий в гольф, пусть сам вставляет нужные термины, где надо).

Когда беседа возобновилась, Паркинс с некоторым колебанием проговорил:

– Кстати о том, что вы только что сказали, полковник. Полагаю, я обязан сообщить вам, что у меня собственный взгляд на этот вопрос. Я ведь на самом деле абсолютно не верю в то, что вы называете «сверхъестественным».

– Что?! – рассердился полковник. – Вы хотите сказать, что не верите в потусторонние силы, привидения и тому подобное?

– Именно так, – твердо заявил Паркинс.

– Что ж, – заметил полковник, – в таком случае, сэр, по-моему, вы мало чем отличаетесь от саддукеев.

Паркинс хотел было ответить, что считает саддукеев наиболее разумными из всех, о ком он читал в Ветхом Завете, но, засомневавшись в том, как часто они упоминаются в данном труде, предпочел отделаться смехом.

– Может быть, и так, – согласился он, – но… Мальчик, подай мне клюшку! Одну минуту, полковник, извините, небольшой перерыв. Ну, а что касается вызывания ветра свистом, у меня своя теория. Законы, правящие ветрами, мало кому известны – рыбакам и другим местным жителям они точно не известны. Возьмем такой пример: на берегу время от времени в необычный час появляется мужчина или женщина, имеющие склонность к странным привычкам, а может, и вообще неизвестная личность, и вот он свистит. Вскоре после этого поднимается сильный ветер. Человек, умеющий определять погоду по небу или просто владеющий барометром, мог вполне предвидеть. У простых же рыбаков барометров не имеется, погоду предсказывать они не очень-то умеют. Естественно, что тот странный человек будет обвинен в том, что он вызвал ветер и что он или она ухватятся за возможность иметь репутацию обладающих подобной властью. Возьмем наш ветер. Так получилось, что я сам свистел. Я дважды дунул в свисток, и ветер будто специально явился на мой зов. Если бы кто-нибудь меня видел…

Во время этого разглагольствования аудитория становилась все беспокойнее, а Паркинс, я боюсь, впал еще и в лекторский тон, но на последней его фразе полковник встрепенулся.

– Свистели, вы сказали? – вопросил он. – А в какой свисток? Ваш удар.

Перерыв.

– Так о свистке, полковник. Он очень интересный. Он у меня… Ах нет, я оставил его в номере. Вообще-то, я нашел его вчера.

И Паркинс поведал о том, как обнаружил свою находку. Полковник же заворчал и высказал мнение, что на месте Паркинса он был бы осторожен со штуковиной, принадлежащей банде папистов, которые могут быть на все способны. От этой темы он перешел к гнусностям викария, который заявил в воскресенье, что в следующую пятницу будет праздник святого Апостола Фомы и в церкви по этому поводу в одиннадцать часов состоится служба. Подобный да и другие поступки викария вызвали у полковника сильное подозрение, что викарий – тайный папист, если не иезуит, а Паркинс, не придерживавшийся взглядов полковника в этой области, предпочел с ним не спорить. Поэтому время они провели вместе приятно и решили после ленча не разбегаться в разные стороны.

Играли они весь день хорошо или, во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы забыть обо всем до тех пор, как начало сморкаться. Тут Паркинс вспомнил, что хотел продолжить изыскания в претории, но потом решил, что это не так уж важно. Раскопками можно заняться и в другой день, сейчас же ему приятнее пройти домой с полковником.

Только они зашли за угол дома, как полковник прямо-таки был сбит с ног мальчишкой, мчавшимся так, что пятки сверкали. Но вместо того, чтобы сразу убежать, мальчишка, сильно пыхтя, вцепился в полковника. Сперва военный, естественно, обрушился на мальчика с замечаниями и упреками, но потом он обратил внимание, что ребенок дрожит от страха и не в состоянии произнести ни слова. Поначалу допрос ни к чему не привел. Отдышавшись, мальчик стал завывать, все так же цепляясь за ноги полковника. Наконец его отцепили, но завывания продолжались.

– Да что с тобой приключилось, в конце концов? Какая муха тебя укусила? Что ты увидел? – спрашивали мужчины.

– Оно махало мне из окна, – запричитал мальчик, – оно мне не понравилось.

– Какого окна? – рассердился полковник. – Возьми себя в руки, мальчик.

– В отеле, спереди, – объяснил мальчик.

Тут Паркинс склонился к мысли отправить мальчишку домой, но полковник с ним не согласился.

Он сказал, что надо разобраться, потому что нельзя пугать таким образом детей, и за шутки подобного рода следует наказывать. Задав еще несколько вопросов, он выяснил следующее. Мальчик играл на траве перед «Глобусом» с другими детьми, потом остальные дети отправились по домам пить чай, и он тоже собрался уходить, но случайно взглянул на окно и увидел, как кто-то машет. Этот кто-то был в чем-то белом, но лица было не видно, и он ему махал, только он был неправильный… то есть неправильный человек. А свет в комнате горел? Нет, кажется, не горел. А какое окно? На втором или на третьем этаже? На третьем – такое большое с двумя маленькими.

– Ладно, мой мальчик, – сказал полковник, задав еще несколько вопросов. – Беги домой. Наверное, кто-то хотел тебя просто напугать. В следующий раз будь храбрым английским мальчиком и кинь камень… нет, пойди и поговори с официантом или с мистером Симпсоном, хозяином, и… да… скажи, что это я посоветовал тебе так поступить.

На лице мальчика появилось сомнение – вряд ли мистер Симпсон станет благосклонно его выслушивать, – но полковник, очевидно, этого не понял.

– Вот тебе шесть пенсов… нет, шиллинг… и иди домой и больше об этом не думай.

Разволновавшееся дитя удалилось с благодарностью, а полковник с Паркинсом двинулись на разведку. Вышеприведенному описанию соответствовало лишь одно окно.

– Однако как любопытно, – сказал Паркинс, – получается, что парнишка имел в виду мое окно. Будьте любезны, полковник Уилсон, поднимемся ко мне вместе. Надо проверить, кто позволяет себе вольности в моем номере.

Вскоре они оказались в коридоре перед дверью в комнату Паркинса. Он стал шарить у себя в карманах.

– Все это гораздо серьезнее, чем я предполагал, – заметил он. – Я отчетливо помню, что дверь утром я закрыл. Она и сейчас закрыта, более того, ключ у меня в кармане. – И он предъявил ключ. – Таким образом, – продолжал он, – если у слуг есть привычка врываться среди бела дня в комнату в отсутствие хозяев, я могу сказать только одно… мне это вовсе не нравится.

Предчувствуя нечто зловещее, он стал открывать дверь (которая и вправду оказалась запертой), а потом зажигать свечи.

– Нет, – сообщил он, – кажется, все в порядке.

– За исключением вашей кровати, – заметил полковник.

– Но это не моя кровать, – уточнил Паркинс. – Этой я не пользуюсь. Но она и впрямь выглядит так, словно на ней кто-то кувыркался.

И так оно и было: простыни были все перевернуты и завязаны узлом. Паркинс впал в размышление.

– По-видимому, я сам привел все в беспорядок вчера, – заключил он, – когда распаковывал вещи, и с тех пор никто так и не застелил. Может быть, здесь как раз убирали, и мальчик увидел их, а потом их позвали, и они заперли дверь. Да, должно быть, так.

– Тогда позвоните и спросите, – посоветовал полковник.

Сей совет показался Паркинсу полезным.

Явилась горничная. Чтобы не быть многословным, просто скажу, что она сообщила, что застелила постель утром, когда джентльмен находился в комнате, с тех пор она сюда не приходила. Нет, другого ключа у нее не имеется. Ключи у мистера Симпсона, он может доложить джентльменам, был ли кто здесь еще.

Это была загадка. Расследование показало, что ничего ценного не пропало. Паркинс прекрасно помнил расположение предметов на столе, и он был совершенно уверен, что в отношении их никаких выходок позволено не было. Мистер и миссис Симпсоны, в свою очередь, сообщили, что никто из них никому не выдавал второй ключ от номера. И Паркинс – а он был человеком справедливым – не заметил ничего подозрительного в поведении хозяина, хозяйки и горничной. И он стал склоняться к мысли, что мальчишка обманул полковника.

Последний же молчал, что было ему несвойственно, и все о чем-то думал за обедом и весь остаток вечера. Пожелав Паркинсону спокойной ночи, он мрачно пробормотал:

– Если ночью я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

– Благодарю, полковник, я так и сделаю, хотя думаю, что мне этого делать не придется. Я надеюсь. Кстати, – добавил он, – я показывал вам тот свисток? Кажется, нет. Вот, взгляните.

Полковник осторожно поднес свисток к пламени свечи.

– Можете вы что-нибудь сказать о надписи? – спросил Паркинс, забирая свисток обратно.

– Слишком темно. И что вы собираетесь делать с ним?

– Ну, вернувшись в Кембридж, покажу археологам. Посмотрим, что они скажут. Если они найдут его стоящим, подарю какому-нибудь музею.

– Гм! – промычал полковник. – Может, вы и правы. Но на вашем бы месте я бы швырнул его прямо в море. Я понимаю, что уговаривать бесполезно, но полагаю, что с вами тот самый случай, когда жизнь научит. Спокойной ночи.

По какому-то необъяснимому случаю на окне профессора не было ни занавесок, ни жалюзи. Прошлым вечером он об этом не задумывался, но в ту ночь яркая луна светила прямо на кровать, что грозило бессонницей.

Когда он это понял, то пришел в сильное раздражение, но с терпением, какому можно только позавидовать, соорудил из пледа, булавок, палки и зонта что-то вроде ширмы. Вскоре он уже лежал в кровати. Почитав некий солидный труд, чтобы поскорее заснуть, он сонным взглядом оглядел комнату, задул свечу и откинулся на подушку.

Через час крепкого сна его внезапно разбудил какой-то неприятный стук. Он тут же сообразил, что произошло – ширма упала, и яркая холодная луна светила прямо в лицо. Он ужасно рассердился. Встать и снова поставить ширму? Или попытаться заснуть без нее?

Некоторое время он пребывал в раздумьях и вдруг резко повернул голову и, широко раскрыв глаза, затаил дыхание. На другой кровати явно что-то шевельнулось. Утром придется ее передвинуть, а то там могут быть крысы или еще кто.

Вот все стихло.

Нет! Опять что-то зашуршало. Кровать еще и тряслась – для крыс слишком шумно.

Я-то могу представить себе, какие ужас и смятение охватили профессора – нечто подобное мне приснилось тридцать лет назад, – но читатель вряд ли в состоянии вообразить, как ему стало страшно, когда он увидел, как на пустой кровати неожиданно садится фигура.

В одно мгновение Паркинс выскочил из постели и оказался у окна, где лежало его единственное оружие – палка, которой он подпер ширму. И тут выяснилось, что это было худшее, что он придумал: существо на пустой кровати внезапно плавным движением соскользнуло с кровати и, вытянув вперед руки, заняло позицию между обеими кроватями, перегородив дверь. Паркинс следил за ним в полной растерянности. Почему-то он не мог заставить себя пробежать мимо существа и выскочить за дверь, мало того, ему была невыносима мысль, что ему придется к нему прикоснуться – лучше уж выпрыгнуть в окно.

Сначала оно стояло в темноте, и лица его было не видно, а потом оно задвигалось, пригибаясь, и зритель в одну секунду понял, что оно слепо, так как руками оно махало, словно на ощупь и наугад. Чуть повернувшись в сторону, оно вдруг ощутило, где находится кровать профессора, и бросилось к ней, нагнувшись, стало ощупывать подушки таким способом, что Паркинса начало колотить, как никогда в жизни. Каким-то образом оно мгновенно поняло, что кровать пустая, и двинулось к окну, к свету, и только тогда его стало видно.

Паркинс очень не любит, когда его об этом спрашивают, но все же однажды он мне об этом рассказал, и, насколько я понял, он помнит главным образом ужасающее, кошмарное лицо, напоминавшее мятую простыню. Каким было его выражение, профессор никогда не говорил, но при воспоминании о нем ему до сих пор становится безумно страшно.

Но разглядеть его Паркинсу не хватило времени. С невероятной скоростью, размахивая руками, существо бросилось в центр комнаты. Край его одежды задел Паркинса по лицу. И тот, хотя и знал, что это опасно, не сумел сдержать крик, тем самым себя обнаружив. Ищущий молниеносно прыгнул к нему, а Паркинс, не переставая кричать, в ту же секунду оказался наполовину свесившимся из окна. Лицо-простыня нависло над ним. И в это, может быть, последнее мгновение появилась помощь. Как вы уже догадались, в комнату ворвался полковник. Когда он добежал до окна, Паркинс был уже один. Он моментально потерял сознание, а перед ним на полу лежала куча мятого постельного белья.

Полковник Уилсон вопросов задавать не стал. Он отогнал от номера любопытствующих, уложил Паркинса в постель, а сам, завернувшись в плед, устроился до утра на пустующей кровати.

На следующий день рано утром приехал Роджерс. Он был принят гораздо радушнее, чем предполагалось. И затем в комнате профессора все трое провели долгое совещание. Закончилось оно тем, что полковник вышел из гостиницы, держа кончиками пальцев крохотный предмет, коий он закинул так далеко в море, насколько ему хватило сил. Позже с задворок «Глобуса» поднимался дым.

Какие объяснения были сделаны на скорую руку служащим и постояльцем гостиницы, я, должен сознаться, не помню. Каким-то образом профессора перестали подозревать в заболевании белой горячкой, и гостиница не обрела славу дурного места.

Понять, что случилось бы с Паркинсом, если бы полковник не вмешался вовремя, не трудно. Он либо выпал из окна, либо сошел с ума.

Правда, совершенно непонятно, на что еще, кроме пугания, способно существо, являющееся на свист. Ничего материального, за исключением простыней, из которых оно соорудило себе тело, в нем не было.

Полковник, припомнив похожий случай в Индии, придерживался мнения, что ничего страшного с Паркинсом бы не случилось, что он бы только напугался. Но все происшедшее только укрепило его отношение к Римской церкви.

Вот, пожалуй, и все. Но, как вы понимаете, взгляды профессора по определенным вопросам несколько изменились. И еще у него стало не все в порядке с нервной системой: он даже не может глядеть спокойно на неподвижную занавеску, а вид пугала в поле зимой доставил ему немало бессонных ночей.

Сокровище аббата Фомы

I

«Verum usque in praesentem diem multa garriunt inter se Canonici de abscondito quodam istius Abbatis Thomae thesauro, quem saepe, quanquam incassum quaesiverunt Steinfeldenses. Ipsum enim Thomam adhuc florida in aetate existentem ingentem auri massam circa monasterium defodisse perhibent; de quo multoties interrogatus ubi esset, cum risu respondere solitus erat: «Iob, Iohannes, et Zacharias vel vobis vel posteris indicabunt»; idemque aliquando adiicere se inventuris minime invisurum. Inter alia huius Abbatis opera, hoc memoria praecipuedignum iudico quod fenestram magnam in orientali parte alae australis in ecclesia sua imaginibus optime in vitro depictis impleverit: id quod et ipsius effigies et insignia ibidem posita demonstrant. Domum quoque Abbatialem feretotam restauravit: puteo in atrio ipsius effoso et lapidibus marmoreis pulchre caelatis exornato. Decessit autem, morte aliquantulum subitanea perculsus, aetatis suae anno LXXIIdo, incarnationis vero Dominicae MDXXIXo».

– Сначала придется это перевести, – сказал самому себе антиквар, переписав вышеприведенные строки из крайне редкой и чересчур многословной книги «Sertum Steinfeldense Norbertinum»[34]. – Да, это первое, что надо сделать.

И вскоре перед ним возник следующий перевод:

И по сей день среди каноников ходят слухи о сокрытом кладе аббата Фомы. Обитатели Стейнфелда до сих пор ищут его, но тщетно. Рассказывают, что Фома, будучи еще в расцвете сил, спрятал где-то в монастыре огромное количество золота. Его часто спрашивали, где оно может быть, но он лишь со смехом отвечал: «Об этом вам либо вашим преемникам поведают Иов, Иоанн и Захария». Временами он добавлял, что не станет держать зла на того, кто найдет его. Среди других работ, выполненных по распоряжению аббата, хочу специально выделить огромный витраж в восточном конце южного нефа церкви. На нем восхитительное изображение фигур, а вместо подписи нарисован его портрет и руки. Также он реставрировал все помещения аббатства и вырыл во дворе колодец, который украсил красивой резьбой по мрамору. Умер он неожиданно на семьдесят седьмом году своей жизни, A. D.[35] 1529.

Предмет, находящийся в тот момент перед антикварием, являл собой копию витражей церкви Стейнфелдского аббатства. Вскоре после революции в нашу страну попало большое количество витражей из разрушенных монастырей Германии и Бельгии. Теперь они украшают церкви, соборы и часовни наших приходов. Стейнфелдское аббатство оказалось одним из самых значительных невольных жертвователей в нашу сокровищницу (я цитирую несколько скучное предисловие к книге, которую написал антикварий), и определить, какие витражи попали именно из этого монастыря, можно без особого труда либо по литературным источникам, в которых упоминается аббатство, либо по сюжетам росписи, выполненных в той или иной манере.

Но отрывок, с которого я начал свой рассказ, навел антиквария на мысль о поисках иного рода. В одной часовне – не важно где – он видел принадлежащие руке явно одного художника три огромные фигуры, каждая из которых заполняла целиком оконный проем. Манера исполнения свидетельствовала о том, что фигуры были нарисованы немецким художником шестнадцатого века. Тем не менее при внимательном их изучении выявились некоторые детали, не присущие изображениям подобного типа. На стеклах были воспроизведены – угадайте кто? – патриарх Иов, евангелист Иоанн, пророк Захария. У каждого в руке была книга или свиток с цитатой из его писания. И именно в этом, на что обратил внимание антикварий, и заключалось отличие от нормы. Сравнив цитаты с Вульгатой[36], он обнаружил, что они почему-то неточные. Так, свиток Иова гласил: «Auro est locus in quo absconditur»[37] (вместо «conflatur»[38]); на книге Иоанна было написано: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»[39] (вместо «in vestimento scriptum»[40]), и вся фраза целиком была составлена из двух разных стихов; а у Захарии: «Super lupidem unum septem oculi sunt»[41] (это единственная цитата, которая осталась без изменений).

Наш исследователь пребывал в печальном недоумении, гадая, почему все трое оказались на одном окне. Никакой связи – исторической ли, символической или философской – между ними не существовало. И он предположил, что они были всего лишь частью ряда пророков и апостолов, украшавших, скажем, окна, выходящие на хоры некой большой церкви.

Но отрывок из «Sertum» совершенно менял дело, потому что именно этих персонажей, изображения которых ныне находились в часовне лорда Д., постоянно поминал аббат Фома ван Эшенхаузен Стейнфелдский, и именно их данный аббат поместил на окно примерно в 1520 году в южном нефе церкви своего аббатства.

Во время изучения данного вопроса мистеру Сомертону не давала покоя мысль о слухах о сокрытом сокровище, и, чем чаще он о нем думал, тем ему становилось очевиднее, что если загадочный ответ, который аббат давал всем любопытствующим, что-то и значил, то только то, что разгадка секрета таится на каком-то окне монастырской церкви. Более того, первая таинственная фраза на свитке бесспорно имела отношение к кладу.

Мистер Сомертон не сомневался, что необходимо изучить каждую черточку, каждый знак, поэтому, вернувшись в свое поместье в Беркшире, потратил не одну пинту лампового масла, разглядывая чертежи и наброски. Через две-три недели настал день, когда мистер Сомертон приказал своему слуге упаковывать чемоданы, так как они едут за границу. Мы же пока за ним не последуем.

II

Перед завтраком – стояло чудное осеннее утро – приходской священник Парсбери мистер Грегори совершал прогулку до ворот, дабы встретить почтальона и вдохнуть свежего воздуха. И разочарование не постигло его. Прежде чем он успел ответить то ли на десять, то ли на одиннадцать всевозможных вопросов, заданных его пребывающими в озорном настроении отпрысками, сопровождавшими его, появился почтальон, и среди утренней почты оказалось письмо с заграничными штемпелем и маркой (из-за которой юные члены семейства Грегори тут же передрались) и адресом, написанным хотя и с ошибками, но явно на английском.

Когда священник открыл конверт и взглянул на подпись, он обнаружил, что пишет ему верный камердинер его друга и сквайра, мистера Сомертона. Вот что там было написано:

Многоуважаемый сэр!

В большом беспокойстве я о хозяине и пишу как он просит умолять вас, сэр, будьте так добры поторопитесь. У хозяина тяжелая болезнь, и он в своей кровати. Таким его я никогда не видел и ни чудо, и ничто ему не поможет, только вы, сэр. Хозяин говорит, чтобы я пописал короткую сюда дорогу ехать до Кобблинса и взять двуколку. Надеюсь, я все написал понятно, но я очень смущен тревогой и ночью не спим. Может быть, смело с моей стороны, сэр, но мне будет приятно видеть честное британское лицо посреди иностранных.

Ваш, сэр, верный слуга

Уилльям Браун

Р.S.

Забыл написать название деревни у города, она именуется Стинфелд.

Удивление, суматоху и поспешные приготовления к отъезду, в которые повергло это письмо тихий дом священника в Беркшире в лето Господне 1859-го, представляйте сами. Я же только сообщу, что мистер Грегори сел на поезд до города в тот же день, затем ему удалось раздобыть каюту на корабле до Антверпена и место в поезде до Кобленца.

Проезд от этого географического пункта до Стейнфелда тоже не составил труда.

Как повествователь, я нахожусь в замешательстве, так как сам в Стейнфелде никогда не бывал, а главные герои истории (от которых я и получил данную информацию) дали мне довольно расплывчатое и мрачное его описание. Насколько я понял, это крохотное местечко состоит из большой церкви, чье старинное убранство давно разграблено; некоторого количества разрушенных зданий, главным образом семнадцатого века; и монастыря, который, как и ему подобные в Европе, был в свое время перестроен его обитателями в соответствии с роскошной модой. Я не считаю, что стоит тратить деньги, дабы повидать это место, потому что, несмотря на то что оно, вероятно, гораздо привлекательнее, чем показалось мистеру Сомертону или мистеру Грегори, оно слишком мало, чтобы проявлять к нему особый интерес – разве только по одной причине, которая меня не очень-то волнует.

Гостиница, в которой поселились английский джентльмен и его слуга, является или являлась единственной «приемлемой» в деревне.

Извозчик немедленно доставил мистера Грегори по адресу, у двери его уже ждал мистер Браун. Мистер Браун, проживая дома в Беркшире, считался образцом безучастного племени с бакенбардами, известным как верные камердинеры. На сей же раз он был в высшей степени не в себе – в светлом твидовом костюме, охваченный тревогой, почти что возбуждением, он ощущал себя хозяином ситуации. Его облегчение при виде «честного британского лица» священника было непомерным, но слова, которые он произнес, утверждали прямо противоположное. Он всего лишь сказал:

– Что ж, я, безусловно, рад, сэр, видеть вас. И я не сомневаюсь, что хозяин тоже будет рад.

– А как ваш хозяин, Браун? – нетерпеливо прервал его мистер Грегори.

– Кажется, лучше, сэр, спасибо; но он пережил ужасное время. Надеюсь, он сейчас спит, но…

– Что случилось… я ничего не понял из вашего письма. Несчастный случай?

– Понимаете, сэр, не знаю, можно ли мне об этом говорить. Хозяин настаивал, что он вам сам все расскажет. Но кости все целы… и хотя бы за это мы должны быть благодарны…

– А что говорит доктор? – спросил мистер Грегори.

К этому времени они подошли к двери спальни мистера Сомертона и посему разговаривали тихо. Тут мистер Грегори стал нащупывать ручку и случайно стукнул рукой о дверь. Прежде чем Браун успел ответить, из комнаты раздался страшный крик.

– О господи, кто там еще? – было первое, что они услышали. – Браун, это ты?

– Да, сэр… я, сэр, и мистер Грегори, – поспешно сообщил Браун, и в ответ раздался стон облегчения.

Они вошли в комнату, в которой занавески на окне были задернуты, дабы солнце не проникало внутрь. И мистером Грегори овладела жалость, когда он увидел сильно осунувшееся, унылое, испуганное лицо друга, которое обычно бывало таким спокойным. Он сидел на занавешенной кровати, простирая в приветствии дрожащую руку.

– Лучше, как я вас увидел, дорогой мой Грегори, – прозвучал ответ на первый вопрос священника, и было очевидно, что это – правда.

После пяти минут разговора мистер Сомертон стал более походить на самого себя. Позже Браун доложил, что в таком состоянии Сомертон пребывал долго. Теперь же он сумел сносно поесть и с уверенностью заговорил об отъезде в Кобленц через двадцать четыре часа.

– Только у меня есть одна просьба, – сказал он, снова заволновавшись, что мистеру Грегори вовсе не понравилось, – которую я молю вас исполнить, дорогой мой Грегори. Нет, – продолжал он, положив свою руку на руку Грегори, чтобы предупредить всякие вопросы, – не спрашивайте меня, в чем суть и почему я хочу, чтобы вы это сделали. Сейчас я не в состоянии это объяснить – я могу опять… несмотря на то благо, которое вы мне доставили своим приездом. Скажу вам лишь одно: вы ничем не рискуете, и Браун вам все завтра покажет. Просто вам нужно вернуть… поставить… кое-что… Нет, сейчас я об этом говорить не в состоянии. Будьте любезны, позовите Брауна.

– Хорошо, Сомертон, – ответил мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану требовать от вас объяснений до тех пор, пока вы не будете в состоянии их дать. И, если вашу просьбу действительно так легко исполнить, как вы утверждаете, я с радостью выполню ее утром.

– Ах, я не сомневался в вас, дорогой мой Грегори, я был убежден, что могу полностью положиться на вас. Если бы вы только знали, как я вам благодарен. А вот и Браун. Браун, мне нужно с тобой поговорить.

– Мне удалиться? – вставил мистер Грегори.

– Ни в коем разе. Останьтесь, умоляю. Браун, первое, что ты должен будешь сделать утром (вы ведь рано встаете, Грегори), это отвести священника к… туда, ты знаешь (мрачный и встревоженный Браун кивнул), и вы вместе с ним положите это на место. И нисколько не бойся, днем там совершенно безопасно. Ты понимаешь, о чем я говорю. Оно лежит на ступеньке, ты знаешь, где… где мы его оставили.

Браун два или три раза сглотнул и, не в состоянии говорить, поклонился.

– И… да, это все. И еще одно, дорогой мой Грегори. Я был бы вам еще больше признателен, если бы вы постарались удержаться от расспросов Брауна. А самое позднее, завтра вечером, если все пойдет хорошо, я смогу, в чем я уверен, рассказать вам все от начала до конца. А теперь спокойной ночи.

Со мной останется Браун… он здесь спит… и на вашем месте я бы заперся. Да, обязательно сделайте это. Они… люди здесь так поступают, к тому же это лучше. Спокойной ночи, спокойной ночи.

На этом они расстались, и, даже если мистер Грегори и просыпался пару раз ночью от, как ему показалось, бормотания у нижней стороны его запертой двери, это было лишь потому, что привыкший к покою человек внезапно оказался в чужой кровати и в самом центре загадочных событий. И все-таки до конца своих дней он был уверен, что дважды или трижды за ночь он слышал этот звук.

Как только взошло солнце, он был уже на ногах и вскоре оказался в компании с Брауном. Он сильно волновался, выполняя просьбу мистера Сомертона, но она не составила труда и не причинила беспокойства, и через час, после того как он покинул гостиницу, дело было сделано. В чем оно заключалось, я пока не стану рассказывать.

Чуть позже мистер Сомертон, на сей раз почти полностью пришедший в себя, смог двинуться в путь из Стейнфелда, и в тот же вечер – было ли это в Кобленце или в каком-либо другом промежуточном пункте, я не знаю – он, как и обещал, начал свои объяснения.

Браун тоже присутствовал при этом, но что, по его разумению, было для него действительно понятным, он не сказал, а я судить об этом не в состоянии.

Вот что поведал мистер Сомертон:

– Вам обоим приблизительно известно, что свое путешествие я предпринял в связи с розыском некоего предмета, имеющего отношение к старинному витражу в часовне лорда Д. Что ж, отправным пунктом всей этой истории послужил отрывок из древней книги. Об этом отрывке я хочу рассказать вам подробно.

Туг мистер Сомертон очень детально пересказал то, что нам уже известно.

– Когда я вторично посетил церковь, – продолжал он, – я хотел внимательно осмотреть фигуры, надписи, резьбу от алмаза на стекле и даже случайные царапины. Сначала я ухватился за надписи на свитках. Я не сомневался, что первая из них, Иова «У золота есть место, где его прячут», – изменена специально и намекает на сокровище, поэтому я большее внимание уделил следующей, святого Иоанна: «На одеждах их написаны имена, которых никто не знает».

Возникает естественный вопрос: было ли что-нибудь написано на одежде фигур?

Ничего подобного я не нашел. У всех троих по низу мантии тянулась широкая черная полоса, которая бросалась в глаза и портила окно. Надо признаться, что я оказался в тупике и уже подумывал бросить поиски на том месте, где уже до меня их прекратили каноники Стейнфелда. Но так случилось, что стекло было сильно покрыто пылью, и лорд Д., который случайно вошел в эту минуту, обратил внимание на мои грязные руки и прислал уборщика с жесткой метлой, дабы почистить окно. Проведя по черной полосе метлой, уборщик поцарапал краску, и за ней оказалось желтое пятно. Я остановил уборщика и сбегал за лестницей. И действительно, за черной краской скрывалось что-то желтое, то есть черная краска была наложена на желтую, причем таким образом, что ее можно было легко соскрести. Что я, разумеется, и сделал. И вы не поверите… нет, я несправедлив к вам, вы уже сами обо всем догадались… под черной краской прятались большие желтые буквы. Я не мог сдержать радости.

Я сообщил лорду Д., что обнаружил интересную надпись, и попросил его разрешить мне снять всю черную краску. Он с легкостью согласился и сказал, чтобы я делал все, что пожелаю, потом, торопясь на какую-то встречу, был вынужден покинуть меня, что, должен сознаться, мне и было надо.

Я немедленно принялся за работу. Краска от времени стала негодной и отваливалась при одном прикосновении. Через пару часов я уничтожил полосы на всех трех проемах. И на каждой фигуре, как и говорила о том надпись, были «написаны имена, которых никто не знает».

Я не сомневался, что веду поиски в правильном направлении. Теперь о буквах. Пока я чистил окно, я прилагал все усилия, чтобы не читать то, что там было написано, – приберегал удовольствие на потом.

И когда все было сделано, мой дорогой Грегори, уверяю вас, я чуть не закричал от полного разочарования. Моим глазам предстала беспорядочная смесь букв, словно их до того трясли в шляпе. Вот что там было:

Иов

DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASВАТАОVT

Святой Иоанн

RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR

Захария

FTEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q.E

В полном недоумении я несколько минут смотрел на эти буквы, но разочарование мое длилось недолго. Я мгновенно понял, что передо мной шифр или криптограмма и что, учитывая время, когда она была составлена, расшифровать ее будет легко. И я тщательно переписал буквы.

Хочу сказать, что еще одна деталь убедила меня в том, что это шифр. Переписав буквы с Иова, я пересчитал их, чтобы удостовериться, что ничего не пропустил. Их было тридцать восемь.

И, как только я окончил подсчет, в глаза мне бросилось что-то нацарапанное у края полосы. Это было римское число ХХХVIII.

Дабы не быть многословным, сообщу, что то же самое было написано и на остальных проемах. Мне стало ясно, что художник в данном случае строго следовал указаниям аббата Фомы и прилагал все усилия, чтобы не сделать ошибку.

После этого открытия, можете представить, с каким вниманием я стал осматривать окно в поисках какой-либо другой подсказки. Разумеется, я не упускал из виду, что на свитке Захарии написано: «На этом одном камне семь очей», но я быстро пришел к заключению, что это относится к какой-нибудь отметке на камне, который еще только предстоит найти in situ[42], то есть там, где спрятан клад.

Короче говоря, я переписал все, что возможно, и вернулся в Парсбери, чтобы спокойно заняться расшифровкой.

Боже, какие муки я претерпел! Поначалу я считал себя очень умным и, посчитав, что ключ к шифру найти легко, перерыл все старые книги. Я просмотрел «Steganographia»[43] Иоахима Тритемиуса, современника аббата Фомы – она казалась мне самой подходящей, – «Criptographia»[44] Селениуса, «De Augmentis Scientianum»[45] Бэкона и некоторые другие. Но ничего не нашел.

Тогда я решил попробовать принцип «наиболее часто встречающейся буквы», взяв за основу латинский и немецкий. И это не помогло.

Тогда я вновь занялся окном и перечитал все свои заметки, отчаянно надеясь, что аббат сам спрятал искомый ключ. Ни цвет, ни покрой одеяний мне ничего не дал. Никакого пейзажа с второстепенными деталями не существовало, свод тоже оказался пустой.

Единственное, что могло навести на след, это были позы фигур. «Иов, – прочитал я, – в левой руке свиток; указательный палец правой руки вытянут вверх. Иоанн: в левой руке книга; на правой руке два пальца протянуты в благословении. Захария: в левой руке свиток; правая рука вытянута вверх, как у Иова, но с тремя указывающими перстами».

Иными словами, подумал я, Иов протянул один палец, Иоанн два, а Захария три.

Может, это и есть цифровой код?

– Дорогой мой Грегори, – и мистер Сомертон положил руку на колено друга, – это и был код. С первой попытки мне не удалось его угадать, но после двух-трех я все понял. После первой буквы надо пропустить одну букву, после следующей две, потом, соответственно, три. И вот взгляните, что у меня получилось. Я подчеркнул нужные буквы:

Видите?

«Decern millia auri reposita sunt in puteo in at»

Десять тысяч [слитков] золота положены в колодец в… с неоконченным словом, начинающимся с «at».

Пока все шло хорошо. Я попытался проделать то же самое с оставшимися буквами, но ничего не вышло. Тогда я сообразил, что точки после трех последних букв указывают на необходимость изменения процесса дешифровки.

Потом я подумал: «А не имеется ли в этой книге „Sertum“ ссылки на какой-нибудь колодец в связи с аббатом Фомой?» И она была: он вырыл «puteus in atrio» (колодец во дворе). Таким образом, неоконченным словом было «atrio». Дальше я переписал оставшиеся буквы, опуская те, которые уже использовал. Посмотрите на эту бумажку, вот они:

RVIIOPDOOSMVVISCAVBSBTAOTDIEAMLSIVSPDE

ERSETAEGIANRFEEALQDV

AIMLEATTHOOVMCA.H.Q.E

Первые три буквы, а именно «rio», были концом слова «atrio».

И, как вы видите, содержались в первых пяти буквах. Сначала меня смутило два і подряд, но я быстро понял, что теперь надо пропускать одну букву. Судите сами, вот что получилось:

Rio domus abbatialis de Steinfeld a me, Thoma, qui posui custodem super ea. Gare a qui la touche

Итак, с шифром было покончено:

Десять тысяч слитков золота положены в колодец во дворе Стейнфелдского аббатства мной, Фомой, который поставил к ним стража. Gare a qui la touche[46].

Последние слова, надо сказать, на самом деле – девиз аббата Фомы. Я обнаружил их рядом с изображением его рук на другом стекле у лорда Д. Он поместил их целиком в шифр, несмотря на то, что с точки зрения грамматики они не так уж хорошо вписываются в текст.

Как вы думаете, мой дорогой Грегори, что бы другой возмечтал сделать на моем месте? Смог ли бы он удержаться и не поехать в Стейнфелд на поиски сокровища в колодце? Вряд ли.

Я, во всяком случае, не смог и оказался в Стейнфелде так скоро, как только средства цивилизации были в состоянии меня туда доставить.

И, как видите, поселился в гостинице. Должен вам доложить, что сомнения мучили-таки меня: во-первых, меня могло постичь разочарование, во-вторых, это было все-таки опасно. А вдруг колодец аббата Фомы давным-давно не существует, или же некто, ничего не смыслящий в криптограммах, совершенно случайно нашел уже этот клад. И еще, – голос его явно задрожал, – чего уж там скрывать, меня беспокоили слова о страже. Но, если вы не против, об этом говорить я не стану, пока… пока в этом не возникнет необходимость.

При первой же возможности мы с Брауном отправились осматривать окрестности. Само собой, я заявил, что крайне интересуюсь руинами аббатства.

Больше всего я рвался в церковь. Мне хотелось увидеть те самые окна в восточной части южного нефа.

К своему изумлению, я обнаружил несколько кусков витража с гербом аббата Фомы, на его щите была изображена крошечная фигурка со свитком, на котором было написано: «Oculos habent, et non videbunt» («Хотя и есть у них глаза, но не видят они»). Как я понял, это был выпад аббата против каноников.

Но главное было найти дом аббата. Насколько мне было известно, на плане монастыря он указан не был. И вычислить его местонахождение, как, например, здание капитула на восточной стороне галереи или дортуара рядом с трансептом церкви, было невозможно. Задавать вопросы тоже не следовало – вспомнили бы слухи о кладе. Поэтому я решил искать его сам. И поиски мои не затянулись. Искомым местом оказался заросший травой двор, прилегающий к церкви и окруженный заброшенными домами. Вы его видели. Я испытал огромную радость, обнаружив, что им давно никто не пользуется, что он находится неподалеку от гостиницы и рядом никто не живет. Только восточный склон церковного холма был усеян садами и огороженными участками. Ах, как красиво сверкали каменные стены церкви при тускло-желтом свете солнца в тот вторник.

Теперь колодец. Как вы уже знаете, найти его легко. Он воистину необыкновенен. По моему разумению, наземные его стены сделаны из итальянского мрамора, резьба, я думаю, тоже итальянская. На нем были и барельефы – может быть, вы их помните – с изображением Елеазара, Ревекки и Иакова, отваливающего для Рахили от устья колодца камень, ну и другие, но я предполагаю, что, дабы не возбудить подозрение, аббат специально избегал в данном случае каких-либо циничных или иносказательных высказываний.

Я, конечно, изучил все сооружение с необычайным интересом. Навес над колодцем был квадратным, с отверстием в одной стенке; над ним была дуга, к которой крепился ворот, через него протягивалась веревка – все в хорошем состоянии, несмотря на то что колодцем не пользовались вот уже шестьдесят лет, а может, и больше – в общем, давно.

Теперь надо было узнать, какова глубина колодца и как в него спуститься. Глубина, как я предполагаю, равна шестидесяти – семидесяти футам; что же касается второго вопроса, то, как вы сами и удостоверились, аббат, по-видимому, хотел довести охотников за сокровищами прямо до места и сложил каменную лестницу, прилегавшую к кладке и кругами ведущую вниз.

Мне казалось, что слишком уж все хорошо складывается. Я боялся, а вдруг меня ждет западня, а что если камни обрушатся, как только я на них встану, но, несколько раз попробовав их ногой и палкой, я пришел к выводу, что лестница крепкая. И я с Брауном полезем в колодец той же ночью, для этого я все приготовил. Имея представление о том, куда я должен спускаться, я взял с собой длинную крепкую веревку, ремни, перекладины (чтобы держаться), фонари, свечи и лом – все это поместилось в саквояж и подозрений не вызывало. Я удостоверился, что веревка вполне длинная и колесо работает, после чего мы отправились домой обедать.

Осторожно поговорив с хозяином гостиницы, я выяснил, что он не будет слишком удивлен, если мы пойдем на прогулку в девять часов, чтобы (прости меня, Господи!) сделать набросок аббатства при лунном свете. О колодце я ничего не спрашивал, да и сейчас не собираюсь этого делать. Думаю, что никто в Стейнфелде не знает о нем столько, сколько знаю я, да и в конце концов, – дрожащим голосом добавил он, – ничего не хочу больше о нем знать.

Ну а теперь я подхожу к главному моменту своей истории, и, хотя мне страшно даже подумать об этом, я считаю, Грегори, что обязан пересказать все, как было. В девять часов мы с Брауном, прихватив саквояж вышли из дома. Внимания на нас никто не обратил, так как нам удалось проскользнуть через задний двор в аллею, которая и привела нас к околице.

Через пять минут мы были уже у колодца, а еще через несколько минут сидели на его краю и оглядывались по сторонам, дабы убедиться, что никто нас не видит или не следит за нами. Лишь кони щипали траву на восточном склоне вдалеке. Светила огромная полная луна, и при ее свете мы перекинули веревку через ворот. Затем я затянул у себя под мышками ремень. Один конец веревки мы завязали крепким узлом на кольце в каменной кладке. Браун с зажженным фонарем полез за мной, я держал в руках перекладину. И мы стали осторожно спускаться, проверяя ногой каждую ступеньку и разглядывая стены в поисках помеченного камня.

Негромким голосом я считал ступени, и таким образом мы добрались до тридцать восьмой, но ничего необычного на каменных стенах я не заметил. Даже здесь не было никакого знака, и я стал подозревать, что криптограмма аббата – всего лишь искусно придуманная мистификация. На сорок четвертой ступеньке лестница кончилась. Я начал подниматься, сердце у меня колотилось, и, когда я снова оказался на тридцать восьмой ступеньке, а Браун двумя ступенями выше, я стал внимательно изучать камень, но не нашел ни следа, ни отметки.

И тут я обратил внимание, что поверхность камня в этом месте ровнее или, во всяком случае, какая-то другая. Она походила на цемент. Я сильно стукнул ее ломом. Звук был явно глухим, хотя, может, в колодце всегда такой звук. Но произошло кое-что еще. Кусок цемента упал к моим ногам, и на камне ниже я увидел какой-то знак.

Аббат попался, дорогой мой Грегори. Даже сейчас я с гордостью вспоминаю об этом.

Отбив весь цемент, я обнаружил каменную плиту, площадью два фута, на ней был вырезан крест. Меня вновь охватило разочарование, правда, ненадолго. Именно ты, Браун, успокоил меня своей фразой. Насколько я помню, ты сказал: «Странный крест, будто глаза».

Выхватив у тебя фонарь, я с неописуемой радостью увидел, что крест состоит из семи глаз: четыре вертикально, три горизонтально. И последняя надпись на окне, как я и предчувствовал, стала понятна. Вот он, мой «камень с семью очами». Итак, аббат предоставил точную информацию, и тут я вспомнил о «страже». Но отступать я не собирался.

Недолго думая, я отбил цемент вокруг камня и стукнул ломом по его правому краю. Камень мгновенно отвалился, и я увидел, что он представляет собой такую тонкую пластинку, что я спокойно мог оторвать ее сам. За ней оказалась ниша. Пластинку я положил на ступеньку, чтобы потом ее можно было поставить на место. А затем я несколько минут просто стоял и смотрел. Не знаю почему, но мне казалось, что оттуда появится что-то страшное. Но ничего не произошло. Я зажег свечу и осторожно засунул ее в дыру – мне хотелось проверить, затхлый ли там воздух, и посмотреть, что там внутри. Воздух оказался-таки затхлым – пламя чуть не погасло. Но вскоре свеча загорелась довольно ровно. Ниша слегка тянулась вперед, вправо и влево. И я увидел несколько круглых светлых мешков, внутри которых, по-видимому, находилось золото. Ждать смысла не имело. И я заглянул в отверстие. Прямо перед глазами ничего не было. Я засунул руку вправо и очень осторожно…

Налей мне коньяку, Браун. Я продолжу через минуту, Грегори…

Итак, вправо, и мои пальцы коснулись чего-то скрученного, походившего… да… на кожу; оно было влажное и явно частью чего-то тяжелого. Ничего вроде бы страшного. Осмелев, я засунул внутрь обе руки, схватил это и потянул к себе. Оно было тяжелым, но двигалось, чего я не ожидал, легко. Тут я левым локтем опрокинул свечу, и она погасла. Я все тянул и тянул эту вещь прямо перед своим лицом. Вдруг Браун громко закричал и бросился вверх по лестнице вместе с фонарем. Почему – он вам потом сам объяснит. В полном изумлении я посмотрел ему вслед и увидел, как через минуту он оказался наверху и отбежал в сторону. Потом я услышал его тихий голос: «Все в порядке, сэр». Тогда я стал продолжать вытаскивать большой мешок, причем в полной темноте. Мешок мгновение повисел на краю впадины, а затем соскользнул мне на грудь и обнял меня за шею.

Дорогой мой Грегори, я говорю чистую правду. Знаете, я достиг такой грани ужаса и отвращения, какую только в состоянии выдержать человек и не сойти при этом с ума. Сейчас я могу описать вам это лишь в общих чертах. Я ощущал отвратительный трупный запах. Холодное лицо чудища медленно терлось о мое. Тварь вцепилась в меня, не знаю, сколькими то ли руками, то ли ногами, то ли щупальцами. Я взвыл, словно зверь, как утверждает Браун, и упал. Тварь, как мне кажется, заскользила вслед за мной. К счастью, пояс оказался крепким, а Браун не растерялся и немедленно вытащил меня наружу. Как ему это удалось, понятия не имею, и думаю, что он и сам вряд ли сумеет объяснить это. Затем он спрятал наши инструменты в ближайшем пустом здании и с трудом дотащил меня до гостиницы. Давать объяснения я был не в состоянии, а Браун не говорит по-немецки. Поэтому на следующее утро я сказал, что упал в руинах аббатства, чему, я полагаю, все и поверили. А теперь, прежде чем я продолжу свой рассказ, мне бы хотелось, чтобы Браун рассказал о том, что пережил он в те краткие мгновения. Браун, поведай священнику о том, что ты уже рассказывал мне.

– Хорошо, сэр, – заговорил Браун тихим, дрожащим голосом. – Было так. Хозяин был занят около дыры, а я держал фонарь и глядел. Вдруг что-то упало сверху, как мне показалось, в воду. Я посмотрел наверх – там была чья-то голова. Наверное, я что-то сказал, потом посветил наверх фонарем и побежал по ступенькам туда. И свет упал прямо на то лицо. Такого ужасного зрелища, сэр, я никогда не видел! Жуткий человек, и лицо свирепое, и он, кажется, смеялся. Я быстро-быстро вылез наружу, но там никого не было. Он не мог так скоро убежать. И я проверил, не прячется ли старикашка за колодцем. А потом я услышал, как хозяин страшно закричал. Затем вижу: он висит на веревке, и, как говорит хозяин, я его непонятным образом вытащил, сам не знаю как.

– Слышите, Грегори? – вопросил мистер Сомертон. – Что вы обо всем этом думаете?

– Все происшедшее настолько неправдоподобно и неестественно, что, должен признаться, я в полном недоумении. Но вот что я думаю. Может быть… ну, тот, кто устроил западню, пришел поглядеть, сработал ли его план.

– Да, да, Грегори. Никакого иного правдоподобного объяснения я не вижу, если слово «правдоподобие» вообще можно употребить в данном случае. Должно быть, это был аббат… Вот, я все вам рассказал. Ночь я провел кошмарную, Браун сидел рядом со мной.

На следующий день лучше мне не стало. Подняться я был не в состоянии, добыть врача было невозможно, но, даже если бы он и оказался под рукой, вряд ли бы он мне помог.

Я попросил Брауна написать вам и провел еще одну жуткую ночь.

И знаете, Грегори, я уверен – и это поразило меня еще больше, – что всю ночь кто-то или что-то сторожило меня под дверью. По-моему, их там было даже двое. Я не только слышал какие-то странные звуки, был еще и запах… отвратительный трупный запах. Одежду, которая на мне была в тот день, я содрал с себя и приказал Брауну ее сжечь. Он уничтожил ее в печке у себя в комнате, но запах все равно стоял, причем такой же сильный, как и в колодце. Мало того, он тянулся из-под двери, но, как только стало рассветать, он исчез, и звуки прекратились, что убедило меня, что это существо или существа принадлежат мраку и не выносят дневного света. Поэтому я решил попросить кого-нибудь вставить камень на место – тогда они будут бессильны до тех пор, пока кто-нибудь другой не вынет его снова. Пришлось ждать вашего приезда. Послать одного Брауна, как вы понимаете, я не мог, и никому другому рассказать об этом я тоже не имел права.

Вот вам моя история, и, если вы не верите, делать нечего. Но мне кажется, что вы мне верите.

– Именно так, – подтвердил мистер Грегори. – Да мне ничего и не остается. Мне приходится верить. Я сам видел и колодец, и камень, и даже мешки в нише. И хочу быть с вами откровенным, Сомертон, мою дверь тоже сторожили прошлой ночью.

– Пожалуй, так оно и было, Грегори, и слава Богу, все осталось позади. Кстати, а как вы-то посетили этот страшный колодец?

– В общем, ничего особенного не произошло, – последовал ответ. – Мы с Брауном довольно легко поставили плиту на место, и он укрепил ее скобами, как вы и просили. Потом мы замазали ее грязью, чтобы это место ничем не выделялось на стене.

Единственное, о чем бы я хотел упомянуть и чего вы, очевидно, не заметили, это о резном изображении на колодце. Там была страшенная тварь, чем-то напоминавшая жабу, а под ней были два слова «Depostium custody»[47].

Школьная история

В курительной комнате двое мужчин предавались воспоминаниям о школьных днях.

– В нашей школе, – сообщил А., – на лестнице был след от ноги привидения. На что он походил? Да, в общем, ничего особенного он собой не представлял. Насколько я помню, просто след от ботинка с квадратным носком. Лестница была каменная. Правда, истории об этом призраке я так и не слышал. Странно, если подумать. Интересно, почему ее не придумали?

– Кто их знает, этих мальчишек. Они создают свою мифологию. Кстати, вот тебе тема – «Школьный фольклор».

– Да, хотя для нее мало материала. Думаю, что если посвятить себя изучению рассказов о привидениях, которые, например, рассказывают друг другу мальчишки в школах, то в результате выяснится, что все это – пересказ историй из литературы, причем сильно преувеличенный.

– Сейчас для этого подходят газеты «Странд» и «Пирсон».

– Несомненно. В то время их не существовало. Подумаем. Интересно, смогу ли я вспомнить хотя бы главные сказочки, которые слышал. Во-первых, дом с комнатой, где все хотели переночевать, а утром их находили стоящими в углу на коленях, и все, что они успевали сказать: «Я его видел», а потом тут же умирали.

– Не дом ли на Беркли-стрит?

– Очень может быть. Потом… человек, который ночью услышал шум в коридоре. Он открыл дверь и увидел, как кто-то ползет на четвереньках, а глаз у него висит на щеке. Еще… дай подумать… Да! Человек, которого нашли в своей кровати со следом подковы на лбу, и на полу под кроватью тоже были следы подковы. Причем совершенно непонятно почему. Затем еще леди… она закрыла дверь спальни в таинственном доме, а из-за балдахина тоненький голосок произнес: «Ну, вот, мы и остались вдвоем». Заметь, что ни у одной из этих историй нет ни объяснения, ни продолжения. Любопытно, рассказывают ли их до сих пор?

– Порядком… да еще с дополнениями, как я уже и говорил, заимствованными из журналов. А ты никогда не слыхивал о настоящем школьном привидении? Наверное, нет. Да и никто не слышал, кого бы я не спросил.

– Ты так говоришь, словно ты что-то знаешь.

– Честно говоря, не знаю, но вот что мне вспомнилось. Это случилось, когда я учился, тридцать лет назад, и как все это объяснить, понятия не имею.

Наша школа находилась неподалеку от Лондона. Она размещалась в огромном старинном особняке – белом здании, вокруг которого простирался красивый парк. В саду росли высокие кедры – точно таких полным-полно в долине Темзы – и древние вязы. Мы обычно там играли. Это место, наверное, очень красивое, но ведь мальчишки редко согласятся, что их школа что-то из себя представляет.

Я попал туда в сентябре в начале семидесятых и подружился с мальчиком-горцем МакЛеодом – он приехал в школу в один день со мной. Описывать его не стану. Главное, что мы очень сблизились. Ничем особенным среди других он не выделялся, книгами не увлекался, играми тоже, но меня он вполне устраивал.

Школа была большой, и в ней училось порядка ста двадцати – ста тридцати человек. Поэтому учителей было много, и они довольно часто менялись.

Однажды – то ли в третьем, то ли в четвертом классе – появился новый учитель. Его звали Сэмпсон. Высокий, полный, бледный человек с черной бородой. Он нам, кажется, понравился. Он много путешествовал и во время нескольких прогулок рассказывал нам удивительные истории, поэтому все старались идти с ним рядом. Еще я помню… о господи! Я только сейчас это вспомнил… у него был талисман на цепочке. Я как-то раз обратил на него внимание, и он дал мне его посмотреть. Это была, как я теперь понимаю, золотая византийская монета. На одной ее стороне был изображен какой-то император, другая же была абсолютно чистая, и он совершенно варварски вырезал на ней свои инициалы – Дж. У. С. – и дату: 24 июля 1865 года. Да, теперь я вспоминаю, он сказал, что нашел ее в Константинополе. Размером она была с флорин, может, чуть меньше.

И вот какой произошел первый непонятный случай. Сэмпсон преподавал латынь. А он всегда просил нас самих придумать предложение на какое-нибудь правило – это у него был такой метод обучения… наверное, хороший. Конечно, в таком случае ученики могут и гадость всякую написать, но Сэмпсон требовал от нас строгой дисциплины, и мы его слушались.

На этот раз он объяснял нам, как сказать по-латински «помнящий», и попросил нас сочинить предложение с глаголом «memino», «я помню».

Все в основном сочинили что-то самое обыкновенное, вроде «Я помню папу», «Он помнит книгу», ну и такую же чушь. Кажется, большинство написали «memino librum meum»[48], но МакЛеод все сидел и думал. А остальным-то хотелось поскорее сдать свои примеры и заняться чем-нибудь другим, ну и кто-то двинул его ногой под партой, а я, так как сидел рядом, его пихнул и прошептал, чтобы он поторапливался. Но он никакого внимания не обращал. Я посмотрел на его листок, а там чисто. Тогда я еще раз толкнул его локтем и сказал сердито, что он нас всех задерживает. Он вздрогнул и, казалось, очнулся, а потом очень быстро нацарапал пару строк и сдал листок вместе с остальными.

Так как он почти последним сдал свое задание, то, после того, как Сэмпсон сказал кое-какие слова тем, кто написал «memini scimus patri meo»[49], пробило двенадцать часов. И МакЛеоду пришлось остаться, потому что преподаватель как раз взял его листок на проверку. Я вышел из класса и стал его ждать.

Наконец он вышел, причем так медленно, что я сразу понял, что случилось что-то неприятное.

«Ну как?» – спросил я.

«Ничего не понимаю, – ответил МакЛеод, – Сэмпсон почему-то разозлился на меня».

«Ты что, написал какую-нибудь чушь?»

«Да нет, – сказал он. – По-моему, там все было правильно. Насколько я помню: Memento – ошибки нет, дальше генетив – memento putei inter quatuor taxos».

«Белиберда какая-то! – воскликнул я. – Зачем ты это накатал? Что это означает?»

«В этом-то и идиотизм, – сообщил МакЛеод. – Я и сам не очень понимаю. Оно как-то само пришло мне в голову, ну я и намазюкал. Но я, кажется, знаю, что оно значит. Потому что, как раз перед этим у меня в голове возникла картинка: кажется, это значит „помни колодец между четырьмя“… а как называются такие черные деревья с красными ягодами?»

«Рябина?»

«Первый раз слышу, – удивился МакЛеод. – Нет, сейчас сам вспомню… тисами».

«И что сказал Сэмпсон?»

«Он как-то очень странно себя повел. Прочитал и тут же вскочил, подбежал к камину и долго там молча стоял, спиной ко мне. А потом, не оборачиваясь, спросил тихо-тихо: „И как, по твоему мнению, это переводится?“ Я ответил, только никак не мог вспомнить, как называется это дурацкое дерево. Тогда он спросил, почему я это написал. Мне пришлось что-то придумать. После этого он спросил, давно ли я здесь учусь, где живут мои родители, ну и что-то там еще. Потом я ушел, но выглядел он пре-паршиво».

Больше мы, кажется, этот вопрос не обсуждали. На следующий день МакЛеод простудился и пришел в школу лишь через неделю или полторы. Прошел еще месяц, ничего особенного не произошло. Действительно ли Сэмпсон тогда испугался, как думал МакЛеод, было неясно – виду он не показывал. Сейчас-то я не сомневаюсь, что во всей этой истории было нечто странное, но детям-то где догадаться.

Затем произошло то же самое.

После того дня мы часто придумывали примеры на грамматику, но нагоняй получали, лишь когда делали ошибки.

Так вот, однажды мы проходили скукотищу, которая называется «предложениями с условным согласованием времен», ну, и нам велели придумать условное предложение с согласованием будущего. Придумали – не знаю, правильно ли там или нет, – и сдали наши листочки. Сэмпсон начал их просматривать. Вдруг он вскочил, выдавил какой-то звук и вылетел за дверь.

Минуты две мы сидели молча, а потом – наверное, мы поступили нехорошо – я и еще кто-то поднялись и пошли посмотреть, что у него на столе. Я, конечно, считал, что кто-то написал какую-нибудь гадость и Сэмпсон побежал жаловаться. Тем не менее я заметил, что он ничего с собой не взял.

Так вот, верхний лист был исписан красными чернилами, а ими никто не пользовался, да и почерк был незнакомый. Все посмотрели и поклялись, что писали не они. Тогда я пересчитал бумажки. И вот что интересно: их было семнадцать, а учеников – шестнадцать. Лишний листок я забрал себе, он до сих пор у меня. И знаешь, что там было написано. Ничего особенного и страшного, я бы сказал: «Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», то есть «Если не придешь ко мне, я сам к тебе приду».

– Ты не мог бы показать мне эту бумажку? – прервал рассказ слушатель.

– Могу, только вот что странно. Когда я в тот же день вынул ее из своего шкафчика – я на ней специально поставил ногтем отметку, чтобы не ошибиться, – там было пусто. Я ее храню и много раз пытался проверить, не написано ли все это симпатическими чернилами, но оказалось, нет.

Ладно, Бог с ней. Через полчаса Сэмпсон вернулся и сказал, что он плохо себя чувствует и отпускает нас. Затем осторожно подошел к своему столу и кинул взгляд на верхний лист… Наверное, он решил, что ему все привиделось. Во всяком случае, вопросов он не задавал.

Те полдня мы отдыхали, а на следующий день Сэмпсон явился в школу, как обычно.

А ночью произошло третье и последнее событие моей истории.

Мы – МакЛеод и я – спали в общей спальне в правом крыле здания. Сэмпсон же спал на первом этаже. Было полнолуние, где-то между часом и двумя – точно не помню, – меня кто-то разбудил, тряся за плечи. Это был МакЛеод. И в хорошеньком же состоянии он пребывал.

«Проснись! – кричал он. – Проснись! В окно Сэмпсона лезет вор!»

Как только я был в состоянии говорить, я предложил: «Давай разбудим и позовем остальных».

«Нет, не надо, – возразил он. – Я не уверен, кто это. Не шуми. Лучше встань и посмотри».

Я, естественно, встал и выглянул в окно – там, естественно, никого не было. Я так рассердился, что хотел наорать на МакЛеода, но только – не знаю почему – мне почудилось, что что-то не так, что там нечто такое, чего бы я не хотел видеть один.

Мы продолжали глядеть из окна. Я спросил МакЛеода, что именно он слышал или видел.

«Ничего не слышал, – ответил он, – но видел кого-то очень тощего и как будто мокрого, и… – Тут он оглянулся и зашептал так тихо, словно боялся собственного голоса: – По-моему, он был не живой».

Мы еще долго шептались и, наконец, легли спать. Больше в спальне никто не проснулся. Мы, наверное, даже заснули, но на следующий день ходили сонные.

А мистер Сэмпсон пропал. Его нигде не нашли, и думаю, что и по сей день никто о нем ничего не знает.

По размышлении самым странным мне видится то, что ни МакЛеод, ни я никому об этом не рассказали. Вопросов нам, разумеется, никто не задавал, а если бы даже и задали, думаю, мы ничего бы и не ответили: мы вообще были не в состоянии это обсуждать.

Вот все, – закончил рассказчик. – Это единственная известная мне школьная история о привидениях, но все же, мне кажется, это было привидение.

Продолжение этой истории может показаться слишком традиционным, тем не менее оно существует, и я хочу его изложить. Вышеприведенный рассказ слушали еще несколько человек, и один из них в этом же, а вероятно, и в следующем году отдыхал в загородном доме в Ирландии.

Как-то вечером владелец дома перевернул в курительной комнате ящик, набитый всяким хламом. Внезапно он взял маленькую коробочку.

– Вы ведь знаток старины, – произнес хозяин. – А ну-ка, объясните мне, что это такое.

Мой друг открыл коробочку и вынул оттуда тонкую золотую цепочку с каким-то предметом. Взглянув на предмет, он достал очки, дабы рассмотреть его получше.

– Каким образом она к вам попала? – поинтересовался он.

– Довольно необычным, – последовал ответ. – Вы ведь знаете тисовую рощу, поросшую кустарником. Так вот, примерно два года назад мы чистили старый колодец на прогалине, и угадайте, что мы там нашли?

– Неужели труп? – И гость занервничал.

– Именно, даже два.

– Святые Небеса! Два? А как они туда попали? И это было найдено на них?

– Да. Среди остатков одежды на одном из них. Пренеприятнейший случай, что бы там не послужило ему причиной. Один труп крепко обнимал другой. Должно быть, тридцать лет там пролежали… долго, в общем. Сами понимаете, колодец мы тут же засыпали. Вы можете разобрать, что там написано на этой монете?

– Могу, – сказал мой друг, поднося монету к свету (но надпись прочитал с трудом). – Кажется, «Дж. У. С., 24 июля 1865 года».

Розарий

Мистер и миссис Анструтер сидели в гостиной своего поместья Уэстфилд Холл в графстве Эссекс и завтракали. Они обсуждали планы на день.

– Джордж, – сказала миссис Анструтер, – съездил бы ты в Молдон и купил бы какие-нибудь вязаные изделия. Я уже говорила, что мне придется их продавать на ярмарке.

– Конечно, Мери, я съезжу, если ты хочешь, только я собирался поиграть в гольф с Джеффри Уильямсом. Ведь ярмарка лишь в следующий вторник.

– Ну и что, Джордж? Я полагала, ты сообразишь, что, если в Молдоне я не найду того, что мне надо, я буду вынуждена обратиться в другие магазины. А они, разумеется, пришлют сначала или что-нибудь дорогое, или некачественное. Но раз ты договорился с мистером Уильямсом, тогда конечно. Но ты мог бы меня предупредить.

– Ах, нет, нет, вообще-то я не договаривался. Я все понимаю. Я поеду. А ты чем займешься?

– Ну, после того как приведу в порядок дом, посмотрю местечко, где хочу разбить розарий. Кстати, поговори перед отъездом с Коллинзом. И покажи ему то место, которое я выбрала. Ты знаешь, где это?

– Не совсем, Мери. У дальнего края рядом с деревней?

– О господи, нет, дорогой мой Джордж. По-моему, я тебе ясно объяснила. Нет, это небольшая полянка в кустарнике рядом с тропинкой, ведущей к церкви.

– Ах да, это там, где когда-то, говорят, стоял летний домик. Где старая скамейка и столбы. Но тебе не кажется, что там темновато?

– Джордж, дорогой мой, позволь и мне иметь хоть толику здравого смысла и свои идеи о летнем домике мне не приписывай. Если избавиться от нескольких самшитовых кустов, то солнца там будет предостаточно. Все твои возражения мне прекрасно известны, уверяю тебя, что вовсе не собираюсь оголять это место. Просто я хочу, чтобы Коллинз убрал скамейки и столбы за час. Потом я сама туда приду. Надеюсь, ты с этим быстро управишься. А после ленча я займусь рисованием, а ты, если хочешь, сможешь пойти…

– Прекрасная мысль… замечательная! Да, ты закончишь рисунок церкви, Мери, а я сыграю партию.

– Вообще-то я хотела сказать, что ты мог бы навестить епископа, но, по-видимому, мои все предложения никуда не годятся. Ну а теперь отправляйся, а то так весь день пройдет.

Лицо мистера Анстругера, которое стало тяготеть к удлинению, вновь сократилось, и он поспешно покинул комнату. Вскоре из коридора послышался его голос, раздающий указания. Миссис Анструтер, величественная дама лет пятидесяти, после вторичного изучения утренней почты возобновила хлопоты по дому.

Через несколько минут мистер Анструтер с Коллинзом, которого первый обнаружил в оранжерее, направлялись к месту предполагаемого розария.

Я плохо разбираюсь в вопросе, каковыми должны быть условия для подобного типа цветников, но склоняюсь к мысли, что миссис Анструтер несмотря на то, что считала себя «прекрасным садовником», плохо выбрала место для воплощения своего замысла. Поляна была маленькая и заболоченная. С одной стороны она граничила с тропинкой, с другой – ее окаймляли густые заросли самшита, лавра и других вечнозеленых кустарников. Земля была почти полностью лишена травяного покрова и поражала своей чернотой. При виде обломков грубых скамеек и потрескавшегося дубового столба, возвышавшегося примерно посередине поляны, догадка мистера Анструтера о том, что когда-то тут стоял летний домик, переросла в уверенность.

Оказалось, что Коллинза не поставили в известность о намерениях хозяйки относительно данного участка земли, а узнавши, энтузиазма он не проявил.

– Я, конечно, быстро уберу эти скамейки, – сказал он. – Место это они не красят, мистер Анструтер, да и сгнили давно. Вот поглядите, сэр, – и он отломал большой кусок, – совершенно гнилая. Да, я их уберу.

– И столб, – добавил мистер Анструтер, – его тоже надо убрать.

Коллинз сделал шаг, потряс руками столб, а потом почесал подбородок.

– Твердо он стоит, этот столб, – сообщил он. – Наверное, много лет так стоит, мистер Анструтер. Так быстро, как скамейки, я его не уберу.

– Но твоя хозяйка хочет, что здесь все было убрано за час, – возразил мистер Анструтер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой:

– Простите, сэр, вы сами-то попробуйте. Нет, сэр, никто не может сделать то, чего он не может, правильно? Я могу вытащить этот столб к чаю, сэр, но только придется долго копать. Сэр, сами видите… чтобы вытащить столб, земля должна быть мягкой, как навоз, простите за выражение, сэр. Мы с мальчишкой постараемся. Но еще скамейки, – рассуждал Коллинз так, словно план расчистки участка принадлежал исключительно ему. – Можно приволочь тележку и убрать их примерно за час, если разрешите. Только…

– Только что, Коллинз?

– Ну, я должен выполнять приказы… и ваши… и кого-нибудь еще (последние слова были добавлены с некоторой поспешностью), но, извините, сэр, я бы не стал тут разбивать розарий. Вы только гляньте на самшит, калину, они же совсем свет загораживают.

– Да, но мы и от них избавимся.

– Ах, избавитесь! Да, конечно, но… простите, мистер Анструтер…

– Извини, Коллинз, но мне пора. Машина уже подъехала. Хозяйка тебе все сама объяснит. Я скажу ей, что ты все уберешь к полудню. До свидания.

Коллинз остался почесывать подбородок. Миссис Анструтер выслушала отчет с недовольством, но не стала настаивать на изменении планов.

К четырем часам она, отпустив мужа играть в гольф, справившись с Коллинзом и другими обязанностями, приказала отнести складной стул и зонтик на нужное место и села рисовать церковь. Но тут на тропинке возникла горничная, которая сообщила, что в гости пришла мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс принадлежала к оставшимся в живых членам семейства, у которого чета Анструтеров и приобрела Уэстфилдское поместье несколько лет тому назад. Мисс Уилкинс проживала неподалеку, на этот раз она пришла попрощаться.

– Узнай у мисс Уилкинс, не будет ли она столь любезна прийти сюда, – попросила миссис Анструтер, и вскоре появилась дама зрелых лет, мисс Уилкинс.

– Да, завтра я покидаю Эшиз и смогу рассказать брату, как чудесно изменилось поместье. Ему, правда, немножко жаль старого дома – как, впрочем, и мне, – но сад стал и вправду восхитительным.

– Мне приятно слышать ваши слова. Но с переменами мы еще не покончили. Пойдемте, я покажу вам, где хочу разбить розарий. Это совсем рядом.

Мисс Уилкинс была подробно ознакомлена с проектом, но мысли ее явно бродили где-то еще.

– Да, очаровательно, – наконец несколько рассеянно произнесла она. – Простите, я немного задумалась, миссис Анструтер. Я очень рада, что побывала в этом месте до того, как здесь все изменилось. У нас с Фрэнком произошла тут просто романтическая история.

– Да ну? – улыбнулась миссис Анструтер. – Расскажите, пожалуйста. Наверняка что-нибудь оригинальное и прелестное.

– Да нет, не очень прелестное. Мне это все казалось всегда занятным. Потом мы сюда поодиночке не приходили, и я не уверена, что оно и сейчас не вызывает у меня тревогу. То, что случилось, трудно выразить словами – мне, во всяком случае, – а если рассказать непонятно, то все это может показаться глупостью. Я лишь некоторым образом в состоянии объяснить, какой ужас испытывали мы в этом месте, когда были одни.

Это произошло осенним вечером после жаркого дня. Фрэнк куда-то пропал, и я искала его, чтобы позвать пить чай. И когда я шла по этой тропинке, я вдруг его увидела. Он не прятался в кустах, как я думала, а сидел на скамейке в старом летнем домике – вы знаете, здесь раньше был летний домик – прямо в углу и спал. И у него было такое страшное лицо, что я решила, что он заболел или даже умер. Я стала трясти его и звать, он проснулся, с воплем. Поверьте мне, бедный мальчик, казалось, был вне себя от страха.

Мы быстро пошли домой, а ночью он почти не спал и был в ужасном состоянии. Насколько я помню, с ним даже кто-то сидел. Он быстро пришел в себя, но долго не хотел мне рассказывать, что же с ним случилось.

Наконец он признался, что ему приснился очень странный бессвязный сон. Он не видел, что происходит вокруг него, а ощущал, причем очень явно. Сначала он стоял в огромной комнате, где было полно народу, и кто-то, сидевший напротив него, «очень властный», задавал ему вопросы, а он понимал, что это очень важно, но, что бы он ни отвечал, кто-то – человек ли напротив или еще кто в комнате – казалось, как он рассказывал, что-то имеет против него. Голоса звучали как будто издалека, но кое-то он запомнил: «Где вы были девятнадцатого октября?», «Это ваш почерк?» и так далее. Теперь-то я понимаю, что ему снился суд. Но мы никогда не читали газет, и поэтому непонятно, каким образом маленький мальчик так отчетливо представлял себе процесс судопроизводства. Все время, как он говорил, он пребывал в тревоге, был подавлен и ощущал полную безнадежность (хотя я не уверена, что тогда он употреблял именно эти слова). Затем был перерыв, во время которого он ощущал себя очень усталым и несчастным.

А потом возникла другая картинка. Он выходил на улицу темным сырым утром. Шел снег. Это было на улице или, во всяком случае, среди домов. И он осознавал, что там очень много народу. Потом его подняли по скрипучей деревянной лестнице на какую-то площадку, но разглядеть он был в состоянии лишь маленький костер рядом с ним. Некто, кто держал его за руку, отпустил ее и пошел к костру, и тут ему стало так страшно – это была самая страшная часть его сна, – что, если бы я его не разбудила, он не знал, что бы с ним случилось.

Необычный сон для ребенка, вы согласны? Такая вот история.

В том же году мы с Фрэнком тут сидели, я была в беседке. Солнце стало садиться. И я послала Фрэнка узнать, не пора ли пить чай. Я же хотела дочитать главу. Фрэнка долго не было, а темнело так быстро, что мне пришлось склониться над книгой, чтобы разбирать слова. И вдруг я поняла, что кто-то мне что-то шепчет на ухо. Все, что я смогла разобрать, было вроде: «Тяни, тяни. Я стану толкать, а ты тянуть».

От страха я вскочила. Голос, чуть громче шепота, звучал свирепо и злобно, хотя шел он издалека, словно из сна Фрэнка. Но несмотря на свой страх, я стала искать место, откуда доносился этот голос. И… я знаю, это покажется глупым, но я говорю правду… когда я приложила ухо к старому столбу – он был частью скамейки, – я услышала этот голос сильнее. Я настолько была в этом уверена, что достала из рабочей корзинки ножницы и сделала на столбе глубокие пометки. Понятия не имею зачем.

Между прочим, интересно, уж не тот ли это столб… Да, кажется, вот пометки… хотя… Во всяком случае, он очень похож на наш.

Когда отец узнал, как мы тут перепугались, он сам пошел сюда, и тотчас же беседка была снесена.

Помню разговор отца с одним человеком, который выполнял в доме случайную работу, и этот старик сказал: «Не бойтесь, сэр, он крепко стоит, если только его кто-нибудь не вытащит». Но когда я спросила, о чем идет речь, мне ничего толком не ответили. Может быть, отец или мать мне бы рассказали, когда я выросла, но, как вам известно, они оба умерли, когда мы были еще детьми. Должна заметить, мне всегда все это казалось странным, и я часто расспрашивала стариков в деревне, но то ли они ничего не знали, то ли не хотели говорить.

Боже, боже, я, наверное, утомила вас своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка вызвала у меня столько мыслей. Вы только вообразите, чего мы не придумывали в детстве. Что ж, дорогая миссис Анструтер, мне пора. Надеюсь, зимой встретимся в городе?

К тому же вечеру скамейки и столб были убраны, а земля вскопана.

Поздним летом погода, как говорится, бывает неустойчивой, и во время обеда миссис Коллинз пришла попросить немножко коньяка, так как ее муж подхватил неприятную простуду и она боялась, что на следующий день он не сможет работать.

Утром же миссис Анструтер пребывала отнюдь не в мирных раздумьях. Она была уверена, что ночью на участке побывали хулиганы.

– И еще, Джордж, как только Коллинз появится, прикажи ему что-нибудь сделать с этими совами. Они так кричали, а одна наверняка устроилась прямо перед нашим окном. Если она влетит, я просто с ума сойду – она, должно быть, очень большая, судя по голосу. А ты разве не слышал? Ну, разумеется, ты, как всегда, крепко спал. Но все же, должна заметить, Джордж, ты плохо выглядишь.

– Дорогая, я чувствую себя слабым. Ты не представляешь, какие мне снились сны. Когда я проснулся, я был не в состоянии даже говорить о них, и, если бы сегодня не было так солнечно и ярко, я бы побоялся их вспоминать.

– Послушай, Джордж, хочу заметить, что на тебя это совсем не похоже. Возможно, ты вчера съел…

нет, ты ел то же, что и я, если только не в этом гнусном клубе. Ты ел там что-нибудь?

– Нет, нет, ничего, только выпил чашку чая да съел хлеб с маслом. Я действительно не знаю, как объяснить мой сон. Ну, ты ведь знаешь, как можно объяснять сны, вспомнив, что видел или что читал. Послушай, Мери, мне снилось… если тебе интересно…

– Мне интересно, Джордж. Рассказывай, я остановлю тебя, когда понадобится.

– Ладно. Только видишь ли, его нельзя назвать ночным кошмаром в обычном смысле этого слова, потому что никто со мной не разговаривал, да и не трогал, и тем не менее все это было так реально, прямо страшно. Сначала я сидел, нет, ходил по какой-то старой комнате с панелями. Там был камин, в нем горели бумаги, а я почему-то сильно беспокоился. Кто-то… кажется, слуга… я помню, как сказал ему: «Лошадей, да побыстрее». Потом я ждал, и тут услышал, как несколько человек поднимаются наверх. Был такой шум, будто шпоры стучат о дощатый пол. Дверь отворилась, и произошло то, чего я ждал.

– Да, и что же?

– Понимаешь, не знаю. Какое-то нервное потрясение обычно выводит тебя из кошмара. Ты либо просыпаешься, либо все исчезает. Потом я оказался в большой, с темными стенами комнате… и, по-моему, тоже с панелями. Там была куча народа, и я, совершенно очевидно…

– Тебя, как я понимаю, судили, Джордж.

– О господи! Да, Мери, тебе что, тоже снился этот сон? Как странно!

– Нет, нет. Я почти не спала. Продолжай, Джордж, я потом тебе все объясню.

– Хорошо, меня действительно судили, и вопрос, без сомнения, стоял о жизни и смерти – я это чувствовал. Никто не выступал в мою защиту, и где-то сидел самый страшный человек… на скамье; и должен заметить, что именно он и издевался надо мной самым бесчестным образом и извращал все мои ответы. А какие гадкие вопросы он задавал!

– Какие?

– Ну, где я был в определенные дни; про письма, которые я якобы писал; почему я уничтожил какие-то бумаги. А когда я отвечал, он прямо-таки запугивал меня своим смехом. Не знаю, как объяснить тебе, Мери, но это был настоящий кошмар. Я совершенно уверен, что такой человек существовал когда-то в действительности, и каким же он, должно быть, был негодяем Он говорил такое…

– Спасибо, но об этом я не желаю слушать. Я могу и сама сходить на поле для гольфа. И чем же это кончилось?

– Меня осудили – он все сделал для этого. Мне бы очень хотелось, Мери, передать тебе то напряжение, которое последовало затем и, как мне казалось, никак не прекращалось. Я все ждал и что-то писал. Я знал, что это для меня крайне важно. Я ждал ответа, а он не пришел, и вот я вышел…

– Ага!

– Почему ты так говоришь? Ты что, знаешь, что я видел?

– Был серый холодный день, шел снег, и где-то рядом с тобой горел костер?

– Боже милостивый, да! Тебе смылся этот сон! Разве нет? Тогда странно! Да, меня казнили за государственную измену. Помню, я лежал на соломе и меня сильно трясло, потом я должен был подняться по ступенькам, и кто-то держал меня за руку, помню, как вижу кусок лестницы и слышу крики толпы. Наверное, я теперь не смогу выдержать толпу и ее крики. Тем не менее до главного, к счастью, дело не дошло. Сон прервался, и у меня в душе как будто прогрохотало. Но, Мери…

– Я знаю, что ты хочешь меня спросить. По всей видимости, это что-то вроде чтения мыслей. Вчера заходила мисс Уилкинс и рассказала мне о сне, который ее брат видел в детстве, когда они жили здесь, и я, безусловно, о нем думала, когда проснулась ночью от этих ужасных криков совы и хохота этих типов в кустарнике (кстати, проверь, не натворили ли они там чего-нибудь, и сообщи в полицию). Так вот, я предполагаю, что, когда ты спал, мои мысли невероятным образом попали тебе в голову. Да, все это очень странно, и мне жаль, что я доставила тебе столь беспокойную ночь. Тебе следует провести сегодняшний день на свежем воздухе.

– Да сейчас-то все в порядке, но я схожу в клуб и, может, поиграю. А что будешь делать ты?

– У меня полно дел, и если мне не помешают, после обеда займусь рисованием.

– Правда… мне так хочется увидеть твой рисунок.

В кустарнике все оказалось в порядке. Мистер Анструтер с легким интересом обозрел местоположение будущего розария – выкорчеванный столб все еще лежал на земле, рядом зияла яма.

Коллинз, как выяснилось, чувствовал себя получше, но работать был еще не в состоянии. Он, через жену, выразил надежду, что ничего неправильного не сделал. Миссис Коллинз добавила, что в Уэстфилде слишком много треплют языками, особенно старики – такое впечатление, что они живут в приходе дольше, чем другие.

Но установить, что было сказано, так и не удалось. Известно было лишь одно: Коллинза это сильно расстроило и все это была чушь собачья.

Подкрепившись ланчем и коротким сном, миссис Анструтер удобно устроилась на своем стульчике на тропе, ведущей сквозь кустарник к воротам церковного двора. Любимыми объектами для зарисовок числились деревья и здания, а с этого места хорошо были видны и те, и другие.

Она порядком потрудилась, и к тому времени, как лесистые холмы с запада начали загораживать солнце, рисунок стал выглядеть очень неплохо. Она бы и продолжала свое кропотливое занятие, но стало быстро темнеть. Заключительные штрихи придется отложить на завтра.

Она встала и двинулась к дому, на ходу останавливаясь, дабы полюбоваться прозрачным зеленым небом на западе.

Пробираясь сквозь темные кусты, она замерла у выхода на лужайку и, бросив взгляд на спокойный вечерний пейзаж, подумала, что на горизонте, должно быть, виднеется башня одной из церквей Рутинга.

Тут слева в самшитовом кусте прошуршала птица (наверное), она обернулась и вздрогнула – из куста на нее глазела маска, как ей показалась в первую секунду, которую надевают пятого ноября.

Миссис Анструтер стала вглядываться.

Это была не маска. Это было лицо – огромное, гладкое и розовое. По его лбу катился градом пот, скулы были чисто выбритыми, а глаза закрытыми. Еще миссис Анструтер запомнила, причем так детально, что воспоминание об этом впоследствии доставляло ей немало мук, что рот у лица был открыт и между губами торчал один-единственный зуб. Потом лицо исчезло в черном кусте. Достигнув спасительного дома и захлопнув дверь, миссис Анструтер упала в обморок.

После недельного пребывания в Брайтоне чета Анструтеров получила письмо от Эссекского археологического общества.

Оно содержало в себе запрос, владеют ли они портретами определенных исторических лиц, которые планируется включить в будущую книгу об эссекских портретах, публикуемую при содействии Общества.

К письму было приложено второе – от секретаря. Meжду прочим там было написано:

Особенно нас интересует, имеется ли у вас оригинал гравюры, фотографию которой я прилагаю. На ней изображен сэр… лорд главный судья времен царствования Карла II.

Попав в опалу, он, как вам безусловно известно, поселился в Уэстфилде, где и умер от угрызений совести.

Вам наверняка будет интересно узнать, что в приходских книгах, правда Рустинга, а не Уэстфилда, недавно была обнаружена любопытная запись. В ней сообщается, что после его смерти в приходе наблюдалось такое волнение, что, дабы похоронить отставного судью, викарий Уэстфилд собрал всех приходских священников Рутинга.

Что они и сделали. Запись кончается словами: «Кол вбит в поле, граничащее с церковным двором Уэстфилда, с западной стороны».

Будьте добры, сообщите нам, известно ли вам какое-нибудь предание, связанное с этой историей.

Вложенная фотография вызвала у миссис Анструтер сильное нервное потрясение. После чего было решено, что зиму она проведет за границей.

Мистер же Анструтер, вернувшись в Уэстфилд, дабы дать необходимые указания, поведал всю историю приходскому священнику (старому джентльмену), но тот нисколько не удивился.

Вообще-то мне удалось кое-что разузнать, частично от стариков, а частично из того, что я видел на вашем участке. Мы ведь тоже до некоторой степени пострадали.

Да, поначалу было плохо: совы, как вы говорите, и говорящие где-то люди. Однажды ночью это происходило в этом саду, а в другие около остальных домиков. Но в последнее время это стало происходить редко, думаю, так все и заглохнет.

В наших приходских книгах записано лишь о захоронении.

Еще там есть запись, которую я прежде принимал за надпись на фамильном гербе, но, когда я в последний раз изучал ее, я обратил внимание, что она добавлена гораздо позже и под ней инициалы приходского священника конца семнадцатого века: А. К. – Августин Кромптон. Вот, посмотрите – «quieta non movere»[50]. Я предполагаю… ну, вообще-то трудно сказать, что именно я предполагаю.

Рунические ставы[51]

15 апреля190… года

Уважаемый сэр!

Советом Ассоциации <…> я уполномочен информировать Вас, что проект доклада на тему «Истина об алхимии», с которым Вы любезно предложили выступить на нашем следующем заседании, будет Вам возвращен, поскольку Совет не считает возможным включить его в программу.

Остаюсь Вашим покорнейшим слугой,

секретарь.

18 апреля

Уважаемый сэр!

С сожалением должен уведомить Вас, что большая занятость не позволяет мне встретиться и обсудить предмет предложенного Вами доклада. Точно так же наши правила не разрешают поставить этот вопрос на рассмотрение комитета нашего Совета, на чем настаиваете Вы. Смею Вас заверить, что представленный Вами проект был подвергнут самому тщательному рассмотрению и был отклонен лишь после консультации с наиболее квалифицированным экспертом. Личные мотивы никоим образом не повлияли на решение Совета.

Остаюсь Вашим покорнейшим слугой…

20 апреля

Секретарь Ассоциации <…> сообщает уважаемому мистеру Карсвеллу, что назвать ему имена лиц или лица, на чье рассмотрение был представлен доклад мистера Карсвелла, не представляется возможным, а также снимает с себя обязанности по поддержанию этой переписки в дальнейшем.

* * *

– Кто он такой, этот Карсвелл? – поинтересовалась жена секретаря Ассоциации. Она зашла к нему на работу и из праздного любопытства взяла со стола последнее из писем, которое только что принесли от машинистки.

– Обиженный человек, радость моя. Обиженный – и потому очень сердитый. Больше мы ничего о нем не знаем, кроме того, что это малый отличного достатка. Проживает он в Лаффордском аббатстве, судя по адресу, что в графстве Уорикшир, практикует алхимию и жаждет рассказать об этом всему свету. Как-то так. Не хотел бы я иметь дело с этим… естествоиспытателем… в ближайшую неделю, а то и две. Ты готова? Можем идти.

– И почему он держит обиду на тебя? – спросила жена секретаря.

– Пустячное дело. Он прислал рукопись доклада для следующего заседания, и мы ее показали Эдуарду Доннингу – едва ли не единственному на всю Англию специалисту во всех этих тонких материях. По его мнению, доклад интереса не представлял. Мы отвергли предложение Карсвелла, и с тех пор он стал забрасывать меня письмами. В последнем он потребовал назвать имя человека, на чье рассмотрение мы отдавали его белиберду. Мой ответ ты только что видела. Но только, ради всего святого, никому не рассказывай…

– Естественно, не буду! Неужто ты думаешь, что я на такое способна? Я сама от всей души надеюсь, что ему никогда не станет известно имя бедного мистера Доннинга.

– И в чем, скажи мне на милость, мистер Доннинг «бедный»? На самом деле вполне себе счастливчик этот Доннинг – у него уйма интересов, уютный дом, в достатке времени для свободного распоряжения.

– Я лишь имела в виду, что было бы весьма огорчительно, если бы тот человек узнал о нем и стал бы ему досаждать.

– Вот тут ты права! В таком случае ему действительно будет не позавидовать…

Супруги обедали в тот день в гостях у друзей из Уорикшира, и жена секретаря сразу же решила, что допросит их с пристрастием о мистере Карсвелле. Но ей даже не пришлось аккуратно подводить разговор к этой теме, потому что уже в самом начале обеда хозяйка сказала мужу:

– Сегодня утром я видела нашего лаффордского аббата!

Хозяин присвистнул:

– Неужели? Каким же ветром его сюда занесло?

– Одному Богу ведомо. Он выходил из ворот Британского музея, когда я шла мимо.

Вполне естественно, что жена секретаря поинтересовалась, о настоящем ли аббате идет речь.

– Нет, конечно, моя дорогая. Это всего-навсего наш сосед в Уорикшире – несколько лет назад купил Лаффордское аббатство. По-настоящему его зовут Карсвелл.

– Он ваш приятель? – спросил секретарь, украдкой взглянув на жену.

Вопрос спровоцировал долгие излияния. Ничего положительного об этом Карсвелле сказать было нельзя. Никто толком не знал, чем он занимается. Слуги у него подобрались один ужаснее другого. Поговаривали, что он сам придумал для себя веру с неведомыми, но странными ритуалами.

– Был он крайне обидчив и злопамятен, никому ничего не прощал, да и лицом он обладал отвратительным. Он в жизни не сделал ни одного доброго дела… От него только вред.

– Ты несправедлива к нему, дорогая, – перебил жену хозяин дома. – Вспомни хотя бы вечер, который он устроил для ребятишек.

– Вот уж действительно стоит вспомнить! Это отлично характеризует Карсвелла. Нет, Флоренс, ты только послушай. В первую же зиму, как наш чудный сосед перебрался в Лаффорд, он написал письмо настоятелю тамошней церкви – мы не из его прихода, но знакомы с ним отлично – и предложил показать школьникам картинки из волшебного фонаря. Дескать, у него есть совершенно новые, такие будут детишкам интересны. Отец Фаррер – так звали священника – был немало удивлен, поскольку с самого начала было видно, что мистер Карсвелл детей не любит. Он все время жаловался, что они нарушают пределы его владений. Однако предложение приняли. Священник решил сам присмотреть за порядком.

Потом он рассказал, что возблагодарил Всевышнего, что его собственные дети на вечере не присутствовали, потому что этот мистер Карсвелл затеял все лишь с целью напугать бедную деревенскую детвору до смерти, и если бы ему дали довести дело до конца, он бы того добился! Начал он с вполне невинной сказки про Красную Шапочку, но даже в ней, рассказывал отец Фаррер, волк был показан таким чудовищем, что самых маленьких детей пришлось срочно увести.

Свой рассказ Карсвелл сопровождал настолько правдоподобным волчьим воем, что добрейший Фаррер был поражен: никогда прежде не слышал более диких звуков. Все те литографии, что показывал Карсвелл, были чрезмерно искусно выполнены – и как только он добился такого реализма? Трудно себе представить, где он их нашел. Представление продолжалось, всякая новая история оказывалась жутче предыдущей, и вот дело дошло до картинок, показывающих, как некий мальчик идет через принадлежащий Карсвеллу лаффордский парк. Дети смотрели в немом оцепенении. Каждому мальчишке места были знакомы. И вот все увидели, как за этим мальчиком кто-то сначала крадется, потом начинает преследовать, нападает… и буквально разрывает на части! Этакое жуткое скачущее чудище в белом – под конец его можно было видеть очень отчетливо. Отцу Фарреру оно потом несколько ночей подряд являлось в кошмарах, и ему даже не хотелось думать, какое впечатление все это могло произвести на ребят. Допустить продолжения в тот вечер отец Фаррер, конечно, не мог и в самых резких тонах сказал об этом Карсвеллу. «Пора закончить этот ужас, – сказал он, – детям нужно отправляться по домам». На что Карсвелл с усмешкой ответил: «Будь по-вашему!» – и следующий кадр из фонаря явил сотни копошащихся змей, огромных сколопендр и каких-то крылатых гадов. Непостижимым образом он сделал так, что у всех создалась иллюзия, будто эта нечисть ползет с экрана в комнату. При этом невесть откуда доносились какие-то шипящие звуки. Понятно, что дети в панике повскакивали со стульев и дали стрекача. Образовалась давка в дверях, было набито немало шишек. Едва ли кто-либо из малышей сомкнул в ту ночь глаза. Разумеется, шуму эта история наделала в деревне много, многие матери излили гнев на бедного Фаррера, а отцы перебили бы в доме Карсвелла все витражные окна, не будь то делом уголовно наказуемым. Вот каков мистер Карсвелл, наш «лаффордский аббат»; сами понимаете, что общаться с ним никто не горит желанием.

– Да, он определенно закоренелый девиант, – заметил хозяин. – Я никому не пожелал бы перейти ему дорогу.

– Скажите, – спросил секретарь, – не он ли лет десять назад издал книгу с названием «Экскурс в колдовство»? Или я его с кем-то путаю?

– Это он. Помните, какие она получила отклики?

– Еще как! Я даже знал автора самой ядовитой из них. Кстати, и вы должны – он ведь учился с нами в колледже Святого Иоанна, мы были погодками. Джон Гаррингтон, так его звали.

– Верно, я его прекрасно помню, но о нем уже долгое время ни слуху ни духу.

– Видите ли, однажды он упал с дерева и сломал себе шею.

– Вот как! – ахнула одна из дам. – Как его угораздило?

– Загадка; никто не знает, что могло заставить его забраться так высоко. Представьте, возвращается этот человек одним прекрасным вечером домой. Никакая опасность его не подстерегает, в округе его хорошо знают и даже любят. И вдруг он бросается бежать как сумасшедший, теряет шляпу и трость, карабкается на дерево, влезть на которое непросто, а человек он был вовсе не спортивного склада. Подламывается сухая ветка, и он летит вниз. Так его и находят на следующее утро – мертвым, с выражением смертельного ужаса на лице. Ясно, что за ним кто-то гнался. Предполагали, что это могла быть бешеная собака или сбежавший из зверинца дикий зверь, но только эта версия не подтвердилась. Было это в 1889 году, и, насколько мне известно, с тех самых пор его брат Генри – он мне знаком по Кембриджу, но вы с ним вряд ли встречались – пытается подобрать хоть сколько-нибудь складное объяснение его смерти. Он уверяет, что при том присутствовал злой умысел, но, право, трудно даже вообразить, в чем он мог заключаться.

Через какое-то время разговор снова зашел об «Экскурсе в колдовство».

– Кто-нибудь видел эту книгу? – спросил хозяин.

– Не только видел, но и потрудился прочесть ее от корки до корки, – сказал секретарь.

– И что же, она действительно так плоха, как все твердят?

– Если говорить о стиле и композиции, совершенно безнадежна и в этом заслужила всю уничижительную критику, которую получила. Но, помимо всего прочего, от книги веет чем-то зловещим. Автор всерьез верит в то, о чем пишет, и я бы не удивился, если бы узнал, что известную часть всех этих мистических практик он испробовал сам.

– Что касается меня, то я читал только рецензию Гаррингтона и должен сказать, что, будь я автором этой книги, у меня навсегда пропала бы охота браться за перо.

– Видно, с Карсвеллом этого не произошло… но, боже мой, уже половина четвертого! Нам пора!

По дороге жена секретаря сказала:

– Я очень надеюсь, что этот жуткий тип не проведает, кто именно отклонил его доклад.

– Он едва ли сможет узнать имя. Сам Доннинг будет молчать, поскольку дело это конфиденциальное, то же могу сказать о членах Совета. Вычислить же Доннинга Карсвеллу не удастся, поскольку он еще ничего опубликовал на эту нему. Единственная опасность кроется в том, что Карсвелл начнет вынюхивать у библиотекарей Британского музея, кто интересовался литературой по алхимии. Не могу же я упросить их не упоминать Доннинга? Это только еще больше развяжет им языки. Будем надеяться, что это не придет ему в голову.

* * *

Карсвелл, однако, оказался человеком сообразительным.

И все вышеизложенное оказалось лишь преамбулой к долгой жуткой истории.

Как-то вечером на той же неделе Эдуард Доннинг возвращался из Британского музея к себе домой – на задворки города. Жил он одиноко в собственном уютном доме, который вот уже много лет кряду обслуживали две прекрасные женщины. Тратить слова на описание внешности этого господина ни к чему – куда уместнее заострить внимание на его поездке домой. От станции, куда его доставил поезд, оставалось еще с пару миль проехать трамваем; конечная остановка находилась всего в трехстах ярдах от порога дома Доннинга. За день он изрядно устал от чтения, и все, что ему оставалось, – от нечего делать рассматривать рекламные объявления при тусклом свете. Их он уже успел хорошо изучить, частенько ездя этим трамвайным маршрутом, находя при этом, что большинство их (и в особенности похвалы Королевского колледжа в адрес антипиретиков Ламплоу[52]) составлено безо всякой фантазии. Но на этот раз он вдруг заметил новое объявление, висевшее в самом дальнем углу вагона. Со своего места он мог видеть голубые буквы на желтом фоне, но прочитать сумел только имя – Джон Гаррингтон – и какую-то дату. Что-то показалось любопытным для Доннинга в этой бумажке, и он перебрался ближе, откуда можно было прочитать все.

Объявление действительно оказалось крайне необычное. В нем говорилось: «Светлой памяти Джона Гаррингтона, почетного члена Фарадеевского общества из усадьбы Лавры в Эшбруке. Умер 18 сентября 1889 года. Ему было отпущено три месяца».

Вагон остановился. Мистер Доннинг, который недоуменно изучал голубые буквы на желтом листке, поднялся, и только тогда, когда к нему подошел кондуктор.

– Извините, – сказал ему Доннинг, – я рассматриваю эту рекламу. Очень странная, как на ваш взгляд?

Кондуктор медленно прочитал надпись.

– Надо же, – произнес он, – никогда не видел такую прежде. Верно, кому-то шутки шутить вздумалось. Хулиганы!

Он сунул указательный палец в рот, смочил слюной и потер объявление сначала с одного, потом – с другого краешка.

– Нет, – сказал он обескураженно, – его не просто налепили. Оно между стеклами, как и положено. Смотрите сами, сэр.

Доннинг тронул стекло перчаткой и вынужден был согласиться.

– Кто отвечает у вас за рекламу и дает разрешение на ее размещение? – спросил он затем. – Не могли бы выяснить, откуда это взялось?

В этот момент вмешался вагоновожатый:

– Ты там заснул, Джордж? Нам пора трогаться.

– Знаю! – крикнул кондуктор. – Но ты бы лучше пришел сюда и посмотрел. Здесь у нас под стеклом…

– Что под стеклом? – спросил вагоновожатый, подходя. Он посмотрел на объявление. – Гаррингтон, хм… И чего тут такого?

– Я как раз спросил, кто у вас отвечает за рекламу и как сюда попало это, – повторил Доннинг.

– Это в контору, сэр. Там есть такой мистер Тимс. По-моему, это как раз тот, кто вам нужен. Я с ним сегодня поговорю. Завтра вы сможете все узнать, сэр, если снова нашим трамваем проедетесь.

В тот вечер более ничто не произошло. Доннинг попробовал сыскать на карте Эшбрук и обнаружил его в Уорикшире. Наутро он снова отправился в Лондон. В час пик народу в трамвай набилось столько, что поговорить с кондуктором не представилось шанса. Доннинг смог только убедиться, что от объявления не осталось и следа.

На закате дня ему, однако, пришлось решать еще одну загадку. Он опоздал к своему поезду и решил дойти до дома пешком. Поздно вечером он сидел у себя в кабинете и успел уже забыть о нелепой рекламе, когда к нему провели двух трамвайщиков, во что бы то ни стало желавших его видеть по поводу рекламы. В них он сразу узнал давешних кондуктора и вагоновожатого. Предложив им выпить, Доннинг осведомился, виделись ли его гости с мистером Тимсом.

– Да, сэр, – сказал кондуктор. – Потому-то мы, извините, к вам и пришли. – Он явно был красноречивее своего коллеги. – Слышали б вы, какими словами мистер Тимс бранил Вильяма. Ты, говорит, врешь, говорит, не может быть такого объявления. Никто подобного не помещал, никто за него не платил и даже с нами не разговаривал. Уважаемый мистер Тимс рассердился, подумал, что мы над ним издеваемся. Тогда мы сказали мистеру Тимсу, что это святая правда и объявление-то висит. Но тот не дурак, начинает вправлять мозги – покажи мне, мол, эту рекламу. Ну, пошли мы. Заходим в вагон, глядь, а там ничего. Но вы, сэр, помните – я даже тер этот листок пальцем.

– Стекло разбили? – предположил Доннинг. – А потом объявление вынули?

– Ничего подобного, – ответил ему кондуктор. – Я тоже сначала думал о разбитом стекле, но оно целехонько, да и раму не открывал никто. Чертовщина какая-то, трудно даже сказать, как такое может быть.

– А что же мистер Тимс?

– Какими только словами он нас не костерил, и поделом. Но только вот что мы потом с Вильямом подумали. Помните же, что там было написано, сэр?

– Конечно. И, как я понимаю, вы хотите, чтобы я переговорил с этим вашим мистером Тимсом?

– Верно угадали, что и говорить. Приятно иметь дело с настоящим джентльменом. – Вильям искренне обрадовался возможности оправдаться в глазах начальства. – Вы уж найдите свободную минутку, сэр, загляните к нам в депо и скажите мистеру Тимсу, что видели эту дурацкую штуку собственными глазами. Век будем благодарны. Не сочтите за беспокойство. А то, сэр, уж поймите, если они там решат, что мы выпиваем на работе и нам всякая дрянь мерещится…

Раскланиваясь и подталкивая друг друга, они удалились. На следующее утро Доннинг нанес визит мистеру Тимсу, которого знал в лицо и прежде. После этого репутация Вильяма и его приятеля Джорджа была восстановлена, но объяснение загадка так и не получила, и Доннинг быстро забыл бы обо всем этом, если бы не еще один инцидент. Однажды уже в конце дня он шел из клуба на железнодорожную станцию и увидел впереди себя мужчину с пачкой листовок, которые обычно раздают проходим на улицах в целях рекламы. Но если это был рекламный агент, то улицу он выбрал не самую оживленную. По правде говоря, мистер Доннинг не заметил, чтобы он сумел вручить кому-нибудь хотя бы одну листовку, пока не поравнялся с ним сам. Ему же листовка досталась. При этом раздатчик как бы втуне дотронулся до него рукой, и мистер Доннинг ощутил нечто вроде легкого удара током. Рука показалась ему необычно грубой и слишком горячей. Он успел взглянуть на мужчину, но в памяти у него запечатлелось нечто настолько смутное, что чуть позже он уже не смог бы описать внешность этого человека.

Листовка была голубого цвета, и Доннингу сразу бросилось в глаза напечатанное крупными буквами имя Гаррингтона. Он тут же встал как вкопанный и полез в карман за очками. Но достать их не успел – бежавший ему навстречу человек выхватил листовку из его рук и тут же скрылся за углом. Доннинг в растерянности огляделся. Раздававшего листовки тоже нигде не было видно.

Понятна некоторая задумчивость, с которой вошел мистер Доннинг на следующий день в отдел редких манускриптов библиотеки Британского музея. Там он написал запрос на Харлея (реестровый номер 3586)[53] и несколько других книг. Спустя непродолжительное время, получив все заказанное, он водрузил фолиант, с которого хотел начать чтение, на стол – и вдруг ему почудилось, что из-за спины кто-то шепотом позвал его по имени. Он резко обернулся, ненароком смахнув со стола книгу и блокнот для записей. Никого из хоть сколько-нибудь знакомых людей, исключая разве что библиотекаря, он не увидел. Поднять с пола уроненное труда не составило; Доннинг решил, что вернул на место все, и уже хотел приступить к чтению, когда к нему подошел сидевший сзади дородный джентльмен, как раз собравшийся уходить. Он деликатно дотронулся до его плеча и сказал:

– Возьмите. Мне кажется, это вы уронили. – С этими словами он протянул Доннингу еще несколько листков.

– Да, конечно, спасибо вам огромное, – поспешил сказать Доннинг.

В следующий миг мужчина уже выходил из читального зала.

По завершении намеченных на день дел мистеру Доннингу довелось разговориться с дежурным библиотекарем отдела, и он, пользуясь случаем, поинтересовался, как зовут того дородного господина.

– Его фамилия Карсвелл, – ответил библиотекарь. – Кстати, не далее как неделю тому назад он спросил меня, кто из историков у нас в стране – ведущий авторитет по алхимии, и я, естественно, назвал вас. Хотите, я вас с ним свяжу? Ему наверняка будет интересно у вас проконсультироваться.

– Боже упаси! Я как раз всеми силами хотел бы избежать этой встречи.

– Вот как? Что ж, воля ваша! Он здесь бывает редко, и шансов столкнуться с ним у вас немного.

В тот день по дороге домой мистер Доннинг несколько раз вынужден был признаться себе, что вопреки обыкновению перспектива провести вечер в уединении его не прельщает. Возникло ощущение, что некая злонамеренная сила встала между ним и всеми остальными. Ему хотелось побыть в людской гуще, но, как нарочно, и в поезде, и в трамвае оказалось на редкость пусто. Кондуктор Джордж выглядел задумчивым, как будто с головой ушел в подсчет пассажиров. Добравшись до дому, мистер Доннинг увидел Ватсона, своего врача, который ожидал у порога.

– Весьма сожалею, сэр, что пришлось нарушить ваш домашний распорядок, – сказал он. – Обе ваши служанки серьезно больны. Я только что отправил их в больницу.

– Бог мой! Что с ними приключилось?

– Похоже на отравление трупным ядом. С вами, как я вижу, все в порядке, иначе вы бы передо мною вот так не стояли. Впрочем, я думаю, они выкарабкаются.

– Откуда же такая напасть?

– Они говорят, что к обеду купили провиант у какого-то разносчика. Это странно. Я справился и узнал, что в другие дома по вашей улице такой человек не наведывается. Но факт остается фактом – вам теперь какое-то время придется обойтись без прислуги. Знаете, что? Приходите на ужин ко мне. Часиков в восемь. Не тревожьтесь пока без нужды.

Таким образом Доннингу удалось избежать вечера в одиночестве – ценой некоторых неудобств и легкого беспокойства. Он довольно приятно провел время с доктором, совсем недавно ставшим его соседом, и вернулся в личное уединение в половине двенадцатого. Но ночь измучила его; он уже лежал в постели, погасив свет, и думал, придет ли завтра к часу истопник, чтобы у него была горячая вода для ванной, как вдруг отчетливо услышал скрип отворяемой двери в личный кабинет. Шагов в коридоре не слышалось, но Доннинг сознавал – творится что-то неладное. Он хорошо помнил, как вечером запер кабинет, уложив бумаги в ящик письменного стола! Руководствуясь не столько отвагой, сколько стыдливостью за свое малодушие, он выскользнул из постели, вышел в холл второго этажа и, встав у перил лестницы, вслушался в тишину. Он не увидел и проблеска света, но босые ноги ему обдало волной теплого… нет, горячего даже воздуха.

Прибежав назад в спальню, Доннинг заперся там. Однако невзгоды на том ничуть не закончились. То ли местная электрическая станция отключилась на ночь в целях экономии, то ли где-то произошло короткое замыкание – так или иначе, света в доме не было. Нужны были спички. Доннинг хотел взглянуть на часы, чтобы, по крайней мере, знать, долго ли еще терпеть ему до утра. Привычным жестом он сунул руку под подушку, пытаясь найти часы… но вместо этого он наткнулся на нечто неожиданное.

По его последующему, довольно сумбурному описанию, рука наткнулась на нечто, на ощупь больше всего похожее на зубастую, всю в шерсти или волосах пасть, причем вряд ли человеческую. Вопль несчастного прогремел на все здание. Когда его сознание несколько прояснилось, Доннинг осознал себя сидящим в дальней комнате, с ухом у запертой двери. Там он и провел остаток ночи, каждый миг с ужасом ожидая услышать за дверью какой-нибудь подозрительный шорох, но такого не последовало.

С наступлением утра он вернулся в спальню, боязливо озираясь по сторонам. Никаких следов чужого присутствия ему не встретилось. Часы он нашел на своем месте; кругом царил обычный порядок, только дверь гардероба была распахнута, но в этом не было ничего необычного.

В дверь с черного хода позвонили. Доннинг впустил в дом истопника и продолжил осмотр. Он обыскал все помещения, не найдя ничего пугающего.

Начавшись донельзя безрадостно, день специалиста по алхимии в сходном ключе и продолжился. Показаться в Британском музее Доннинг не осмелился; что бы ни говорил библиотекарь, там можно было нарваться на Карсвелла. Дома оставаться тоже не хотелось; сваливаться же, как снег на голову, к доктору неудобно. Некоторое время у него занял визит в больницу, где его несколько ободрило известие, что экономка и горничная уже чувствуют себя лучше. К обеду ноги сами привели его в клуб, где ждала еще одна скромная отдушина – встреча с секретарем Ассоциации Хайтоном, своим закадычным другом. За едой Доннинг пытался объяснить свои неприятности с материалистической точки зрения – единственной, что правомерна для серьезного английского джентльмена, – однако, сказав о невзгодах служанок, он так и не решился поведать о пережитом ночью кошмаре, который наиболее тяжелым камнем возлег на его сердце.

– Какая небывалая досада, сэр, – сказал секретарь. – Послушайте-ка, я с женой живу одиноко, места в доме много. Почему бы вам не побыть с нами? Знайте, отказа я не приму! Присылайте свои вещи сегодня же.

Честь по чести, Доннинг и не собирался отказываться – его, что ни час, все сильнее пугали мысли о том, что может принести ближайшая ночь. Собрав минимум пожитков, он почувствовал себя почти счастливым. Друзья, к которым он вскоре прибыл, обеспокоились его душевным состоянием и сделали все, чтобы его приободрить, – к их чести, добившись определенных успехов. И все равно, когда мужчины остались покурить вдвоем, Доннинг снова впал в депрессию. Потом он вдруг сказал:

– Хайтон, я все-таки думаю, что Карсвелл узнал, кто отверг его доклад.

Секретарь. присвистнул и спросил:

– С чего вы так решили?

Доннинг рассказал ему о своем разговоре с библиотекарем, и Хайтону осталось только согласиться, что это более чем вероятно.

– По большему счету, мне плевать, – сказал Доннинг, – но встреча с ним может быть крайне неприятной. Человек он, как я понимаю, вздорный и бескультурный.

Разговор на этом снова прервался, но от Хайтона не могла укрыться подавленность в поведении Доннинга, поэтому после недолгих колебаний он решился спросить напрямую, что мучает друга. Доннинг испытал при этом огромное облегчение.

– У меня не идет из головы человек по имени Джон Гаррингтон, – произнес он. – Вам о нем что-нибудь известно?

Хайтон был поражен этим вопросом и только уточнил, откуда этого человека знает сам Доннинг. Тогда тот изложил ему все, что случилось с ним в последнее время: в трамвае, на улице, дома. Он признался, что им целиком владеет сейчас тревожное предчувствие, и снова повторил свой вопрос. Хайтон почувствовал неловкость. Наверное, подумал он, дать ему знать, что Гаррингтон трагически погиб, будет верно – предупрежден значит вооружен. Но ведь Доннинг так нервничает, а история – нездоровая, мрачная. И нет ли между этими двумя людьми связующего звена в лице Карсвелла? Это была щекотливая ситуация для человека науки, и под конец секретарь решил ответить осторожно, а позже все обсудить с женой.

Потому он сказал, что знавал Гаррингтона в Кембридже и что человек этот скончался в 1889 году. Следом были упомянуты несколько мелких подробностей об ученых трудах покойного. Несколько позже он переговорил обо всем этом с миссис Хайтон, и она, как и предвидел супруг, незамедлительно сделала вывод, к которому он склонялся и сам. Именно она напомнила мужу о Генри Гаррингтоне, брате покойного Джона, посоветовав связаться с ним через друзей – чету Беннеттов, у которых им недавно довелось побывать в гостях.

– Генри может оказаться полнейшим кретином! – воскликнул Хайтон.

– Вот давай у Беннеттов и спросим об этом. Им виднее.

Миссис Хайтон занялась этим вопросом лично уже на следующий день. Нет особой необходимости описывать здесь в деталях, каким образом Генри Гаррингтон и Доннинг были представлены друг другу. Состоявшийся между ними разговор только и заслуживает внимания. Доннинг рассказал Гаррингтону, каким странным способом ему стало известно имя покойного и о том, что пережил сам. Затем он попросил Гаррингтона в свою очередь припомнить некоторые обстоятельства, связанные со смертью брата. Это немало удивило Гаррингтона, но отвечал он охотно.

– Должен признать, – сказал он, – что за несколько недель до несчастья на Джона по временам действительно что-то находило, но не перед самой смертью. Проявлялось это по-разному. Сначала он твердил, что за ним следят. Человеком он был впечатлительным от природы, но у него никогда прежде не возникало подобных навязчивых идей. Я никак не могу избавиться от мысли, что над ним довлела чья-то злая воля, и ваш рассказ снова оживил в моей памяти все, что случилось с ним. Как вы думаете, здесь может быть какая-то связь?

– Смутно я начинаю ощущать, что это вполне возможно. Мне говорили, что незадолго до гибели ваш брат очень резко раскритиковал в печати одну книгу. А совсем недавно я сам перебежал дорожку тому человеку, который ту книгу написал.

– Только не говорите мне, что зовут его Карсвелл.

– Речь идет именно о нем.

Генри Гаррингтон откинулся в кресле:

– Я так и думал. Я должен вам все объяснить. Мой брат несколько раз обмолвился, что считает Карсвелла виновником своих несчастий. И вот еще что вам будет небезынтересно узнать. Мой брат очень любил музыку и не пропускал в городе ни одного концерта. Месяца за три до смерти он вернулся с одного из них и показал мне программку – коллекционировал он эти штуки, вот ведь блажь. «Представляешь, – говорит, – эту я чуть не потерял. Наверное, уронил ее под кресло. Пока я шарил по карманам, мой сосед по ряду предложил мне свою. Сказал, что она ему не нужна, а потом встал и ушел. Крупный такой мужчина, никогда прежде не встречал его в партере». По его словам, тот вечер он провел очень беспокойно. А через некоторое время он перебирал свою коллекцию и между страниц той программки, которую, кстати, я не очень внимательно тогда рассмотрел, нашел обрывок бумаги с очень странной надписью, сделанной красными и черными чернилами. Почерк был затейливый, и больше всего это было похоже на рунические письмена. «Ага, – сказал мой брат, – надо думать, тот джентльмен забыл эту каллиграмму. Что и говорить, в такие рисунки обычно вкладывают немало трудов – значит, надо вернуть! Но как мне выйти с ним на связь?» Мы это дело обсудили и пришли к выводу, что не стоит давать рекламное объявление – пусть брат попытается найти его на следующем концерте, который должен был состояться очень скоро. Злополучный листок бумаги лежал поверх какой-то книги. Мы сидели у камина, потому что вечер выдался холодный и ветреный. И вот, должно быть, дверь открылась, хотя я этого не заметил, но только налетел порыв сквозняка, нетипично теплого, подхватил ту бумажку, и она угодила прямо в пламя, сгорев мгновенно, почти не оставив пепла. «Что ж, – сказал я тогда, – теперь ты уже не сможешь ее вернуть». Он с минуту молчал, а потом бросил мне довольно раздраженно:

«Верно, не смогу, но только не надо столько раз мне об этом твердить». Я заметил, что сказал всего один раз. «Четыре раза, не меньше!» – бросил в сердцах брат, и я задался мимолетным вопросом, что это на него нашло. Но перехожу к главному. Не знаю, читали ли вы ту книгу Карсвелла, которую разгромил мой злосчастный братец. Я вот читал дважды: до и после его смерти. В первый раз мы потешались над ней вместе. Написана она была жутко косноязычно – инфинитив на инфинитиве, о стиле даже говорить не приходится, от такого материала у любого преподавателя словесности волосы встали бы дыбом. Что до содержания, классические мифы и истории из «Золотой легенды» перемешались в нем с документальными рассказами про обычаи современных дикарей; все это, несомненно, заслуживает серьезного отношения, но только надо уметь подавать такой материал, а Карсвелл не умел. Он, похоже, не понимал разницу между «Золотой легендой» и «Золотой ветвью»[54] и безоговорочно верил им обеим. Короче, книга производила жалкое впечатление. После несчастья с братом я перечитал ее – лучше она не стала, но впечатление на этот раз оставила совсем другое. Как я вам уже сказал, я стал подозревать, что Карсвелл желал моему брату зла и даже в какой-то степени был виноват в случившемся. Поэтому текст стал казаться мне настоящим средоточием зла. Особенно поразила меня одна глава – в ней говорилось о рунических ставах, составляя которые можно приворожить или убить человека. Карсвелл писал об этом так, будто исходил из собственного опыта с подобными вещами. Не буду вдаваться в детали – скажу только, что вежливым соседом брата на том концерте он и был. Я подозреваю – даже более чем подозреваю, – что сгоревшая бумажка имела важное значение, и мне верится, что, сумей мой брат вернуть ее, он, возможно, был бы сейчас жив. А теперь скажите мне, с вами ничего похожего не случалось?

Естественно, Доннинг тут же вспомнил эпизод в библиотеке Британского музея.

– Значит, он все-таки отдал вам бумаги? – спросил Гаррингтон. – Вы уже успели их просмотреть? Нет? Тогда, если не возражаете, мы просто обязаны это сделать – и прямо сейчас.

Они вместе отправились во все еще пустой дом – прислуга не вернулась покамест из больницы. Папка с бумагами пылилась без дела на письменном столе. Помимо прочего, там лежали листки в одну четвертую стандартного размера, которые Доннинг использовал для случайных записей. Когда он их приподнял, из-под них выскользнула полоска тончайшей бумаги. Окно было открыто – подхваченная ветерком, она вспорхнула в сторону улицы, но Гаррингтон был начеку. Он захлопнул ставни и подхватил бумажку на лету.

– Так и думал, – произнес он. – Нечто подобное получил и мой брат. Будьте начеку, Доннинг, для вас это может кончиться плачевно.

Исследование листка заняло много времени. Как и говорил Гаррингтон, надпись больше всего напоминала рунические письмена, но никак не поддавалась расшифровке. Мужчины не стали копировать руны, боясь преждевременно привести в действие те силы неведомого зла, что могли таиться в этих письменах. Потому до времени (надо признать сразу – только до времени) невозможно было выяснить смысл загадочного послания, но ни Доннинг, ни Гаррингтон с самого начала не сомневались в том, что руны нужно вернуть, причем лучше всего лично, для чего необходима особая ловкость, поскольку Карсвелл знал Доннинга в лицо.

Прежде всего следует изменить внешность, сбрив бороду. А вдруг удар будет нанесен раньше? Тут Гаррингтон заявил, что время можно и рассчитать. Ему была известна дата, когда брат получил проклятие: восемнадцатое июня. Смерть последовала восемнадцатого сентября. Доннинг моментально вспомнил, что три месяца упоминались в объявлении, которое он видел в трамвае.

– Вполне вероятно, – сказал он с кривой усмешкой, – что и мне дарован трехмесячный срок. Ну-ка, взгляну в своем дневнике… Вот! О случае в Британском музее я записал 23 апреля. Стало быть, под конец июля?.. Теперь, как вы должны понимать, мне крайне важно знать, что происходило с вашим братом в последние три месяца, в подробностях. Если вы, конечно, имеете силы делиться таким…

– Не вопрос. Сильнее всего его угнетало ощущение, что за ним следят, как только он остается в одиночестве. Через некоторое время я даже перебрался спать к нему в комнату. Вроде бы полегчало, но все равно он во сне продолжал бредить. О чем? Стоит ли говорить об этом, пока нам ничего не ясно? Думаю, нет, но скажу вам вот что: в те недели мой брат получил по почте два конверта с лондонскими штемпелями, надписанные печатными буквами. В одном из них была грубо вырванная из книги гравюра Бьюика[55], изображавшая залитую лунным светом дорогу, по которой бредет одинокий путник, а за ним крадется ужасного вида демоническое создание. Под ней значились строки из «Старого морехода» – как я понял, гравюра иллюстрировала эти стихи:

И, озираясь, он спешит

Покинуть жуткий мрак,

Он знает, что его в глуши

Подстерегает враг[56].

В другом конверте оказался календарь – обычный отрывной. Брат даже не взглянул на него, но я поинтересовался после его смерти – и обнаружил, что после восемнадцатого сентября все листы вырваны. Вас, наверное, удивляет, что брат осмелился выйти из дому один в вечер своей гибели, но в том-то и штука, что в последние десять дней жизни он совершенно освободился от мании преследования!..

Результатом этого совещания явился следующий план. Генри Гаррингтон, знакомый с соседями Карсвелла, взял на себя слежку за всеми передвижениями последнего, тогда как Доннингу надлежало хранить рунический став под рукой и быть готовым спровадить его недругу при первой же возможности.

На том они расстались. Вне всякого сомнения, последующие недели стали для нервов Доннинга суровым испытанием. Непреодолимый барьер, который, казалось, окружил его с того дня, когда он получил бумагу Карсвелла, начисто отрезал все пути к бегству, хотя иные казались очевидными. Не было никого, кто бы мог ему их подсказать, а он сам полностью лишился инициативы. Минул май, потом июнь и начало июля, а он лишь в неописуемой тревоге ждал вестей от Гаррингтона. Но Карсвелл безвылазно сидел в Лаффорде. Наконец, менее чем за неделю до того дня, который он уже привык считать венцом своего земного пути, пришла телеграмма:

Уезжает с виктории поездом в четверг вечером и далее следует пароходом. Не упустите. Приду сегодня. Гаррингтон.

Генри и Доннинг встретились ко времени и обговорили план. Поезд уходил с вокзала «Виктория» в Лондоне в девять, и его последней остановкой перед Дувром был Кройдон-Вест. Гаррингтон увяжется за Карсвеллом на «Виктории», а Доннинг будет поджидать в Кройдоне, где в случае крайней необходимости он его окликнет по заранее условленному имени. Доннингу придется изменить свою внешность до полной неузнаваемости, снять все именные бирки с багажа. Ставы, разумеется, он будет иметь при себе.

Трудно даже пытаться описать то невероятное волнение, которое охватило Доннинга на платформе в Кройдоне. В последние дни ощущение опасности только усилилось, когда он заметил, что окутывавшее его черное облако стало как будто немного рассеиваться. Облегчение, как он уже знал, было недобрым предзнаменованием. Если Карсвеллу удастся ускользнуть от него, надежды не останется. А такое вполне могло случиться! Сам по себе слух о его намечавшемся путешествии мог оказаться уловкой. Те двадцать минут, что он мерил беспокойными шагами платформу и приставал к каждому носильщику с расспросами о поезде, оказались едва ли не самыми трудными в его жизни. Но вот подошел поезд, и он увидел Гаррингтона в окне одного из вагонов. Доннинг поднялся и, медленно проходя по вагону к купе, где ехали Гаррингтон и Карсвелл, с облегчением увидел, что поезд далеко не переполнен.

Карсвелл внимательно оглядел вновь вошедшего, но ничем не показал, что узнал его. Доннинг уселся наискось от него и постарался вычислить возможности желаемой передачи. Напротив Карсвелла и рядом с Доннингом на сиденьи грудой громоздились пальто и плащ Карсвелла. Нет, не стоит подсовывать ставы в карман: Доннинг уверится в спасении лишь в случае перехода проклятия из рук в руки. Был там еще и раскрытый портфель, внутри которого виднелись какие-то документы, – может, изловчиться и украдкой убрать его с глаз хозяина, чтобы Карсвелл забыл про эту вещь, выходя из вагона, а затем догнать и вручить ему потерю? План напрашивался сам собой. Как пригодился бы сейчас совет Гаррингтона! Но на это рассчитывать, увы, не приходилось.

Одна за другой тянулись минуты. Несколько раз Карсвелл поднимался и выходил в коридор; во время второй его отлучки Доннинг уже приготовился было столкнуть саквояж на пол, но спохватился, поймав остерегающий взгляд Гаррингтона. Противник наблюдал за происходящим в купе из коридора, возможно, желая выяснить, знакомы ли его попутчики друг с другом. По возвращении он выглядел явно встревоженным, и когда опять поднялся со своего места, возник проблеск надежды на успех, ибо что-то соскользнуло с его сиденья и с тихим шелестом спланировало на пол. Карсвелл снова вышел и на сей раз встал так, что его не было видно через окно в купейной двери. Доннинг поднял упавшее – и увидел, что у него в руках ключ к решению задачи в виде обложки, куда в конторе Кука вкладывают билеты. По обеим сторонам там были кармашки, и через секунду роковой став оказался в одном из них. Гаррингтон прикрывал товарища, встав у двери и делая вид, что поправляет шторку. Все было проделано как раз вовремя, потому что поезд стал замедлять бег перед Дувром.

Карсвелл почти сразу вернулся в купе. И в этот момент Доннинг, незнамо как уняв в голосе и жестах дрожь, подал ему куковскую обложку со словами:

– Не у вас ли это упало, сэр?

Карсвелл бегло посмотрел на лежавший внутри билет и ответил:

– Да-да, спасибо, весьма вам признателен.

Как и надеялся Доннинг, он сунул обложку в карман.

Даже в остававшиеся до прибытия в Дувр минуты, полные тревог, связанных с риском преждевременного обнаружения подброшенного листка, оба джентльмена заметили, что в купе вокруг них как будто начала сгущаться тьма, а воздух стал теплее. Карсвелл сделался подавленным и беспокойным: он притянул к себе груду одежды и затем вернул назад, будто содрогнувшись, после чего сел прямо и подозрительно оглядел попутчиков. Те, чувствуя дурноту, принялись собирать вещи; когда поезд остановился на станции «Дувр городской», обоим показалось, что Карсвелл вот-вот заговорит с ними. На коротком перегоне между городом и причалом они предпочли выйти в коридор. Конечной остановкой поезда должен был стать Пирс Принца Уэльского – не было ничего необычного в том, чтобы переждать этот короткий промежуток времени уже у самого выхода из вагона.

На пирс они сошли первыми, и так как пассажиров в поезде было очень мало, им пришлось бесцельно промаяться на платформе, чтобы дождаться, когда Карсвелл минует их со своим носильщиком. Только когда его спина была видна уже у самого трапа, они почувствовали, что могут теперь обменяться рукопожатиями и поздравить друг друга с успехом. Доннинг испытал такое облегчение, что чуть не потерял сознание. Пока он стоял, опершись на стену, Гаррингтон подошел несколько ближе к трапу.

Контролер проверил билет Карсвелла, и тот, нагруженный своими вещами, стал уже спускаться по сходням на борт, когда чиновник снова окликнул его:

– Прошу прощения, сэр, а тот, другой джентльмен показал билет?

– Какого дьявола вы имеете в виду? – раздался резкий голос Карсвелла.

Контролер окинул его сверху вниз испытующим взглядом.

– Дьявола?.. Да если б я знал, – пробормотал он себе под нос и повысил голос, вновь обращаясь к человеку внизу: – Виноват, сэр, померещилось. Это, видать, ваши вещи, а мне показалось… Извините великодушно.

Потом, когда Карсвелл скрылся, контролер сказал стоявшему рядом помощнику:

– У него не было с собой собаки, ты не заметил? Честное слово, готов поклясться, что он был не один… Ладно, теперь это не моя головная боль. Пусть там, на борту, разбираются. Они сейчас отходят. Еще неделя, и начнется период отпусков…

Не прошло и пяти минут, как вдали остались видны лишь кормовые огни парохода, длинная линия огней пирса в Дувре да высоко стоящая луна. Долго, долго сидели эти двое в комнате гостиницы «Лорд-Блюститель». Напряжение спало, но теперь их занимал новый вопрос. Имели ли они право обречь человека на гибель? В том, что Карсвелл погибнет, эти двое уже не сомневались. Быть может, им стоило хотя бы предупредить его?

– Ну, – сказал Гаррингтон, – если он убийца, как я и думаю, мы лишь воздали ему по заслугам. Но даже если вы желаете, чтобы он был предупрежден, каким, интересно, образом это можно было устроить?

– У него билет до Эббивилла, как я заметил, – сказал Доннинг. – Можно взять список постоялых мест, имеющихся там, и разослать телеграммы с таким текстом: «Проверьте, что лежит рядом с билетом. Доннинг». Так мне будет легче. Сегодня двадцать первое, то есть в запасе у Карсвелла целый день. Боюсь только, он разминется с предупреждением…

И все же они оставили текст для телеграмм клерку в своей гостинице. Трудно сказать, дошло ли послание до адресата; если дошло – было ли понято. Известно только, что вскоре после полудня двадцать третьего числа один турист из Англии изучал фасад церкви Святого Вулфрама в Эббивилле, которая в то время находилась на реставрации, и был убит на месте камнем, сорвавшимся с лесов северо-западной башни. Как было доказано, рабочих в этот момент наверху не было. По документам опознали некоего мистера Карсвелла.

Остается добавить только одну деталь. На распродаже имущества энтузиаста алхимии фолиант гравюр Бьюика был приобретен Генри Гаррингтоном. Как он и ожидал, страница с изображением путника, преследуемого демоном, была вырвана. Выждав некоторое время, Гаррингтон счел возможным пересказать Доннингу, о чем бредил во сне его брат, но тот почти сразу попросил его не вдаваться в воспоминания.

Трактат Миддот

Под конец осеннего дня, распахнув вращающуюся дверь, в вестибюль одной знаменитой библиотеки вошел человек в летах, с худым лицом и седыми бакенбардами.

Обратившись к швейцару, он заявил, что имеет право пользоваться книгами библиотеки, и поинтересовался, можно ли ему взять книгу навынос.

Да, если его имя есть в списке обладающих данной привилегией.

Он предъявил свою визитную карточку – мистер Джон Элдред – и после сверки со списком получил благоприятный ответ.

– У меня имеется еще одна просьба, – сказал он. – Я очень давно не посещал библиотеку и не знаю, куда идти; кроме того, приближается время закрытия, а я не в состоянии бегать вверх и вниз по лестницам. Могу я дать название книги, чтобы кто-нибудь из сотрудников ее нашел и принес?

Минуту поразмыслив, швейцар обратился к проходящему мимо молодому человеку:

– Мистер Гаретт, не смогли бы вы уделить минуту этому джентльмену?

– С радостью, – ответствовал мистер Гаретт.

И листочек с названием был отдан ему.

– Кажется, я в состоянии вам помочь. Дело в том, что пятнадцать минут тому назад я как раз занимался проверкой в этом хранилище. Подождите, я только проверю по каталогу. Как я понимаю, вам требуется именно это издание, сэр?

– Да, окажите любезность, мне необходимо только это издание и никакое другое, – подтвердил мистер Элдред. – Я буду крайне вам обязан.

– Ну что вы, сэр, ни в коем разе. – И мистер Гаретт быстро удалился.

– Как я и думал, – сообщил он самому себе после того, как его палец, пролистав страницы каталога, остановился на нужной записи. – «Талмуд: Трактат Миддот, с комментарием Нахманидеса, Амстердам, 1707. 11.3.34. Древнееврейский фонд». Задание трудности не представляет.

Устроившись в кресле в вестибюле, мистер Элдред с нетерпением ожидал возвращения гонца, поэтому разочарование, которое он испытал при виде бегущего вниз по лестнице мистера Гаретта с пустыми руками, скрыть не сумел.

– Извините, сэр, но мне придется вас огорчить, – сообщил молодой человек. – Книги нет на месте.

– Боже мой! – воскликнул мистер Элдред. – Какая жалость! Но вы уверены, что не ошибаетесь?

– Ошибки быть не может, в этом я не сомневаюсь, сэр, но, вероятно, если вы подождете минуту, вы встретитесь с джентльменом, который забрал ее. Должно быть, он скоро покинет здание, а мне кажется, я видел, как он брал эту книгу с полки.

– Вот как! А вы случайно его не знаете? Профессор или студент?

– Вряд ли. Но не профессор – это точно. Я бы его узнал. Понимаете, в той части библиотеки не очень светло в это время дня, и я не разглядел его лица. Это пожилой джентльмен низкого роста, по-видимому, духовное лицо, в плаще. Если у вас есть время, я быстро выясню, так ли уж ему необходима эта книга.

– Не надо, – отказался мистер Элдред. – Я не… сейчас не могу ждать, спасибо… не надо. Я должен идти. Но я могу зайти завтра. Возможно, вы уже будете знать, у кого она.

– Разумеется, сэр, и я приготовлю книгу для вас, если мы…

Но мистера Элдреда уже не было, мало того, он удалился в такой спешке, которая вряд ли могла показаться полезной для джентльмена его возраста.

У Гаретта еще оставалось несколько минут свободного времени, и он подумал: «Вернусь-ка я в это хранилище и посмотрю: может, старик еще не ушел. Вдруг он согласится подождать книгу несколько дней. Кажется, другому она требуется ненадолго». Вперед к древнееврейскому фонду.

Но, когда он туда добрался, там никого не было, а единица хранения с шифром 11.3.34 стояла на полке на своем месте. Чувство самоуважения Гаретта пережило неприятный момент: он по глупости не смог выполнить требование читателя. Он очень хотел забрать книгу с собой в вестибюль, чтобы мистер Элдред смог ее взять на следующий день, но это было против правил. Однако он сможет утром сам встретиться с ним, и поэтому Гаррет попросил швейцара послать за ним в нужный момент.

Вообще-то, когда мистер Элдред появился, Гаретт как раз оказался в вестибюле. Это произошло вскоре после того, как библиотека открылась и когда в здании, помимо сотрудников, никого еще не было.

– Я очень виноват перед вами, – заговорил мистер Гаретт. – Не так уж часто я совершаю столь идиотскую ошибку, но я не сомневался, что пожилой джентльмен взял именно эту книгу и держал ее в руках нераскрытой. Так многие делают, сэр, когда намереваются взять книгу из библиотеки навынос, а не просто свериться с ней. Я сейчас же сбегаю за ней и принесу.

Тут возникла пауза. Мистер Элдред вышагивал мимо входа, читал все объявления, смотрел на часы, сидел, уставившись на лестницу, – в общем, занимался всем тем, что по обыкновению делает человек, испытывающий нетерпение. Так прошло двадцать минут. Наконец он обратился к швейцару с вопросом, далеко ли до той части библиотеки, куда направился мистер Гаретт.

– Да, сэр, как-то непонятно. Обычно он все быстро делает. Может быть, его вызвал к себе директор, но тогда бы он предупредил его, что вы ждете. Сейчас я вызову его по переговорному устройству и спрошу.

И он подошел к переговорному устройству. Получив ответ, он изменился в лице. Тогда он задал еще пару дополнительных вопросов, на которые получил краткие ответы. Затем вернулся к своей конторке и заговорил, понизив голос:

– К сожалению, сэр, с мистером Гареттом, кажется, что-то стряслось. Как выяснилось, ему стало плохо, и директор отправил его на кэбе с другого выхода. Как я понял, его ударило.

– Как? На него что, кто-то напал?

– Нет, сэр, не насилие, а, насколько я могу судить, ударило, если можно так выразиться, болезнью. Мистер Гаретт не очень крепкого здоровья. А что касается вашей книги, сэр, может, вы сами ее поищете. Плохо, конечно, что вам уже дважды так не везет…

– Э… да, я очень сожалею, что мистер Гаретт заболел именно тогда, когда оказывал мне услугу. Книгу я лучше оставлю в покое. А сам зайду к нему и узнаю, как он себя чувствует. Вы ведь можете дать мне его адрес?

Это дело трудности не представляло. Мистер Гаретт, как выяснилось, снимал комнаты неподалеку от вокзала.

– Еще один вопрос. Вы, случайно, не видели пожилого джентльмена, возможно, духовного сана, в… да… в черном плаще, который вчера покинул библиотеку после меня? Мне кажется, что он… что он, возможно… вероятно, я его знаю.

– В черном плаще нет, сэр, нет. После вас ушли лишь два джентльмена, сэр, но они были молодые. Мистер Картер, который взял ноты, и один профессор с романами. Вот и все, сэр, потом я пошел пить чай. Благодарю, сэр, премного вам обязан.

Мистер Элдред, все еще терзаемый беспокойством, взял кэб, дабы отправиться по адресу мистера Гаретта. Но молодой человек был пока не в состоянии принимать гостей. Ему стало получше, как сообщила его хозяйка, но он перенес сильное потрясение. По словам доктора она заключила, что с мистером Элдредом он сможет встретиться уже завтра.

Мистер Элдред вернулся к себе в гостиницу в сумерках и провел, я боюсь, скучный вечер.

На следующий день ему удалось повидать мистера Гаретта. Прежде перед ним был бодрый и симпатичный молодой человек. Теперь же его глазам предстало очень бледное и дрожащее существо, усаженное в кресло перед камином и постоянно вздрагивающее и кидающее взгляд на дверь. Ежели он и ожидал посетителей, которых не желал видеть, мистер Элдред к ним не относился.

– На самом деле, это я обязан принести вам свои извинения, и я был просто в отчаянии, что не в состоянии этого сделать, но я не знал вашего адреса. Я так рад, что вы зашли сами. Я крайне огорчен, что доставил вам столько хлопот, но, вы понимаете, я никак не мог предвидеть… этот приступ.

– Разумеется. Знаете, я немножко разбираюсь в медицине. Простите, что спрашиваю – не сомневаюсь, у вас хороший врач, – вы что, упали?

– Нет. Я действительно упал на пол, но не с высоты. Это было от потрясения.

– Вы хотите сказать, что вас что-то напугало. Вы что-нибудь увидели?

– Не очень-то, если подумать. Но да, я кое-что увидел. Вы помните, как вы впервые пришли в библиотеку?

– Конечно. Вот что, прошу вас, не надо об этом рассказывать… вам опять станет плохо.

– Наоборот, мне бы очень хотелось с кем-нибудь поделиться – может, вы мне сумеете все объяснить. Когда я вошел в хранилище, где находится ваша книга…

– Послушайте, мистер Гаретт, я настаиваю, чтобы вы прекратили свой рассказ. К тому же у меня осталось мало времени, а мне еще надо собрать вещи и успеть на поезд. Нет… ни слова… вам это повредит. Хочу вам сказать лишь одно. У меня такое чувство, что я в ответственности за ваше недомогание, и считаю, что обязан оплатить вам причиненный ущерб. Сколько?..

Но это предложение было решительно отвергнуто. Мистер Элдред не стал уговаривать и тут же ушел. Правда, мистер Гаретт успел заставить его забрать бумажку с шифром «Трактата Миддот», дабы он смог на досуге взять книгу сам. Но мистер Элдред в библиотеке больше не появился.

В тот день Уилльяма Гаретта посетил еще один гость – его ровесник и сослуживец, некий Джордж Эрл. Он был одним из тех, кто обнаружил Гаретта лежащим без сознания на полу в «хранилище», в небольшом помещении (в которое из просторной галереи вел центральный коридор), где помещалась древнееврейская литература. И, что совершенно естественно, Эрла сильно беспокоило состояние его товарища. Поэтому сразу после работы он побежал в пансион.

– Итак, – сказал он (после краткой беседы), – мне неизвестно, отчего тебе стало так плохо, но у меня возникла идея, что в библиотеке появилось что-то неприятное в атмосфере, мысль пришла мне в голову как раз перед тем, как я тебя нашел. Мы с Дэвисом шли по галерее, и я ему сказал: «Ты не замечал, что в этом месте такой затхлый воздух, как нигде? Это же вредно». Понимаешь, если находиться долго в таком воздухе (а он там хуже, чем везде, уверяю тебя), можно привыкнуть, но наступит момент, когда станет плохо. Как ты думаешь?

Гаретт покачал головой:

– Запах, да… он всегда там такой, хотя дня два назад я обратил внимание, что запах пыли уж очень сильный. Но он тут ни при чем. На меня подействовало то… о чем я и хочу тебе рассказать.

Я пришел в древнееврейский фонд за книгой для читателя, который ожидал меня внизу. Именно с этой книгой я ошибся за день до того. Я собирался ее взять для того же человека и увидел, в чем я совершенно уверен, старого священника, забирающего ее.

Я сообщил своему посетителю, что книги нет, он ушел с обещанием прийти на следующий день. Когда я вернулся в хранилище, чтобы попросить ее у священника, его не было, а книга стояла на полке. Тогда вчера, как я уже и говорил, я снова пошел за ней. И на этот раз – ты только представь себе – в десять часов утра, когда там так же светло, как и в других хранилищах, снова мой священник стоял ко мне спиной, просматривая книги на полке, к которой я и направлялся.

Шляпа его лежала на столе, и я увидел, что он лысый. Секунды две я внимательно разглядывал его. Эта омерзительная лысина просто поразила меня. Она была какой-то высохшей и пыльной, а оставшиеся на ней волоски напоминали паутину. Я решил обратить на себя внимание: покашлял и пошаркал ногами. Он обернулся, и я увидел его лицо – такого я в жизни не видал. Говорю тебе, я не ошибся. Правда, почему-то я не заметил, как выглядит нижняя часть его лица: я глядел лишь на верхнюю. Она была иссохшей, с глубоко посаженными глазами, поверх которых от бровей до скул тянулась паутина – густая.

Тут я, как говорится, отключился и больше ничего не помню.

Какие бы там объяснения вышеприведенному феномену не привел Эрл, нам они не интересны. Во всяком случае, ни одно из них не разубедило Гаретта в том, что он видел то, что видел.

После болезни Гаретт не вышел на работу, так как директор настоял, чтобы он взял неделю отпуска и куда-нибудь съездил.

Таким образом, через несколько дней Гаретт стоял с чемоданом на вокзале и выглядывал удобное купе для курящих, в котором он смог бы добраться до Бернстоу, что на побережье, где прежде никогда не бывал. Для его целей подходило лишь одно-единственное купе. Но, как только он к нему подошел, он увидел напротив его двери фигуру, столь напомнившую его неприятные переживания, что он, ощущая, как к горлу подступает тошнота, и почти не соображая, что делает, рванул дверь соседнего купе и влетел в него с такой скоростью, будто смерть преследовала его по пятам.

Поезд тронулся, и, по-видимому, Гаретту стало нехорошо, так как пришел он в себя только тогда, когда близ его носа возникла бутылочка с нюхательными солями. Врачевала его приятная пожилая леди, которая со своей дочерью оказались единственными пассажирами в вагоне.

Если бы не этот инцидент, маловероятно, что он завязал бы отношения со своими попутчицами. А так, разумеется, последовали благодарственные слова, расспросы и общая беседа, и еще до конца путешествия Гаретт обзавелся не только доктором, но и хозяйкой – миссис Симпсон оказалась владелицей комнат в Бернстоу, вполне подходящих для отдыха.

В это время года на курорте было мало отдыхающих, по этой причине Гаретт большую часть своего времени проводил с матерью и дочерью. И он нашел в них подходящую для себя компанию.

На третий день своего пребывания у них сложились такие отношения, что его пригласили провести вечер в их личной гостиной.

Во время разговора Гаретт сообщил, что работает в библиотеке.

– В библиотеках хорошо, – заметила миссис Симпсон, откладывая со вздохом в сторону свое вязание. – Но, тем не менее, книги сыграли в моей судьбе печальную роль, вернее, книга.

– А может, мистер Гаретт сумеет разгадать нашу загадку, мама, – предположила мисс Симпсон.

– Не хотелось бы мне заставлять мистера Гаретта заниматься поисками, на которые можно потратить всю жизнь, дорогая, тем более вмешивать его в наши личные дела.

– Если я в состоянии хоть в чем-нибудь быть вам полезным, умоляю вас, расскажите, что это за загадка, миссис Симпсон. Если надо найти какую-нибудь книгу, мне это удастся лучше, чем кому-либо другому.

– Да, конечно, но беда в том, что нам даже неизвестно, как она называется.

– А знаете ли вы хоть, о чем она?

– Нет, и это не знаем.

– Только то, что она, кажется, не на английском, мама… А это вряд ли поможет.

– А знаете, мистер Гаретт, – проговорила миссис Симпсон, так и не возобновив вязания и глядя задумчиво на огонь, – я, пожалуй, расскажу вам. Только никому об этом не говорите. Спасибо.

Значит, так. У меня был дядя-старик, доктор Рант. Возможно, вы о нем слышали. Не потому, что он был знаменитым, а по тому странному способу, каким он был похоронен согласно его желания.

– По-моему, я встречал это имя в каком-то справочнике.

– Именно, – произнесла мисс Симпсон. – Он оставил указания – противный старикашка! – чтобы его посадили за стол в одежде в кирпичном помещении, которое он соорудил в поле под землей рядом со своим домом. Ну и понятно, что деревенские жители болтают, что видели его в старом черном плаще.

– Ну, дорогая, этого я не знаю, – продолжала миссис Симпсон, – во всяком случае, он умер вот уже более двадцати лет назад. Он был священником, хотя понятия не имею, каким образом он им стал. Правда, в последние годы жизни он не выполнял свои обязанности, что, по моему разумению, и замечательно, и жил на свои средства.

Ему принадлежало прекрасное поместье неподалеку отсюда.

У него не было ни жены, ни семьи, лишь племянница, то есть я, и племянник.

Любви особой он к нам обоим не испытывал, да и ни к кому другому, насколько мне это известно. Правда, к моему кузену он относился получше – Джон более походил на него своим характером и, надо признаться, склонностью к скупости. Возможно, было бы иначе, если бы я не вышла замуж, но я вышла, чем он сильно возмущался.

Итак, он обладал поместьем и, как выяснилось, кучей денег, и соответственно мы с кузеном были его наследниками.

Однажды зимой более двадцати лет назад, как я уже говорила, он заболел и послал за мной, чтобы я за ним ухаживала. Муж мой тогда был еще жив, но старик даже видеть его не хотел. Подъезжая к дому, я увидела, что от него в открытой пролетке отъезжает мой кузен Джон, причем явно в прекрасном расположении духа. Для дяди я сделала все, что могла; правда, я быстро убедилась, что он умирает и что ему это известно. В тот день, когда он умирал, он заставил меня все время сидеть рядом с ним, и я замечала, что он хочет мне что-то сообщить, причем что-то неприятное. Пока ему позволяли силы, он все откладывал этот разговор – боюсь, специально, чтобы подольше держать меня при себе. Наконец разговор состоялся.

«Мери, – сказал он, – Мери, я составил завещание в пользу Джона, он получит все, Мери».

Разумеется, я ощутила и горечь, и потрясение, так как мы – муж и я – были небогатыми, и, если бы мой муж не испытывал нужды, возможно, он жил бы подольше.

Но я ничего не ответила дяде, за исключением того, что он волен поступать так, как ему заблагорассудится – во-первых, потому, что я не знала, что сказать, а во-вторых, так как я не сомневалась, что за этим последует нечто иное, и я оказалась права.

«Но, Мери, – добавил он, – мне не очень-то по нраву Джон, и я составил другое завещание – в твою пользу. Ты можешь получить все. Только тебе придется найти это завещание, а я вовсе не собираюсь объяснять тебе, где оно».

Тут он захихикал, а я ждала продолжения, так как не сомневалась, что это еще не все.

«Молодец, девочка, – заговорил он через некоторое время. – Ты жди, а я расскажу тебе то, что я уже поведал Джону. Но только знай, в суд ты обратиться не сможешь, так как ты не сумеешь предъявить какие-либо косвенные улики, помимо своего слова, а Джон – такой человек, что может и лжесвидетельствовать, если понадобится. Значит, это тебе понятно.

Дальше, у меня возникла причуда – я решил составить завещание необычным способом, поэтому я написал его в книге, Мери, печатной книге. А в доме несколько тысяч книг. Но слушай! Тебе не стоит их все проглядывать: в доме завещания нет. Книга хранится в другом месте, куда Джон может пойти в любое время и найти ее. Только он знает, где это, а ты не знаешь. Завещание в полном порядке: подписано и заверено свидетелями. Только вряд ли тебе удастся быстро найти этих свидетелей».

Я продолжала молчать – если бы была в состоянии пошевелиться, я бы схватила этого старого негодяя и начала бы трясти. А он лежал и смеялся; наконец он произнес: «Отлично, отлично, ты спокойно восприняла мое сообщение, а так как я хочу, чтобы вы начали охоту, будучи в равном положении – а у Джона есть некоторое преимущество, и он может быстрее добраться до этого места, – я сообщу тебе два факта, которые ему остались неизвестны. Завещание написано на английском, но ты об этом не догадаешься, даже если найдешь его. Это первое, а второе – когда я умру, ты найдешь на моем столе конверт, адресованный тебе, внутри которого есть кое-что, что может помочь тебе найти книгу, если только у тебя хватит мозгов…»

Через несколько часов он умер, и хотя я и сообщила о его словах Джону Элдреду…

– Джону Элдреду? Простите, миссис Симпсон… я, кажется, встречался с мистером Джоном Элдредом. Как он выглядит?

– В последний раз я видела его лет десять назад. Сейчас он, должно быть, старый, тощий и, если не побрился, с этими, как они называются, брыжами, что ли.

– С бакенбардами. Да, это он.

– И где вы с ним познакомились, мистер Гаретт?

– Не знаю, как вам и сказать, – соврал Гаретт. – В одном общественном месте. Но вы не закончили.

– Но мне больше нечего добавить, только одно – Джон Элдред, само собой, не обращал никакого внимания на мои письма и с тех пор прекрасно живет в своем поместье, а нам с дочкой приходится содержать здесь пансион, что, однако, несмотря на мои страхи, оказалось не таким уж неприятным занятием.

– А как же конверт?

– Ах да! Там и лежала загадка. Покажи мистеру Гаретту этот листочек.

Листочек оказался крохотным, на нем были написано всего пять цифр, без пропусков и без знаков препинания: 11334.

Мистер Гаретт задумался, но глаза его заблестели. Внезапно он просиял и спросил:

– Как вы полагаете, может так случиться, что у мистера Элдреда есть иной способ узнать название книги?

– Порой я думаю, что да, – ответила миссис Симпсон. – И вот что, скорее всего, дядя мой составил завещание незадолго до своей смерти (кажется, он сам так сказал) и тут же избавился от книги. На всю его библиотеку имелся подробный каталог, а Джон тщательно следил за тем, чтобы ни одна книга из дома не пропала. А мне говорили, что он постоянно таскается по букинистическим магазинам и библиотекам, так что я думаю, что он выяснил по каталогу, каких книг в дядиной библиотеке не хватает, и с тех пор охотится за ними.

– Именно так, именно так. – И мистер Гаретт вновь впал в раздумье.

На другой день он получил письмо, как он с большим сожалением сообщил миссис Симпсон, требующее прервать его пребывание в Бернстоу.

Опечаленный, так как ему пришлось их покидать (да и они загрустили при мысли о разлуке), Гаретт начал ощущать, что разъяснение загадки, столь важное для миссис Симпсон (надо ли добавлять, что и мисс?), кажется, приближается.

В поезде Гаретта охватили беспокойство и возбуждение. Он напрягал память, чтобы вспомнить, соответствовал ли шифр книги, требуемой мистером Элдредом, числу на листочке миссис Симпсон. Но, к своему разочарованию – так на него подействовало перенесенное потрясение, – он был не в состоянии вспомнить ни названия, ни типа книги, ни даже места, где она должна была стоять. Но в то же время он прекрасно помнил всю остальную топографию.

И еще… он прямо-таки в отчаяние пришел при мысли, что сперва стеснялся, а потом попросту забыл узнать адрес мистера Элдреда. Правда, об этом можно спросить и в письме.

По крайней мере, на след его могут навести цифры на листочке. Если они имеют отношение к шифру его библиотеки, не так уж трудно будет найти искомый.

Цифры можно разделить, как 1.13.34, 11.33.4 и 11.3.34.

Книги с данными шифрами можно проглядеть за несколько минут, а если какой-нибудь не хватает, узнать, где она, будет нетрудно.

Он немедленно принялся за розыски; правда, несколько минут ему пришлось потратить на то, чтобы объяснить своей хозяйке и коллегам, почему он так рано вернулся.

1.13.34 стояла на месте и не содержала никаких посторонних записей.

Приближаясь к Хранилищу II в той же галерее, ему стало нехорошо. Но он должен идти туда. Бегло просмотрев 11.33.4 (она стояла первой и была совершенно новой книгой), он перевел взгляд на полку с изданиями ин-кварто, шифр которых начинался с 11.3. Как он и опасался, 34 отсутствовала. Убедившись, что книги не перепутали местами, он помчался в вестибюль.

– 11.3.34 взяли? Вы не запомнили этот шифр?

– Запомнил шифр? Да за кого вы меня принимаете, мистер Гаретт? Вот, можете сами проверить формуляры, если вам нечем заняться.

– Хорошо, а мистер Элдред заходил снова? Пожилой джентльмен, который был тут в тот день, когда я заболел. Ну! Вы его помните?

– А как вы считаете? Конечно, я его помню. Нет, он больше не приходил. Все же, кажется, ну да. Робертс знает. Робертс, тебе знакомо имя Хелдред?

– Вы имеете в виду человека, который прислал шиллинг за посылку? – вопросил Робертс. – Если бы все они так поступали!

– Вы хотите сказать, что посылали мистеру Элдреду книги? Да отвечайте же! Посылали?

– Послушайте, мистер Гаретт, если джентльмен присылает запрос, на котором все правильно написано, и секретарь говорит, что книгу можно послать, и есть коробка с адресом и деньги на почтовые расходы, что вы бы сделали на моем месте, мистер Гаретт, позвольте вас спросить? Стали бы вы или не стали оказывать услугу, или же вы затолкали все под конторку и…

– Вы все сделали совершенно правильно, Ходжсон… совершенно правильно. Только… не могли бы вы, будьте так добры, показать мне запрос мистера Элдреда и сообщить мне его адрес?

– Надо же, мистер Гаретт, давно мне не читали нотаций и не говорили, что я не знаю своих обязанностей. Я готов оказать любую услугу, если это в моих силах. Запрос в подшивке. Вот он. Дж. Элдред, 77.3.34. Название… Т-а-л-м… сами прочитайте, если хотите… не роман, осмелюсь предположить. А вот записка мистера Хелдреда с шифром.

– Спасибо, спасибо, а адрес? Он здесь не указан.

– Да, действительно, сейчас… подождите, мистер Гаретт, он у меня есть. Хотя нет, понимаете, та записка лежала в коробке, на которой специально был написан адрес, чтобы посылку с книгой можно было послать сразу. А если я и сделал ошибку в этой пересылке, то только в том, что забыл записать адрес в мою книжечку. И может, для этого у меня и были причины: времени не хватило, да и у вас, возможно, не хватило бы. И… нет, мистер Гаретт, я его не помню, зачем мне тогда моя книжечка. Вот, гляньте, обычная записная книжка, видите, в нее я обычно записываю все такие имена и адреса, которые считаю нужным.

– Прекрасно придумано, уверяю вас… но… хорошо, спасибо. А когда была отправлена посылка?

– Сегодня утром, в половине одиннадцатого.

– Отлично, достаточно.

И в глубоком раздумье мистер Гаретт отправился наверх.

Как же ему узнать адрес? Послать телеграмму миссис Симпсон? Уйдет время на ожидание ответа.

Да, есть единственный способ. Она говорила, что Элдред живет в дядином поместье. В таком случае адрес можно узнать по книге дарственных поступлений. Просмотреть ее не составит труда, название-то ему теперь известно.

И вскоре перед ним лежала книга поступлений. Зная, что старик умер больше двадцати лет назад, он пропустил большую часть книги и открыл на году 1870-м. Необходимая запись гласила: 1875, август, 14. Талмуд: Трактат Миддот, с комм. Р. Нахманидеса. Амстердам. 1707. Дар Дж. Ранта, доктором богословия, Бретфилд Мэнор.

По справочнику Гаретт выяснил, что Бретфилд находится в трех милях от крошечной станции главной линии. Теперь надо спросить швейцара, не Бретфилд ли был указан на посылке.

– Нет, ничего подобного. Вот сейчас я вспомнил, мистер Гаретт, то ли Бредфилд, то ли Бритфилд, но ничего общего с тем названием, которое вы сказали.

Прекрасно. Ну а теперь, расписание. До поезда двадцать минут, а потом два часа ехать. Такой шанс упускать нельзя, и Гаретт кинулся к поезду.

Если до этого Гаретт сильно суетился, то, сев в поезд, он растерялся.

Ну, найдет он Элдреда, и что он ему скажет? Что книга – редкость и ее требуется возвратить? Чистое вранье. Или в ней содержатся уникальные записи? Разумеется, Элдред отдаст ему книгу, только из нее будет вырван лист. Возможно, там даже останутся следы обрыва – например, форзаца, – и кто сможет доказать, что Элдред врет, если он скажет, что тоже заметил повреждение, о чем крайне сожалеет? Таким образом, все поиски окажутся тщетными. Правда, есть еще один шанс. Книга покинула библиотеку в 10.30, следовательно, на поезд в 11.20 она могла не попасть. Допустим, ему повезет и он прибудет на место одновременно с книгой, а там уже можно что-нибудь сочинить чтобы убедить Элдреда вернуть книгу.

Когда он добрался до искомой станции, день клонился к вечеру. Как и обычно происходит на большинстве деревенских станций, здесь царили тишина и покой. Он подождал, пока двое пассажиров не вышли, и двинулся вслед за ними. Затем он спросил начальника станции, живет ли по соседству мистер Элдред.

– Да, и совсем близко, как мне кажется. По-моему, он и сам собирается сюда приехать за посылкой. Он уже сегодня раз приезжал, правильно, Боб? – Последнее относилось к носильщику.

– Да, сэр, приезжал и, подумать только, решил, что это я виноват, что она не пришла в два часа. Во всяком случае, она теперь у меня. – И носильщик предъявил квадратную коробку, в которой, как тотчас же установил Гаретт, содержалось то, что имело такую для него важность в данный момент.

– Бретфилд, сэр? Да… три мили отсюда. Но если идти через три поля, то полмили. А вот и сам мистер Элдред.

Гаретт прошел через двор и обернулся – к станции подъезжал экипаж с двумя людьми, одного из них он тотчас же узнал. То, что Элдред приехал сам, еще ничего не значило: скорее всего, он не захочет открывать посылку в присутствии слуги. С другой стороны, до дома он доберется быстрее Гаретта, и все будет кончено. Придется поспешить, что он и сделал. Короткий путь, которым двигался Гаретт, представлял сторону треугольника, а экипажу придется проехать две стороны, к тому же он задержался на станции, таким образом, Гаретт находился уже у третьего поля, когда позади раздался шум колес. Он сделал все возможное, но скорость, с которой ехал экипаж, привела его в отчаяние. Следовательно, он доберется до места десятью минутами позже, а этого времени Элдреду вполне хватит.

И тут Гаретту повезло. Вечер стоял тихий, и все было хорошо слышно. И тот звук, который донесся до него, принес ему неописуемое чувство облегчения, и тут экипаж остановился. Сидящие в экипаже поговорили, и экипаж снова двинулся в путь. Гаретт замер, охваченный тревогой, и тут экипаж проехал мимо приступки у изгороди (где он как раз и стоял), в ней сидел лишь слуга, Элдреда не было.

Затем появился и Элдред – он шел пешком. Спрятавшись за изгородь, Гаретт увидел, как тощая жилистая фигура быстро прошла мимо него с посылкой под мышкой. Элдред шарил в карманах.

Когда он миновал приступку, что-то выпало у него из кармана, но Элдред этого не заметил. В одно мгновение Гаретт перескочил через приступку и схватил… коробок спичек. Элдред же продолжал идти дальше, при этом он почему-то делал руками непонятные быстрые движения – понять, чем он там занимается, было трудно, так как он находился в тени склонившихся над дорогой деревьев. Следовавший же украдкой за ним Гаретт наткнулся на проволоку – вот чем объяснялись странные телодвижения Элдреда. Потом Гаретт нашел бумагу, в которую прежде была завернута посылка. Ее собирались бросить через изгородь, но она в ней застряла.

Элдред замедлил ход – по всей вероятности, он открыл книгу и перелистывает страницы. Вот он остановился: темнело и было плохо видно. Гаретт спрятался, но продолжал наблюдать. Быстро оглядевшись, Элдред сел на ствол поваленного дерева и поднес книгу к глазам. Потом положил ее на колено и начал шарить в карманах, причем явно безрезультатно, что его несомненно раздражало. «Спички ищет», – подумал Гаретт. Затем Элдред взялся за лист в книге с намерением его вырвать, но тут случилось неожиданное. Что-то черное упало на лист и скатилось с него, Элдред вздрогнул и оглянулся – из тени поваленного дерева стала подниматься темная фигура с вытянутыми руками. Эта темная фигура накрыла Элдреду голову и шею облаком тьмы. Были видны лишь его руки и ноги. Стояла тишина.

А затем Элдред внезапно остался один и упал на траву за ствол. Книга отлетела на дорогу.

Гаретт, гнев и злость которого при виде этого кошмара тут же исчезли, с криком «Помогите!» выскочил из своего укрытия. И, к его облегчению, с тем же криком с поля появился человек.

Вдвоем они приподняли Элдреда, пытаясь привести его в чувство, но тщетно. Он, несомненно, был мертв.

– Бедный джентльмен, – сказал Гаретт крестьянину, – как вы думаете, что с ним случилось?

– Я находился отсюда примерно в двух сотнях ярдов, – ответил человек, – и видел, как сквайр Элдред читал книгу, и, по-моему, у него был приступ – лицо вдруг так почернело.

– Да, да, – подтвердил Гаретт. – А кого-нибудь еще вы рядом с ним не видели?

– Да откуда? Кто бы мог сбежать отсюда, мы бы его заметили.

– Совершенно согласен. Надо послать за помощью, вызвать врача и полицию, и, скорее всего, лучше будет отдать эту книгу им.

Затем, разумеется, состоялось дознание, и Гаретту, разумеется, пришлось остаться в Бретфилде для дачи свидетельских показаний. Заключение врача показало, что, несмотря на черную пыль на лице и во рту покойного, смерть наступила в результате сердечного приступа, а не удушья.

Суду была предъявлена роковая книга – почтенного вида издание ин-кварто на древнееврейском языке, при виде которой даже чувствительные зрители в волнение не пришли.

– Мистер Гаретт, вы утверждаете, что увидели покойного в тот момент, когда он вырывал из книги лист, то есть как раз перед приступом?

– Именно, мне кажется, он вырывал форзац.

– Вот форзац, частично разорванный пополам. Он исписан древнееврейским языком. Будьте любезны, посмотрите.

– Здесь также три имени на английском языке, сэр, и дата. Только я, к сожалению, не знаю древнееврейский язык.

– Благодарю. Имена представляют собой подписи. Джон Рант, Уолтер Гибсон и Джеймс Фрост. Дата: 20 июля 1875 года. Кому-нибудь известны эти имена?

Священник, присутствующий на дознании, выказал желание заявить, что дядю покойного, от которого он все и унаследовал, звали Рант.

Книгу протянули ему, он изумленно покачал головой:

– Но это совсем не похоже на тот древнееврейский, который я изучал.

– Вы уверены, что это – древнееврейский?

– Что? Да… я думаю… Нет… достопочтенный сэр, вы совершенно правы… то есть ваше предположение абсолютно верно. Ну, конечно… это никакой не древнееврейский. Это английский, и это завещание.

И действительно, через несколько минут стало очевидно, что это завещание доктора Джона Ранта, по которому вся его собственность, до недавнего времени принадлежавшая Джону Элдреду, отходила миссис Мери Симпсон.

Подобный документ полностью объяснял волнение мистера Элдреда.

Что же касается частичного обрыва листа, коронер высказал мнение, что ни одно объяснение причины этому не может быть признано как верное.

«Трактат Миддот», естественно, был взят на хранение коронером для дальнейшего расследования, и мистер Гаретт в частной беседе рассказал ему всю предысторию и все, что он знал или о чем догадывался.

На следующий день он возвращался домой, и по пути к станции ему пришлось миновать место гибели мистера Элдреда. Он не удержался и решил еще раз взглянуть на это место, хотя при воспоминании о том, чему оказался свидетелем, несмотря на солнечное утро, он начинал дрожать. С опаской он обошел поваленное дерево. На земле лежало что-то черное – он замер, но оно не шевелилось. Подойдя поближе, он обнаружил, что это – черная паутина; а когда он осторожно поворочал ее палкой, из нее выбежали несколько пауков и скрылись в траве.

Я думаю, не составит труда представить, каким образом Уилльям Гаретт из сотрудника библиотеки превратился в будущего хозяина Бретфидд Мэнор, которым в настоящее время владеет его теща миссис Мэри Симпсон.

Хор барчестерского собора

Вся эта история началась с того, что я читал «Джентльмен’з Мегезин» начала девятнадцатого века. И в отделе некрологов я обратил внимание на следующее сообщение:

26 февраля в своей резиденции на территории Барчестерского собора в возрасте 57 лет почил Преподобный Джон Бенуэлл Хэйнс, доктор богословия, архидьякон Суоэрбриджа и пастор Пикхилла и Кэндли.

Выпускник … колледжа в Кембридже, своим талантом и усердием он снискал уважение старших коллег, когда, получив первую степень, добился того, что имя его оказалось в первой строке списка студентов, особо отличившихся по математике.

Сданные с отличием экзамены обеспечили ему в дальнейшем звание члена Совета его Колледжа.

В 1783 году он был возведен в духовный сан и вскоре рекомендован своим другом и патроном, ныне покойным, его светлостью епископом Личфилда, на место приходского священника в Рэнкстоне-на-Эше. (…)

Он быстро продвигался по службе, сначала получил право на кафедру, а впоследствии сан регента Барчестерского собора, что, как и его выдающиеся способности, является убедительным свидетельством того огромного уважения, которым он пользовался. После неожиданной кончины архидьякона Пултни в 1819 году он стал его преемником. Его проповеди, все соответствующие принципам религии и почитавшейся им Церкви, отличались неординарностью, отсутствием религиозного исступления, утонченной эрудицией и христианской добродетелью. Лишенные неистового фанатизма и преисполненные духом истинного милосердия, они надолго останутся в памяти его слушателей. (Еще пропуск.)

Перу его, помимо прочего, принадлежит явно свидетельствующее о литературном таланте слово в защиту епископальной системы управления, которое – несколько раз внимательно прочитанное автором данного знака почитания его памяти – являет собой не в первый раз высказанный настоятельный призыв к свободе от предрассудков и к самостоятельности – именно в таких трудах нуждаются издатели нашего времени. К его опубликованным произведениям относятся написанная ярким и утонченным языком версия «Аргонавтики» Валерия Флакка, «Лекции о некоторых событиях из жизни Иешуа», прочитанные в его соборе, и несколько обвинительных слов, произнесенных им во время разного рода посещений духовенства его епархии. Они отличаются etc.[57]

Его учтивость и гостеприимство никогда не забудут те, кто имел счастье быть с ним знакомым. Его интерес к старинному и находящемуся в ужасном состоянии зданию, под чьим древним сводом он так тщательно выполнял свои обязанности, и особенно к музыкальному сопровождению обрядов, можно определить как сыновний, что является сильным и поразительным контрастом вежливому равнодушию, проявляемому большим числом прелатов собора в наше время.

В последнем абзаце, после оповещения, что доктор Хэйнс умер холостяком, приводятся следующие факты:

Можно было бы предсказать, что столь мирное и благодетельное существование завершится в глубокой старости кончиной, как плавной, так и спокойной. Но неисповедимы пути Господни! Мирное и уединенное затворничество, когда последний день жизни преподобного доктора Хэйнса уже был на исходе, было нарушено – так предназначила судьба, – нет, уничтожено трагедией, как ужасающей, так и неожиданной. Утром 26 февраля…

Но, может быть, мне лучше не приводить оставшуюся часть некролога, а сначала поведать о тех обстоятельствах, которые и привели к трагедии. Они теперь мне известны, хотя сведения о них я получил из других источников.

Некролог, выдержки из которого приведены выше, я прочитал давно, знакомясь с подобными статьями того же времени. Он меня слегка заинтересовал, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что, если мне не представится возможность заняться изучением местных архивов вышеуказанного периода, вряд ли стоит заниматься изучением личности доктора Хэйнса, и я отказался от расследования его истории.

Но недавно я составлял каталог манускриптов библиотеки колледжа, который он как раз и закончил. Описав все тома на стеллаже, я пристал к библиотекарю с расспросом, нет ли еще каких-нибудь книг, которые следовало бы включить в мой каталог.

– Не думаю, – ответил он. – Но все-таки давайте сходим и посмотрим. У вас есть для этого время?

Время у меня было. Мы отправились в хранилище, проглядели рукописи и под конец осмотра вернулись к полке, на которой я не углядел ничего представляющего для меня интерес.

На ней стояли в основном проповеди; подшивки разрозненных листков; студенческие упражнения; эпическая поэма из нескольких песен «Cyrus» – продукт досуга деревенского священника; математические труды какого-то покойного профессора и еще нечто подобное, относящееся к области, в которой я имею лишь поверхностные знания. Я сделал для себя пометки. А последней лежала тоненькая коробка, которую мы вытащили и стерли с нее пыль.

На выцветшей этикетке было написано:

Архив преп. архидьякона Хэйнса.

Завещано его сестрой, мисс Летицией Хэйнс.

Я мгновенно понял, что имя это я уже где-то встречал и что с легкостью могу установить где.

– Это, должно быть, тот самый архидьякон Хэйнс, который так странно умер в Барчестере. Я читал его некролог в «Джентльмен’з Мегезин». Можно взять эту коробку домой? Вы случайно не знаете, нет ли там чего-нибудь любопытного?

Библиотекарь с радостью согласился, чтобы я забрал коробку и на досуге изучил ее содержимое.

– Сам я никогда не заглядывал внутрь, – признался он, – но все время собирался. Я абсолютно уверен, что это та самая коробка, которую наш старый директор запретил напрочь передавать колледжу.

Он давным-давно говорил это Мартину, и еще он сказал, что, пока он руководит библиотекой, никто не увидит ее. Мартин рассказал об этом мне и доложил, что просто мечтает узнать, что там внутри, но директор всегда хранил коробку у себя дома, поэтому она была недоступна. А когда он умер, она по ошибке попала к его наследникам и в библиотеку вернулась лишь несколько лет назад. Сам не понимаю, почему я так и не заглянул в нее, но сегодня я уезжаю в Кембридж, поэтому сами посмотрите, что там. Я не сомневаюсь, что вы поступите честно и не опубликуете хранящиеся в ней материалы.

Я забрал коробку и внимательно изучил ее содержимое. Позже, поговорив с библиотекарем, я получил его разрешение использовать данный архив для рассказа, с условием изменить имена персонажей.

Архив в основном состоит из дневников и писем. Что я смогу процитировать, а что лишь перескажу, целиком зависит от места, которое отведено для этого рассказа. Для истинного понимания ситуации, мне было необходимо – что оказалось не трудно – изучить некоторое количество материала. В этом мне сильно помогла книга с великолепными иллюстрациями о Барчестерском соборе из серии «Кафедральные соборы» Белла.

Если вы ныне возжелаете пройти в хор Барчестерского собора, вы минуете преграду из металла и разноцветного мрамора (художник сэр Джилберт Скотт) и окажетесь в довольно, на мой взгляд, пустом месте с одиозной мебелью. Сиденья для дьяконов и архиепископа – современные, без балдахинов. На счастье, имена сановных лиц и имеющих право на пребенду уцелели, они вырезаны на крохотных медных табличках, прикрепленных к сидениям. Готического стиля орган находится на трифории. Запрестольные перегородки и остальное окружение – такие же, как везде.

Надо заметить, что детальная гравюра столетней давности свидетельствует об ином положении вещей. Орган стоит на массивной площадке классического стиля. Сиденья для высшего духовенства – также классического стиля – очень массивные. Над алтарем – балдахин на деревянном каркасе с вазами по краям последнего. Чуть дальше по направлению к востоку находится сплошная алтарная деревянная преграда, классического стиля, с подножием, на котором изображен треугольник в окружении лучей с еврейскими буквами, выписанными золотом. Их созерцают херувимы. В восточном конце северной части хора на полу, выложенном белым и черным мрамором, стоит кафедра с балдахином. Завершают картину восхищенные зрители: две дамы и джентльмен. Изучая другие источники, я пришел к выводу, что сиденье архидьякона соседствовало с троном епископа с юго-восточной стороны собора.

Дом же его почти примыкает к западной стене церкви и представляет собой красивое, из красного кирпича, здание времен Вильяма Третьего. Здесь в 1810 году, будучи уже зрелым человеком, и поселился доктор Хэйнс вместе с сестрой. Он давно мечтал о сане архидьякона, но его предшественник отказывался уйти на пенсию до тех пор, пока ему не исполнилось девяносто два года. Через неделю после того, как он скромно отпраздновал свой девяносто второй день рождения, наступило утро, когда доктор Хэйнс, потирая руки и весело напевая какой-то мотивчик, явился завтракать. Но свои благодушие и жизнерадостность ему пришлось умерить, так как сидящая на обычном месте перед большим фарфоровым чайником его сестра вместо того, чтобы поприветствовать его, склонилась над столом и зарыдала, уткнувшись в носовой платок.

– Что… в чем дело? Какие плохие новости?.. – начал он.

– Ах, Джонни, разве ты не слышал? Бедный архидьякон!

– Архидьякон?.. Что… заболел, что ли?

– Нет, нет, его нашли утром на лестнице, какой кошмар.

– Еще бы! Бедный, дорогой, дорогой Пултни! Приступ?

– Говорят, что нет, и это самое ужасное. Ты только подумай, во всем виновата его глупая служанка Джейн.

Доктор Хэйнс помолчал.

– Чего-то я не понимаю, Летиция. При чем тут служанка?

– Насколько я поняла, эта палка, которая держит ковер на лестнице, выскочила, и бедный архидьякон наступил прямо на край ступеньки – а этот дуб такой скользкий – и упал, скатился вниз и сломал себе шею. Бедная миссис Пултни. Разумеется девчонку выгонят. Но она мне никогда не нравилась.

И горе вновь возобладало над чувствами мисс Хэйнс, правда, потом она слегка успокоилась, что позволило ей слегка позавтракать. Не то что ее брат – молча постояв некоторое время у окна, он вышел из комнаты и в это утро обратно в столовую не вернулся.

Хочу добавить, что беспечную горничную тотчас же уволили, а пропавшую перекладину вскоре нашли, только под ковром – еще одно доказательство, ежели кто в нем нуждается, несусветной тупости и неаккуратности служанки.

Так как доктор Хэйнс много лет славился своими способностями, к нему, естественно, относились как к будущему преемнику архидьякона Пултни. И когда его соответствующим образом официально ввели в должность, он с энтузиазмом принялся за выполнение своих обязанностей.

Дневники его полны высказываний по поводу хаоса, в каковом оказались положение дел и документация после смерти архидьякона Пултни. Сборы с Врингама и Банрнсвуда не выплачивались вот уже двенадцать лет, и получить их уже было невозможно; семь лет архидьякон не посещал приходы; четыре алтаря пришли в полную негодность. А персонал, нанятый архидьяконом, так же, как и он сам, со своими профессиональными обязанностями не справлялись совершенно. Слава Богу, что подобное положение вещей не затянулось, о чем утверждал друг Хэйнса в своем письме.

˚Æ 1, – говорится в нем (довольно безжалостно намекая на «Второе послание фессалоникийцам»), – наконец-то взяли от нас. Бедный мой друг! В какой хаос вы оказались ввергнутым! Когда я в последний раз преступал его порог, клянусь вам, он был не только не в состоянии ни одну бумагу привести в порядок, он даже не слышал ни единого моего слова и абсолютно не помнил, по какому делу я к нему пришел. Но теперь, благодаря некомпетентной служанке и ковру, появилась надежда, что для выполнения необходимого дела не придется терять голос и терпение.

Это письмо я обнаружил под обложкой одного из дневников.

В усердии и энтузиазме нового архидьякона сомневаться не приходилось.

Если мне будет даровано время, дабы превратить всю путаницу хотя бы в подобие порядка, я искренне и с радостью присоединюсь к престарелым евреям, поющим благодарственный гимн, несмотря на подозрения, что большинство из них только шевелят губами.

Данную цитату я нашел в письме, а не в дневнике – по всей видимости, друзья доктора вернули всю его корреспонденцию пережившей его сестре. Правда, подобными рассуждениями он не ограничивался. Он тщательно и по-деловому изучал права и обязанности своих служащих и полагал, что на приведение дел в надлежащий порядок потребуется три года. И прогноз его казался верным. Но три года он занимался реформами, а обещанного «Nunc dimittis»[58] я так и не дождался.

Он нашел себе новое поле деятельности. До сих пор он был так занят, что редко появлялся на службе в соборе. Теперь же он увлекся самим зданием и музыкой. На борьбе его с органистом, пожилым джентльменом, работающим с 1786 года, я не стану останавливаться – эта война не окончилась победой какой-либо из сторон. Его же внезапный интерес к собору и его интерьеру принес более удачные плоды. Сохранился черновик его письма к Силванусу Урбану (которое, по-моему, он так и не послал), в котором приводится описание кафедр и сидений для духовенства. Как я уже говорил, они принадлежали к более позднему времени – началу ХVIII.

Сиденье архидьякона расположено в юго-восточном конце, с западной стороны от епископского кресла (теперь его по праву занимает воистину превосходный прелат, восхищающийся интерьерам Барчестерского собора), и выделяется очень любопытным орнаментом. Благодаря мастерству декана Уэста, чьими усилиями был создан интерьер хора, бостонная сторона церковной кафедры украшена тремя крохотными, но превосходными статуэтками, исполненными в гротескной манере. Одна из них представляет собой изящную фигурку кошки в крадущейся позе. Она выглядит такой живой, что сразу вспоминаешь о проворности, зоркости и ловкости, присущим грозному врагу мышиного племени. Напротив нее расположена фигурка на троне с атрибутами власти, но скульптор изобразил не какого-либо земного монарха. Ноги фигуры покрыты длинным одеянием, но ни корона, ни скуфья не в состоянии скрыть остроконечные уши и извилистые рога, которые выдают «адскую» принадлежность фигуры; а рука, покоящаяся на колене, устрашает на необыкновение длинными и острыми ногтями. Между этими двумя скульптурами стоит нечто, облаченное в длинную рясу. С первого взгляда его можно принять за монаха или «брата серого ордена», так как на голове у него капюшон, а балахон подпоясан веревкой. Но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что данное предложение ошибочно. Рука, почти полностью спрятанная под одеянием, держит не веревку, а удавку, запавшие же черты кошмарного лица, которое не поддается описанию, иссохшая и потрескавшаяся плоть на скулах являются доказательством того, что перед вами сама Смерть. Эти скульптуры выполнены несомненно опытным резцом, и, ежели кто-либо из ваших корреспондентов сможет вдруг написать статью об их создателе, мое уважение к вашему бесценному изданию крайне увеличится.

В этом письме имеются и другие описания интерьера, а так как деревянная скульптура, о которой идет речь, ныне не существует, данное свидетельство представляет огромный интерес. Конец же письма стоит того, чтобы его процитировать:

Просматривая недавно счета капитула, я выяснил, что резьба на сиденьях выполнена не голландскими художниками, как то считалось прежде, а уроженцем нашего города или местности по имени Остин. Древесный материал – дуб, из рощицы неподалеку, известной как Святой лес, принадлежавшей декану и капитулу. Посетив не так давно приход, где и расположен сей лес, я выяснил у пожилого и почтенного священника, что по традиции, которой и по сю пору придерживаются в этих местах, для создания интерьера столь величественного здания, которое я, увы, неполно описал выше, выбираются старые деревья – дубы огромной высоты. Один из них, например, что посередине рощи, имел прозвище «Дуб-виселица». Имя это он получил оттого, что в земле у его корней было найдено множество человеческих костей, и в определенное время года те, кто хотел достичь успеха в делах, подвешивали на его ветки крошечные фигурки или куколок из соломы, прутьев и другого простого материала.

На археологических исследованиях архидьякона поставим точку и вернемся к его карьере. Первые три года он кропотливо трудился и пребывал в превосходном расположении духа и, несомненно, именно в этот период заработал явно заслуженную репутацию гостеприимного и учтивого человека, о которой упоминается в некрологе.

Но позже его настроение стало портиться – порой оно было очень мрачным, – и на его манере поведения это, должно быть, тоже отражалось. Свои страхи и горести он поверял дневнику – больше было некому.

Он был не женат, а сестра не постоянно жила вместе с ним.

Правда, я очень сомневаюсь, что в дневнике он писал всю правду. Приведу несколько отрывков.

30 августа 1816 года. Дни ощутимо становятся короче. Теперь, когда вся документация приведена в порядок, мне необходимо найти иное занятие по осенним и зимним вечерам. Меня очень расстроило, что здоровье Летиции не позволяет ей побыть со мной эти месяцы. Может быть, продолжить «Защиту епископства»? Возможно, это мне поможет.

15 сентября. Летиция уехала в Брайтон.

11 октября. Во время вечерней службы впервые зажгли свечи в алтаре. На меня это подействовало, как шок, – оказывается, я совершенно не выношу темноту.

17 ноября. Был сильно поражен резными украшениями на моей кафедре. Прежде я не обращал на них такого внимания. А произошло это по следующей причине.

Во время Magnificat[59] я, прости меня, Господи, чуть не заснул. Рука моя лежала на кошке – ближайшей из трех деревянных фигурок на краю моей кафедры. Только я этого не сознавал, потому что даже не посмотрел, куда положил руку. Внезапно я почувствовал под пальцами мягкую и одновременно жесткую кошачью шерсть и движение ее головы, будто эта тварь пыталась меня укусить. Я тут же очнулся и, кажется, вскрикнул – я заметил, что мистер Трежер быстро повернул голову в мою сторону. Это ощущение было настолько реальным, что я стал потирать руку под стихарем. Случившееся заставило меня повнимательнее рассмотреть фигурки после молебна, и только теперь я понял, с каким мастерством они выполнены.

6 декабря. Мне очень не хватает Летиции. «Защиту» свою я дописал, и по вечерам мне крайне тягостно. Для одинокого человека, такого как я, дом священника слишком велик, а гости редко навещают меня. Хотя, когда я прихожу к себе в комнату, у меня возникает неприятное ощущение, что гости все-таки есть. Дело в том (хотя бы это я могу облечь в слова), что я слышу голоса. Несомненно, это первый симптом начинающегося умственного расстройства; правда, я бы меньше расстраивался, если бы был в этом уверен. Прежде я никогда… со мной такого не было, да и никто из моих предков этим не страдал. Работа, кропотливая работа плюс аккуратное выполнение обязанностей – вот лучшее лекарство. Лишь оно в состоянии мне помочь.

1 января. Должен сознаться, что состояние мое ухудшается. Вчера после полуночи, вернувшись домой, я зажег свечу и начал подниматься наверх. И, когда я почти дошел доверху, кто-то прошептал: «Счастливого Нового года!» Мне это не показалось – голос звучал совершенно отчетливо и на необыкновение выразительно. Если бы я уронил свечу – а я чуть этого не сделал, – мне даже страшно подумать, что бы могло произойти. Тем не менее я ухитрился добраться до последней ступеньки и быстро захлопнуть дверь своей комнаты. Больше меня ничто не тревожило.

15 января. Ночью мне пришлось спуститься вниз в кабинет за часами, которые я забыл на столе. По-моему, я находился на последней ступеньке, когда кто-то громко прошептал мне в ухо: «Берегись». Вцепившись в перила, я, разумеется, оглянулся. Никого, естественно, не было. Я снова пошел дальше, не оборачиваясь, и тут я чуть не упал: между ногами проскользнула кошка (или что-то большое), и, само собой, опять никого. Может быть, это кошка с кухни, но я в этом не уверен.

27 февраля. Ночью случилось такое, что я очень хотел бы забыть. Вероятно, если я напишу об этом, то смогу понять, насколько это важно. С девяти до десяти я работал в библиотеке. И холл, и лестницу заполняло то, что я лишь в состоянии определить как беззвучное движение. У меня было впечатление, что там без конца ходит и выходит нечто. А когда я отрывался от работы и прислушивался или оборачивался, наступала полная тишина. И когда я пошел к себе в комнату – правда, раньше, чем обычно, в половине одиннадцатого, – опять стояла тишина. В общем, я позвал к себе Джона и попросил взять письмо и отнести его утром во дворец к епископу. Но ему пришлось подождать, и он пришел за письмом, когда услышал, что я иду спать. Я как-то забыл про письмо, но взял его с собой в комнату. Когда я заводил часы, кто-то тихонько постучал в дверь и тихо спросил: «Можно войти?» (я действительно это слышал). Тут я вспомнил о Джоне и, взяв письмо со столика, произнес: «Ну, конечно, входи». Однако ответа не последовало, тогда – теперь я подозреваю, что произошла просто ошибка, – я распахнул дверь и протянул письмо. В коридоре никого не было, но в то же мгновение в конце коридора открылась дверь и появился Джон со свечой. Я спросил его, не подходил ли он к моей двери раньше, но он заверил меня, что нет. Мне все это не нравится. И, хотя нервы мои были на пределе и я долго не мог заснуть, должен признать, что потом ничего странного не последовало.

С наступлением весны, с приездом сестры, доктор Хэйнс слегка приободрился и симптомы депрессии пропали до начала сентября, когда он вновь остался один. И тогда его стали тревожить опять, причем более настойчиво. К этой теме я вернусь чуть позже, хочу вас отвлечь неким документом, который – не знаю, прав я или нет, – имеет отношение к пониманию всей этой истории.

В счетных книгах доктора Хэйнса, хранящихся вместе с другими документами, имеются записи о ежеквартальной выплате.

Выплаты эти начались чуть позже той даты, когда он вступил в должность архидьякона.

Я бы не обратил на них внимание, если бы не грязное, написанное с ошибками письмо, которое, как и то, что я цитировал прежде, лежало под обложкой дневника. Дата и марка отсутствовали, да и прочитать его оказалось нелегким занятием. Вот что оно гласило:

Ув. сэр!

Я ждала от вас на прошлой недели, и ни получив ришила что мое вы ни палучили я писала что я и мой муш плохо живем сичас на ферме плохо и ренту мы ни знаем как получить и будет пичально ели вы ни будити так (кажется, «щедры», но точное воспроизведение этого слова не поддается прочтению) и пришлети сорок фунтов а то сделаю то чиго ни хачу. Из-за вас я патиряла место у доктара Пултини я думаю что я прашу вы харашо знаити что миня Заставило это сделать но я ни хачу быть Плахой а только Харошей.

Ваш паслуш. слуга

Джейн Ли.

Предположительно в то же время, как было получено письмо, зафиксирована выплата Дж. Л. в сумме 40 фунтов.

Вернемся к дневнику:

22 октября. На вечернем молебне, во время пения псалмов, со мной произошло то же, что и в прошлом году. Я положил руку, как и в тот раз, на одну из фигурок (к кошке я с тех пор не прикасаюсь) и… я хотел сказать, что с ней что-то случилось, но, по-моему, я придаю слишком большую важность тому, что можно объяснить всего лишь заболеванием. Во всяком случае, дерево стало холодным и мягким, будто мокрый холст. Я даже помню, когда именно это произошло. Хор как раз пел: «(Поставь к власти над ним нечестивца) и пусть Сатана встанет по его пробую руку».

Ночью шепот усилился. Даже у себя в комнате я не в состоянии спрятаться от него. Прежде этого не происходило. Человек нервный, каковым я не являюсь и, надеюсь, никогда не стану, очень бы забеспокоился, если не испугался. А на лестнице сидела кошка. По-моему, она там все время сидит. А на кухне кошки нет.

15 ноября. И снова мне приходится писать о том, чего я не понимаю. Меня стали тревожить и во сне. Ничего определенного я не видел, но меня преследовало крайне яркое впечатление, будто мокрые губы очень быстро и возбужденно что-то шепчут мне в ухо. Потом я, кажется, заснул, но вдруг проснулся оттого, что кто-то положил мне на плечо руку. К моему ужасу, я обнаружил, что стою наверху лестницы. Сквозь большое окно светила яркая луна, и я увидел, что то ли на второй, то ли на третьей ступеньке сидит огромная кошка. Я не стал ничего предпринимать. Снова забрался в кровать, сам не знаю как. Да тяжелое бремя я несу. (Дальше следуют две зачеркнутые строки! Я разобрал только что-то вроде «сделать как лучше».)

Вскоре из-за этих странностей архидьякон начал терять свою решимость. Чересчур болезненные и полные страданий восклицания и мольбы, которые впервые появились в декабре и январе и впоследствии участились, я опускаю. Все это время, однако, он упорно цепляется за свою работу. Почему он не сослался на нездоровье и не уехал в Бат или Брайтон, мне непонятно; возможно, ему бы это вряд ли помогло, а если бы он признался самому себе, что все эти раздражающие факторы довлеют над ним, он бы не выдержал, что, по всей видимости, и сознавал.

Он пытался справиться с трудностями, приглашая к себе гостей. Что из этого вышло, видно из следующих выдержек:

7 января. Я уговорил кузена Аллена пожить несколько дней у меня, он занял соседнюю комнату.

8 января. Ночь прошла спокойно. Аллен спал хорошо, только жаловался на ветер. Со мной происходило все то же: шепот и шепот – и что он хочет мне сказать?

9 января. Аллен считает, что в доме слишком шумно. Еще он считает, что кошка у меня являет собой большой и прекрасный экземпляр, только она чересчур дикая.

10 января. Мы с Алленом сидели до одиннадцати в библиотеке. Он дважды выходил посмотреть, чем занимаются в холле горничные. Вернувшись во второй раз, он сообщил, что видел, как одна из них проходила через дверь в конце коридора, и заявил, что, будь здесь его жена, она бы быстро приучила их к порядку. Я спросил его, какого цвета было платье на горничной; он ответил, что серое или белое. Думаю, что так оно и было.

11 января. Аллен сегодня уехал. Я должен держать себя в руках.

Последние слова «Я должен держать себя в руках» появляются в дневнике все чаще и чаще и по определенным дням, иногда это единственное, что он пишет. В таких случаях они написаны очень большими буквами и прямо-таки вцарапаны в бумагу, отчего перо, наверное, сломалось.

Совершенно очевидно, что друзья архидьякона не замечали ничего странного в его поведении, что свидетельствует о его отваге и непреклонности. Других сведений о последних днях его жизни, помимо тех, что я привел, в дневнике нет. А о том, как он умер, поведает отшлифованный язык некролога:

Утро 26 февраля было холодным и ветреным. Совсем рано слуги случайно зашли в парадный холл резиденции, занимаемой назабвенным архидьяконом. И каковым же был их ужас, когда они увидели, что их любимый и почитаемый хозяин лежит у подножия главной лестницы в позе, которая вызвала самый страшные подозрения. Были сделаны попытки оказать помощь, и всех постигло оцепенение, когда выяснилось, что он подвергся жестокому и убийственному нападению. Позвоночник был сломан и нескольких местах. Но такое могло случиться в результате падения – оказалось, что ковер на лестнице соскочил с одной ступеньки. Но помимо этого, глаза, нос и рот были покрыты ранами, словно от когтей какого-то дикого животного, о чем страшно писать, и черты лица его неузнаваемы. Нет надобности добавлять, что искра жизни полностью отсутствовала, а если бы и тлела, то, согласно уважаемым медицинским авторитетам, погасла бы всего через несколько часов. Похоже, что автор или авторы столь таинственной ярости так и останутся неизвестными. И любые предположения, таким образом, также не привели ни к какому разрешению столь печальной проблемы, вызванной этой кошмарной трагедией.

Журналист продолжает рассуждать о вероятности того, что данное событие могло произойти под влиянием произведений мистера Шелли, лорда Байрона и мсье Вольтера, и выражает надежду – правда, непонятно почему, – что сей случай, возможно, «послужит примером для подрастающего поколения». Эту часть некролога приводить целиком не обязательно.

Я уже дал вам понять, что в смерти доктора Пултни повинен доктор Хэйнс. Но каковой является связь между гибелью архидьякона и статуэткой смерти на его сиденьи – остается загадкой. Заключить, что она была вырезана из древесины «Дуба-виселицы», нетрудно, но почему именно она послужила орудием мести, понять невозможно.

Тем не менее я нанес визит в Барчестер с целью выяснить, остались ли в целости какие-либо предметы из этого таинственного дерева. Один каноник представил меня директору местного музея, который, как сообщил мне мой знакомый, является единственным, кто в состоянии дать хоть какое-нибудь необходимое для меня объяснение. Я привел этому джентльмену описание искомых фигурок и поинтересовался, сохранилась ли хоть какая-нибудь из них. Он показал мне ручки сиденья декана Уэста и несколько других частей кафедры. Они, как он сказал, остались от прежнего владельца, у которого имелась и фигура… возможно, та самая, о которой я и спрашивал. По его словам, фигура представляла собой нечто странное.

– Человек, у которого она была, рассказал мне, что подобрал ее во дворе дровяного склада, когда искал уцелевшие вещи. Он забрал ее домой для детишек. По дороге к дому он вертел ее в руках, она раскололась пополам, и из нее выскочила бумажка. Он поднял ее и заметил, что на ней что-то написано, положил в карман, а потом засунул в вазу на своем камине. Недавно я был у него и перевернул вазу, чтобы посмотреть, есть ли на ней какие-нибудь знаки. И бумажка выпала прямо мне в руку. Я протянул ее этому человеку, тут он мне все и рассказал и разрешил оставить бумажку себе. Она была смята и порвана, поэтому наклеил ее на карточку. Вот она. Я буду очень рад и очень, признаюсь, удивлен, если вы сумеете объяснить мне значение этих слов.

И он подал мне карточку. На бумажке было отчетливо написано следующее:

В том лесу я был рожден

И сразу кровью окроплен,

Ныне в церкви я стою.

Кто протянет длань свою,

Ежели она в крови,

Говорю ему: «Умри».

И уйдет он на покой,

То ли ночью, то ли днем,

Лишь бы ветер сильный пал

И февраль уже настал.

Сие мне приснилось 26 февраля 1699 года.

Джон Остин.

– Наверное, это заклинание или заговор, если можно это так назвать, как вы думаете? – спросил меня директор.

– Да, – согласился я. – Вероятно, можно. А что случилось с фигуркой, в которой пряталась эта бумажка?

– Не помню, – ответил он. – Кажется, тот человек сказал, что она была такая страшная, что дети ее испугались, и тогда он ее сжег.

Мартиново подворье

Несколько лет тому назад я побывал на западе Англии, где у организации, членом которой я являюсь, имеется земельная собственность, с которой я намеревался ознакомиться. Остановился я у приходского священника.

В первое же утро моего там пребывания вскоре после завтрака нас посетил местный плотник да и вообще на все руки мастер, Джон Хилл. Он выразил готовность меня сопровождать.

Священник поинтересовался, в какое конкретно место он собирается меня вести. Нашим глазам мгновенно предстала карта местности. И, когда я объяснил, какую часть земли хотел бы осмотреть, он ткнул пальцем в некую точку.

– Только не забудьте, – сказал мне священник, – расспросить Джона Хилла о Мартиновом подворье – туда вы и идете. Любопытно, что он вам расскажет.

– А что он должен рассказать? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответил священник, – вернее, я объясню вам за ланчем.

Тут его куда-то позвали.

Ну а мы двинулись в путь. Джон Хилл не относится к людям, которые уклоняются от ответа на какие-либо вопросы, и только рад поведать вам о своей округе, ее обитателях и местных сплетнях. Когда он употребляет незнакомое слово – вернее, думает, что оно незнакомо вам, – то произносит его по слогам, например «г-л-ы-б-а», ну и так далее.

О чем мы беседовали до того, как подошли к Мартинову подворью, нет надобности рассказывать. Сам участок еле заметен, он – очень крошечный, площадью в несколько ярдов, и огорожен живой изгородью, очень густой, без калитки и даже просто проема. Его можно было бы принять за малюсенький давным-давно заброшенный садик, но он расположен в стороне от деревни и явно никогда никем не возделывался. От дороги он недалеко и является частью пастбы – так в этих местах называют пастбище. Одним словом, это кусок грубой земли в гористой части.

– А это именно тот участок? – спросил я, но Джон Хилл, чей ответ я не в состоянии привести дословно, не ошибался.

– Мы его зовем Мартиново подворье, сэр. Интересная штука произошла с этим участком, сэр, Мартиновым подворьем, сэр. М-а-р-т-и-н, Мартин. Простите, сэр, а что, священник сказал вам, чтобы вы меня о нем спросили, сэр?

– Да.

– Ага, так я и думал, сэр. Я рассказывал ему о нем на прошлой неделе, и ему было очень интересно. Так уж вышло, сэр, что здесь похоронен убийца, которого звали Мартин. Старик Самуэль Сандерс, который недавно жил в месте, которое мы зовем Саут-таун, сэр, целую историю про это знал. Убил девушку, сэр, и так ужасно. Перерезал ей горло и бросил в воду.

– Его повесили?

– Да, сэр, повесили недалеко отсюда в День Убиения Младенцев, как я слышал, много сотен лет назад. А повесил его человек, которого прозвали Кровавым судьей… жестокий очень он был, как я слышал.

– Случайно, не Джеффрис?

– Может быть… Джеффрис… Д-ж-е-ф… Джеффрис. Наверное, и мистер Сандерс часто рассказывал, как этот молодой человек Мартин – Джордж Мартин – мучился до того, как стало известно, что это он сделал. К нему приходило привидение этой девушки.

– А вы знаете, как это было?

– Нет, сэр, точно не знаю. Только слышал, что мучился, и правильно. Старый мистер Сандрес, когда рассказывал, все пялился на буфет в «Новой гостинице». Вроде бы привидение выходило из этого буфета, только я точно не помню.

Разумеется, как только я оказался вблизи библиотек, я тут же занялся изучением этого вопроса. О судебном процессе нигде не объявлялось. Тем не менее из газеты того времени и нескольких писем я выяснил, что из-за сильного предубеждения местных жителей к убийце (молодому человеку с приличным положением) рассмотрение дела было перенесено из Эксетера в Лондон; что судьей был именно Джеффрис; что убийцу приговорили к смерти и что во время судебного процесса несколько показаний свидетелей «переносились».

В то время больше ничего мне узнать не удалось.

И лишь в сентябре один друг, которому был известен мой интерес к Джеффрису, прислал мне лист, вырванный из каталога второсортного книжного магазина с записью:

Джеффрис, судья.

Любопытный старинный манускрипт

с описанием процессов по убийствам

– и тому подобное, из чего я, к своей радости, обнаружил, что всего за несколько шиллингов могу приобрести дословный стенографический отчет о деле Мартина. Я выслал телеграфом деньги и вскоре получил рукопись.

Она представляла собой тонкую тетрадь в переплете, на которой не стенографией, а обычным письмом восемнадцатого века были добавлены заголовок и следующая надпись:

Мой отец, записывавший этот процесс, рассказывал мне, что друзья виновного уговорили судью Джеффриса не предавать гласности это описание. Отец хотел сам со временем опубликовать его и показывал отчет преподобному Гланвиллу, который его намерение одобрил, но внезапная смерть обоих воспрепятствовала осуществлению этого замысла.

Под надписью стояли инициалы У. Г., и я предположил, что автором данной записи был его отец Т. Гурией – в то время он занимал эту должность и оставил стенографические отчеты большинства государственных судебных процессов.

Это единственное, что я сумел прочесть сам.

Вскоре я услышал о некоем человеке, который умел расшифровывать стенографию семнадцатого века, а еще через некоторое время передо мной лежала машинописная копия всего манускрипта.

Приведенные мной его части могут лишь в общих чертах исполнить ту историю, которая до сих пор существует в памяти Джона Хилла и, вероятно, еще нескольких человек.

Отчет начинается с некоторого подобия предисловия, из которого создается впечатление, что запись велась не прямо в суде, но точно воспроизводит то, что там было сказано. Мало того, автор добавил к отчету несколько «замечательных эпизодов», происшедших во время процесса. Таким образом и получилась данная рукопись, которую он хотел со временем опубликовать, но обычным письмом он ее не переписал, опасаясь лишиться дохода, если паче чаяния рукопись попадет в руки неправомочных лиц.

Ниже привожу начало отчета:

Судебный процесс на повелителя Короля Англии против Джорджа Мартина, эсквайра из… (оставляю за собой право опустить некоторые названия мест и имена) происходил в среду 19 ноября на сессиях по слушанию уголовного дела. Обвиняемый был перевезен из Олд Бэйли в Ньюгейт, а оттуда в суд.

Королевский секретарь: Джордж Мартин, поднимите руку (он поднял).

Затем был зачитан обвинительный акт, в котором говорилось, что подсудимый, не обладая страхом перед Господом нашим и по наущению дьявола, 15 мая на 36-м году правления нашего повелителя Короля Карла II не воспользовался силой оружия в вышеуказанном приходе в отношении Энн Кларк, девицы из того же места, да почиет она в мире Господа нашего и нашего повелителя Короля; и предумышленно, без принуждения и по собственному злому умыслу совершил посягательство посредством ножа, ценностью в пении, на горло вышеупомянутой Энн Кларк и перерезал его, от каковой раны вышеупомянутая Энн Кларк и скончалась, и тело вышеупомянутой Энн Кларк он бросил в озеро в том же приходе (название приводить считаю необязательным), нарушив тем самым закон, установленный нашим повелителем Королем, его короной и величием.

Затем подсудимый попросил копию обвинительного акта.

Лорд Главный Судья (сэр Джордж Джеффрис): Зачем еще? Вам прекрасно известно, что это запрещено. К тому же обвинение – самое обыкновеннейшее, вам остается только отвечать за него.

Подс.: Ваша честь, я опасаюсь, что по обвинительному акту может возникнуть вопрос права, и я смиренно прошу суд назначить мне защитника для разрешения его. Кроме того, ваша честь, насколько я помню, при рассмотрении другого дела копия обвинительного акта была разрешена.

Л. Гл. С.: О каком деле идет речь?

Подс.: Поверьте, ваша честь, меня содержали очень строго в тюрьме после того, как перевели из Эксетерского замка, и никто не получил разрешения навестить меня и дать мне совет.

Л. Гл. С.: Но я спросил, о каком деле вы только что заявили?

Подс.: Ваша честь, я не могу назвать вам точно название дела, но я помню, что такое однажды было, и я смиренно прошу…

Л. Гл. С.: Все это ничего не значит. Сообщите, что вас интересует, и мы сообщим, имеется ли что-нибудь об обвинительном акте относительно вашего вопроса. Господь Бог допускает, что вам разрешено все, что допускается законом, но это закон запрещает, и мы обязаны придерживаться процедуры суда.

Генеральный прокурор (сэр Роберт Сойер): Ваша честь, мы просим королевского разрешения назначить ему защитника.

Секретарь суда: Вы виновны в убийстве, в котором вас обвиняют, или не виновны?

Подс.: Ваша честь, я смиренно взываю к суду. Если я сейчас отвечу, будет ли у меня возможность впоследствии возражать против обвинительного акта?

Л. Гл. С.: Да, да, вы это сможете сделать после вынесения приговора. Акт будет вам выдан, и защитник определит, законен ли он. Сейчас же вам предстоит отвечать за ваше преступление.

Затем после некоторых препирательств с судом (что представляется странным – обвинительный акт был настолько простым) подсудимый заявил, что он невиновен.

С. С.: Подсудимый, кого вы выбираете себе в судьи?

Подс.: Господа Бога и мою родину.

С. С.: Господь наш предоставляет вам истинное спасение.

Л. Гл. С.: Да что же это такое? Сперва была устроена огромная шумиха, чтобы вас не судили в Эксетере местным судом и перевели разбирательство в Лондон, теперь вы просите, чтобы вас судили на вашей родине. Нам что, снова отправлять вас в Эксетер?

Подс.: Ваша честь, я так понял, что это лишь проформа.

Л. Гл. С.: Именно так, это всего лишь шутка. Хорошо, продолжайте и произнесите клятву.

Все поклялись. Имена я опускаю. Со стороны подсудимого отводов не было. Он сказал, что никого из названных лиц не знает. Вслед за этим подсудимый попросил ручку, чернила и бумагу, на что Л. Гл. С. ответил:

Ради Бога, выдайте ему то, что он просит.

Затем последовала обычная процедура напутствия присяжных, и процесс был официально открыт младшим королевским советником, мистером Долбеном.

Далее выступил Генеральный Прокурор:

С вашего позволения. Ваша честь и вы, присяжные заседатели, я, как королевский адвокат, выступаю против подсудимого Вы уже слышали, что его обвиняют в убийстве молодой девушки. Преступление подобного рода, вероятно, можно счесть вполне обычным, и действительно, в наше время столь варварские и неестественные деяния происходят, увы, чуть ли не каждый день. Но я должен признать, что убийство, в котором обвиняется подсудимый, некоторым образом отличается от преступлений подобного рода, и я надеюсь, что такое на английской земле случается редко. Как явствует, этот человек убил бедную деревенскую девушку (в то время как сам подсудимый – джентльмен, владеющий собственным поместьем), которая волею судеб обладала еще и слабым интеллектом, то есть, иными словами, она была блаженной или идиоткой, на что человек с положением, каковым является подсудимый, должен был или не обращать внимания, или отнестись с состраданием, а не поднимать на нее руку таким ужасным и варварским способом, о чем мы сейчас и поведаем.

А теперь начну с самого начала и детально освещу дело.

Около Рождества прошлого года, то есть 1683 года, этот джентльмен, мистер Мартин, приехал в свою местность, окончив Кембриджский университет. Так как его семья всегда пользовалась прекрасной репутацией в этих местах, его соседи, дабы оказать ему любезность, принимали его у себя во время рождественских праздников. Таким образом, он постоянно разъезжал по различным поместьям, и в тех случаях, когда ехать было далеко или по какой-либо иной причине, например, из-за небезопасности дорог, он останавливался на ночь в гостинице.

В этот раз так случилось, что через два дня после Рождества он оказался в местечке, где и жила юная девушка со своими родителями, и снял номер в гостинице под названием «Новая гостиница», которая считается, как мне сообщили, заведением, славящимся своей прекрасной репутаций. Там как раз были танцы, и Энн Кларк, которую привела туда ее старшая сестра, пришла посмотреть на них, но, обладая, как я уже говорил, слабым рассудком да еще и непривлекательной наружностью, не могла принимать участие в увеселениях, поэтому только стояла в углу. Увидав ее, подсудимый, вероятно, просто ради шутки, пригласил на танец, и несмотря на то, что ее сестра да и другие там присутствующие пытались предупредить и отговорить ее…

Л. Гл. С.: Послушайте, господин прокурор, мы здесь не для того, чтобы выслушивать сказочки о рождественских плясках в кабаке. Мне не хочется прерывать вас, но вы наверняка можете сообщить суду более весомые детали. Вы еще расскажите, под какую музыку они танцевали.

Пр.: Ваша честь, я не стал бы занимать время уважаемого суда незначительными деталями, но то, что мы сообщаем вам, важно, так как становится ясно, каким образом произошло это столь необычное знакомство. А что касается музыки, то я совершенно не сомневаюсь, что, выслушав показания свидетелей, вы поймете, что и она имеет значимость для повестки дня.

Л. Гл. С.: Продолжайте, продолжайте, ради Бога, только оставьте в стороне не относящееся к делу.

Пр.: Разумеется. Ваша честь, я буду придерживаться только сути. Итак, джентльмены, сообщив вам достаточно, как я полагаю, о первой встрече жертвы и подсудимого, я вкратце расскажу вам что с той поры они встречались довольно часто, так как молодая женщина была сильно польщена тем (как она это сама представляла), что у нее появился такой возлюбленный. А он, по крайней мере, раз в неделю проходил по улице, где она жила. Она же ждала его, и у них был условленный сигнал: он насвистывал мелодию, под которую они танцевали в кабаке. Это песенка, которая, как мне сообщили, довольно популярна в этих краях. Припев ее звучит следующим образом: «Вы пойдете погулять со мной, мадам; вы мне молвите словечко хоть, мадам?»

Л. Гл. С.: Да я ее помню, ее пели в моем местечке в Шропшире. Кажется, она звучит так? – Его честь просвистел несколько нот, что было достойно внимания, но не соответствовало достоинства суда. Он, очевидно, и сам это понял, так как сказал: – Правда, это уже чересчур. Боюсь, впервые у нас в суде звучат танцевальные песенки. Танцуют у нас в Тайберне. – И поглядел на подсудимого, который выглядел сильно расстроенным. – Вы сказали, что мелодия крайне существенна в вашем деле, мистер прокурор, и, клянусь жизнью, мистер Мартин с вами согласен. Что вас столь гнетет, человек? У вас такое лицо, словно вы увидели привидение!

Подс.: Ваша честь, я поражен той ерундой, на основании которой против меня строят обвинения.

Л. Гл. С.: Ну, ну, это господину прокурору решать, ерунда это или нет, но хочу добавить, что слова его на первый взгляд ничего ужасного не подразумевают, и у вас нет причин для беспокойства. А может быть, все же есть? Но продолжайте, господин прокурор.

Пр.: Ваша честь и джентльмены, все, что я сообщил, может, действительно показаться ерундой. Но если бы дело ограничилось только подшучиванием молодого джентльмена с положением над бедной юной дурочкой, было бы хорошо. Но продолжим. Три-четыре недели спустя подсудимый объявил о помолвке с молодой леди из тех же краев, положение которой абсолютно соответствовало его положению. Подобное соглашение, казалось, обещало им счастливую и достойную уважения жизнь. Но скоро эта молодая леди, узнав о шуточных отношениях между подсудимым и Энни Кларк, пришла к выводу, что это не только недостойно поведения ее жениха, который тем самым стал посмешищем у посетителей кабака, но и унизительно для нее самой. Тогда она, не поднимая шума и с согласия своих родителей, уведомила подсудимого, что разрывает с ним помолвку. Получив сие известие, подсудимый сильно разгневался на Энн Кларк, послужившей причиной его несчастья (хотя на самом деле в этом был виноват только он сам). Он набросился на нее с яростными упреками и угрозами, а впоследствии при встрече оскорбил ее и ударил хлыстом. Но она, будучи несчастной кретинкой, никак не хотела отказаться от своей привязанности к нему и часто бежала за ним вслед, выражая жестами и несвязными словами свою к нему любовь. В результате она, по его словам, стала проклятием всей его жизни. Тем не менее дела, которыми он занимался, приводили его к дому, где она жила, и он (мне очень хочется верить, что в ином случае он бы так не поступал) никак не мог уклониться от встречи с ней. Такое положение длилось до 15 мая сего года. В тот день подсудимый по обыкновению ехал по деревне верхом на коне и встретил молодую девушку, но вместо того, чтобы просто проехать мимо, как он делал и прежде, он остановился и сказал ей несколько слов, отчего она пришла в полный восторг. Потом он уехал, а она с этого дня пропала, и найти ее, несмотря на тщательные поиски, никто не мог. Когда подсудимый вновь появился в этих местах, ее родители спросили его, не знает ли он, где она может быть, но он ответил, что нет. Они сообщили ему, что очень беспокоятся за нее, так как ее слабый рассудок еще более помрачился из-за его к ней отношения и она в безрассудстве могла покончить с собой. В то же время они напомнили ему, как часто они умоляли его оставить ее в покое, так как предвидели, что с ней может случиться несчастье, но он лишь отшучивался. Но, несмотря на его легкомысленное поведение, было замечено, что он изменился и выглядел встревоженным. А сейчас я подхожу к моменту… я не смею просить вашего внимания, но я считаю, что это событие основано на правде и подтверждается свидетельством, заслуживающим доверия. И, джентльмены, насколько я могу судить, это является величайшим примером Божьей кары за убийство и что Он востребует за кровь невинных.

Здесь господин прокурор сделал паузу и стал перекладывать с места на место свои бумаги, чему и я, и все остальные были крайне поражены, так как он слыл человеком, которого не так-то просто сбить с толку.

Л. Гл. С.: Итак, господин прокурор, о чем вы хотите нам поведать?

Пр.: Ваша честь, это очень странно, и должен признаться, что среди тех дел, с которыми мне приходилось сталкиваться, я не в состоянии найти хоть чем-то похожее на это. Но дабы не быть многословным, джентльмены, у нас имеется свидетельство, что Энн Кларк видели после 15 мая, хотя в то время, когда ее видели, она живой быть но могла.

Тут все зашумели и стали смеяться, суд призвал к порядку, и восстановилась тишина.

Л. Гл. С.: Ну, господин прокурор, расскажите нам вашу сказочку через неделю – как раз Рождество наступит, сможете попугать ею своих кухарок (все опять засмеялись, и подсудимый тоже). Господи, человек, о чем вы болтаете… привидения, рождественские проделки, компания в кабаке… а тут речь идет о жизни человека! – Подсудимому: – А вам, сэр, я хочу напомнить, что у вас оснований для веселья не существует. Вас сюда не для этого привели, и, насколько я знаю господина прокурора, он еще не все высказал в своей краткой речи. Продолжайте, господин прокурор. Вероятно, мне не следовало выражаться столь резко, но должен сознаться, вы подаете дело крайне необычно.

Пр.: Никто этого не понимает лучше, чем я. Ваша честь, но я собираюсь закончить. Хочу сообщить вам, джентльмены, что тело Энн Кларк с перерезанным горлом было найдено в июне месяце в озере, там же был обнаружен и нож, принадлежавший подсудимому. Он пытался достать вышеупомянутый нож из воды. После дознания против подсудимого было возбуждено дело, и, несмотря на то, что судить его были должны в Эксетере, в результате ходатайства, основанного на том, что в его местности никто не сумеет судить его беспристрастно, ему была оказана милость, дозволяющая судить его здесь, в Лондоне. А теперь мы продолжим вызов свидетелей.

Далее был доказан факт знакомства подсудимого с Энн Кларк, а также утверждено следствие коронера. Я опускаю эту часть процесса, так как ничего достойного интереса в ней не содержится.

Затем была вызвана Сара Арскотт и приведена к присяге.

Пр.: Каковым является ваше занятие?

С.: Я – владелица «Новой гостиницы» в…

Пр.: Вы знакомы с подсудимым?

С.: Да, он часто бывал у нас в доме после Рождества прошлого года.

Пр.: Знакомы ли вы были с Энн Кларк?

С.: Да, очень хорошо.

Пр.: Расскажите, пожалуйста, как она выглядела.

С.: Маленького роста, толстая, не знаю, что еще сказать.

Пр.: Она была хорошенькой?

С.: Нет, нисколько, она была очень некрасивой, бедняжка! У нее было широкое лицо, все в складках и плохого цвета, как ляги.

Л. Гл. С.: Что, что, мистресс? Как у кого, вы сказали?

С.: Простите, ваша честь, просто я слышала, как эсквайр Мартин говорил, что лицо у нее, как у ляги, и оно и было.

Л. Гл. С.: Вот как? Вы не могли перевести, что она говорит, мистер Прокурор?

Пр.: Ваша честь, насколько понимаю, так там называют жабу.

Л. Гл. С.: Ах, жаба! Ладно, продолжайте.

Пр.: Сообщите, пожалуйста, суду, что произошло между вами и подсудимым в мае?

С.: Это было так, сэр. В девять часов следующего вечера после того, как пропала Энн Кларк, я была в доме. Кроме меня там был еще Томас Снелл, и погода стояла плохая. Пришел эсквайр Мартин и попросил выпить, а я возьми и скажи шутку: «Сквайр, вы ищите свою любезную?», и он злобно закричал на меня и потребовал, чтобы я так не говорила. И я очень удивилась, потому что прежде мы всегда с ним так шутили над ней.

Л. Гл. С.: Она – это кто?

С.: Энн Кларк, ваша честь. И мы не знали, что он обручился с молодой леди, иначе бы я вела себя по-другому. Поэтому ничего не сказала, но, так как все это выбило меня из колеи, я стала тихонько напевать ту песенку, под которую они танцевали, когда познакомились, – мне хотелось его подколоть. Эту песенку он и на улице всегда напевал – я его часто слышала: «Вы пойдете погулять со мной, мадам? Вы мне молвите хоть словечко, мадам?» Ну и так случилось, что мне понадобилось пойти на кухню. Я и пошла туда и все время пела, громче и громче, вдруг я услышала, как кто-то с улицы отвечает. Сначала я была не уверена, потому что сильный ветер дул. Тогда я перестала петь и так ясно услышала: «Ну, конечно, сэр, пойду гулять я с вами, и, возможно, обменяемся словами». И это был голос Энн Кларк.

Пр.: А как вы узнали, что это был именно ее голос?

С.: Да ее голос ни с чем другим не спутаешь. Он у нее был такой отвратительный, такой пронзительный, особенно когда она пела. В деревне никто не мог так петь, хотя многие и пытались ее передразнить. Когда я ее услышала, то очень обрадовалась, потому что мы все волновались, что с ней. Хоть она и идиотка, но все-таки была доброй и очень доверчивой. И я воскликнула. «Деточка! Так ты вернулась?» И побежала в гостиную и сказала сквайру Мартину: «Сквайр, ваша любезная вернулась. Может, мне ее позвать?» И пошла к двери. А сквайр Мартин так схватил меня, будто спятил. «Стой, женщина, – говорит, – стой, ради Бога!» И еще что-то, не помню. И весь он трясся. Я разозлилась и сказала: «Что! Вы не рады, что бедняжка нашлась?» И позвала Томаса Снелла и сказала ему: «Сквайр меня не пускает, открой ты, деверь, позови ее». Ну Томас Снелл открыл дверь, тут ветер подул и погасил две свечи – больше я не зажигала. И эсквайр Мартин отпустил меня и, кажется, упал на пол. И было так темно, что мне пришлось еще спички искать, чтобы снова свечи зажечь, я не уверена, но, по-моему, кто-то вошел – шаги были, – а потом ясно услышала, как дверь большого буфета открылась и закрылась. Потом я зажала свечи, и эсквайр Мартин сидел на скамье, весь белый и потный, будто в обмороке, руки его свешивались. И я хотела ему помочь, но тут увидела, что из-за двери буфета торчит словно кусок платья, и тут я вспомнила, что слышала, как дверь хлопнула. Тогда я подумала, что, когда свечи погасли, кто-то вбежал и спрятался в буфете. Я подошла поближе и посмотрела – там торчал кусок черного шерстяного плаща, а из-под него край коричневого шерстяного платья. Они застряли в щели. И такое было впечатление, будто человек в шкафу весь скорчился.

Пр.: И что вы подумали, что это было?

С.: Что это женское платье.

Пр.: Вы догадались, кому оно принадлежит? Вы знали кого-нибудь, кто носил такое платье?

С.: Обычная шерсть, таких платьев полным-полно. Многие женщины в нашем приходе носят такие.

Пр.: А оно походило на платье Энн Кларк?

С.: Она обычно носила такое платье, но я бы не могла поклясться, что это было ее.

Пр.: А что-нибудь еще в этом платье вы заметили?

С.: Оно было мокрое – погода была плохая.

Л. Гл. С.: А вы его щупали, мистресс?

С.: Нет, ваша честь, мне не хотелось до него дотрагиваться.

Л. Гл. С.: Не хотелось? Почему? Вы такая брезгливая, что не можете трогать мокрое платье?

С.: Видите ли, ваша честь, я и сама не знаю, почему оно было таким грязным и противным.

Л. Гл. С.: Хорошо, продолжайте.

С.: Тогда я снова позвала Томаса Снелла и попросила поймать того, кто выскочит из буфета, когда я открою его двери. «Потому что, – говорю, – там кто-то прячется, и я хочу знать, чего ей надо». Тут сквайр Мартин закричал и выбежал из дома в темноту, а дверца началась трястись, пока я ее держала, и Томас Снелл помогал мне ее удерживать закрытой, но она сильно распахнулась, и мы упали.

Л. Гл. С.: И что же оттуда выскочило? Мышь?

С.: Нет, ваша честь, больше чем мышь, только я не разглядела… Оно так быстро пробежало по полу и выскочило за дверь.

Л. Гл. С.: Но послушайте, на что оно было похоже? Это был человек?

С.: Ваша честь, я не могу сказать, что это было, но оно бежало очень низко и было темного цвета Мы так испугались, и Томас Снелл, и я, но все равно мы быстро побежали за ним прямо к открытой двери, мы выглянули наружу, но там было темно, и мы ничего не увидели.

Л. Гл. С.: А на полу остались следы? Какой у вас пол?

С.: Пол – каменный и чищенный песком, ваша честь, на нем были мокрые следы, но ни Том Снелл, ни я ничего по ним не поняли, и потом, я же уже говорила, что была плохая погода.

Л. Гл. С.: Ладно, что касается меня, я не понимаю… хотя и странную историю она рассказывает… зачем вам подобное свидетельство?

Пр.: Ваша честь, для того, чтобы поведать о подозрительном поведении подсудимого сразу после исчезновения убитой. И мы просим по этому вопросу заключения суда, а также по поводу голоса, слышанного снаружи.

Затем подсудимый задал несколько несущественных вопросов, и был вызван Томас Снелл, который показал то же, что и миссис Арскотт, и добавил следующее.

Пр.: Что-нибудь произошло между вами и подсудимым?

Т.: У меня была пачка в кармане.

Пр.: Пачка чего?

Т.: Пачка табака, сэр, и у меня возникло настроение взять кусочек табака. Н я нашел трубку у трубы, а он был такой твердый, а что касается меня, то забыл нож дома и, не имея много зубов его откусить, как вы сами можете в том убедиться, ваша честь и кто-либо еще…

Л. Гл. С.: О чем этот человек говорит? Ближе к делу, парень! Ты что, считаешь, что мы сидим тут специально, чтобы твои зубы разглядывать?

Т.: Нет, Ваша честь, ни в коем случае. Боже ж ты мой! Я знаю, что у вашей чести есть лучшее занятие, и зубы тоже лучше, чему я не удивляюсь.

Л. Гл. С.: Господи, да что же это за человек! Да, зубы у меня лучше, и ты сейчас это узнаешь, если не перейдешь к делу.

Т.: Смиренно молю о прощении, ваша честь, но так оно было, осмелился попросить сквайра Мартина, вовсе не желая его обижать, одолжить мне нож, чтобы отрезать себе табака. Он сначала залез в один карман, потом в другой, ножа не было. И говорю я: «Как, вы потеряли нож, сквайр?» Он встал, опять поискал, потом сел и так застонал. «О боже! – говорит. – Наверное, я его там оставил». А я говорю: «Но, сквайр, там его уже наверняка нет. Он что, был таким ценным, – говорю, – вы аж закричали». Но он схватил себя за голову и все сидел, будто не слыша, что я ему говорю. Ну а тут мистресс Арскотт вернулась с кухни.

На вопрос, слышал ли он, как кто-то пел снаружи, он ответил; «Нет, но дверь на кухню была закрыта, и дул сильный ветер. Правда, добавил, что голос Энн Кларк ни с чьим другим спутать невозможно.

Затем был вызван мальчик тринадцати Уилльям Реддауэй. После положенных вопросов, заданных Лордом Главным Судьей, было установлено, что он имеет понятие о присяге. И он присягнул. Его свидетельские показания касались событий, происшедших неделей раньше.

Пр.: Послушай, дитя, не пугайся, никто не обидит тебя, если ты будешь говорить правду.

Л. Гл. С.: Именно, если он будет говорить правду. Но помни, мальчик, ты находишься в присутствии Господа нашего, властителя для земли и небес и ключей от ада, и в присутствии нас, королевских слуг, властителей ключей от Ньюгейта. Помни также, что вопрос стоит о жизни человека, и если ты скажешь неправду и он из-за этого погибнет, ты будешь не лучше, чем убийца, поэтому говори только правду.

Пр.: Расскажи суду о том, что тебе известно. Где ты был вечером 23 мая прошлого года?

Л. Гл. С.: Послушайте, разве мальчик в состоянии помнить, что когда было? Ты понимаешь, о каком дне идет речь, мальчик?

У.: Да, ваша честь, это был день перед праздником и оставался месяц до Иванова дня.

Один из присяжных: Ваша честь, нам не слышно, что он говорит.

Л. Гл. С.: Он говорит, что помнит тот день, так как это было перед праздником, а он отложил шесть пенсов на праздник. Поставьте его на стол. Хорошо, дитя, и где ты был в день?

У.: Пас коров на пустоши, Ваша честь.

Но мальчик говорил на местном диалекте, и Его честь плохо его понимал, поэтому он попросил кого-нибудь переводить. И так случилось, что на процессе присутствовал священник того прихода, его привели к присяге, после чего свидетельские показания были даны. Мальчик сказал:

Я был на пустоши примерно в шесть часов и сидел за кустом утесника около озера. Туда пришел подсудимый, очень осторожно и все время оглядываясь. У него был в руке длинный шест. Он долго стоял, будто прислушиваясь, а потом стал шарить в озере шестом. А я был совсем близко от озера – не дальше чем в ярде – и слышал, как шест что-то задел, отчего пошли волны, и подсудимый уронил шест и бросился на землю, и он как-то странно повернулся, прижав руки к ушам, а потом он встал и, пригнувшись, ушел.

Его спросили, общался ли он с подсудимым.

Да, дня за два этого подсудимый, который знал, что я бываю на пустоши, спросил меня, не видал ли я ножик, и сказал, что даст мне шесть пенсов, если я найду его. А я сказал, что ничего не видал, но поищу. Тогда он сказал, что даст мне шесть пенсов, чтобы я никому ничего не говорил, я так и сделал.

Л. Гл. С.: Это те шесть пенсов, которые ты отложил на праздник?

У.: Да, Ваша честь.

Его спросили, не видел ли он чего-нибудь особенного в воде. Он ответил: «Нет, кроме того, что там очень плохо пахло и коровы несколько дней из озера не пили».

Его спросили, видел ли он когда-нибудь Энни Кларк и подсудимого вместе. Он сильно заплакал, и его долго не могли успокоить. Наконец приходской священник мистер Мэттьюс утихомирил его.

Тогда ему снова задали этот вопрос, и он ответил, что видел несколько раз после прошлого Рождества, как Энн Кларк ждала подсудимого на пустоши.

Пр.: Ты близко ее видел, ты уверен, что это была она?

У.: Да, уверен.

Л. Гл. С.: Почему ты уверен, дитя?

У.: Потому что она подпрыгивала на месте и хлопала руками, как гусыня (он употребил какое-то местное название, но священник объяснил, что это означает «гусыня»), потом она была таких размеров, что это не мог быть кто-либо другой.

Пр.: И там ты ее видел в последний раз?

Свидетель снова заплакал и вцепился в мистера Мэттьюса, который уговаривал его не бояться. И в конце концов он рассказал, что за день перед праздником (вечером того же дня), когда подсудимый ушел, стало смеркаться, и мальчик захотел пойти домой, но боялся пошевелиться, так как думал, что подсудимый его увидит. Поэтому он несколько минут прятался за кустом, глядя на озеро. И он увидел, как из воды на дальний берег вышло что-то темное и двинулось вверх. И когда оно наконец поднялось и его на фоне неба стало хорошо видно, оно постояло, размахивая руками, а потом побежало вслед за подсудимым. А когда мальчика спросили, кто же это был, он поклялся, что это была Энн Кларк.

После этого был вызван его хозяин, который дал показания, что мальчик в тот вечер вернулся домой очень поздно, за что его выбранили, а он был ужасно расстроен, но не объяснил почему.

Пр.: Ваша честь, у меня больше нет свидетелей.

Затем Лорд Главный Судья вызвал подсудимого, дабы тот сказал что-либо в свою защиту. Что он и сделал.

Правда, говорил он недолго и как-то неуверенно. Он выразил надежду, что суд не станет лишать его жизни на основе показаний кучки деревенских жителей и детей, которые готовы поверить в любую сказку, и объявил, что суд к нему пристрастен, на чем Лорд Главный Судья его прервал и заявил, что ему была положена единственная милость – перенесение судебного заседания из Эксетера. На что подсудимый сообщил, что ему это известно, но, когда он просил о проведении процесса в Лондоне, он предполагал, что здесь его оградят от различного рода прерываний и вмешательств.

Тогда Лорд Главный Судья приказал вызвать судебного исполнителя и спросил его, как подсудимый содержался в тюрьме.

Судебный исполнитель ничего особенного не сообщил, за исключением того, что надзиратель докладывал ему о каком-то человеке, который или стоял перед дверью камеры подсудимого, или поднимался к ней по лестнице, но внутрь к подсудимому этот человек проникнуть не мог никоим образом. На вопрос, кем мог быть этот человек, судебный исполнитель ответствовал, что в суде нельзя говорить о вещах, основанных на слухах. А когда тот же вопрос был задан подсудимому, тот ответил, что ему об этом ничего не известно и что очень тяжело, когда человеку не дают оставаться в покое, когда стоит вопрос жизни или смерти. Но было замечено, что он как-то поспешно все отрицал. Больше он ничего не сказал, и свидетели больше не вызывались.

Между тем снова выступил Главный Прокурор. [Его речь приведена полностью, и, если бы позволяло время, я бы привел ту часть, где он подробно останавливается на голословных заявлениях о явлении жертв убийцам. Он ссылается на авторитеты более древних времен, например, на «De cura pro mortius gerend»[60] святого Августина (писатели о сверхъестественном любят ссылаться на сей труд), и на некоторые случаи, которые приводят в своих книгах Гланвилл и мистер Лэнг. Однако других случаев, помимо тех, которые можно выискать в печатных изданиях, он не приводит.]

Затем Лорд Главный Судья резюмировал для суда свидетельские показания. В его речи также не содержится ничего, что следовало бы процитировать. Он был лишь, что естественно, поражен исключительностью свидетельских показаний – в своей практике с подобным он еще не встречался, но закон не предусматривает отказ от подобных показаний, и посему присяжные должны сами решить, верят они свидетелям или нет.

После недолгого совещания присяжные приняли заключение о виновности подсудимого.

Тогда его спросили, имеет ли он что-нибудь против решения суда, и он заявил, что в обвинительном акте его фамилия написана неверно – «Мартен» вместо «Мартин». Возражение сие было отклонено, как несущественное. Более того, Главный прокурор сообщил, что готов предоставить доказательства, что подсудимый сам иногда писал свою фамилию так, как она указана в обвинительном акте. Подсудимый более возражений не имел и смертный приговор оставил без внимания. А по приговору его должны были доставить в кандалах к виселице неподалеку от того места, где было совершено убийство, 28 декабря, в День Убиения Младенцев.

Затем подсудимый, явно в состоянии полного отчаяния, сделал над собой усилие и обратился с просьбой к Лорду Главному Судье дозволить его родственникам посетить его перед казнью.

Л. Гл. С.: Дозволяю от всей души, но в присутствии надзирателя. А может быть, и Энн Кларк вас навестит, на что я крайне надеюсь.

Тут подсудимый не выдержал и закричал на Его честь, чтобы он не говорил ему таких слов, а Его честь очень сердито заявил, что он не заслуживает сочувствия ни от кого, так как, совершив столь кровавое и трусливое убийство, не желает принять возмездие за свои деяния. «И я буду просить Господа, – добавил он, – чтобы она не покидала вас ни днем, ни ночью, пока не придет ваш конец». Потом подсудимого в полном расстройстве, насколько я мог судить, увели, и суд был распушен.

Хочу упомянуть, что, по моим наблюдениям, подсудимый все время, пока шло судебное заседание, вел себя как-то странно по сравнению с тем, как обычно ведут себя подсудимые во время слушания подобных дел: он, например, постоянно пристально всматривался в присутствующих и часто резко оборачивался, словно кто-то стоял близ него. Также обращала на себя внимание тишина в зале, и еще (хотя, возможно, это объяснялось временем года) в зале суда было так темно и мрачно, что в два часа дня пришлось внести свечи, в то же время тумана в тот день не было.

Не так давно я не без интереса выслушал историю, которую мне поведал один молодой человек. Он давал концерт в той самой деревне, о которой я рассказывал, и, когда он запел «Вы пойдете погулять со мной, мадам?», аудитория его выступление приняла очень холодно. На следующий день из разговоров с местными жителями он выяснил, что в этих местах эту песню не любят, хотя, например, в Северном Тайтоне к ней относятся иначе. А здесь, как они полагают, она приносит несчастье. Однако почему, никто из них понятия не имел.

Преступные намеренья вещей

Преступные намеренья вещей – излюбленная тема изысканий одного моего старого друга. И тема эта – не пустой звук. В жизни каждого из нас – долгой ли, короткой, – бывают такие ужасные дни, когда приходится с угрюмой покорностью признавать, что весь мир на нас обозлен. Я не имею в виду человеческий мир и сопутствующие ему социальные связи; распространяться о таком – хлеб почти каждого современного романиста. «Жизненно» – вот как обычно характеризуют описанные в романах ситуации восторженные читатели, почему-то не обращая внимания на то, что подобное никогда бы с ними не произошло.

Нет, я имею в виду мир вещей, которые не говорят, не работают, не проводят собраний и встреч. О мире, где бывают непокорные запонки, опрокидывающиеся чернильницы, бритвы, режущие пальцы, и лестничные ступеньки неудобной высоты, коих попросту не ждешь у себя под ногой. Это лишь малая часть предметов, могущих сговориться и устроить нам веселую жизнь.

Жива ли еще в памяти классическая немецкая сказка о том, как Петушок и Курица отправились навестить герра Короба? По пути они встречали разных единомышленников и увлекали за собой, констатируя факт рефреном:

Ждет нас герр Короб – его приглашенье

Примем мы дружно и без сожаленья!

В шайку влились дикобраз, утка и, вероятно, кошка, если меня не подводит память, а в довершение всего – бегемот. Не застав герра Короба, эта компания набилась к нему в дом и стала ждать хозяина. Вскоре Короб объявился – несомненно, уставший после дня трудов праведных в своих обширных угодьях. Хриплый приветственный крик петуха так напугал беднягу, что он упал в кресло – прямо на топорщащиеся иглы дикобраза. Вскочив и очертя голову бросившись прочь, он споткнулся о кошку, и утка, переволновавшись, снесла ему яйцо прямо на макушку. Уйму унижений перенес бедный Короб – их всех я уже не упомню – и наконец, обезумев от боли и страха, выбежал из дому через черный ход, где и был раздавлен неповоротливой тушей бегемота.

Был ли герр Короб лишь тип невезучий

Или за зло наказал его случай?

Вот на такие вопросы как раз

Не отвечает – о горе! – наш сказ.

Так заканчивается сказка про герра Короба. Если заменить в ней животных – чьи имена, на самом деле, редко когда запятнаны подобными преступными сговорами – на разного рода предметы обихода, получится превосходная иллюстрация той злобы неживой материи, о которой я взялся говорить. Кстати, можно ли с уверенностью утверждать, что за явлением этим не стоит нечто зверское – живое и вполне себе одушевленное? Некоторые инциденты на моей памяти оправдывают подобные подозрения.

Двое мужчин зрелых лет (назовем их мистер Бартон и мистер Маннерс) сидели после завтрака в цветущем саду. Один читал дневную газету, второй сидел, сложив руки на груди, погруженный в думы – на его лице были кусок пластыря и сетка мимических морщин.

– Вы чего такой угрюмый? – спросил мистер Маннерс, опустив газету. – Солнышко светит, кругом птички поют, и не слыхать ни мотоциклов, ни аэропланов…

– Да, – ответил мистер Бартон, – соглашусь, все чудесно. Только вот у меня день как-то не задался. Сперва порезался, пока брился, затем вот зубной порошок рассыпал…

– Что ж, – сказал мистер Маннерс, – не все в этом мире счастливчики. – Сочувственно покачав головой, он вернулся к газете и через мгновение возопил: – Вот это да! Джордж Уилкинс умер! Теперь хотя бы с его стороны вам не будет поводов для беспокойства.

– Джордж Уилкинс? – взволнованно переспросил мистер Бартон. – А я ведь даже не знал, что он заболел!

– Ничем он не болел, бедняга. Он не снес мучений иного рода и наложил на себя руки. Да, – Маннерс глубокомысленно кивнул, – таков итог его злоключений последних дней. У него все валилось из рук, он был подавлен и растерян. Интересно, по какой причине? Уж не из-за вашего ли с ним пари?

– Пари? – сердито и как-то слишком уж нервно переспросил мистер Бартон. – Да ни при чем тут пари! Он так и не смог сдержать условия – то верно; но для самоубийства у него и без меня нашлось бы с полдюжины причин. Бог ты мой, кто бы мог подумать, что Уилкинс может что-то принять так близко к сердцу!

– А мне кажется, – возразил Маннерс, – он как раз из тех людей, что принимают все и вся близко к сердцу. По малейшему поводу переживал. Что ж, мне жаль, хоть я его почти не видел. Должно быть, он через многое прошел, раз перерезал себе горло бритвой. Я бы такой способ не выбрал ни в коем случае – жуть! Хорошо, что у него не было ни чад, ни домочадцев. Послушайте, вы не против прогулки перед обедом? У меня есть дело в деревне.

Мистер Бартон принял приглашение с вящим энтузиазмом. Может, ему не хотелось предоставлять неодушевленным предметам в округе лишний шанс? Ежели так, он был прав. Он еле избежал опасного падения с верхней ступеньки лестницы, споткнувшись о скребок для чистки обуви; колючий мертвый сук сорвал с него шляпу и оцарапал пальцы; ну а на травянистом склоне Бартон прямо-таки взмыл с воплем в воздух – и повалился ничком.

– Что это с вами? – спросил его подоспевший друг. – Ничего себе! Откуда здесь такой длинный шнур?.. О, я понял! Он от того воздушного змея. – Виновник лежал себе в траве чуть поодаль. – Выясню, какой сорванец его здесь бросил – верну… впрочем, нет, не видать ему больше своего воздушного змея. А сработан-то на совесть!

Когда приятели подошли ближе, змея приподняло порывом ветра. Игрушка та, будто привстав, уставилась на них двумя огромными кругами глаз, намалеванных киноварью. А над «глазами» черными отчетливыми литерами значилось:

ВИНО ВЕН.

В мистере Маннерсе все это тут же пробудило живейший интерес. Он обошел змея по кругу.

– Вот так шутка! – сказал он. – Тканная основа вырезана из той вывески, что совсем недавно красовалась на заведении виноторговца сэра Берри. «Вино венгерское, только у нас!» А вы бы такое попробовали?

Мистеру Бартону явно было не до вина. Ухватив трость поудобнее, он пропорол ее наконечником воздушного змея.

– Я осмелюсь сказать, что так ему и надо, – чуть огорченно прокомментировал этот выпад Маннерс, – но он приложил немало усилий, чтобы сделать это…

– Кто? – резко бросил мистер Бартон. – А, черт… вы про ребенка конечно же.

– Само собой, про кого же еще? Но давайте-ка спускаться уже – хочу успеть отдать все распоряжения до обеда.

Выйдя на главную улицу, они услышали приглушенный сиплый голос, сказавший:

– Бойся! Я иду по твою душу!

Оба приятеля замерли, как если бы им зычно крикнули «Руки вверх!»

– Кто это был? – спросил Маннерс. – Проклятье! Ни черта не понимаю!

Затем он с облегченным смешком указал тростью через дорогу. Там, в открытом окне, висела клетка с серым попугаем.

– Что-то мне не по себе от смерти Джорджа, – произнес мистер Маннерс. – И вас тоже зацепила его история, не так ли?

Бартон предпочел смолчать.

– Пожалуй, я покину вас ненадолго. Можете пока пообщаться с этим пернатым.

Но когда Манерс вновь присоединился к Бартону, оказалось, что он особо не настроен беседовать ни с птицами, ни с людьми. Он успел отойти на порядочное расстояние и явно торопился уйти. Маннерс задержался на мгновение возле окна с попугаем и побежал за другом.

– Ну как, поболтали с Полли? – спросил он со смехом, едва нагнал Бартона.

– Еще чего! – раздраженно бросил тот. – Какое мне дело до этой гадкой твари?

– Ну, вы бы многого от нее не добились, даже если б попытались, – произнес Маннерс. – Я вгляделся – и вспомнил: клетка уже несколько лет висит в этом окне. А внутри – чучело!

У Бартона явно было что сказать по этому поводу, но он не стал.

Весь день мелкие неприятности не давали ему передышки. За обедом он подавился, позже сломал курительную трубку, запнулся о ковер и умудрился утопить книгу, которую читал, в садовом пруду.

Вскоре Бартону позвонили – так он, во всяком случае, сказал – с требованием завтра же вернуться в город. Полагалось, что пребывание Бартона в гостях у Маннерса продлится как минимум неделю, но вот ему резко настал конец. К вечеру Бартон ходил мрачнее тучи, и потому Маннерс не стал особенно досадовать на преждевременное расставание с обычно жизнерадостным товарищем.

За завтраком мистер Бартон не упомянул о том, хорошо ли ему спалось, но намекнул, что хочет в ближайшем времени провериться у врача.

– У меня так дрожали руки утром, – сокрушенно заметил он, – что я побриться не смог.

– Какая жалость! – ответил мистер Маннерс. – Я бы поручил прислуге привести вас, мой друг, в порядок, но уже пора на поезд.

Были произнесены слова прощания. Каким-то образом и по какой-то причине мистер Бартон ухитрился зарезервировать целое купе для себя – коридора в этом вагоне не было, каждый отсек имел собственный выход на платформу. Но всякие меры предосторожности мало что дают против разгневанных мертвецов.

Дальнейшие события – хорошая тема для разного рода споров, но я не спорщик, так что просто скажу: кто-то, по-видимому, пытался побрить мистера Бартона в поезде – и не слишком преуспел в этом. Но значит ли что-то тот факт, что заляпанная кровью газета, что была расстелена на груди покойного Бартона, сообщала «ДЖ У ЗДЕСЬ БЫЛ»? Не думаю. Все дело лишь в том, что кровь неравномерно расплылась по передовице, сообщающей:

Читайте «ДЖОРНЕЛ УИКЛИ» – только здесь все, что нужно для вашей прибыли!

* * *

Разве эти факты – если их можно так назвать – не подтверждают мою догадку о том, что за преступным умыслом неодушевленных вещей кроется нечто такое, что как раз-таки обладает душой? И не предположить ли следующее: когда вещи начинают вымещать на нас злобу, мы должны тщательно припомнить и, по возможности, исправить любые ошибки в нашем недавнем поведении? И, наконец, разве не вынуждают эти факты прийти к выводу, что мистер Бартон, как и герр Короб из сказки, был либо очень злой, либо очень невезучий тип?

Примечания

1

М. Р. Джеймс имеет в виду издание «Рассказы о привидениях» («The Collected Ghost Stories», 1931). Этот сборник в полном объеме – с дополнениями – составляет две книги серии «Библиотека Лавкрафта» – «Комната с призраками», которую держит в руках читатель, и «Стенающий колодец». – Примеч. редактора.

2

Завтрака (фр.). – Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примечания переводчиков.

3

Любитель старинных книг (фр.).

4

Теперь нам известно, что эти страницы содержат значительный отрывок из этого труда, возможно, даже являются точной его копией. – Примеч. авт.

5

Подразумевается рассказ об обманщике Гиезии из Четвертой Книги Царств. – Примеч. редактора.

6

Столовой (фр.).

7

Дважды я видел его воочию, тысячу раз лишь ощущал его присутствие (фр.).

8

Тем же летом он умер; дочь его вышла замуж и поселилась в Сент-Папуле. Ей никогда не были известны обстоятельства «одержимости» ее отца. – Примеч. авт.

9

Спор Соломона с демоном ночи. Рисунок Альберика де Молеона. Антифон. О Господи, пошли мне свою помощь. Псалм. Кто бы не помянул Св. Бертрана, который обратил демона в бегство, молись за меня, несчастнейшего из смертных. Впервые я узрел его ночью 12 декабря 1694 г. – скоро я в последний раз встречусь с ним. Я и грешил и страдал, и меня ожидают еще большие страдания. 29 декабря 1701 г. (лат.). – Примеч. авт.

10

Дешевое сырье (лат.).

11

Гравюра на металле. – Примеч. редактора.

12

Игра слов: Filcher от англ. tо Rich – украсть, стащить.

13

Последняя надежда рода (лат.).

14

Саддукеи – древнееверейская религиозно-философская школа. – Примеч. редактора.

15

Формат книги, предполагающий размер листа 24,15×30,5 см. – Примеч. редактора.

16

Из «Бытия», гл. 22.

17

Адвокат (дат.).

18

Колдун (дат.).

19

Горничная (дат.).

20

Причина войны (лат.).

21

Все дышащее да хвалит Господа! (лат.)

22

Ученый (фр.).

23

Усадьба (шведск.).

24

«Швеция в древности и в современности» (лат.).

25

«Философская смесь» (лат.).

26

«Книга о черном паломничестве» (лат.).

27

Строка из стихотворения Роберта Бёрнса (1759–1796). Перевод С. Маршака.

28

Сдержанно (итал.).

29

Мистер Роджерс ошибся, см. «Домби и сын», гл. 12. – Примеч. авт.

30

Военный в отставке (фр.).

31

Дикой природы (лат.).

32

Подуй дважды – прилетит (лат.). Именно эта строка и вынесена в название рассказа «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать…».

33

Поверьте опытному (лат.).

34

Сведения о Премонстрианском аббатстве в Стейнфелде в Эйфеле с житиями аббатов. Опубликовано в Кёльне в 1712 году Кристианом Альбертом Эрхардом, местным жителем. Эпитет «Norbertinum» используется в связи с тем, что святой Норберт был основателем Премонстрианского ордена. – Примеч. авт.

35

A. D. – Anno Domini (лат.) – от Рождества Христова.

36

Вульгата (лат.) – канонический средневековый перевод Священного Писания на латинский язык. – Примеч. редактора.

37

У золота есть место, где его прячут. – Примеч. авт.

38

Плавят (лат.).

39

На одежде их написаны имена, которых никто не знает. – Примеч. авт.

40

На одежде его написано (лат.).

41

На этом одном камне семь очей. – Примеч. авт.

42

На листе (лат.).

43

«Тайнопись» (лат.).

44

Криптография (лат.).

45

«О приумножении наук» (лат.).

46

Посягнувший да побережется (фр.).

47

Стереги доверенное (лат.).

48

Я помню свою книгу (лат.).

49

Мы помним нашу родину (лат.).

50

Не тревожьте спящего (лат.).

51

Рунический став – устоявшийся в рунологии термин, означающий определенную комбинацию нескольких рун, обладающих направленным действием, чья основная задача – помочь магу в достижении конкретных намерений. Данный вариант перевода наиболее близок к оригинальному авторскому «Casting [of] the Runes» (в других переводах – «Руническая магия», «Проклятые [роковые] руны», наиболее далекое от оригинала – «Подброшенные руны» и ряд иных вариаций).

52

Генри Ламплоу (1813–1894) – английский химик-фармацевт; антипиретики – жаропонижающие средства.

53

Речь идет о рукописях из собрания английского государственного деятеля и библиофила Роберта Харлея, первого графа Оксфордского (1661–1724), которое содержит более семи тысяч томов и порядка пятнадцати тысяч единиц различной документации. В 1753 году оно было приобретено английским правительством и пополнило фонды Британской библиотеки. Под номером 3586 в собрании Харлея значатся монастырские реестры XIV в., в двух томах на латыни, и два писания XVII в. (от Т. Блауна и Т. Гоуда) на английском.

54

«Золотая легенда» (лат. Legenda Aurea) – сочинение Иакова Ворагинского, собрание христианских легенд и занимательных житий святых, написанное на латинском языке около 1260 года. «Золотая ветвь» – труд о древних религиях английского этнографа и фольклориста Джеймса Джорджа Фрезера (1854–1941).

55

Томас Бьюик (1753–1828) – английский гравер и иллюстратор, мастер резьбы по дереву. Известность ему принесли иллюстрации к работам по естествознанию «Общая история четвероногих» (1790) и двухтомной «Энциклопедии наземных и водоплавающих птиц Британии» (1797, 1804).

56

Перевод И. Анисимова.

57

И так далее (лат.).

58

«Ныне отпущающе» (лат.).

59

Величание Богородицы (лат.).

60

«По поводу изучения мира мертвых» (лат.).

Content

Монтегю Родс Джеймс
Комната с призраками

Радио, сокрушающее ад: о прозе М. Р. Джеймса

Комната с призраками

Предисловие

Альбом каноника Альберика

Потерянные сердца

Меццо-тинто

Ясень

Номер 13

Граф Магнус

«Ты свистни, тебя не заставлю я ждать…»

Сокровище аббата Фомы

Школьная история

Розарий

Рунические ставы

Трактат Миддот

Хор барчестерского собора

Мартиново подворье

Преступные намеренья вещей

Примечания