Макс Далин

Хранители памяти

Я здорово обрадовался, когда получил от следящей системы сообщение, что возвращаются далонги. Намечалось интересное и полезное приключение.

Да и просто — порой очень приятно с кем-нибудь поговорить.

Конечно, связь в основном хорошая. Даже когда во все небеса разворачивается и плещется полярное сияние, и вся электроника бесится — и то гравитационный луч пробивает эту электромагнитную суету, как иголочка. Легко и спокойно уходит к Земле. И если совсем уж прижмёт, можно поболтать или послушать новости. Но.

Даже если кто-нибудь из старых приятелей или дикторша ВИДнова иллюзорно присутствует в рубке — ты ж понимаешь, что на самом деле до них миллионы и миллионы километров. Невообразимая бездна пространства.

Правда, в моём случае, вернее — в случае Фреоны — расстояние до людей поменьше. Пусть тысячи километров. Всё равно в гости не пригласишь: они там хронически занятые, да и дороги здесь оставляют желать много лучшего. Навестит только спасательная команда, если будешь истошно орать «помогите!» — самый исключительный случай нужен. Без него — честное одиночество.

Но именно из-за этого честного одиночества смотритель маяка — исключительно прекрасная работа. Тоска по обществу себе подобных накрывает редко, а в остальное время одиночество и сосредоточенность — бесценны. На Земле крайне немного мест, где тебя с гарантией оставят в покое, там до тебя всем есть дело. Журналисты или ещё какой-нибудь любопытный сброд могут притащиться куда угодно, хоть в джунгли, хоть в арктические льды, если там происходит что-то интересное. Я делаю интересное — и от всех этих, на чьи носы дверей не напасёшься, отбою нет.

Очень мешает. Потом за неделю в себя не прийти.

А в ВИДчате толпа народу спрашивает, когда же, ну когда же, ну когда уже? Да не ваше же дело! Без сопливых скользко… но рявкнуть вроде бы и неприлично…

И терпеть тяжело.

Дело в том, что на Земле не так уж много людей, способных снимать внутриВид, глубокое погружение из собственных глаз. Нейроинтерфейсы давних времён — ерунда, примитивный мультик с помощью поддерживающих нейросетей сгенерирует кто угодно, даже трёхмерный мультик. Но придать ему иллюзию живого уже единицы могут. А полный метр? Чтобы сюжет, мир, тщательно продуманный и достоверный визуал, чтобы пространство, запах и вкус — и из этого мира тянуло живым сквознячком? Чтобы можно было рассмотреть детали внутри кадра?

Продвинутое искусство, вот так вот! Профи — в Федерации пять человек, на всём Дальнем Востоке в общей сложности — ну, быть может, десять или одиннадцать, если не считать пару порнографов и считать Су Каня. Долорес Кастро делает потрясающие романтические сказки про выдуманное Средневековье, Тиль Кюхельхен — эпические битвы то с машинами, то со злобными монстрами… и, кажется, в Европе всё. А штатники так затирают внутриВид спецэффектами, доделанными машинным способом, что это уже почти не внутриВид, на мой вкус. Ширпотреб. Обычное, в общем, тактильное кино. У них такого добра всегда валом, они выпускают больше всех — иногда аж по десять-пятнадцать релизов в год. Ну, народ-то погружается, конечно. У штатников старая школа по части массовой культуры, сляпано бодро. Продвигают они своих внутривидчиков нахально и лихо, рекламу тоже умеют делать с давних пор… Только даже Су Кань с его девочками-снайперами в мрачных городах, довольно однообразный, а временами даже небрежный, на фоне любого из их разрекламированных красавцев выглядит и оригинально, и свежо.

Из его миров тянет этим самым живым ветерком.

А штатники особо не заморачиваются. Картон — он и есть картон. В таких погружениях лучше не приглядываться и руками ничего не хватать — очень разочаровывает. Всегда тактильные провалы. Цветная пустота.

По-настоящему у них может, по-моему, только Обри Роуз. «Страна пластмассовых человечков» получилась неожиданная и прикольная, я погружался раз пять, последний — очень внимательно, разглядывая и даже ощупывая любую мелочь. Сделано по-настоящему здорово. Но, насколько я знаю, он на ней почти не заработал.

В старину это называли «артхаус» — искусство для высоколобых, в общем. И делали такое на голом энтузиазме и почти задаром.

Но мой настоящий кумир — Володарский. Он показывает ксеноэтнографию, документально точную, стёбную, ироничную невероятно и очень увлекательную. Насколько я знаю, Володарский начинал в Ксеноэтнографическом обществе, миры свои видел своими глазами — но, похоже, показывать ему интереснее, чем изучать. Или изучать и показывать сразу ему интересно.

В любом случае он потрясный.

И я сам ещё лет десять назад впервые узнал, чем пахнет тропический базар на Нги-Унг-Лян, именно из его внутриВида. Совершенно дивная вещь, называется «Чейри цветёт в полнолуние» — если не погружались, очень рекомендую.

Сам я тоже пытаюсь делать этнографические вещи, но ни на какую документальность никогда не претендовал. Меня заносит. Я, в общем, создаю фантастические миры — с отсылками. Где-то что-то отчасти похоже. Но у меня фантазия больная, я так додумываю, что у народа отвисают челюсти.

И я, конечно, из внутривидчиков далеко не самый крутой. До Володарского мне — как до Луны пешком. Или, например, до Пак Ё Ми — из её миров выпадаешь, и тебя колотит, будто от реальной опасности с трудом спасся. Очень сильно. Мне до такого ещё расти и расти. Иногда я что-то упускаю — отлично это вижу. Зато у меня получается драма, я вызываю чувства — поэтому люди погружаются и им нравится, в общем. Некоторым даже очень нравится, судя по отзывам.

И у меня уже три внутриВида в полном метре. Самый лучший — «Светлячок», совсем фантастический… там такие вечно тёмные джунгли, как на Эште, но обитатели разумные и человекообразные. И тоже светятся в темноте… и там такие тускло светящиеся города, свет — сокровище, касты, сословные цапки. И любовь — между светлым и тёмным этажом. Драма-драма. Ну, вы ж понимаете. Когда сам плачешь, погружаясь, других потом тоже сильно задевает за живое.

Древний поэт сказал: над вымыслом слезами обольюсь.

Называется катарсисом.

Я, когда генерировал «Светлячок», тоже работал смотрителем маяка, только на Эште. Звуки, запахи, вкус с нуля придумать очень тяжело, их надо где-то брать, у них прототипы должны быть — вот я и брал. И кое-какие осязательные вещи тоже оттуда брал. У меня с тех пор живёт лемурчик с Эшты, совсем ручной, симпатичный. Зовут Пронькой.

А теперь вот перебрался на Фреону.

Почему выбрал именно её? А тоже мир земного типа. Мне важно, чтобы можно было дышать без защиты — потому что обоняние в моей работе важная вещь. И в идеале — чтобы можно было всё трогать руками… Ладно, хоть что-то чтобы можно было трогать. Для тактильной достоверности.

Дышится здесь, кстати, легче, чем на Эште. Только холодно.

При том, что Фреоной этот мир обозвали несправедливо. Просто он как раз вошёл в ледниковый период, поэтому — ну вот так. Весной и летом метеостанция маяка фиксирует в среднем градусов десять-пятнадцать по Цельсию, а сейчас наступает зима — так уже опустилась ниже двадцати. Стоит хрустящий мороз. Умеренные широты у нас тут.

Вокруг маяка — девственные леса, скалы и снег. Маяк на плато, на перевале.

Вдобавок, с недавних пор тут проходит, я бы сказал, караванный тракт. Я уже говорил, что на Фреоне живут далонги? Вот они и ходят. Возят на верблюдах свои грузы. Тяжёлая работёнка.

У них есть другая караванная тропа, гораздо ниже — но в холодное время года её так заметает снегом, что не пробраться. И тогда они поднимаются до перевала — редко, самые храбрые, но иногда их тут можно увидеть. Такие дела.

Ага, я здесь поселился из-за далонгов тоже. И этнографическая миссия тут работает — далеко от меня, на тёплом экваторе. И биологи там же где-то. Потому что далонги — случай уникальный: они, как и мы — приматы.

Конвергентное сходство изрядное, но это ладно — тут ещё и физиология схожая. Они двуполые, наглые биологи даже называют их млекопитающими. Да и вообще — ну посмотреть на них только! Приматы — и приматы. Родные братья по разуму. Удивишься.

Первые этнографы сгоряча приписали им неолит, но быстро поняли, что ошиблись. Далонги — гораздо более продвинутые товарищи, у них тут уже практически античность, государства сформировались. Ледник им сильно подбил торговлю с политикой — но выживают.

Когда меня предупредили, что мимо маяка ходят далонги — я обрадовался без памяти. Меня даже не обязали особо скрываться: у них мышление мифологическое, мир населён богами, богом больше, богом меньше — как-то их не слишком волнует. И я стал делать новый внутриВид про фантастическую цивилизацию, похожую на далонгов.

На хорошей основе — на практическом опыте.

* * *

Я обосновался на маяке в самом начале весны — и тогда же, буквально через неделю после моего новоселья, познакомился с далонгами. С Гве-М-Ином, чтоб быть точным. С караванщиком.

Я бы, наверное, не рискнул выходить на такой прямой нахальный контакт с ксеносами — без образования, вообще-то, с одним дешифратором — но у меня просто сдали нервы. На маяк обрушилась ужасающая вьюга, ветер завывал, как дьявол, и ломал местные лиственницы, как спички. Я смотрел на завируху с застеклённой смотровой площадки, из тепла, попивая кофеёк — и у меня в животе заледенело, когда я понял, что вижу.

Как сквозь несущуюся белую мглу, надрываясь от усилий, медленно бредут чёрно-белые мохнатые фреонские верблюды. А далонги казались просто тенями в метельной круговерти.

Я подумал, что эти сумасшедшие храбрецы точно пропадут. И тела заметёт.

И я зажёг им фонарь.

Не на той, конечно, мощности, которая позволяет подать сигнал на орбиту — примерно на восьмушку. Но они увидели и поняли. Они вообще очень толковые.

Им понадобилось минут сорок, чтобы довести верблюдов до моего двора. И я их не слишком удивил: ну, божество маяка. Бывает. Доброе божество. Редко, но тоже бывает.

Я поднял буранный заслон и накинул сверху силовой купол. И верблюды, которых перестал бить ветер и сечь жёсткий снег, выдохнули и улеглись отдохнуть. Я их тогда хорошо рассмотрел, понял, что на верблюдов их верховые звери не очень похожи, хотя силуэт — вылитый просто. Но у них кручёные рога, как у баранов, и под длинными ушами — ещё одна пара ушных раковин, знаете, как бывает у некоторых земных коз. И копыт нет. Они легли — и я в прожекторном свете увидел, какие у них чудные меховые тапки с роговым кантом и кожаной мозолью внизу.

А караванщики подошли ко мне, чтобы принести дары.

И я очень хорошо рассмотрел, каковы далонги собой, чем они пахнут — и какие от них вообще ощущения.

Приматы, ага.

Вы не видели ВИДголы с ними? Да ладно! Ну, представьте себе… ну, скажем, шимпанзе в человечий рост. С характерной такой лёгкой сутулостью: когда стоят, кажутся горбатыми. Руки — длиннее человеческих, а ноги, пожалуй, покороче. Шерсть не очень густая, скорее, редкая, но длинная и у большинства из них тёмная. На голове — такая своеобразная грива; у мужчин переходит в бакенбарды и бороду, а женщины плетут её в косы или делают дреды.

Лицами — шимпанзе стопроцентные. Разве что отличаются, когда улыбаются — клыки у них небольшие, скорее, как у людей… скажем, как у людей с крупными зубами. Нет звериного оскала. А так — один в один: тёмное безволосое лицо, морщинки, уши оттопыренные. Очень эмоциональные лица, выразительные.

Среди караванщиков женщин не было. Их было пятеро, а главный — красивый мужик в такой своего рода бурке из валяной верблюжьей шерсти, вышитой бусинами, и в валенках, тоже вышитых. И у него очень странно росла борода: в ямочке под нижней губой — белоснежная прядь, а сама борода — тёмная, кудрявая. И чёлка тоже белоснежная, при том, что вся остальная грива — тёмная, под цвет горького шоколада. И глаза большие, но вприщур, умные и цепкие.

А пахло от него верблюдами и каким-то местным благовонием, вроде пачулей — для меня тяжеловатый запах, густой, но точно благовоние, а не случайный запашок какой-нибудь.

Он мне поклонился одной головой и сказал:

— Спасибо тебе, милосердный бог. Прими наш дар и назови своё имя — чтобы мы могли к тебе воззвать, когда спустимся в долину, и зарезать тебе козу.

Ну, он сказал не «козу», точно так же, как их верховые — не верблюды. Но наши этнографы так настроили мой дешифратор.

Да дело, конечно, не в козе. Он просто знал, что я — бог, что тут, на горе, живут боги, владеющие божественным светом, и это его особо не смущало. И ниц падать он не собирался. И никаких особых привилегий себе не клянчил. Очень спокойно и уважительно отнёсся: ну вот — далонги, а вот — бог, бог с далонгами хорошо поступил, они оценили и пришли благодарить без всякого фанатизма и истерик.

Его товарищи мне дары протянули. Хлеб-соль, как я понял: какие-то кремового цвета лепёшки, мешочек — довольно объёмный, но с чем-то лёгким, и сушёные то ли ягоды, то ли фрукты, нанизанные на верёвочку.

Я их дары серьёзно принял и говорю:

— Имя моё — Евгений, козу мне резать не надо, потому что крови я не люблю, а люблю благовония. Будете приносить жертвы — лучше сожгите немного ароматных веществ, так я лучше услышу. И не рассказывайте обо мне особенно, потому что я — одинокий бог. Вы — храбрые и сильные, я оценил, поэтому помогаю. Сейчас придёт мой раб и принесёт вам божественный напиток, чтобы вы согрелись. Пойдёмте в тепло.

И далонги чуть-чуть глубже поклонились, в благодарность: ну, серьёзное же дело — бог их приглашает в своё жилище. Тогда старший и представился:

— Моё имя, — сказал, — Гве-М-Ин, Снег На Склоне. Мы тебе, бог Еф-Геу-Ний, Брат Огня, будем приносить жертвы так, как ты велишь, и в долине о тебе не расскажем.

Сходу моё имя чуток переделал так, чтобы далонгам было понятно. А я не стал, конечно, спорить. В общем, мы отлично поладили.

Я их пригласил в нижний холл под маяком и заблокировал все выходы наверх, кроме ходов для мехов. Запустил все камеры, которые в холле были, съёмку со всех мыслимых точек. И вызвал своего кухонного меха — божественного раба в виде столика с ручками-захватами, на колёсиках. Он привёз пять стаканов глинтвейна со стимулятором, рассчитанным на физиологию далонгов, и печенье в тарелке — я биохимический анализ, самый примитивный, быстренько прогнал, чтобы у гостей после божественной трапезы животы не бурчали.

Не забурчали — у нас биохимия схожая. Но впечатлились они очень сильно. Надо думать! Вкушали амброзию, не что-либо!

Я тогда их основательно порасспрашивал. Сказал им, что я — Брат Огня, смотрю в небеса, на игры других богов, летающих, а в делах далонгов не очень хорошо разбираюсь. Что мне интересно. Далонги особенно не удивились и не смутились. Гве-М-Ин рассказал, что — вот, он с братьями везёт с родины, с восточной стороны гор, на западную сторону, в долину, хороший товар. Собственно, валенки, женские шали из отличной шерсти и что-то наподобие широких шерстяных поясов, которые для тепла надевали под верхнюю одежду. А в долине намерен купить кореньев г-ман, которые заваривают, чтобы придать сил и прогнать лихорадку, растёртого зелёного зерна и священного масла из любовных цветов. И это всё привезти домой, чтобы дома продать. Купец, в общем. И небедный.

Я сказал, что раз уж они в гостях в моём доме, то пусть остаются, пока не утихнет пурга. Заодно и верблюды отдохнут. За это далонги мне спели, хором. Звучало довольно сурово, но, по-моему, это было какое-то классическое храмовое песнопение. Вроде того, что если боги помогают, то люди к ним — со всей душой.

Караванщики мне тогда тоже очень помогли. Я их отлично рассмотрел, занёс в базу двух рабочих нейросетей почти три часа записей, я запомнил ощущения от далонгов, их запах… вот только никак не смог придумать объяснение, почему богу хочется их потрогать — и не выяснил, каковы они на ощупь.

И мы с Гве-М-Ином расставались настолько друзьями, насколько вообще бог может подружиться со смертным. В такой культуре, как у далонгов — да запросто!

Не поймите меня превратно: им было очень интересно. Они тоже всё рассматривали, обнюхивали, с предельным любопытством попробовали мою амброзию с печеньками, трогали обшивку двух диванов, наблюдали за мехом, как он движется, как убирает внутрь себя пустые стаканы и крошки. Но вообще не боялись. Ни грамма.

Их интересовало, но не потрясало. Они ещё мыслили по-первобытному здраво: ясно ведь, что жилище бога отличается от жилища смертных, правда? Потрясающе было бы, если бы не отличалось.

Какая-то в далонгах была трогательная внутренняя свобода. В общем, они мне понравились. И за то, что они выдали мне кучу всякой полезной информации, я их ещё маленько одарил на прощанье.

Когда они вышли в поголубевшее успокоившееся утро, я подозвал Гве-М-Ина и прицепил к нему на бурку блестящую пуговицу орнитологической камеры, которую у меня биологи забыли. Ну, сколько проработает, столько и проработает.

— Это, — сказал я, — амулет на удачу. Если не вмешаются злые силы, у вас будет хорошая торговля.

Гве-М-Ин мне шикарно широко улыбнулся — и, уже уходя прочь, далонги долго оборачивались и трясли над головами руками, сцепленными в замок. Мол, мы твои друзья, добрый бог. Чистое везение.

* * *

Камера Гве-М-Ина проработала несколько суток — видимо, аккумулятор там был старый или просто сел, мне ж не пришло в голову проверить. И звук она не передавала, только изображение. Но и это оказалось мне очень полезно — уникальный контент же! Я загрузил в свою рабочую базу и чёрные леса в снежной пелене, и город, утопающий в снегу: рабы в коротких бурках расчищали дороги деревянными скребками. Я увидел их небольшие, но натурально каменные дома — из плиток дикого камня, с оконными проёмами, закрытыми деревянными ставнями. Дым, поднимающийся в ледяное небо. Горожанок, укутанных в расшитые пёстрые платки, поставивших на снег кувшины с водой, чтобы не мешали болтать. Стадо коз, мохнатых шаров с острыми рогами, на тонких чёрных ножках. Заиндевелую деревянную статую, мощного далонга, заносящего над головой копьё.

Замечательную статую. Совсем не первобытное примитивное искусство.

Я очаровался далонгами. Мне только хотелось, чтобы они были больше похожи на людей — и я их во внутриВиде слегка идеализировал в смысле человекообразности. Сначала они стали немного меньше похожи на шимпанзе, потом ещё немного… последние модели уже напоминали чуть-чуть диковатых темнокожих людей.

Сюжеты пока не продумывались, но я выстраивал мир и лепил героев. Они потихоньку обживались, обретали плоть и кровь… меня огорчало только одно: я так и не выяснил, каковы далонги на ощупь. Но пока мне хватало и визуала.

Я работал с нейросетями часов по шесть, а то и по восемь — пока не уставал концентрироваться. Включаешься в систему, запускаешь своё собственное воображение — и система, связка машины и твоего живого мозга доводит грёзы до предельной достоверности, конкретизируешь, конкретизируешь… Удивительный кайф: смотреть, как смутный образ, который зародился в твоём воображении, потихоньку очищается и становится всё более чётким — до полной осязаемой телесности.

Моим истинным бриллиантом в этом внутриВиде был вкус местного хлеба, в который добавили местные же пряные травы. Благоухал он, как пряник, но на вкус был солоноватым и слегка тягучим, резиновым, как немного полежавший французский багет. Плюс — запах сушёных фруктов, плюс — запах трав в том мешочке, из которых далонги в долине заваривали себе травник.

Я уставал, как в поле — после сеанса доползал до постели, падал и отключался. Но стоило того! У меня было ощущение, что я создаю шедевр.

Отдыха ради я бродил по горам — но, конечно, тоже не праздно. Я разглядывал всё, что попадалось мне на глаза, я трогал мох и мелкую поросль, похожую на вереск, слушал, как поют, раздувая горловой мешок, тёмно-красные ящерицы, записал на видео полёт громадных зубастых орлов… В общем, моя жизнь была полна, я не заметил, как прошло коротенькое ледниковое лето.

Осень промелькнула, как одна неделя. И пришла свирепая зима умеренных широт Фреоны.

Я снова заперся на маяке, чтобы доделывать внутриВид. И в один прекрасный день — впрямь прекрасный, потому что светило солнце, небо было голубое и ледяное, а мороз обжигал, как кипяток — меня отвлёк неожиданный и еле слышный сигнал орнитологического следящего устройства.

Камера давным-давно приказала долго жить. Но вот детектор ещё чуть-чуть тянул — и сенсоры маяка засекли его на расстоянии меньше километра.

Я выскочил на смотровую площадку.

По сияющему снегу довольно бодро шли мохнатые чёрно-белые верблюды Гве-М-Ина.

Я подумал, что, наверное, торговля у него получилась — ничего себе. И не ошибся.

Я потом узнал, что нижняя тропа была ещё вполне проходима. Но караванщики специально пошли более длинной и тяжёлой дорогой: они хотели поблагодарить своего бога-покровителя. И нормальную жертву ему принести.

Этого я не предвидел.

А вот не вступай в несанкционированные контакты с ксеносами ради своего сомнительного искусства…

* * *

Вообще-то я видел, что их теперь шестеро. Но мало ли, кто мог присоединиться к каравану. Может, новый компаньон Гве-М-Ина или паломник какой-нибудь. Меня это и не встревожило, и не озадачило.

А уважаемый караванщик мне радостно сообщил, когда верблюды улеглись на отдых:

— Великий бог Еф-Геу-Ний, твоё благословение принесло нам большую удачу! Мы везём домой, помимо прочего, три зеркала из священной бронзы, которым нет цены. Ещё ни разу нам не было такой удачи в торговле. И за это мы благодарны тебе и дарим тебе самую прекрасную девственницу, какая только нашлась на невольничьем рынке в долине.

И его братья подвели девственницу, укутанную в пёстрый шерстяной платок по самые глаза. Громадные тёмные глазищи. И ничего по этим глазам не понятно.

— Воины долины привели рабов из города на излучине реки, — тем временем говорил Гве-М-Ин. — И десять красивейших рабынь приготовили в жертву жестокому Аш-Хи-Гмору, отцу войны. А мы выкупили одну из них для тебя: ты милостивый бог и, быть может, позволишь ей жить. Легенды говорят, что женщины далонгов становились наложницами богов и матерями полубожеств… мы решили: вдруг тебе понравится эта девушка.

Ну вот они милые же! Просто решили сделать двойное доброе дело. Жаль было оставлять девушку на убой — и они придумали, как всё переиграть.

— А отец войны не разгневается на вас? — спросил я.

— Аш-Хи-Гмор над купцами не властен, — сказал караванщик. — А становиться воинами мы не собираемся. Мы обнажаем оружие только против зверей и разбойников — и в том нам покровительствует Иль-Ишь, мать торговли. И ты.

Загнали меня в угол.

И я решил, что оставлю девушку на маяке. А потом свяжусь с этнографами — и вместе мы что-нибудь для неё придумаем. Эта мысль меня успокоила, и дальше я уже действовал по плану.

Напоил их амброзией, угостил печеньками. Пообещал успешную торговлю, перезарядил камеру-амулет — и объяснил Гве-М-Ину, что у него теперь обновлённая сила. Показал голографическое чудо в виде радуги, упирающейся концами в мои ладони. И торжественно проводил — они снова прощались, поднимая в воздух сцепленные руки.

А со мной осталась девушка-далонг.

Когда караванщики скрылись из глаз, она пошла за мной в тепло — и там, в нижнем зале, в моём храме, распустила свою широченную шаль и скинула её на плечи.

Вот честное слово, они привели прекраснейшую девственницу-далонга! Она была невероятно красива.

Я подумал, что воины из города в долине — гады последние. Или, быть может, им была очень нужна воинская удача. Потому что надо совсем сердца не иметь, чтобы решить принести в жертву, убить такое совершенство.

Почти все далонги, которых я видел, были тёмные, от шоколадных и бурых до почти чёрных, а девушка — золотистая, вернее, золотисто-коричневая, блестящая. Золотые косы, в которых драгоценные бронзовые гребни не особо смотрелись, тускнели на фоне волос. Глазищи громадные, ресницы длинные, нежное лицо, почти без морщин. Носик крохотный. Хрупкие кисти рук, длинные тонкие пальчики, совсем человеческие.

Под буркой и шалью на ней оказалась та самая одежда, которую носят все далонги, и мужчины, и женщины — только фасон, украшения и цвет разнятся. Такой своеобразный сарафан: кусок ткани, сшитый в кольцо, с лямками, которые его держат на плечах. У неё этот сарафан был золотисто-белый, как некрашеный лён, вышитый бусинами и цветными шнурами — и серьги, ожерелья, браслеты, бронзовые, тяжеловатые для миниатюрной девушки, ритуальные, видимо.

А на ногах — валенки. Вышитые и вообще очень модельные валенки, натуральное произведение искусства. Сколько я знаю, далонги ещё не умели сапоги шить, в холодное время все носили валенки из верблюжьей шерсти. А если особо шикарно — то из козьей. У красавицы, наверное, были из козьей.

В общем, она, наверное, была ритуально одета. Как жертва. Роскошно.

Но с красавицами всегда так: тряпки и цацки — далеко не самое главное. Пусть бы их вовсе не было. Просто — удивительно красивая девушка-далонг, настолько красивая, что даже мне видно, хотя я другого вида и вообще ксенос для неё, а у местных мужчин, думаю, замыкало везде, и отнимались ноги, и останавливалось сердце.

Она на меня посмотрела и попыталась улыбнуться:

— Караванщики говорили мне, что ты не любишь кровь, Брат Огня.

— Не люблю, — сказал я. — Даже козью кровь не люблю, а когда убивают людей — вообще не могу выносить. Гневаюсь — и все чудеса пропадают сразу, и помощь, и благословение, и прочее прекрасное.

И девушка очень постаралась, чтоб я не заметил, как она облегчённо вздыхает — но я заметил. Улыбнулась чуть откровеннее — но несколько даже скептически:

— Неужели я буду тебе наложницей? Это так удивительно и странно, потому что ты ликом совсем не похож на далонга. Я помню, что Великий Творец Сущего обладал Праматерью Златолицых в облике крылатой рыси — но я глупая, я такого даже представить себе не могу…

— Не ломай себе голову, — сказал я. — Наложницей ты мне не будешь, а будешь жрицей. Тем более что ты девственница, очень, значит, хорошая жрица. Будешь мне служить, а я буду творить чудеса. Назови мне своё имя, жрица.

И вот тут она уже очень явно обрадовалась. Просияла.

— Дин-Леа, — говорит. — Моё имя — Дин-Леа, Солнечный Луч. Ты очень добрый и мудрый бог, ты справедливо решил!

С того наш настоящий контакт и начался. Появилась у меня на маяке Диночка-Пятница.

* * *

Я решил так: раз уж она жрица — значит, ей надо привыкать к божественным чудесам. Я решил её научить готовить на моей кухне, командовать мехами — и вообще заниматься хозяйством. Это же традиционное женское дело? Ну вот, отличное занятие для жрицы.

Опять же, познакомить её с Пронькой. Он очень общительный — вот ему и будет с кем общаться, пока я работаю.

В общем, я думал, что у меня теперь сотрудник, товарищ и помощница.

Не думал, что до такой степени. Но не будем забегать вперёд.

Диночка меня спросила, можно ли ей снять часть ритуальных украшений — или надо всё время все носить. Конечно, я не стал её принуждать — и она сняла всю эту тяжеленную бронзовую сбрую. Я потом взвесил ради интереса, так почти на три килограмма потянуло. Оставила только бусики из оранжевых гладких камешков вроде сердолика. Эти никогда не снимала.

Я спросил:

— А это у тебя не ритуальные бусы, да? Твои личные бусы, особенные?

Она их погладила пальчиком:

— Это мне жених подарил, Брат Огня. Ещё до войны. Обычай не велит прямо давать девушкам подарки — и мне передал отец. А мама смотрела и улыбалась. Больше никого из них нет на свете, добрый бог, а бусы остались. Я думала: пусть я умру в них, так легче будет найти родные души в Долине Теней.

Тогда мне немного приоткрылось, насколько ужасные вещи Дина пережила. Я как-то не сразу это понял. Но постепенно до меня начало доходить.

До меня тогда вообще много всего дошло. Например, что Дина — не дикарка. Я потом себя сожрал с костями за этот человеческий снобизм: выходит, если ксенос похож на шимпанзе — то к нему подсознательно и относишься, как к шимпанзе… ну, может, как к неандертальцу, что ли. Вот ведь даже учёные решили, что у них — неолит! Почему — неолит-то?

Если Дина рассматривала у меня на кухне комбайн, гриль, микроволновую печку — и расспрашивала, как оно работает. И спрашивала, откуда берётся свет, если нет огня. И я, абсолютно обалдев, узнал: далонги понимают, что такое электричество! Во всяком случае, они представляют, как собрать статический разряд, если потереть кусочек застывшей смолы о козью шерсть. И ещё далонги понимают, что такое насос. И вообще — на удивление много понимают, даже чисто технических вещей.

А спокойное бесстрашие Дины было даже поразительнее, чем её представления о мире.

— Почему бы мне бояться тебя, добрый бог? — сказала она, когда я об этом спросил. — На свете предостаточно других вещей, которые вызывают страх. Я много дней провела, чувствуя, как смерть дышит холодом мне в шею — и её ледяную руку на своём сердце. Я помню, как это — и ничего похожего не чувствую в твоём доме. Да тебя не боится даже Глазастый!

Глазастым она обозвала Проньку. Для него сама Диночка стала доброй богиней — потому что с тех пор, как она поселилась на маяке, Пронька перестал жить в вольере. Дина научила его ездить на своём плече — и он ездил, держась за её одежду. И от нежных чувств перебирал ей волосы в поисках блошек. И издавал восторженные вопли, когда она его угощала.

Подозреваю, что Пронька полюбил Диночку гораздо сильнее, чем меня.

Узнав, что на маяке есть ванная комната и душ, моя новая подруга возлюбила купаться — и вполне легко справлялась с довольно сложным управлением системой гидромассажа. Еда с нашей кухни через некоторое время приобрела отчётливый фреонский колорит. Дину не смущало электронное кухонное оборудование — она вздыхала только, что нет хороших пряностей, а те, что есть, то слишком жгучие, то недостаточно ароматные.

— Весной я наберу трав в горах, — говорила она. — А пока тебе придётся есть то, что у нас есть, Еф-Мин.

Как я ухитрился превратиться из Брата Огня в Старшего Братца — я так и не понял. Но я сам звал её Диночкой — мы были квиты.

Я думаю, это случилось, когда Дина догадалась, что я не бог. Но она не сразу сказала мне об этом. Она просто с удовольствием меня кормила, как кормят друзей, а не богов — без всякой ритуальной торжественности. Дня через три она, мне кажется, перестала даже сомневаться в моей природе — и вот тогда её взгляд стал внимательнее и острее.

Например, мехи, которые сначала не удивляли Дину совсем, начали сильно её удивлять.

— Они ведь совсем неживые, да? — спросила Дина, наблюдая, как уборщик пытается что-то вымести и высосать из угла, но никак не сообразит, как подступиться к соринке. — Как же они понимают слова и отличают мусор от немусора?

— Так божественной волей же, — сказал я.

А Диночка сощурилась и прикусила губу — я понял, что ей страшно хочется хихикать.

И мне стало жаль, что я не всё могу объяснить. Потому что, будь у меня диплом контактёра, ей бы, наверное, было намного легче освоиться. Впрочем, кажется, она и без моей неловкой помощи впитывала информацию с невероятной скоростью.

Она поразительно адаптировалась, Диночка-Пятница. И ей всё было интересно.

А я по-прежнему очень хотел потрогать далонга — и сказал Дине об этом прямо. Сказал, что не имею в виду ничего дурного — она ж сама придумала называть меня Старшим Братцем. Просто у неё такие роскошные косы — интересно узнать, каковы они на ощупь.

— Знаешь, что, грозный бог? — сказала Диночка с некоторым даже ехидством. — Мне, может быть, тоже интересно. Кошке может быть очень интересно, что за существо такое верблюд.

— Ага, — сказал я, наплевав на все попытки играть по правилам Фреоны. — Я не далонг, я человек. Родом из далёких мест, там мой дом.

— Ты очень похож на бога, — щедро сообщила Диночка. — Но для тех, кто не живёт с тобой рядом. А мы с Глазастым точно знаем, что ты — такое же живое существо, как и мы с ним. Наверное, смертное. Во всяком случае, когда ты порезал палец, из ранки не сияние вырвалось, а потекла кровь. Только я никому и никогда об этом не скажу. Далонги не посмеют сделать гадость богу, но легко нападут на смертного, у которого в доме есть такие удивительные вещи.

— Ты не слишком высокого мнения о соотечественниках, — брякнул я.

— У меня есть кое-какие основания для этого, — сказала Диночка, и я вспомнил, что — да, есть.

— Ага, — сказал я. — Я — такой же смертный, как и ты. Мы с тобой — как кошка и верблюд.

Диночка улыбнулась:

— Кошка может забраться на верблюда, чтобы погреться в его шерсти, — и взяла меня за руку. — Если тебе интересно меня рассматривать — ты можешь. Знал бы ты, как я благодарна тебе, Еф-Мин.

В тот день мы друг друга рассматривали: я в одних трусах и она в одних шортах. Никакой ВИДгол, никакая запись, даже внутриВид, если бы кто-то снял его о Фреоне, не дали бы мне столько информации такого потрясающего качества! Я узнал о далонгах удивительные вещи.

Волоски у них на теле не похожи на шерсть — они похожи на человеческие волосы. А на голове — чуть пожёстче. Кожа на ладони Диночки показалась мне на ощупь похожей, скорее, на упругую подушечку кошачьей лапы, чем на кожу человечьей ладони — и папиллярные узоры у неё были только на кончиках пальцев. Вся остальная ладонь, пересечённая только двумя глубокими «линиями жизни» была до удивления гладкой — и такой же гладкой и упругой была её стопа. И стопу Дина отдёрнула точно так же, как сделала бы человеческая девушка — от щекотки.

На маленькой груди Диночки волосы не росли — но всё равно её грудь не напоминала человеческую, женскую. И ягодиц у неё не было, а была седалищная мозоль, как у многих приматов на земле — даже в шортах это чрезвычайно непривычно выглядело. И неудобно Дине было в человеческих шортах: она их с наслаждением сняла, когда снова надела свой сарафан-хегонд. Ярко-розовой мозолью она, кажется, гордилась — во всяком случае, невзначай дала мне её заметить, переодеваясь, так же, как человеческая девушка, шаля, может чуть приоткрыть свою красивую грудь. Впрочем, для Диночки грудь предметом гордости не была.

Прекрасную мозоль на попе она носила для красоты, предполагая осчастливить её видом возлюбленного, а грудь была для неё штукой сугубо утилитарной: чтобы кормить младенцев, не более того.

Стоять совсем прямо, как человек, моя подруга могла — но ей приходилось очень сильно напрягать спину. Свободно стоять и ходить она предпочитала немного согнувшись.

Мне неожиданно понравился её запах. Диночка не пахла зверем, она пахла тёмным мёдом, сладко, терпко и приятно.

А вот мой запах ей не особенно понравился. Моя подруга с самым лукавым видом сунула нос мне под мышку, чихнула и сказала, что верблюды, в общем, и не должны пахнуть любовными цветами. Зато она очаровалась волосами у меня на груди.

— О, знаешь, — сказала она, — я думала, у тебя совсем безволосая кожа. Как обожжённая. Нет, грудь очень красивая и на руках и ногах тоже есть волоски, это приятно.

Мою осанку она одобряла.

— Так ты кажешься выше, — сказала она. — Это красиво.

Зато её совершенно не впечатлила моя попа. Ну что сказать? У меня не было большой прекрасной седалищной мозоли ярко-красного цвета, которую я мог бы презрительно показать врагам, гордо задрав подол. По мнению Диночки, я не годился в полководцы из-за неподходящих физических данных.

Предположу, что в герои-любовники — тоже. Но об этом Диночка не сказала, пощадила моё самолюбие.

В общем, очень забавная у нас случилась близость. Без секса, но с каким-то странным оттенком эроса: договорились, как примат с приматом. Действительно, братски. И я сам себе удивлялся, когда думал, как много в Диночке общего с человеческими, земными женщинами.

С хорошими, даже очень хорошими земными женщинами.

Либо я совершенно ненормальный, либо мне очень здорово не везло — но с земными подругами мне было тяжелее общаться. А может, это просто потому, что и для них, и для меня всё это было обыденно — и все реакции были ожидаемыми. Я для них был — внутривидчик, медийная знаменитость, небедный и интересный, а они для меня… ну вот так вот, наверное, я не очень гожусь для семейной жизни. Потому что сперва от них у меня срывало планку, а потом, когда они приживались, начинали мне ужасно мешать.

Большей частью их интересовали всякие простые бытовые вещи. Ну и просто вещи, а ещё всякие модные сборища. И им скоро начинало казаться, что я скучный, что у меня только работа на уме. Вдобавок их раздражало, что на фестиваль, приём или другую модную тусовку меня не вытащишь никакими силами.

Из-за этого у меня жена ушла. Я тогда делал второй внутриВид, «Глубокие воды», про русалок, чуть-чуть похожих на созданий с Европы. И Алисе сначала ужасно нравилось, что мы живём у моря, дайвинг, вот это всё — а потом она поняла, что это не ради неё.

И работать ужасно мешала. А я ей никак объяснить не мог, что любовь — любовью, но работа — это очень для меня важно. Фундамент мой, основа.

Алиса считала, что работа — это чтобы зарабатывать деньги для семьи. И что я выпендриваюсь. И когда я пытался возражать, она прямо говорила, что я зря цену себе набиваю, а во все эти байки про святое искусство она перестала верить ещё в школе.

Я злился и уходил — и она злилась, шла за мной. Доругиваться.

Через год её моя работа так бесила, что она даже не сдерживалась. Но последняя капля случилась, когда я получил приглашение на фестиваль внутриВида в Сеул — и не поехал.

Алиса, в общем, ушла. И я ей гонорар за «Глубокие воды» отдал — и улетел на Эшту делать новый внутриВид. И понял, что самая лучшая должность на свете — это смотритель маяка. Можно погружаться сколько угодно — хоть в свою работу, хоть чужую изучать. И никто мозг не грызёт.

И вдруг у меня на маяке — девушка-ксенос.

Которая внезапно мила со страшной силой.

И хоть бы это была нги или какая-нибудь выдуманная невероятно человекообразная аэлита. А то ведь девушка-далонг, вот что удивительно до последних пределов.

А она этому всему вроде бы и не удивляется.

* * *

Только по-настоящему поразительные вещи начались позже. Когда пришли ужасные горные вьюги — и когда мне пришло в голову показать Диночке, над чем я работаю.

Потому что она, конечно, из девичьего любопытства заглянула в студию. Мешать мне не посмела, посмотрела только издали, в дверную щель — но потом сказала:

— Ты говоришь, что работаешь, Еф-Мин, а сам просто сидишь в кресле и ничего не делаешь. Просто волшебные картинки рассматриваешь. Разве это работа?

Задела меня за живое. И я в первый раз в жизни решил показать куски будущего внутриВида — девчонке-ксеносу! Совсем сдурел.

Притащил в студию второе кресло. Достал ещё один шлем. И приготовился долго объяснять.

— Вот, — сказал, — этот шлем мысли из головы переносит прямо в этот ящик, а ящик их преобразует в картинки, звуки, запахи — и показывает вот так…

И Диночка заухала от восторга — человеческая девушка бы завизжала. Сжала кулаки и ими затрясла над головой — полнейший экстаз далонга:

— Еф-Мин, добрый братец, а можно, я загляну хоть одним глазом?

Я её усадил, шлем ей надел, настроил на её мозг, подключил — и запустил погружение. И показал свои наброски деревни далонгов.

В первый момент Диночка дар речи потеряла. Приоткрыла рот и замерла минуты на две. И ноздри у неё раздулись, и шевелились пальцы — это она во внутриВиде принюхалась, потрогала кору дерева, а потом — снег набрала в горсточку.

Ей понадобилось опомниться от удивления, чтобы начать говорить.

— Ух! Неужели это всё — из твоей головы, Еф-Мин?

— Из головы, — говорю. — Из памяти.

Выгрузил её из системы, чтобы она меня увидела. И она улыбнулась:

— Посёлок — как тот, что у большой дороги. А почему там живут такие существа? Наверное, у нас с тобой вышли бы такие дети, — и хихикнула. — Не далонги и не люди. Но больше люди. Почти совсем люди. И это всё портит.

— Ого! — говорю. — Критик прорезался! Это почему ещё портит?

Диночка фыркнула:

— Это ведь понятно! Если ты вспоминаешь деревню далонгов — то и жить в ней должны далонги. А если ты хочешь вспоминать людей — то нужно, чтобы они жили в деревне людей. Иначе у тебя получается неправда.

У меня щёки вспыхнули и уши тоже:

— Сказки — тоже неправда?

Дина мотнула головой:

— В сказках — не так. В сказках — удивительные события. Невероятные. Например, как печной горшок запел песню или как нарисованная кошка слезла со стены и рассказала, где зарыт клад. А у тебя не сказка. Просто в деревне не те жители. Тебе проще вспоминать людей, да? Чтобы они ходили, как люди, всё делали, как люди… ты просто мало знаешь далонгов!

Рассердился я ужасно. Просто пришёл в ярость. И именно потому, что Динка, зловредный ксенос, была права. Я упростил. Я плохо знаю далонгов. Я не могу изобразить их достоверно. Выбрал себе простой путь…

Зараза.

— Знаешь, что? — сказал я. — Раз ты такая умная, вспомни далонга сама. Рискни. Я тебя подключу к машине, которая ловит воспоминания — и давай. Твори.

Я думал, она не рискнёт. Ну, божественное дело, всё-таки. Но это ж была Диночка, она ничего не боялась, и ей всё было любопытно. Она ухнула от восторга:

— Ух, Еф-Мин, ты вправду мне дашь попробовать?! Какой ты добрый! А я побоялась попросить…

Я переподключил её шлем — к нейросети, которая позволяет делать исходные концепты. Подключился сам — чтобы погрузиться в её генерацию. Стал объяснять:

— Ты должна сконцентрироваться, как сможешь, и представить себе образ. Давай для тренировки что попроще… представь себе кусок хлеба. Свежеиспечённого. Вид, как можно чётче, со всех сторон, запах… можешь — какой он на ощупь…

Я отлично знал: из пятидесяти людей с таким справятся — ну, пятеро. Да и то далеко не идеально. Но Диночка меня поразила: она начала так бодро лепить образ хлеба, что теперь уже у меня челюсть отвисла. У неё была потрясающая память, а воображение — ещё лучше, она сконцентрировалась так, будто годы этому специально училась. Я, абсолютно обалдев от происходящего, смотрел, как она генерирует горячую лепёшку — ужасно горячую, только что из печи — шлёпает её на керамическую тарелку, обжигаясь, отламывает кусочек… Запах был мне незнаком: видимо, Дина не любила хлеб с пряностями — её лепёшка пахла чуть похоже на земную кукурузную лепёшку, чистое мягкое тесто…

Вот и принесли тебе в жертву девственницу, великий бог, думал я. Эта девушка — гениальный интуитивный внутривидчик. Это же надо — иметь такой талант. Этот образ надо сохранить, мы вставим его в полный метр, вот прямо так, из учебной программы. Он замечательный, достоверный и осязаемый.

Я загрузил кусочек внутриВида с хлебом и вывел нас с Диной из генерации. Она взглянула на меня совершенно счастливыми глазами:

— Немножко у меня получилось, да?

Я взял её за шлем и поцеловал в носик-кнопочку:

— Немножко получилось. И мы с тобой сделаем такой внутриВид, какого Земля ещё не знала. Ты, Дин-Леа — божественное чудо. Совершенно натуральная жрица бога маяка. Не кухарка и не уборщица, а художник воспоминаний и грёз.

А она потрогала пальцем свой нос:

— Что это ты сделал с моим носом такое, Еф-Мин? — и улыбнулась.

* * *

Я никогда не слышал о том, чтобы кто-то хоть пытался делать внутриВид в соавторстве. Мы с Динкой были первые.

Я быстро понял, как у нас разделились роли. Диночка была невероятно, сверхъестественно наблюдательна и запредельно конкретна. Я в жизни не видел такого уровня внутриВида у людей. Наверное, у неё было немного другое устройство памяти, не такое, как у землян — или особый дар: она помнила ощущения и чувства удивительно точно. Стоило ей надеть шлем — начинала переживать их заново.

Но, конечно, у неё не хватало опыта для того, чтобы сплести историю. Она выдавала ворох ярчайших, но бессвязных фрагментов — и я их связывал, склеивал своими вставками, монтировал, как старинные режиссёры — куски киноплёнки.

Я в холодном поту и слезах монтировал куски живой жизни. Катастрофы города далонгов.

Для того чтобы работать вместе с Динкой, мне пришлось немного усовершенствовать оборудование. Я немного помудрил с нейросетями, создавая двойной доступ — и в итоге вышло очень круто: мы совместили настройки. Каждый из нас чувствовал то же, что и соавтор, уже в процессе — и через некоторое время интуиция у нас развилась совершенно невероятная.

А я понял далонгов. Практически как будто сам был далонгом.

И Диночка, я так думаю, поняла людей.

Я близко узнал её родителей. Её отец был гончар — и я Динкиными глазами видел, как он месит глину на круге, почти таком же, какой используют на земле, как отбивает бочок кувшина деревянной лопаточкой… а маленькая Динка сидит очень удобно, закинув руки за затылок и сцепив пальцы в замок — наблюдает за работой. Я чувствовал сырой земляной запах глины — и как он перебивался запахом горячих лепёшек и каши с поджаренными зёрнами какого-то пряного фрукта. Динкина мама заворачивала в тесто половинки спелых плодов и раскладывала их на глиняной сковородке…

Будущий Динкин жених, лохматый обалдуй, сидел на дереве, болтая ногами и держась одной рукой за ветку — а в другой руке у него был плод, вроде инжира, он этот плод пожирал, и сок тёк по подбородку и пробивающейся бороде. Динкина младшая сестрёнка кормила кошку, больше похожую на ушастую фретку, кусочком мяса. Тётки, босые, в вышитых хегондах и платках на головах, шумно обсуждали новости у родника, ухали и хохотали.

Они жили бедно, уютно и просто.

Меня трясло от яркости и достоверности образов и чувств. Память далонга текла сквозь меня — и это было самое сильное, что вообще было в моей жизни. И самое ценное.

Я был у Динки на подхвате — и дорисовывал осторожными мазками её эпическое полотно.

В городе — он же крохотная страна — был царь. У царя был огромный дворец — больше каменной хижины Динкиной родни раза в три, украшенный деревянными и даже каменными статуями, с библиотекой на глиняных табличках. При дворце были амбары, куда жители города приносили дань: зелёное зерно, муку из местного злака, похожего на просо, сушёные плоды и вяленое мясо. Дань шла на еду для воинов — и про запас, на случай голода.

Царь был важный и авторитетный далонг с густой рыжей бородой, он носил хегонд, вышитый красными нитками, плащ и бронзовый меч. С ним обычно ходили воины, которые следили за порядком. Царь был женат на прекрасной женщине из рода ткачих, в царской семье было много детей, и с младшей царевной Динка была неплохо знакома, даже однажды подарила ей глиняного куклёнка, завёрнутого в лист лопуха.

Неподалёку от дворца было два храма: Великого Творца Сущего и Матери Здоровья. Там жили старые жрецы, знающие целебные травы, умеющие вырывать больные зубы и объясняющие, какими словами нужно молиться о здравии. Им и богам приносили простые дары. Самый старый жрец любил печёные яйца — и Динка ходила его угощать: старика любили боги, он заговорил и прогнал злого духа, который грыз изнутри живот младшего братишки.

Город переживал страшные зимы, когда жизнь зависела от дров, и внезапные удары ураганов, которые насылали злобные божества с гор. В жестокие холода коз забирали в дом, чтобы они не околели в хлеву — и дети спали на тёплых пахучих козах, как на подушках. Летом воины помогали горожанам работать в поле, чтобы собрать урожай побольше.

Тяжёлая жизнь не казалась обитателям города тяжёлой. Суровые боги иногда, по капризу, впадали в милосердие, козы давали молоко, женщины рожали детей, девушки и юноши по вечерам пели песни, размалывая зерно на ручных меленках из пары каменных плиток.

А потом на город напали враги из предгорий — ужасная армия тьмы верхом на боевых верблюдах. Их было, может, четыреста или пятьсот — как я предположил — но Динка видела полчища, чудовищные, неисчислимые полчища: в их городе никогда не бывало больше пятидесяти воинов, и они казались всем огромной и неустрашимой армией.

И боевых верблюдов в Динкином родном городе не было. Три или четыре верховых верблюда возили царских гонцов, а все остальные ходили пешком. Поле вспахивали солидные и тяжёлые быки на коротких ногах.

Динка, пережив нашествие, вспоминала о нём, как выжившие в Хиросиме — об атомном ударе. Жаркий, слишком огромный для человеческого разума, рвущий душу ужас.

Как всё горело.

Как воины тьмы убивали горожан, рубили на скаку. Как отца проткнули копьём. Как жених пытался отбиваться палкой, палку выбили, разрубили ему мечом голову. Как сама Динка пыталась ускользнуть, пригибаясь, прячась за забором — и тут забор рухнул, её ударили по голове, перекинули через седло…

Динкина концентрация меня поражала. Она держала предельную концентрацию при удивительно чётких образах иногда по четыре-пять часов подряд — и потом, вывалившись из кромешного ада войны, обнимала меня, утыкалась в мою грудь и рыдала без слёз. И я её обнимал, мою мохнатую сестрёнку — в кровь кусая губы от ярости и бессилия.

Я почти не использовал видео, которое записал, когда у меня гостили караванщики. В нём просто отпала нужда. Я забросил старые наработки — и склеивал, чистил и монтировал живую Динкину память. Это было правильнее, честнее и вернее, чем любые сказки, которые я мог тут сочинять про далонгов. Они же тоже приматы, далонги! Они такие же, как мы — вот, и этот грабёж, который учинили жители большого и богатого города в маленьком городе Динки, эта охота на чужаков, военная удача… как кусок из истории Земли, вот что я думал.

А Динку не изнасиловали, её связали и везли в повозке, давая ей пить и даже есть на привалах — и она понимала: чужаки по её причёске, одежде и повадкам догадались, что она девица. Что она — жертва.

Её везли — и она представляла себе алтарь злобного бога войны, залитый кровью пленников.

А Гве-М-Ин отозвал в сторонку охрану и раскрыл мешочек со счастливой пыльцой. Всем по щепотке за девчонку с речной излучины. Он не отбирает её у богов, нет! Он просто отвезёт её в жертву другому богу на ту сторону гор…

Мы закончили внутриВид, когда уже начиналась весна. Я ни за что не справился бы так быстро, если был бы один — и уж точно было бы не сравнить результат.

История заканчивалась тем, что чёрно-белые верблюды Гве-М-Ина не спеша уходили в густой снегопад — и на спине одного верблюда сидела моя суперзвезда и главная героиня, укутанная в бурку. Этот кусочек делал я. Героиню «снаружи» вообще делал я — и это получился очень новаторский приём. Мы создали внутриВид как бы из двух глаз: мне слишком хотелось показать, насколько на самом деле прекрасна Динка.

А её позиция, её точка зрения — это для того, чтобы у всех до печёнок дошло, насколько у нас много общего. Биологи-то правы: это больше, чем любая конвергенция. Это какие-то хитрые штуки, странные совпадения, порой случающиеся во Вселенной — будто люди и далонги выросли из одного семечка, только побеги дали разные.

— А маяк мы не будем показывать? — спросила Динка, обнимая меня. Невероятно была ласковая в последнее время.

— Нет, — сказал я. — Не будем, потому что выйдет, как будто мы придумали слишком хороший конец специально. Пусть те, кто будет погружаться, думают, что там дальше случилось. Пусть долго думают.

— И теперь ты улетишь на Землю, а меня оставишь с этнографами? — спросила Динка.

Я здорово удивился:

— Откуда ты знаешь?

Она тихонько фыркнула:

— Во время погружения я иногда видела образы, которые ты потом выбрасывал. Человек Олег, человек Дмитрий Антонович… этнографы. Где-то в деревне, где тепло. Ты их никогда не доводил до настоящей чёткости, но концепты я помню.

Я только присвистнул:

— Ничего себе… ты, значит, втихаря с помощью рабочих нейросетей мои мысли читаешь?

Динка рассмеялась:

— Я не читаю. Я вижу. Только то, что ты сам показываешь. Чувства тоже передаются… я знаю, что ты хорошо про них думаешь, про этнографов. Что они хорошие люди. Только мне грустно.

— Почему? — удивился я. — У тебя же теперь в городе на излучине всё равно никого нет. Там вообще мало кто выжил, я думаю. Ты такая одарённая, ты тамошний язык выучишь ещё быстрее, чем русский — он на ваш похож. Выйдешь замуж, дети пойдут…

Она привалилась к моему плечу, взяла меня за руку и принялась мои пальцы перебирать. И сказала грустно:

— Дети — хорошо. И замуж — тоже хорошо. Но, знаешь, я думала, что ты любишь сказки. Что мы потом будем генерировать какую-нибудь сказку… про крылатых рысей, про демона с глиняной головой… про поле упавших звёзд… Не будем, да? Тебе уже не интересно?

Вот и приехали, подумал я. Динка же — внутривидчик, поэтесса, художница. А я, получается, хочу у неё её краски с кистями отобрать и отправить на кухню. Да ещё пытаюсь себя убедить, что это нам обоим будет хорошо — и что я сам как-то проживу без неё.

Ну да. Моя натура, за которую меня били мало. Показал ей, в чём её талант, воспользовался — и всё. Спасибо, барышня, вы свободны. Валите в деревню детей рожать. А у меня будет релиз нового внутриВида, перспективы, награды на фестивалях и прочее, подобное…

За счёт Динкиных ужасных воспоминаний.

И никаких ей, значит, сказок?

И я решил.

— Ну вот что, — сказал я. — Через неделю сюда прилетит новый смотритель, будет встречать экспедицию биологов. А мы с тобой отправляемся на Землю, у нас будет презентация нового внутриВида. Про сказки потом поговорим. Сперва надо представить то, что мы с тобой сделали. Не будешь бояться? В чужом мире? Там далонгов нет, только люди, ты ж понимаешь?

Динка мои пальцы сжала. Сказала тихо:

— Я понимаю. Не испугаюсь. Прости, Еф-Мин, Женя. Просто… мне так понравилось это… создавать… как история становится… настоящей… Я думаю такие глупости… думаю, будто они теперь живые не только внутри моей памяти, а внутри нейросети тоже. Что они теперь там останутся, их увидят люди… и может, когда-нибудь, через много-много лет, их увидят и далонги, да? Вот придумают такие же машины, попросят у людей посмотреть внутриВиды — и увидят… Дурочка я?

Я её к себе прижал и целовал в макушку. И думал: вот как оно бывает, когда опережают время. Жертву тебе принесли, дурацкий бог. В первый раз ты гения видишь так близко — и он тебе друг. Может, даже в чём-то больше, чем друг.

Нельзя её бросать. Пропадёт от тоски.

Мы пропадём с тоски.

И я решил окончательно.

— Вот что, — сказал я. — Мы с тобой летим на Землю вместе. И будем вместе работать. А там — посмотрим.

Когда мы сменялись — рассказали на прощанье новому смотрителю, что он теперь божество маяка. Чтобы он не особенно удивился.

* * *

А на Земле мы произвели фурор. И скандал. И ещё фурор. И офигеть какой скандал.

Наш общий внутриВид под названием «Город на излучине» порвал топы. Да что! Он стал сенсацией! Учёные — этнографы, ксеноэтнографы, биологи, антропологи, биофизики, нейрологи, специалисты по нейросетям и ещё какая-то учёная братия — понаписали о нём больше статей, чем ВИДовские критики. Мы с Динкой совершили прорыв, хе! Впервые в истории человечества контакт человека с ксеносом оказался абсолютен — на уровне общих, соединённых в один монолит чувств и воспоминаний.

Да о таком никто и подумать не мог.

Учёные таскали нас по конференциям и симпозиумам. Мой глубокоуважаемый соавтор-далонг, госпожа Дин-Леа, шестнадцати лет от роду, оказалась потрясающе востребованным консультантом, всё научное сообщество было готово ей ноги мыть и воду пить за интервью. Им же комментарии сразу понадобились. Уточнения. Эксперименты.

Учёные сообразили, что нейросети для внутриВида — идеальный, оказывается, инструмент для контактов. На мой взгляд, они только одного не учитывали — гениальности моей Динки. Они думали, что надень шлем на первого встречного ксеноса — он тебе и выложит немедленно всю душу пополам с историей своего мира.

Учёные всегда так: какой-нибудь ослепительный случай кажется им основой для панацеи. А это только случай. Возможность, вероятность… Наивные…

А ещё, при том, что мы вызвали дичайший ажиотаж в научном сообществе всего мира, моя аудитория попроще устроила такой хейт, какого я не видел никогда.

«Планета обезьян». «Обезьяний любовничек». «Извращенец — и не лечится». «Фу-у, драма из обезьяньей жизни». «Внутривидчику должно быть понятно: с его героем будут себя отождествлять. И с кем здесь? С обезьянкой?» «Зоофилия запрещена». «Смотритель маяка — опасная работа: поживёшь годик один — и мартышки красавицами кажутся». «Других инопланетян для него нет, только первобытные обезьяны с красными задницами. Хвалю за выбор темы».

Наши ВИДголы дорисовывали самым отвратным образом все, кому не лень. Динка одинаково бесила и в золотисто-белом вышитом хегонде и бронзовых ожерельях, и в футболке и джинсовом сарафане. Больше всего, почему-то — чудесный ВИДгол, где у Динки на плече сидел Пронька-Глазастый, держась лапкой за шпильку у неё в причёске. Просто верхом остроумия им казалось написать: «Гы! Обезьяна с обезьянкой!»

Меня это бесило невероятно, я был готов этим придуркам, тупым хохмачам головы поотрывать своими руками.

А Динка, читая комментарии, ухала и хихикала. И говорила, обнимая меня:

— Мы почти одной крови, Женя. Твои сородичи совсем такие же, как мои сородичи: стоит им увидеть что-то необычное — как хочется швыряться грязью. У тебя есть только один недостаток, по-моему: у тебя нет большой генеральской мозоли на попе, чтобы им всем показать. А мне как-то неловко, неженственно. Но если тебе очень нужна помощь — я покажу.

Я целовал её и ржал. И как же я был счастлив, что не оставил её на Фреоне! Она была — воплощённый здравый смысл, я её любил всей душой… и я стал учиться так же плевать на беснующихся родичей-приматов, как и она.

Единственное, что у нас не вышло — это начать сразу генерировать вторую часть «Города на излучине», хотя её на волне скандала ждали куда больше, чем любой мой внутриВид до этого. Дело в том, что нас с Динкой позвала этнографическая миссия на юге Фреоны — им очень хотелось проконсультироваться с Динкой по многим вопросам.

Мы посовещались и согласились.

— Я тоже хочу с ними проконсультироваться, — сказала Динка. — Я никогда не была так далеко на юге. Интересно, какие там живут далонги и какие у них сказки.

— А я ничего не смыслю в этнографии, — сказал я и принялся паковать оборудование.

Я договорился, что мы с Динкой сменим на новый сезон смотрителя южного маяка. У нас с ней уже был уникальный опыт. Я думал, что вторая часть должна будет выйти как минимум не слабее первой.

Мы улетели с Земли через три месяца после релиза. За это время Динка успела очароваться Землёй, полюбить учёных, скоростные поезда, летать на параплане, мороженое с арахисом и копчёную скумбрию — и соскучиться по Фреоне. Я за это время так и не научился спокойно относиться к злобным идиотам и чувствовал изрядное облегчение.

А когда мы прилетели на юг, оказалось, что, кроме ожидающего возвращения домой смотрителя, нас со страшной силой ждут местные этнографы.

— Дорогая Дин-Леа, — тут же кинулся предводитель здешних команчей, даже не дав Динке скинуть сумку с плеча. — Нам очень нужна ваша помощь. Скажете, вот если мы нашли в лесу около капища младенца — насколько его возможно вернуть в посёлок?

— Около капища? — переспросила Динка. — В смысле — около маленького храма в лесу? Это дитя — жертва богам. Как же вы его вернёте? Вы перепугаете до смерти жителей посёлка, они решат, что боги отвергли жертву — и сожгут беднягу, чтобы хоть как-то их умилостивить. Нельзя его возвращать.

— Думаете, стоит унести его в дальнее селение? — спросил этнограф. — Где не знают о жертве?

— Думаю, не стоит рисковать жизнью младенца, — сказала Динка. — Оставьте его мне. Я представляю, что делать с младенцами, я — женщина его вида.

— Он же будет очень вам мешать, — заикнулся этнограф.

— Разве живой человек или живой далонг может мешать? — грустно спросила Динка. — Если он — такая уж помеха, зачем вы принесли его из леса? Пусть жестокие боги взяли бы его.

— Тащи дитя, — сказал я. — Хватит доводить её до слёз и показывать, что люди — такие же сволочи, как далонги.

Этнограф свалил, Динка в этом убедилась — и повернулась ко мне.

— Теперь всё совершенно правильно, — сказала она. — Теперь у меня… у нас с тобой будет дитя, Женя. Зная своих сородичей, я думаю, что даже не одно. Может, через некоторое время здесь будет очень особая деревня далонгов… хранителей памяти. Мы же научим их генерировать внутриВид, да? Выберем самых способных, завещаем им выбирать самых способных… Мы с тобой оставим Фреоне живую историю, которой так не хватает Земле. А если люди захотят развлекаться кусками этой истории — это ведь ничему не помешает, правда, великий бог?

Если когда я и чувствовал себя божеством далонгов всерьёз — так в эту минуту.

Content

Макс Далин
Хранители памяти