Тома Филиппон

Великий поворот: как Америка отказалась от свободных рынков

“The Great Reversal: How America Gave Up on Free Markets” by Thomas Philippon

Copyright © 2019 by the President and Fellows of Harvard College

Публикуется по соглашению с Harvard University Press

© Издательство Института Гайдара, 2022

Благодарности

Сделать эту книгу возможной помогли многие люди и учреждения.

На протяжении последних двадцати лет Оливье Бланшар был моим учителем, наставником и другом. Он научил меня одинаково уважать факты и теории, сохранять непредвзятость и здоровый скептицизм в отношении причуд и мод, а также бросать вызов расхожим представлениям, когда они представляются неправильными.

Нью-Йоркский университет был прекрасным местом для изучения экономики и финансов, а Школа Стерна оказала мне необходимую для завершения этого проекта поддержку.

Представленные на этих страницах идеи мне помогли развить многие друзья и коллеги. Я не смог бы написать эту книгу без таланта и энергии Германа Гутьерреса. Дженис Эберли и Чад Сайверсон по разным поводам участвовали в обсуждении моих работ, предоставив настолько полезные критические комментарии, насколько это возможно. Одним из первых идею этой книги предложил Бо Каттер, который обладает особым талантом задавать правильные вопросы.

Я многим обязан Джерарду Андерсону, Матильде Бомбардини, Николасу Крузе, Тома Д'Онно, Франческо Франко, Джону Квоке, Ирен Папаниколас, Лассе Педерсену и Франческо Требби, которые читали и комментировали ранние наброски различных глав.

У меня была возможность поучиться у моих замечательных соавторов Мариам Фарбуд, Каллума Джонса, Вирджилиу Мидригана, Роксаны Михет и Лауры Велдкамп.

Я также извлек большую пользу из идей Ариэля Бернштейна, Луиса Кабраля, Гилберта Сетте, Эммануэля Комба, Кьяры Крискуоло, Яна Де Лекера, Робина Детлинга, Томазо Душо, Раны Форухар, Ксавье Габе, Боба Холла, Эрика Херста, Симы Джаячандран, Себнема Калемли-Озкана, Тома Пикетти, Говарда Розенталя, Тано Сантоса, Фионы Скотт Мортон, Дины Сринивасан, Йоханнеса Штребеля, Джонатана Теппера, Жана Тироля, Николя Верона, Дэвида Весселя, Луиджи Зингалеса и Габриэля Зукмана.

Я благодарен Иэну Малкольму и Марку Штайнмайеру, которые увидели многообещающие перспективы в моих ранних идеях, Робу Гарверу и Кэтрин Брик, которые редактировали мою сухую и техническую прозу, команде издательства Гарвардского университета за их профессионализм и Фонду Смита Ричардсона за его поддержку. Абхишек Бхардвадж и Матиас Коваррубиас оказали неоценимую помощь, высказав замечания и комментарии.

Предисловие

К написанию этой книги меня побудил самый заурядный вопрос. Очевидно, что таким вопросом когда-либо задавались практически все жители Соединенных Штатов. Почему, черт возьми, в США такие высокие тарифы на сотовую связь? Иначе говоря, если поставить его несколько шире, почему потребители в Европе или Азии платят за сотовую связь меньше, а получают, в среднем, гораздо больше?

Стремление ответить на этот, казалось бы, простой вопрос стало первым шагом моего путешествия по наиболее обсуждаемым проблемам современной экономической науки. Поиск ответа привел меня к исследованию стагнации заработной платы, корпоративного лоббирования, групп особых интересов, управления крупными финансовыми фондами, финансирования политики, свободной торговли, технологий и инноваций.

Попутно были сделаны некоторые удивительные открытия об относительных ценах на товары и услуги в США и Европе, которые опровергают общепринятые предположения, включая мои собственные, о положении потребителей на этих двух крупнейших на планете экономических рынках.

Как я к этому пришел? Хотите верьте, хотите нет, но это не входило в мои намерения. Во всем виноваты данные. Начав с точного, четко сформулированного вопроса, я стал следовать за фактами. Всеми фактами. Не больше, но и не меньше. Честно говоря, выводы удивили меня не меньше, чем любого другого.

Цель этой книги состоит в том, чтобы повторить вместе с вами некоторые из сделанных мною шагов. Если вы последуете за мной, то узнаете, почему вам приходится платить кучу денег каждый месяц за свой сотовый телефон. Также вы узнаете много нового об экономической науке. На самом деле эта книга могла бы послужить введением в современную экономическую теорию, хотя и в нетрадиционном формате.

Краткое замечание о моем подходе. В отличие от некоторых публицистов, пишущих на спорные темы в экономике или других областях, я с готовностью признаю, что у меня нет ответов на все вопросы. Значительной части современных публикаций об экономике и обществе характерен уверенный и директивный тон. Проблемы в таких работах «очевидны», а отсюда следует, что это относится и к решениям.

Вместе с тем мне представляется, что к подобным рекомендациям следует относиться очень критически. Когда вы читаете, что некий автор или комментатор сообщает об очевидности определенной проблемы, остановитесь и проделайте расчеты. Почти во всех случаях вы обнаружите, что все не так однозначно.

Я убедился, что люди, которые говорят вам, что ответы на важные экономические вопросы очевидны, рассказывают вам только половину истории. По большей части такие ответы представляются им очевидными либо потому, что они исходят из определенных политических позиций, либо потому, что на самом деле они не знают, о чем говорят.

Поэтому всегда будьте скептичны. Большинство людей просто повторяют то, что они слышали, не проверяя данные. Но в действительности между внешней достоверностью и фактической информацией зачастую существует отрицательная корреляция. Приступая к исследованию интересного вопроса, всегда прежде всего необходимо установить границы своих знаний. Как красноречиво выразился в своей книге «Возвышение и упадок народов» Мансур Олсон, «читателю не следует соглашаться с аргументацией этой книги просто потому, что он находит ее правдоподобной и соответствующей известным фактам. И раньше рассказывали правдоподобные истории, часто в них верили, и все же они оказывались несостоятельными» (Olson, 1982: 13; Олсон, 2013: 29).

Это подводит меня к еще одному важному замечанию об этой книге. Я планирую усилить ваш скептицизм, показав вам, как проводится научная работа. Описанию научных исследований посвящена значительная часть этой книги, и там, где я делаю свои заключения на их основе, читателю предоставляется достаточно информации об исходных данных, чтобы вы смогли сделать собственные заключения. Я изложу все факты как можно проще и прозрачнее, воздерживаясь от не подкрепленных хотя бы какими-то данными утверждений. Таким образом я надеюсь уменьшить риск навязывания своих собственных субъективных взглядов.

Тем не менее в этом я определенно потерплю неудачу, по крайней мере, в некоторой степени, поэтому вам, вероятно, будет полезно немного узнать о моих убеждениях, которые на экономическом жаргоне мы называем нашими априорными суждениями (priors), подчеркивая тем самым свою готовность изменить их, если появятся новые факты. Джону Мейнарду Кейнсу часто приписывают следующий ответ оппоненту: «Когда факты меняются, я изменяю свое мнение. А как поступаете вы, сэр?»

Вероятно, наилучшим образом можно обобщить мои априорные суждения, если сказать, что я являюсь либералом и сторонником свободных рынков. Я убежден, что свободные рынки работают лучше всего, при условии, что мы договоримся о том, что мы подразумеваем под «свободными» рынками. Я считаю, что рынки свободны, когда они не подвержены произвольному политическому вмешательству и когда они не подвержены искусственной защите от конкуренции новых участников. Поддержание свободы рынков иногда требует вмешательства государства, но, безусловно, эта свобода исчезает, когда правительства экспроприируют частную собственность, когда участникам рынков позволяется подавлять конкуренцию или когда они успешно лоббируют защиту своей ренты.

Я также либерал в том смысле, что считаю сокращение неравенства достойной целью[1]. Я не верю, что неравенство является злом. Неравенство необходимо, чтобы вознаграждать успех и наказывать неудачу, и было бы бессмысленно спорить с этим. Но я считаю, что в целом в нашей экономической системе больше сил, ведущих к чрезмерному, несправедливому или неэффективному неравенству, чем сил, ведущих к чрезмерному равенству. Таковы те априорные суждения, которых я придерживался, когда писал эту книгу. Убеждения следует обсуждать, и они, безусловно, могут быть оспорены. Я прилагал все усилия, чтобы они не препятствовали ходу моих рассуждений, но не стоит игнорировать потенциальную ценность дополнительной предосторожности.

О данных, анекдотах и интуиции

Данные! Данные! Данные! – раздраженно восклицал он. – Я не могу делать кирпичи не имея глины.

Артур Конан Дойл. Медные буки

В заключение я хотел бы привести хорошо известное в научных кругах клише: «На Бога уповаем, остальное предоставят данные».

Эдвин Р. Фишер, профессор патологии, выступление перед подкомитетом палаты представителей конгресса США в 1978 году

Если экономисты и могут быть чем-либо полезны обществу – большое «если», по мнению некоторых критиков, – то по крайней мере своей способностью ставить под сомнение расхожие представления, смотреть на проблему с другой стороны и избегать повторять то, что говорят все остальные. Именно подобным подходом так освежает книга Роберта Гордона «Подъем и падение американского экономического роста». В отличие от оптимистов новых технологий, утверждающих, что скорость инноваций никогда не была так высока, Гордон доказывает, что современная волна инноваций вовсе не так революционна, как предшествующие. Гордон может быть прав, а может и нет, но он готов мыслить последовательно и обосновывать свои заключения данными и логикой, а не анекдотическими ситуациями и предвзятыми идеями.

Также важно подчеркнуть, что умные люди часто не соглашаются друг с другом, и в большинстве случаев это хорошо. На самом деле, я бы сказал, что мы с большей вероятностью узнаем что-то интересное именно тогда, когда умные люди спорят. В 2014 году в интервью Джеймсу Беннету из журнала The Atlantic основатель Microsoft Билл Гейтс сказал: «Я думаю, что идея о том, что инновации замедляются, является одной из самых глупых вещей, которые кто-либо когда-либо говорил». Чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, он добавил: «Возьмем наш потенциал в области генерации энергии, потенциал разработки новых материалов, потенциал создания лекарственных средств, потенциал образовательных технологий». Предприниматели склонны рассматривать «журавлей в небе», тогда как экономистов больше интересуют «синицы в руках». Разумеется, нас интересует «потенциальное» применение идеи, но нам необходимо исследовать данные, чтобы удостовериться в ее воздействии. До этого уверения Гейтса в возможном потенциале не могут нас убедить. Пока данные не говорят об обратном, мы склонны следовать за Стефаном Цвейгом и думать, что «Бразилия – это страна будущего и всегда ею останется»[2].

Изменить расхожие представления всегда непросто. Идея о том, что американские рынки наиболее конкурентны в мире, десятилетиями разделяется большинством представителей экономической науки. Бизнесмены утверждают, что никогда еще не было так легко начать новый бизнес, что конкуренция повсюду и что интернет позволяет людям находить самые низкие цены на товары. Мы, безусловно, живем в самом конкурентном, самом потрясающе инновационном обществе. Верно? В какой-то степени эти аргументы отражают универсальную предвзятость человеческой психики, а именно идею о том, что мы умнее и опытнее наших предков и что все, что мы делаем, «беспрецедентно». Мне кажется, что нельзя впасть в больший самообман. На самом деле мало что из того, что мы делаем, является беспрецедентным.

Например, в 1990-е годы было широко распространено представление о том, что бурно развивающийся фондовый рынок достиг самого высокого уровня в истории. Фирмы переходили от этапа стартапа к первичному публичному предложению (IPO – Initial Public Offering) своих акций с рекордной скоростью. По крайней мере, мы так думали. На самом деле, как показали Боян Йованович и Питер Л. Руссо (Jovanovic and Rousseau, 2001), рынок IPO 1920-х годов был удивительно похож на рынок 1990-х годов – поступления от IPO (как доля в валовом внутреннем продукте) были сопоставимы, а переход фирм от первичной регистрации к допуску их акций на биржу столь же быстрым. Хотя в девяностые годы это делалось на дисплеях и компьютерах, сам процесс не был ни принципиально иным, ни принципиально лучшим, чем в двадцатые, без дисплеев и компьютеров.

Первым делом мы всегда должны смотреть на данные. В особенности это верно, если мы интересуемся изменениями, которые происходят на протяжении десятилетий. Мы не можем доверять своей интуиции и, конечно, не должны следовать расхожим представлениям, особенно когда они совпадают с нашими предубеждениями или экономическими интересами. Поэтому, когда вы слышите, как менеджер утверждает, что конкуренция никогда не была более жесткой, вы так же должны верить этому утверждению, как и парикмахеру, который говорит, что вам действительно нужна стрижка. Или, я мог бы добавить, банкиру, заявляющему, что кредитное плечо действительно, действительно безопасно.

Есть еще один пример, который я нахожу поразительным и считаю, что он способен затронуть за живое. Вы, наверное, слышали, что время, когда человек мог рассчитывать на долгую карьеру в одной компании, давно прошло. В наше время, как нам говорят, люди должны быть готовы часто менять карьеру. Представляется, что миллениалы стремятся прыгать с одной работы на другую. Текучесть кадров на рынке труда, продолжает это повествование, выше, чем когда-либо. И хотя эта история может показаться правдивой, на самом деле это не так. Данные Бюро статистики труда США показывают, что сегодня работники остаются в компании несколько дольше, чем тридцать лет назад. В восьмидесятые и девяностые годы средний срок рабочего стажа в одной компании составлял около 3,5 лет. Примерно с 2000 года этот срок начал расти и сегодня составляет примерно 4,5 лет. На самом деле почти во всех развитых странах мы наблюдаем снижение текучести кадров, что обусловлено резким сокращением числа добровольных увольнений. После 1990-х годов потоки работников снижаются[3]. Иначе говоря, в настоящее время люди реже меняют работу, чем в прошлом.

Когда я впервые увидел эти цифры, мне вспомнился разговор с моим собственным дедом, который был рабочим во Франции в пятидесятых-шестидесятых годах. Гарантии занятости – в виде минимальной заработной платы, страхования по безработице, выходного пособия, долгосрочных контрактов и возможности подать в суд на работодателя за неправомерное увольнение – в то время были намного ниже, чем сегодня. Все это в целом, несомненно, выглядит так, что тогда фирмы имели больше власти над своими рабочими. Но когда я спросил деда, ощущал ли он, будучи рабочим, давление, то он посмотрел на меня удивленно. «Думаю, что нет, – ответил он, – если босс или фирма плохо с нами обращались, то мы просто не приходили на работу следующим утром и устраивались в другую фирму через улицу». И это француз пятидесятых годов, а не американский миллениал в 2019 году. Давайте не будем забывать об этих примерах, когда будем рассматривать данные об эволюции конкуренции на рынках США.

Введение

В конце августа 1999 года мой самолет приземлился в бостонском аэропорту Логан. Я приехал в Соединенные Штаты из моей родной Франции, чтобы изучать экономику в аспирантуре Массачусетского технологического института. Это было невероятно волнующее время. Мне не терпелось познакомиться со своими новыми коллегами и научиться как можно большему как можно быстрее.

Хотя мне и посчастливилось получить стипендию, жизнь аспиранта заставляла меня аккуратно распоряжаться финансами. Я изучал цены и ходил по магазинам в поисках лучших предложений. Как экономист, я бы сейчас сказал, что мой спрос был «эластичным по цене».

Выяснить, что делать со стипендией, было достаточно просто. Первое, что мне было нужно, это ноутбук. Вторым было подключение к интернету. Третьим было место для сна (такие приоритеты!), предпочтительно не в аспирантском компьютерном классе, потому что я не люблю просыпаться с QWERTY-клавиатурой, отпечатанной на моем лбу.

Договорившись снять квартиру вместе с двумя коллегами, я решил проблему крыши над головой и смог сосредоточиться на более серьезных делах – учебе, покупке книг и приобретении компьютера. Для последнего США тогда были отличным местом. Компьютеры были настолько дешевы, что люди из других стран часто просили своих друзей в США купить ноутбук для них, даже если приходилось иметь дело с другой раскладкой клавиатуры. Исходя из собственного опыта, я бы сказал, что ноутбуки были по крайней мере на 30 % дешевле, чем во Франции. И действительно, проанализировав официальную статистику (этим мы будем много заниматься в нашей книге), Пол Шрейер (Schreyer, 2002, fig. 1) продемонстрировал, что в период с 1995 по 1999 год в США наблюдалось более резкое снижение индексов цен на компьютеры и офисное оборудование, чем во Франции, Великобритании или Германии.

Моей следующей задачей был выход во всемирную сеть. Когда я изучил доступные в моем доме способы подключения, то обнаружил, что доступ также гораздо дешевле, чем в Европе. Типичный в то время удаленный доступ через модем 56 Кбит и телефонную сеть был настолько медленным, что вам часто приходилось оставаться на связи в течение нескольких часов, чтобы загрузить файл. В США местные звонки были бесплатными, а это означало, что, если у вашего интернет-провайдера есть сервер рядом с вашим домом, то вы можете позвонить и оставаться на связи столько, сколько необходимо, не доплачивая. Во Франции приходилось платить за каждую минуту, что могло обходиться очень дорого. Как объяснял Николас Экономидес (Economides, 1999), «одной из ключевых причин отставания Европы в освоении интернета является тот факт, что в большинстве европейских стран, в отличие от США, потребители оплачивают местную связь поминутно».

Обеспечив себе крышу, компьютер и подключение к интернету, я приступил к другим задачам – посещениям конференций и путешествиям по этой удивительной стране. Я быстро понял, что авиаперелеты в США также проще и дешевле, чем в Европе. Дома, в Европе, я летал примерно раз в год, обычно летом. В Америке авиабилеты стоили достаточно дешево, и я мог позволить себе их довольно часто, даже будучи аспирантом.

Товары длительного пользования, транспорт и большинство услуг были в США на удивление дешевыми. Заработная плата, с другой стороны, была довольно высокой, что означало, что работники имели солидную покупательную способность. Все это произошло не случайно, хотя в то время я находился в блаженном неведении.

Земля свободных рынков

Давайте сначала рассмотрим пассажирские авиаперевозки. До 1978 года авиалинии в США регулировались Советом по гражданской авиации, который контролировал тарифы авиакомпаний и авиационные маршруты. Администрация президента Картера была убеждена, что потребители выиграют от дерегулирования, потому что оно поощрит конкуренцию существующих перевозчиков и появление на этом рынке новых авиакомпаний. Это и произошло. Закон о дерегулировании авиаперевозок 1978 года отменил государственный контроль над ценами и маршрутами. В течение следующих пятнадцати лет, с 1979 по 1994 год, средний тариф на пассажирскую милю снизился примерно на 9 % в аэропортах небольших населенных пунктов, на 11 % в аэропортах средних населенных пунктов и на 8 % в аэропортах крупных городов, как это было задокументировано в отчете Счетной палаты США за 1996 год. Более низкие цены привели к постоянному увеличению количества пассажиро-миль, налетанных каждый год. Однако в последние годы большинство людей испытали неприятный опыт столкновения с дифференцированными тарифами, скрытыми сборами и переполненными самолетами. Похоже, что успехи, достигнутые в 1980–1990-х годах, не были устойчивыми. Я объясню, почему это произошло.

Подобный процесс дерегулирования проходил также и в телекоммуникационной отрасли. Как отмечают экономисты Стивен Олли и Эриел Пейкс в своей известной статье 1996 года (Olley and Pakes, 1996), «на протяжении большей части XX века компания American Telephone and Telegraph (AT&T) сохраняла исключительную монополию на предоставление телекоммуникационных услуг, а также, посредством своей практики закупок, распространила это доминирующее положение и на производство оборудования». Переломным моментом стал антимонопольный судебный процесс United States v. AT&T, начавшийся в 1974 году. В этом процессе Министерство юстиции США утверждало, что AT&T монополизировала рынок дальней связи. В январе 1982 года между генеральным директором AT&T Чарльзом Брауном и помощником генерального прокурора Уильямом Бакстером было достигнуто мировое соглашение, завершившее десятилетний процесс правительства против Bell System, согласно которому в 1984 году были выделены так называемые Baby Bells[4]. Они владели местной инфраструктурой и оставались регулируемыми монополиями в своих регионах. Новая AT&T стала конкурировать с другими телефонными компаниями, в результате цены на междугородние телефонные звонки резко упали. Большая часть первоначального снижения цен произошла из-за более низких сборов за доступ, но к этому успеху также привело возникновение конкуренции на рынке дальней связи. В период с 1984 по 1996 год средний доход от предоставляемых AT&T услуг соединения снизился на 62 %, и по мере того, как на рынок выходило все больше новых конкурентов, ее рыночная доля упала с более чем 80 % в 1984 году до примерно 50 % в 1996 году, что явно пошло на пользу американским домохозяйствам.

Однако, как и в случае авиалиний, в дальнейшем государственная политика была менее успешной. Закон О телекоммуникациях 1996 года был призван стимулировать конкуренцию, но также привел к волне слияний. Мы обсудим слияния в главе 5, лоббистскую деятельность телекоммуникационных компаний в главе 9, а вопросы, связанные с политикой «вращающихся дверей» в Федеральной комиссии по связи в главе 10.

Приведенные два примера авиатранспорта и телекоммуникаций иллюстрируют три важные характеристики конкурентной политики недавнего прошлого, к которым мы часто будем возвращаться в этой книге. Первая из этих характеристик заключается в том, что разработка антимонопольного законодательства в тот период в основном не имела партийной окраски. Дерегулирование авиакомпаний произошло при президенте-демократе Джимми Картере, а разделение компании AT&T – при президенте-республиканце Рональде Рейгане.

Во-вторых, регулирование и технологии тесно переплетены. Технологические изменения постоянно ставят, и зачастую с пользой, новые проблемы перед государственным регулированием. Так, в телекоммуникационной отрасли стоимость передачи и обработки информации снизилась благодаря интегральным схемам и компьютерам. Открытая архитектура сети и ее оцифровка стимулировали конкуренцию и проникновение на рынок новых участников, одновременно совершенствование программного обеспечения позволило обмениваться информацией в ранее невообразимых масштабах. Микроволновые технологии стали крупным прорывом, обеспечившим возможность конкуренции в сфере дальней связи, а затем за ними последовали спутниковая и оптоволоконная связь.

Как мы увидим, в подобном взаимодействии технологий и регулирования одновременно содержится как благословение, так и проклятие. Его благая роль заключается в том, что оно побуждает систему регулирования к развитию, а регулирующие органы к осторожности. Пагубное же воздействие в том, что оно затрудняет понимание последствий политического выбора, в результате чего трудно прийти к согласию, хороши или плохи те или иные меры регулирования. Лоббистам известно, как использовать это в своих интересах, создавая дымовую завесу для продвижения тех правил, которые вредят потребителям, но часто их аргументы трудно опровергнуть.

Третий урок, который я извлекаю из этих исторических примеров, заключается в том, что регулирующие органы принимают политические решения в условиях высокой неопределенности. В момент принятия решения редко бывает очевидно, являются ли антимонопольные действия хорошей или плохой идеей. Журналист Стивен Колл писал об AT&T: «Будет ли разделение компании American Telephone & Telegraph вспоминаться десятилетия спустя как одно из самых впечатляющих фиаско истории американской промышленности, или же оно будет вспоминаться как знаковое событие в преддверии великой глобальной информационной эры, или же оно будет забыто совсем, в 1985 году ответ на этот вопрос невозможно разумно спрогнозировать». Отсюда следует важный вывод. В некоторых случаях мы должны позволить правительству совершать ошибки. Иногда оно будет слишком снисходительно. Иногда оно будет действовать слишком жестко. В среднем, правительство должно действовать правильно, но вряд ли это возможно в каждом конкретном случае. Поэтому терпимость к ошибкам, совершаемым из благих побуждений, является частью хорошего регулирования, при условии, что существует надлежащий процесс и механизм, позволяющий извлекать уроки из этих ошибок. К сожалению, в последние годы такая толерантность стала редким качеством.

Поворот

Когда я прилетел в Бостон в 1999 году, США были отличным местом для студента или, насколько я мог судить, для потребителя из среднего класса. Однако в последующие двадцать лет произошло нечто совершенно неожиданное. Все, о чем я рассказал выше, изменилось в противоположную сторону. Доступ в интернет, месячные тарифы сотовой связи и авиабилеты стали намного дешевле в Европе и Азии, чем в США. Компьютеры и электронное оборудование продаются в Европе примерно по той же цене, что и в США, хотя сравнение здесь осложняется различными налоговыми режимами[5].

Рассмотрим сначала доступ к домашнему интернету. В 2015 году американская общественная организация Center for Public Integrity сравнила цены на интернет в пяти средних городах США и в пяти сопоставимых французских городах. Выяснилось, что цены на аналогичные услуги в США были в три с половиной раза выше, чем во Франции. Анализ также показал, что потребители во Франции имели выбор между гораздо большим числом провайдеров – в среднем семи – чем в США, где большинство жителей могли получить услуги не более чем от двух компаний[6].

Раньше США были лидером в обеспечении широкого доступа ко всемирной паутине для своих граждан, но за последние два десятилетия это лидерство пошатнулось. Согласно данным о распространенности широкополосного подключения к интернету среди домашних хозяйств, собранным Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), США занимали четвертое место в 2000 году, но опустились ниже пятнадцатого места в 2017 году.

В 2017 году маркетинговая исследовательская компания BDRC Continental сравнила, совместно с порталом Cable.co.uk, цены на более чем 3351 пакет услуг по высокоскоростному доступу в интернет по всему миру. В табл. I.1 представлена выдержка из их результатов. В большинстве стран с развитой экономикой потребители платят за широкополосное подключение к интернету около 35 долларов в месяц. В США они платят почти вдвое больше. Черт возьми, как это могло случиться? Как получилось, что США, где интернет был «изобретен» и где доступ к нему был дешев в 1990-е годы, настолько отстали, а домохозяйства вынуждены переплачивать за довольно простую услугу?

Как утверждает Сьюзан Кроуфорд из Гарвардской школы права, «Нью-Йорк должен был дать образец предоставления высокоскоростного интернета в больших городах». Вместо этого он стал еще одним примером дорогостоящего и неравного доступа к услугам. «Когда администрация мэра Блумберга повторно подписала соглашение с Verizon в 2008 году, то она потребовала, чтобы эта компания обеспечила все жилые здания своим оптоволоконным сервисом FiOS… присутствие оптоволоконного продукта Verizon положило бы конец местной монополии Time Warner Cable». К сожалению, «городской аудит 2015 года показал, что по крайней мере в четверти жилых кварталов города услуги FiOS не предоставлялись. Около трети жителей Бронкса и более 60 % ньюйоркцев без среднего образования не имеют дома кабельного подключения»[7].

ТАБЛИЦА I.1 Цены за широкополосный интернет в некоторых странах, 2017

ИСТОЧНИК: Cable.co.uk; https://www.cable.co.uk/broadband/deals/worldwide-price-comparison/

Возвращаясь к вопросу, который положил начало этой книге, ту же картину мы видим и в отношении тарифов на сотовую связь. Экономисты Мария Фаччио и Луиджи Зингалес (Faccio and Zingales, 2017) изучили глобальную отрасль мобильной телекоммуникации. Они доказывают, что политика развития конкуренции способна привести к снижению цен без ущерба для качества услуг или инвестиций. Фактически, по их оценкам, американские потребители получили бы выигрыш в 65 миллиардов долларов в год, если бы цены на мобильные услуги в США соответствовали немецким.

И, наконец, авиакомпании, вероятно, являются одними из самых злостных нарушителей. Журнал The Economist отметил в 2017 году: «Авиакомпании Северной Америки в прошлом году получили прибыль в размере 22,40 долларов США на одного пассажира, а в Европе этот показатель составил 7,84 долларов США»[8]. Примерно в 2010 году чистая прибыль на одного пассажира была одинаковой в обоих регионах, но с тех пор цены в США выросли больше, чем в Европе.

Вы можете резонно задаться вопросом, почему же никто не возмущается? И если цены действительно такие разные, то почему мы об этом ничего не знаем? Во-первых, на самом деле довольно сложно сравнивать цены в разных странах, даже на якобы схожие товары и услуги. Мы обсудим этот вопрос в главе 7 и в процессе узнаем о ценах на стрижки и Ferrari по всему миру. Во-вторых, рост цен был постепенным, и поэтому он привлекал мало внимания.

Как сварить лягушку

Повышение цен редко бывает настолько явным, чтобы потребители обратили на него внимание. Иногда заявляемые цены остаются неизменными, но увеличиваются скрытые сборы. Иногда цены дрейфуют так медленно, что требуется несколько лет, чтобы заметить какую-либо существенную разницу. Однако в результате подобных малозаметных изменений можно упустить и нанесенный ущерб.

Согласно басне, если лягушку бросить в горячую воду, то она выпрыгнет, но если ее поместить в теплую воду, а затем медленно повышать температуру, то лягушка не почувствует опасности, пока не станет слишком поздно. В каком-то смысле именно это произошло и с моим опытом осознания изменений в экономике США. (И да, будучи французом, я осознаю иронию).

За двадцать лет, последовавших после моего приезда в США в 1999 году, большинство местных рынков США потеряли конкурентоспособность. Но я не замечал эти перемены, когда они происходили. Я не осознавал тенденции, пока не наткнулся на факты в своих собственных исследованиях. Почему? Потому что изменения были очень постепенными, и потому что одновременно происходило много событий: пузырь доткомов, 9/11, война в Ираке, ипотечный пузырь, финансовый кризис 2008–2009 годов, кризис еврозоны 2010–2012 годов, волатильность цен на нефть, рост популизма, риск торговых войн и так далее. На протяжении всей этой бурной истории олигополистическая концентрация и наценки увеличивались медленно, но неуклонно. И только теперь, оглядываясь назад, вырисовывается ясная картина.

Обратите внимание, что я говорю об американских рынках, а не об американских фирмах. Американские фирмы очень хорошо работают на мировых рынках. В этом смысле они конкурентны. Но на внутренних рынках США стали доминировать олигополии, а американские потребители платят более высокие цены, чем необходимо. Как это произошло, почему это произошло и что это означает для американских домашних хозяйств, потребителей и работников? Отвечая на эти вопросы, мы познакомимся со многими важными дискуссиями, ведущимися в экономической и политической науках.

Вот немногие из конкретных вопросов, которые мы поднимем:

• Более высокие цены существуют во всех отраслях или авиаперевозки и телекоммуникации представляют исключение?

• Каким образом Европа стала более «свободным рынком», чем США?

• Не лучше ли, если фирмы получают прибыль, а не балансируют на грани банкротства?

• Прекрасно ли большое? Может ли концентрация иметь положительные стороны? Существуют ли факторы, отличающие Google, Apple, Facebook и Amazon от других фирм?

• Может быть, стоит больше беспокоиться о неприкосновенности частной жизни, а не о конкуренции? Или, возможно, это две стороны одной медали?

• Какое воздействие рыночная власть оказывает на неравенство и экономический рост, заработную плату и занятость?

• Почему свободные рынки так хрупки? Как получилось, что лоббисты приобрели такое влияние?

Может показаться, что данный список невообразимо широк. Однако важно понимать, что, хотя темы, которые мы будем рассматривать, разнообразны и сложны, лежащие в их основе силы немногочисленны. Я надеюсь убедить вас, что экономический анализ может пролить свет на все эти вопросы. В конечном итоге любая наука стремится свести сложные вопросы к нескольким фундаментальным проблемам.

Экономический подход

Экономическая теория – это наука, которая изучает распределение ограниченных ресурсов между индивидами или группами индивидов. Единицей анализа может быть фирма, семья, город, страна или несколько стран. Способы, которыми осуществляется распределение, также сильно варьируются. Это может быть один централизованный рынок, например фондовая биржа, множество рынков, например местных услуг, таких как парикмахерские и химчистки. Кроме того, рынок может совсем отсутствовать, как в случае внутрифирменных отношений.

Целью распределения ресурсов может быть эффективность (максимизация производительного использования ресурсов для экономического роста) или справедливость (ограничение несправедливого неравенства, перераспределение доходов в пользу беднейших членов группы). Важный момент всего этого заключается в том, что ресурсы ограниченны. Следовательно, в экономической системе, независимо от того, как она организована, должен делаться выбор. Трудный выбор.

Наконец, основные дискуссии в экономической науке ведутся по поводу экономического роста и неравенства. Как возникают эти явления и что с ними можно сделать?

Куда мы отправимся дальше?

В этой книге приводятся три основных аргумента.

Первое. В большинстве секторов экономики США конкуренция ослабла. Вместе с тем измерение конкуренции представляет непростую задачу, так как в нашем распоряжении есть только самые приблизительные показатели. Мы обратимся к ценам, нормам прибыли и долям рынков. Ни один из этих показателей не совершенен, но вместе они могут составить убедительную картину.

Второе. Недостаток конкуренции главным образом объясняется политическим выбором, на который оказывают влияние лоббирование и финансирование политических кампаний. Мы рассмотрим затраты, осуществленные каждой американской корпорацией за последние двадцать лет на лоббирование регулирующих органов, сенаторов, конгрессменов и членов ключевых комитетов, а также на финансирование федеральных и местных выборов. Мы покажем, как эти усилия искажают свободные рынки, со временем, в отдельных штатах и отраслях, как корпоративное лоббирование и финансирование политических кампаний приводят к созданию барьеров для входа на рынки и разработке таких мер регулирования, которые защищают крупных участников рынков, ослабляют антимонопольную политику и препятствуют росту малых и средних фирм.

Третье. Недостаток конкуренции приводит к снижению заработков, инвестиций и темпов экономического роста, а также к увеличению неравенства. Мы рассмотрим, как ослабление конкуренции в различных отраслях оказывает влияние на кошельки и банковские счета обычных американцев. Мы также покажем, почему ослабление конкуренции приводит к снижению того, что мы традиционно связываем с растущей экономикой – инвестиций, технологического прогресса и роста уровня заработной платы.

Вы готовы? Давайте начнем!

Часть I

Рост рыночной власти в Соединенных Штатах

Давайте начнем с изучения эволюции американской экономики за последние двадцать лет. В процессе мы выясним, как экономисты исследуют конкуренцию, концентрацию и антимонопольное регулирование. Вы узнаете о влиянии вступления Китая во Всемирную торговую организацию, о первичных публичных предложениях акций и о слияниях, а также о росте новых фирм. Мы познакомимся с фундаментальным законом инвестирования, понятием нематериальных активов и с эволюцией производительности.

Глава 1

Почему экономисты любят конкуренцию… и почему вы тоже должны ее полюбить

Основные дискуссии в экономической науке ведутся по поводу экономического роста и неравенства. Будучи экономистами, мы стремимся понять, как и почему происходит экономический рост и как страны делят доходы от него между своими гражданами. Иными словами, нас волнуют два фундаментальных вопроса. Первый вопрос – как сделать пирог как можно больше. Второй вопрос – как разделить этот пирог.

Экономисты изучают этот выбор, потому что хотят понять факторы, способствующие экономическому росту, и факторы, влияющие на распределение доходов между людьми. По меньшей мере со времен Адама Смита мы поняли, что одним из таких факторов является конкуренция.

Экономический рост

Экономика может расти ровно двумя путями – может увеличиваться рабочая сила или выпуск на одного работника. Со времен Античности и до Промышленной революции население росло медленно, а рост производительности был нулевым. Промышленная революция получила свое название благодаря беспрецедентному росту производительности. Первая промышленная революция началась в Англии в восемнадцатом веке и в ее результате сельское хозяйство уступило роль ведущего сектора экономики промышленному производству. В ходе промышленной революции изобретались новые машины (ткацкий станок с летающим челноком Джона Кея), применялись новые источники энергии (уголь, пар) и новая организация разделения труда на крупных мануфактурах. По мере того как страны становились богаче, а сельское хозяйство производительнее, росло и население. Таким образом, после 1700 года общему экономическому росту равным образом способствовали рост населения и рост производительности.

Какие темпы роста необходимо учитывать – общие или на душу населения? У этого вопроса нет простого ответа, все зависит от конкретной проблемы. Если мы заинтересованы в измерении глобальной мощи страны – например, ее валового внутреннего продукта (ВВП), – то значение имеет общий экономический рост. Например, при сравнении относительного мирового влияния США и Китая нам потребуется сопоставить общий китайский ВВП с общим американским ВВП. Но если мы хотим понять положение среднего китайского потребителя, то нам потребуется ВВП на душу населения, рассчитанный по паритету покупательной способности (ППС). Вычисление и использование ППС будет объяснено в главе 7. Но иногда ВВП сам по себе не является правильной мерой. В случае России, например, существует большое несоответствие между ее полуглобальным влиянием и относительно небольшой экономикой из-за гипертрофии ее вооруженных сил.

Однако если мы заинтересованы в счастье и уровне жизни, то значение имеет экономический рост на душу населения. Кроме того, рост на душу населения обычно является хорошей основой для анализа последствий экономической политики и регулирования. На этом мы и сосредоточимся в нашей книге.

ТАБЛИЦА 1.1

Темпы роста реального ВВП США на душу населения

ИСТОЧНИК: Federal Reserve Economic Data

Темпы экономического роста на душу населения в США за последние два десятилетия снизились. В табл. 1.1 приведены темпы роста валового внутреннего продукта на душу населения для американской экономики. ВВП измеряет стоимость всех конечных товаров и услуг, произведенных в пределах страны за год. Если разделить ВВП США на их население, то это подчеркнет широкие изменения в уровне жизни американских домохозяйств.

Во второй половине двадцатого века экономический рост в США составлял примерно 2 % в год. Шестидесятые годы выделяются как период более быстрого, чем в среднем, роста. Однако за последние восемнадцать лет темпы роста оказались существенно ниже.

Среди экономистов ведется оживленная дискуссия о причинах такого снижения темпов роста. В основном дискуссия сосредоточена на трех факторах – занятости, образовании и технологических инновациях. Что касается занятости, то Бюро статистики труда США отмечает ее снижение в основной группе трудоспособного населения (в возрасте от 25 до 54 лет) (Krueger, 2017). Достигнув пика в конце девяностых годов, когда уровень занятости в этой группе составлял почти 85 %, уже к 2015 году этот показатель упал до 81 %. Это может показаться незначительным изменением, но оно представляет собой потерю миллионов работников для экономики. В итоге, когда работает меньше людей, рост замедляется.

Данные Министерства образования США показывают, что показатели окончания средних школ и колледжей довольно медленно росли с семидесятых по девяностые годы, а 2000-е годы остаются практически неизменными (Goldin and Katz, 2008). Каждый десятый американец в возрасте до 30 лет не имеет аттестата о среднем образовании, а почти половина – диплома о каком-либо профессиональном образовании, а это говорит о том, что в этой области еще возможны улучшения. Медленный прогресс в сфере образования – это еще один фактор, способствующий замедлению экономического роста, поскольку образование делает работников более продуктивными.

Но основной вклад в долгосрочный рост вносит технологическое развитие, и его воздействие становится все меньше. Когда мы говорим, что технологический прогресс замедляется, мы просто подразумеваем, что в среднем предприятия уже не столь эффективно, как раньше, снижают себестоимость единицы продукции или создают более качественные продукты. Чтобы оценить темпы технического прогресса, экономисты используют показатель совокупной факторной производительности (total factor productivity), или TFP. Рост этого показателя измеряет степень, в которой мы можем произвести больше с меньшими ресурсами (или с теми же). Другими словами, рост TFP показывает, насколько мы можем увеличить объем производства при заданных уровнях капитальных и трудовых затрат. Экономическая теория доказывает, что технический прогресс такого рода представляет единственный устойчивый источник экономического роста в долгосрочной перспективе. Замедление роста TFP началось в 2000 году и в настоящее время распространилось во всех богатых странах. Великая рецессия 2008–2009 годов, вероятно, усилила эту негативную тенденцию, но не создала ее (Cette, Fernald and Mojon, 2016).

Роберт Гордон, экономист из Северо-Западного университета, утверждает, что поразительный рост производительности труда, происходивший с 1870 по 1970 год, вряд ли когда-либо повторится снова. Вторая промышленная революция, основанная на электроэнергетике и двигателе внутреннего сгорания, имела глубокие и широкие последствия. По мнению Гордона, значение компьютерных и коммуникационных технологий гораздо меньше. Разумеется, речь не идет о том, что люди тратят время попусту вместо того, чтобы усердно работать. Темпы инноваций по-прежнему высоки, но влияние инноваций на экономику в целом ниже. Нужно оговориться, что существуют и оптимисты новых технологий, которые убеждены, что искусственный интеллект изменит нашу жизнь – к данной дискуссии мы еще вернемся в этой книге, – но следует отметить, что мы все еще находимся в ожидании реальных, ощутимых и широко распространенных достижений.

Еще одним важным фактором, сдерживающим рост производительности, является низкий уровень инвестиций в корпоративном секторе. Технологические инновации часто нуждаются в воплощении в новом оборудовании и новом программном обеспечении. Но американские фирмы, несмотря на высокие прибыли и низкие затраты на привлечение финансирования, в последние годы не сильно обновили свой капитал. Эту загадку мы рассмотрим в главе 5.

Неравенство

Наряду с замедлением экономического роста за последние сорок лет возросло неравенство. Выражаясь в общих чертах, неравенство доходов может расти между средним классом и бедными или между богатыми и средним классом. Как выясняется, может происходить и то и другое, но не всегда одновременно. В 1970-е и 1980-е годы мы наблюдали в основном рост неравенства между средним классом и бедными. Это неравенство идет рука об руку с разрывом в заработной плате между выпускниками колледжей и теми, кто не имеет высшего образования, фактором, известным как отдача на высшее образование.

Как мы можем увидеть из табл. 1.2, отдача на образование быстро росла в 1980-е и 1990-е годы. В 1980 году закончившие колледжи работники получали на 40 % больше чем те, у кого было только среднее образование. В 2000 году они стали зарабатывать на 70 % больше. Если мы сравним два более крайних случая (обладателей магистерских и докторских степеней с людьми с начальным образованием), то увидим, что отдача от образования выросла почти в два раза, с 92 до 179 %. Однако после 2000 года рост отдачи от образования практически прекратился.

В 1990-е и 2000-е годы мы также наблюдаем увеличение разрыва между богатыми (и сверхбогатыми) и средним классом. Тома Пикетти и Эммануэль Саез (Piketty and Saez, 2006) подсчитали, что доля доходов, получаемых верхним одним процентом, выросла более чем вдвое – с менее чем 10 % в конце 1970-х годов до примерно 20 % сегодня. (В США в верхний процент распределения доходов входят хорошо оплачиваемые профессионалы, такие как врачи или юристы, зарабатывающие около 400 000 долларов в год. Верхние 0,01 %, один процент от одного процента, включают чрезвычайно богатых, таких как Леброн Джеймс или Опра Уинфри.)[9]

ТАБЛИЦА 1.2

Заработная плата, образование и неравенство

ИСТОЧНИК: Valletta, 2016

Существует ряд причин, по которым неравенство и экономический рост лучше обсуждать совместно. Во-первых, и это самое очевидное, мы хотим знать, все ли выигрывают от экономического роста. Когда он замедляется, а неравенство растет, уровень жизни представителей нижней части среднего класса может стагнировать или даже снижаться в реальном выражении. Именно это происходит в США в последние годы. Таблица 1.2 показывает, что реальные доходы работников с низким уровнем образования за последние сорок лет практически не увеличились, а у некоторых они уменьшились.

Однако самая важная причина совместного анализа экономического роста и неравенства заключается в том, что они не являются независимыми и несвязанными феноменами. Экономический рост и неравенство взаимодействуют, иногда подпитывая друг друга, иногда подавляя друг друга. Рост может уменьшить неравенство, неравенство может быть необходимо для роста или препятствовать ему.

Обсуждение взаимосвязи экономического роста и неравенства основывается на идее стимулов. Когда экономисты говорят о стимулах, они имеют в виду мотивацию к материальным (денежным) выгодам. Люди много работают, потому что они ожидают, что их усилия (их инвестиции) увеличат их доход. Чтобы экономическая система действовала, должна существовать связь между (ex-ante) усилиями и (ex-post) доходом. Означает ли это, что некоторая степень неравенства необходима? Означает ли это, что большее неравенство всегда создает лучшие стимулы? Скорее всего, на первый вопрос можно ответить положительно, а на второй – отрицательно, хотя связь между стимулами и неравенством трудноуловима.

Теория стимулов может быть проиллюстрирована при помощи детской сказки о Златовласке[10]. Деньги должны быть труднодоступны, но не слишком. Если получить деньги слишком просто, то люди становятся ленивыми. Если вы много зарабатываете, не прилагая особых усилий, то вы перестаете стремиться усердно работать. Но если деньги достаются слишком трудно, люди впадают в уныние.

Если мы применим эту идею к работникам внутри фирмы, то увидим, что она оправдывает вознаграждение, основанное на производительности. Поэтому возникновение неравенства связано с тем, что производительность труда отдельных работников различается. Но это не обязательно оправдывает высокую степень неравенства. Даже если мы примем, что люди работают только ради денег, то это еще не означает, что рост денежных доходов всегда ведет к росту предпринимаемых усилий. Значение имеет правильный баланс стимулов.

Но как узнать, оправданна ли определенная степень неравенства? Как узнать, что она не чрезмерна? Разумеется, мы никогда не можем знать наверняка. Понимание стимулов в современной экономической системе довольно сложно. Есть, однако, один критический фактор, который может дать нам некоторую уверенность, и этим фактором является конкуренция.

Конкуренция и экономический рост

Экономисты любят конкуренцию по нескольким причинам. Первая из них заключается в том, что конкуренция ведет к снижению цен, поскольку самый простой способ, которым компания может увеличить свою долю рынка, это предложить более низкую цену, чем ее конкуренты. Снижение фирмой цен на продаваемые товары ведет к двум благотворным последствиям. Первое и самое очевидное из них состоит в том, что потребители сберегают свои деньги и могут их использовать для покупки большего количества того же товара или покупки других благ. На практике они склонны делать и то и другое. Если медицинская страховка станет дешевле, то вы сможете приобрести план с лучшим покрытием, а также купить дополнительную игрушку для своих детей. Второй, косвенный, эффект состоит в том, что повышенный спрос стимулирует бизнес производить, инвестировать и нанимать. В целом, если мы сравним две экономики, то та, в которой больше конкуренции, будет иметь более низкие цены, более высокий уровень производства, более высокую занятость и более высокие инвестиции. Поэтому конкуренция повышает наш уровень жизни.

Вместе с тем цены – это не единственное, что интересует людей. Большое значение для них также имеет качество. Если мы обратимся к Обзору удовлетворенности американских потребителей, то увидим некоторые поразительные закономерности. Похоже, что среди американских компаний наибольшую антипатию вызывают интернет-провайдеры. А как мы уже отмечали, именно в этой отрасли наблюдаются наибольшая концентрация и наиболее завышенные цены. Очевидно, что это не совпадение.

На конкурентном рынке фирмы стремятся привлечь потребителей не только снижением цен, но и предложением более широкого ассортимента качественных товаров и услуг. Конкуренция приводит к расширению выбора для потребителя, поскольку фирмы стремятся обслуживать разные слои населения и дифференцировать свою продукцию, чтобы она отличалась от конкурентов[11].

Один из моих любимых примеров положительного воздействия конкуренции связан с рынком такси в Париже. Во-первых, расскажу о ценах. Я вырос в пригороде, и мы с друзьями всегда ездили в город на поезде или метро в пятницу или субботу вечером. Однако возвращаясь домой мы иногда не успевали на последнее метро, обычно в час или два часа ночи. И все же мы никогда не брали такси. Если мы не успевали на метро, то многие мили шли домой пешком. Такси было трудно найти, а стоили они дорого. Иными словами, цены вынуждали нас уйти с этого рынка в качестве потребителей.

Во-вторых, об инновациях и услугах. Когда действующие таксомоторные компании стали вынуждены конкурировать с новыми платформами, они внезапно обнаружили, что клиенты ценят наличие бутылок с питьевой водой и возможности заряжать мобильный телефон, и что такая элементарная вежливость не стоит слишком дорого. Это не были высокотехнологичные инновации, но они, безусловно, увеличили удовлетворенность клиентов. У Uber и других подобных платформ может быть много недостатков (несоблюдение трудового законодательства, увеличение пробок на дорогах), но они также иллюстрируют основные достоинства конкуренции – ничто так не улучшает обслуживание клиентов, как угроза со стороны нового конкурента.

Конкуренция стимулирует инвестиции и подталкивает бизнес к инновациям, либо для повышения качества продаваемых товаров и услуг, либо для поиска путей снижения стоимости предоставления этих товаров и услуг. С экономической точки зрения более высокое качество и более низкая стоимость представляют две стороны одной медали, и обе считаются техническим прогрессом. Вместе с тем в странах с развитой экономикой связь между конкуренцией и инновациями сложна и зависит от прав собственности, патентов и структуры рынка. Вот почему необходимо создавать хорошие теории и тщательно изучать данные, что мы и проделаем в следующих главах.

Конкуренция и неравенство

Конкуренция способствует не только экономическому росту, но, возможно, также и большему равенству. Экономическому росту она способствует, потому что ведет к большему выпуску и большей занятости[12]. Она также сокращает неравенство, потому что конкуренция увеличивает заработную плату и уменьшает показатели рентабельности. В результате в конкурентной экономике доходы собственников компаний (дивиденды, обратный выкуп акций) невелики по отношению к трудовому доходу. Поскольку финансовый капитал (владение ценными бумагами, в основном акциями и облигациями), как правило, распределяется более неравномерно, чем человеческий капитал (ваш труд и ваше образование), из этого следует, что в более конкурентной экономике также, вероятно, будет меньше неравенства.

Прежде чем обсуждать более сложные связи между конкуренцией и неравенством, имеет смысл сделать паузу, чтобы дать определение термину «рента», как он определяется в экономической теории. Рента – это тот доход, который получен владельцем актива (человеческого или физического, материального или нематериального) сверх стоимости воспроизводства или воссоздания этого актива. Например, если товар, который может быть произведен за 10 долларов, продается за 15 долларов, потому что он защищен патентом, то рента правообладателя составляет 5 долларов.

Некоторые ренты защищены искусственными ограничениями. Например, драконовские законы о лицензировании профессий, ограничивающие доступ к определенным занятиям, защищают тех, кто уже имеет лицензии, от конкуренции, позволяя им устанавливать более высокие цены. Когда экономисты говорят о «рентоориентированном поведении», они имеют в виду попытки отдельных лиц или групп повлиять на государственную политику таким образом, чтобы установить или увеличить эти искусственные преимущества в свою пользу. Данный термин не обязательно имеет моральную коннотацию. Для людей рационально защищать свою ренту. Это не делает их плохими людьми. Но рентоориентированное поведение часто порождает плохую политику.

Взаимодействие рент и неравенства не ведет к однозначному снижению неравенства в результате конкуренции. Конкуренция может затруднить поддержание некоторых соглашений о разделе доходов. Например, возможно соглашение о разделе ренты между собственниками и наемными работниками. Конкуренция может снизить эту ренту, тем самым косвенно навредив некоторым работникам. Подобным образом конкуренция за таланты может привести к весьма значительному росту доходов некоторых групп работников.

В целом, однако, трудно найти убедительные примеры такой конкуренции на национальном рынке, которая наносит ущерб бедным и среднему классу, при этом легко найти множество примеров (среди прочего, дискаунтеры в розничной торговле и авиаперевозках, а также конкуренция в телекоммуникациях), когда конкуренция им явно выгодна. В общих чертах это объясняется тем, что конкуренция на национальном рынке ведет к эффективности, плоды которой перераспределяются между всеми гражданами страны. Действительно, конкуренция национальных производителей ведет к перераспределению ренты, с выгодой для одних и с потерями для других. Конкуренция одновременно уничтожает и создает рабочие места, но в разных местах или в разных сообществах. Вместе с тем мой ключевой аргумент заключается в том, что внутри страны существуют механизмы перераспределения как выгод, так и издержек. Гарантии того, что конкуренция внутри страны приведет к повышению благосостояния каждого ее жителя, не существует, но такая конкуренция сделает рост благосостояния более вероятным, по крайней мере, через некоторое время.

Совсем иную проблему представляет иностранная конкуренция. Иностранная конкуренция выгодна местным потребителям, но может нанести ущерб местным производителям и их работникам. Стандартная экономическая теория демонстрирует, что выгоды от торговли перевешивают потери, поэтому в принципе должен существовать способ улучшить положение всех. Но на практике это не всегда работает. Иностранная конкуренция может принести больше выгод отечественным потребителям, чем местному бизнесу и наемным работникам, но естественного способа перераспределить эти выгоды и потери не существует. Разные страны экспериментировали со всеми видами программ регулирования международной торговли, но большинство из них оказались довольно неэффективными. Более того, конкуренция между странами за привлечение талантов и капиталов может привести к снижению степени прогрессивности налоговых систем, а это прямо противоположно тому, что нам необходимо для того, чтобы приспособиться к воздействию торговых шоков.

Двое моих коллег из Нью-Йоркского университета, Спенсер Лайон и Майкл Во, в своей статье 2018 года (Lyon and Waugh, 2018) представили некоторые интересные новые идеи по этому вопросу. Мы знаем, что воздействие международной торговли создает победителей и проигравших. Лайон и Во изучили, как общество может смягчить потери, сохранив при этом выгоды от торговли. Они считают, что прогрессивная налоговая система очень полезна и что оптимальный уровень ее прогрессивности под воздействием международной торговли увеличивается. Какой механизм здесь действует? Как мы уже объясняли, торговля приносит выгоду потребителям за счет снижения цен и увеличения разнообразия доступных товаров. Для наемных работников картина сложнее. Большинство из них международная торговля не затрагивает, но ее воздействие на тех, кто непосредственно конкурирует с иностранными работниками, очень велико. Именно это неравномерное воздействие лежит в основе ведущихся общественных дискуссий о международной торговле. Лайон и Во показывают, что эффективным способом компенсации работникам снижения заработка и утраты возможностей трудоустройства является политика прогрессивного налогообложения.

Почему свободные рынки хрупки

Мы начали эту главу с объяснения того, что экономическая теория занимается изучением распределения ограниченных ресурсов. На некотором абстрактном, но интуитивно понятном уровне мы можем увидеть глубокую связь между тем фактом, что экономические ресурсы ограниченны, и ценностью конкуренции. Поскольку ресурсы ограниченны, было бы вредно тратить их впустую. Но как мы можем удостовериться, что ресурсы используются эффективно? Один из вариантов заключается в том, чтобы позволить людям и организациям конкурировать за эти ресурсы, в результате чего они окажутся в руках тех, кто ценит их больше всего. Ценовая система, лежащая в основе современной экономики, является одним из способов организации такой конкуренции. И наоборот, когда конкуренция ослабевает, капитализм теряет большую часть своей привлекательности.

Выражаясь обобщенно, мы можем утверждать, что конкуренция увеличивает степень экономической свободы. На конкурентном рынке труда у наемных работников есть свобода уволиться и найти лучшую работу. Когда работодатели конкурируют, они предлагают своим работникам больше возможностей – разные рабочие места, разные часы работы и разные льготы. Конкуренция на рынке труда является лучшей защитой от злоупотреблений и издевательств со стороны работодателей.

Стоит ли беспокоиться об исчезновении конкуренции? В конце концов, если конкуренция так прекрасна, то находится ли она под угрозой? Разве мы все не должны согласиться с тем, что конкуренция полезна, и объединиться для ее защиты?

Уже пятьдесят лет назад Мансур Олсон (Olson, 1971; Олсон, 1995) объяснил, почему спонтанная защита конкуренции маловероятна. До Олсона общепринятым было мнение, что если у всех нас есть общие интересы, то мы сможем действовать сообща для их реализации. К сожалению, в подобной аргументации есть изъян. Чтобы понять логику коллективных действий, сначала нужно выяснить, кто от них выиграет, а кто проиграет. В случае конкуренции это довольно ясно. Конкуренция уничтожает ренту и поэтому является врагом ее искателей.

Ключевой фактор проблемы ренты заключается в том, что обычно она концентрируется. Когда доминирующая фирма лоббирует предотвращение проникновения конкурентов на ее рынок, она защищает свою ренту и, возможно, ренту пары других доминирующих фирм. Заинтересованных сторон мало, и им есть что защищать. С другой стороны, круг экономических субъектов, которые могут пострадать от успешно пролоббированного ограничения конкуренции, очень широк. Потребителей отрасли ограничение конкуренции затронет напрямую. Более того, поскольку высокие цены снижают реальные располагаемые доходы потребителей, они станут в меньшей степени способны тратить деньги на другие товары и услуги. В результате косвенно будет затронуто большинство других отраслей. Однако эти издержки скрыты и рассеяны. Потребители могут никогда не узнать, что проникновение на рынок было ограничено, а косвенные издержки этого невелики, поэтому никто не станет платить за то, чтобы начать борьбу. В результате домохозяйства и пострадавшие от искателей ренты предприятия вряд ли создадут собственное лобби, чтобы дать отпор. Они, конечно, были бы счастливы, если бы кто-то другой попытался пролоббировать свободный вход на рынок. Но в качестве отдельных единиц у них мало стимулов сделать это самостоятельно. В этом заключается главный аргумент Олсона – концентрированные особые интересы, скорее всего, будут организовываться и бороться, чтобы защитить свою ренту, что противоречит широко размытым интересам большинства. Суть вопроса заключается в проблеме безбилетника и в том факте, что стимулы к безбилетничеству растут вместе с размером группы.

Проницательный читатель может понять, что та же аргументация применима и к свободной торговле между странами. Международная торговля также создает множество победителей и нескольких проигравших. Потеря рабочих мест и закрытие заводов – это яркие факты, которые, скорее всего, будут подхвачены средствами массовой информации. Снижение уровня цен выявить гораздо труднее, а созданные в результате международной торговли рабочие места распределяются по разным частям страны и отраслям. Вот почему свобода международной торговли нуждается в защите.

Но, как я уже говорил выше, доводы в пользу конкуренции на национальном рынке сильнее доводов в пользу свободы международной торговли, потому что выгоды последней труднее разделить между гражданами. Когда под воздействием международной торговли производство переносится за границу, рабочие места в этом производстве исчезают в буквальном смысле. Этого нельзя сказать в отношении конкуренции национальных производителей.

В заключение я хотел бы сказать, что аргументы в пользу свободной конкуренции внутри страны столь же сильны, как и любые другие аргументы в экономической теории. К сожалению, добродетель конкуренции – то, что положительные эффекты от нее широко распространены, – также может привести к ее падению, так как победители рассеянны, а проигравшие сконцентрированны. Вот почему мы видим так много лоббизма, направленного на ограничение конкуренции, и так мало активных действий по ее защите. Подробнее эту проблему мы рассмотрим во второй половине книги.

А пока давайте разберемся, как измерить конкуренцию.

Глава 2

Плохая и хорошая концентрация

Чтобы оценить степень конкуренции в отрасли, экономисты рассматривают три основные переменные: степень концентрации (то есть существует ли много мелких фирм или в отрасли доминируют несколько крупных фирм), прибыль, которую получают эти фирмы, и цены, которые платят потребители. Каждая из этих переменных содержит полезную информацию, но ни одна из них не является идеальным индикатором. Вместе взятые, однако, они могут дать нам довольно ясную картину происходящего.

Концентрация подобна холестерину, так как она бывает хорошей и плохой. Плохая концентрация возникает в тех случаях, когда участники отрасли имеют возможность блокировать проникновение конкурентов, вступать в сговор или объединяться с целью увеличения своей власти над рыночными ценами. Хорошая концентрация имеет место тогда, когда лидер отрасли увеличивает свою долю рынка за счет эффективности. В экономической теории высокая концентрация часто считается плохим признаком, но не всегда. В качестве показателя состояния конкуренции к степени концентрации следует относиться скептически. Концентрацию всегда следует рассматривать наряду с прибылями и ценами.

Эту главу мы начнем с обсуждения концепции рыночной власти. Затем мы рассмотрим несколько примеров дерегулирования, в ходе которых все показатели двигались в одном направлении. После этого мы изучим те случаи, которые интерпретировать труднее, и обсудим расширение Walmart и Amazon.

Рыночная власть занимает в этой книге центральное место. Основная идея, которую я попытаюсь доказать, заключается в том, что в экономике США произошел значительный рост рыночной власти, что нанесло ущерб американским потребителям. Поэтому нам необходимо понять причины и следствия рыночной власти. Для этого мы рассмотрим несколько примеров, представляющих упрощенное функционирование рынков.

Рыночная власть и эластичность спроса

Рыночная власть является ключевой концепцией экономической теории. Она измеряет способность фирмы повышать цены и увеличивать прибыль за счет своих потребителей. Ясно, что это может произойти только в том случае, если у потребителей продукции фирмы нет легкодоступных альтернатив. Если бы такие альтернативы существовали, то потребители отреагировали бы на повышение цен, переключившись на другого производителя. Выражаясь языком экономической теории, рыночная власть зависит от эластичности спроса.

Чтобы понять взаимосвязь между рыночной властью и эластичностью спроса, рассмотрим следующий пример. Предположим, что вам необходимо слетать из пункта А в пункт Б. Предположим, что средние затраты на перелет одного человека из пункта А в пункт Б составляют 200 долларов. В эти затраты входит заработная плата пилотов, топливо, права на взлет и посадку, аэропортовые сборы и сборы за досмотр, а также износ самолета. Какова должна быть цена билета? Если на данном маршруте конкурируют несколько авиакомпаний, то она должна быть близка к 200 долларам. Эта цена не может быть меньше, по крайней мере, в долгосрочной перспективе, иначе авиакомпании понесут убытки. Цена билета должна быть немного больше, потому что авиакомпаниям необходимо окупить постоянные издержки. Допустим, для этого требуется 5-процентная наценка. Следовательно, конкурентная цена составит 210 долларов, а средняя прибыль на одного пассажира по данному маршруту составит 10 долларов.

Теперь представьте, что прямой рейс предлагает только одна авиакомпания. Разумеется, эта авиакомпания попытается назначить более высокую, чем 210 долларов, цену. Но насколько? Это зависит от того, насколько быстро она потеряет пассажиров в результате повышения цены. Потерять пассажиров она может одним из трех способов. Во-первых, люди могут приобрести билеты у другой авиакомпании, предлагающей стыковочные рейсы, во-вторых, они могут решить осуществить поездку на автомобиле или поездом, в-третьих, они могут вообще отказаться от путешествия. Скорость, с которой авиакомпания теряет клиентов при повышении цены, называется эластичностью спроса.

Если число пассажиров снижается на 2 %, когда авиакомпания увеличивает цены на один процент, то это означает, что эластичность спроса равна двум. Эластичность спроса зависит от доступных пассажирам альтернатив. Если они смогут найти дешевые и удобные стыковочные рейсы, то эластичность их спроса будет высока, а авиакомпания-монополист не сможет взимать гораздо больше 210 долларов за прямой рейс. Если удобные стыковочные рейсы отсутствуют, то эластичность спроса будет низка, а авиакомпания-монополист сможет взимать гораздо больше 210 долларов за прямой рейс.

Рыночная власть и благосостояние

Теперь давайте расширим нашу аргументацию, чтобы показать взаимосвязь между рыночной властью и благосостоянием, начав с конкурентной отрасли. На рис. 2.1а цены нанесены на вертикальную ось, а количества – на горизонтальную.

Кривая спроса отражает готовность потребителей заплатить за определенное количество товара определенную цену. Представьте, что это рынок автомобилей и вы ранжируете потребителей по степени желания их купить. Цена определяет предельного потребителя, то есть того человека, которому безразлично, покупать или нет автомобиль по этой цене. Как показано на рис. 2.1а, все потребители, находящиеся слева от предельного покупателя, были бы готовы заплатить больше, но, конечно, они рады заплатить меньше. Потребители справа от предельного покупателя отказываются от покупки. Цена для них слишком высока.

Можно также представить, что рассматриваемым товаром является шоколад, который приобретается только одной потребительницей. Она любит шоколад и была бы готова заплатить относительно высокую цену, чтобы получить даже небольшое его количество. По мере роста доступного количества эта ее нужда удовлетворяется, и готовность заплатить за дополнительную унцию снижается. С теоретической точки зрения ситуация, в которой каждый из множества потребителей приобретает по одной единице товара (например, один автомобиль), равносильна ситуации, в которой один потребитель покупает несколько единиц товара (унций шоколада, например). В каждом из этих примеров возникает нисходящая кривая спроса, которую можно применить для анализа благосостояния, так что вы можете выбрать тот пример, который вам больше нравится. Для простоты я продолжу метафору с автомобилем.

РИСУНОК 2.1. Равновесие отрасли. (а) Конкурентная отрасль; (б) Отрасль с рыночной властью

На следующем этапе мы выясним, какими будут цены. Очевидно, что это зависит от того, каким образом конкурируют фирмы, осуществляющие предложение товара. Если отрасль конкурентна, то цена должна быть равна предельным издержкам производства, то есть затратам на создание еще одного автомобиля или дополнительной унции шоколада. Почему? Потому что если бы цена была выше издержек, то нашлась хотя бы одна фирма, у которой был бы стимул снизить цену и привлечь новых потребителей. В результате фирмы будут снижать цену, пока она не сравняется с издержками. В этот момент они достигнут уровня безубыточности и перестанут снижать цену дальше. Именно это мы имеем в виду, когда говорим, что отрасль конкурентна. При наличии конкурентных цен количество людей, желающих приобрести товар, может быть выяснено на основе кривой спроса. Для этого необходимо найти предельного покупателя и подсчитать их количество по горизонтальной оси. Именно это количество является конкурентным.

Серый треугольник на рис. 2.1а показывает излишек потребителя. Понять, в чем он состоит, должно быть относительно легко. Каждая точка на кривой спроса показывает готовность покупателя платить, то есть то, насколько он ценит автомобиль. Когда ее значение выше цены, образуется излишек, измеряемый расстоянием между кривой спроса и ценой. Треугольник же представляет сумму всех излишков всех покупателей слева от предельного. Безусловно, излишек предельного покупателя равен нулю, иными словами, он равнодушен к покупке и не покупает автомобиль по текущей цене.

Для простоты в этом примере предполагается, что предельные издержки не зависят от производимого количества, поэтому на рис. 2.1а они отображаются горизонтальной линией. Когда цена равна издержкам на производство дополнительного автомобиля, фирмы не получают дополнительной прибыли, то есть общественное благосостояние в данном случае полностью измеряется потребительским излишком. Можно представить и более реалистичный случай, в котором предельные издержки сначала снижаются, а затем растут, но суть представленного анализа от этого не изменится.

На рис. 2.1б представлена та же самая экономика, но при наличии у фирм рыночной власти. Цена в этом случае устанавливается выше предельных издержек производства. При такой цене меньше людей покупают автомобили, соответственно, ниже и их производство, чем при конкурентном рынке. Потребительский излишек отражается треугольником меньшей площади, что легко увидеть на рисунке. Высокая цена, которую вынуждены платить потребители, вытесняют с рынка еще несколько человек левее нашего предельного покупателя.

Однако в потери общественного благосостояния входит не вся разница между двумя треугольниками, потому что при наличии у фирм рыночной власти они начинают получать прибыль, обозначенную светло-серым прямоугольником. При конкуренции их прибыли были равны нулю, а теперь они положительны. Эти прибыли не теряются. Они выплачиваются акционерам и возвращаются в экономику. Конечно, прибыль достается акционерам, а высокие цены платят потребители, а это не обязательно одни и те же люди. В процессе написания этой книги я вел переписку по электронной почте с Говардом Розенталем, политологом из Нью-Йоркского университета. Один из его ответов прекрасно отражает данную проблему: «Когда я сравниваю свои нью-йоркские счета за телефон и интернет с теми, что я получал, когда работал в Париже, то сразу вижу разницу. Но мне нравятся дивиденды, которые я получаю от AT&T и Verizon». Позднее в этой книге мы подробнее рассмотрим вопрос о влиянии более высоких цен на распределение. Сейчас важно отметить, что потеря эффективности (или благосостояния) представлена на рисунке только маленьким черным треугольником.

Поскольку конкуренция благоприятна для общественного благосостояния, возникает очевидный вопрос – как перейти от рис. 2.1б к рис. 2.1а? Что делает отрасль более конкурентной? И увидим ли мы в результате выгоды для потребителей? Давайте рассмотрим конкретные примеры из разных отраслей.

Дерегулирование авиалиний и телекоммуникаций

Дерегулирование авиалиний и телекоммуникаций мы уже упоминали во Введении. Дерегулирование авиаперевозок было начато администрацией президента Картера. Более низкие цены привели к устойчивому росту количества пассажиро-миль, налетанных каждый год. Компании “Baby Bells” были выделены из AT&T в 1984 году. Как и в случае с авиакомпаниями, потребители значительно выиграли от возросшей конкуренции в сфере дальней связи. Цены на междугородние телефонные звонки резко снизились. В результате проникновения на рынок новых компаний рыночная доля AT&T упала с более чем 80 % в 1984 году до примерно 50 % в 1996 году.

В Европе дерегулирование телекоммуникаций было проведено гораздо позже. Случай Франции дает яркий пример преимуществ конкуренции. Одним из поставщиков беспроводных услуг во Франции является компания Free Mobile, входящая в основанную предпринимателем Ксавье Ньелем группу Illiad. В 2011 году Free Mobile получила лицензию 4G и стала значимым конкурентом трех работающих на этом рынке крупных компаний. Результат был мгновенным. До 2011 года во Франции тарифные планы для смартфонов, включающие ограниченные пакеты передачи данных и несколько часов разговоров, стоили от 45 до 65 евро в месяц. Free Mobile предложила безлимитные звонки, безлимитные сообщения SMS и MMS, а также безлимитный интернет за 20 евро. Число клиентов Free Mobile быстро выросло, с примерно 2,6 миллиона в первом квартале 2012 года до более чем 8,6 миллиона в первом квартале 2014 года. В настоящее время рыночная доля этой компании составляет примерно 20 % и она намерена увеличить ее до 25 %.

Потребители получили масштабные выгоды. Трое старых участников рынка – компании Orange, SFR, и Bouygues – отреагировали на действия Free Mobile запуском собственных бюджетных брендов и предложением контрактов за 20 евро. Цена, уплачиваемая французскими потребителями, примерно через полгода после проникновения Free Mobile на рынок упала примерно на 40 %. Ранее беспроводная связь во Франции была дороже, чем в США, но теперь она намного дешевле. Качество также улучшилось, что может подтвердить любой, кто пользовался беспроводной связью в обеих странах.

Эти случаи относительно ясны и легко интерпретируются. Действия правительства (дерегулирование и антимонопольная политика) приводят к усилению конкуренции, и все показатели движутся в одном направлении. Мы наблюдаем более низкие цены, более низкую прибыль и более низкую концентрацию, по крайней мере на начальном этапе.

Тем не менее существуют и другие примеры, в которых наши три индикатора (концентрация, цены и прибыль) изменяются в разных направлениях. Например, при снижении затрат на поиск и транспортировку, потребители начинают больше покупать у производителей с низкими издержками, а концентрация при этом может увеличиваться, даже если рынок конкурентен. Чад Сайверсон (Syverson, 2004), экономист из Чикагского университета, описывает этот эффект в своем исследовании заводов по производству бетонных смесей. Он находит, что «когда на рынке существует плотная кластеризация производителей, потребителям проще менять поставщиков… В результате относительно неэффективным производителям становится все труднее работать с прибылью». Конкурентное давление вынуждает неэффективных производителей уходить с рынка, а в результате доля эффективных фирм увеличивается. Таким образом, в подобных случаях конкуренция ведет к более высокой концентрации.

Эффективная концентрация: Walmart в девяностые годы

Давайте рассмотрим случай розничной торговли, а конкретнее – экспансию сети магазинов компании Walmart. Эта компания оказала большое влияние на сектор розничной торговли США в девяностые годы. В свою очередь, развитие розничного сектора оказало большое влияние на общий экономический рост в данный период, обеспечив до одной трети повышения экономической эффективности между первой и второй половиной этого десятилетия[13].

На рис. 2.2 отображены изменение рыночной доли и рентабельности продаж Walmart. Рыночная доля – это просто отношение продаж (выручки) Walmart ко всем продажам в розничном секторе. Отметьте, что здесь нам необходимо определить, что мы подразумеваем под «розничным сектором». На данном графике показана доля Walmart в категории розничная торговля в неспециализированных магазинах. Если вы хотите понять, как экономисты классифицируют фирмы по различным отраслям, то вы можете посмотреть первый раздел Приложения, где я объясняю все, что вы всегда хотели знать об отраслевых классификаторах, но боялись спросить. Рыночная доля Walmart в девяностые годы резко выросла – с менее чем 5 % до почти 60 %. Рентабельность продаж определяется как доля прибыли в общем объеме продаж фирмы. Если рентабельность продаж составляет 5 %, то это означает, что, когда Walmart продает товаров на один доллар, он получает прибыль в пять центов. Рентабельность продаж Walmart за рассматриваемый период немного снизилась, с 6–7 % до 4–5 %. Это снижение можно объяснить поразительным ростом доходов Walmart. Рентабельность продаж представляет собой средний показатель, и можно допустить, что рост общего объема продаж повлек за собой увеличение продаж продуктов с относительно невысокой рентабельностью.

РИСУНОК 2.2. Рост Walmart

РИСУНОК 2.3. Соотношение индекса розничных цен и индекса потребительских цен

ИСТОЧНИК: ВЕА, FRED

Экспансия Walmart привела к росту концентрации на рынке розничной торговли. Как это сказалось на потребителях? На рис. 2.3 показана эволюция цен в розничном секторе по отношению к общему индексу потребительских цен. Если покупка товаров в местном супермаркете становится дешевле, то этот показатель падает. На протяжении двадцати лет, с середины 1980-х до середины 2000-х годов, наблюдается заметное относительное снижение розничных цен, что совпадает с расширением Walmart. В результате этого снижения американские домохозяйства сэкономили около 30 % на своих розничных покупках.

Было бы заманчиво сделать вывод, что описанные изменения представляют собой явное улучшение для экономики США. Но если экономическая наука и учит нас чему-нибудь, так это тому, что всегда можно обнаружить приводящий в замешательство фактор. В данном случае речь идет о снижении в восьмидесятые годы минимальной заработной платы на федеральном уровне. Значительная часть работников розничной торговли получает заработную плату на уровне или ниже местной минимальной заработной платы (до четверти в продуктовых магазинах, например), а сектор розничной торговли в США является вторым по величине работодателем для получателей минимальной заработной платы. В результате при снижении минимальной заработной платы можно ожидать снижения розничных цен. Экономисты приложили значительные усилия на точное измерение этих эффектов. Тобиас Ренкин, Клэр Монтиалу и Майкл Зигенталер обнаружили в статье 2017 года (Renkin, Montialoux and Siegenthaler, 2017), что десятипроцентное изменение минимальной заработной платы влияет на розничные цены примерно на 0,2–0,3 %. Реальная (с поправкой на инфляцию) минимальная заработная плата снизилась примерно на треть в период с 1979 по 1995 год. Отсюда следует, что розничные цены должны были бы упасть под этим воздействием всего на один процент, а это гораздо меньше, чем наблюдаемое на рис. 2.3 относительное снижение цен.

На что приходится основная часть снижения розничных цен в этот период? Розничная торговля явно стала более эффективной, а экономия издержек оказала положительное воздействие на потребителей. Усовершенствованная система управления цепочками поставок Walmart внесла ключевой вклад в данную эволюцию. Благодаря практике управляемых поставщиком запасов, производители стали нести ответственность за управление запасами своих продуктов на складах Walmart, так как получили возможность напрямую контролировать их наличие в магазинах Walmart и осуществлять дополнительные поставки, когда запасы в конкретном магазине сокращаются. Эта технология снижает затраты на управление запасами, а выигрыш эффективности передается потребителям в виде более низких цен. Экономисты Али Хортачсу и Чад Сайверсон доказывают в своей статье 2015 года (Hortaçsu and Syverson, 2015), что супермаркеты и электронная коммерция повысили производительность в розничной торговле.

Рост Walmart дает нам пример эффективной концентрации. Рентабельность продаж этой компании остается стабильной или даже уменьшается, а что самое важное – снижаются цены. Потребители выигрывают от расширения Walmart. Справедливо оспаривать и ставить под вопрос трудовую и управленческую практику Walmart, но нет никаких сомнений в том, что Walmart принес выгоду американским потребителям.

Когда я писал эти строки, компания Sears начала процедуру банкротства, а это показывает, что розничный сектор США остается конкурентным. Сьюзан Капнер из газеты Wall Street Journal отмечала: «Большую часть двадцатого века каталоги и универмаги Sears Holdings Corp. определяли характер американской розничной торговли и приносили игрушки, инструменты и бытовую технику в миллионы домов». Когда Sears подала заявление о банкротстве в середине октября 2018 года, у нее было 687 магазинов и около 68 000 работников. «Десятилетиями ранее Walmart Inc. отняла у нее звание крупнейшего в США розничного торговца. Затем она была травмирована неортодоксальными стратегиями главы компании, а также Amazon.com Inc., бесконечным онлайн-каталогом, который высасывал прибыль из ее бизнеса»[14].

Опыт американской отрасли розничной торговли показывает, что концентрация сама по себе не является надежным показателем состояния конкуренции. Она должна быть дополнена другими показателями, такими как прибыль и цены. Позже мы также рассмотрим вопросы найма и инвестиций.

Измерение концентрации в отраслях с несколькими крупными фирмами

Как оценить концентрацию отрасли, когда существует несколько крупных фирм? На рис. 2.2 мы принимали во внимание только долю рынка Walmart, что упрощало нашу задачу, поскольку нужно было провести всего одну линию. Но в отрасли, где доминируют несколько крупных фирм, это не сработает. Мы могли бы составить таблицу со всеми их рыночными долями, но она давала бы несколько беспорядочные данные. Было бы лучше обобщить концентрацию в одном индикаторе, даже если фирм много. Именно таким индикатором является Индекс Херфиндаля – Хиршмана (Herfindahl-Hirschman index – HHI) (см. вставку 2.1).

Давайте еще раз взглянем на отрасль авиаперевозок. На рис. 2.4 показан национальный индикатор концентрации (HHI). Его значение снижается с появлением новых авиакомпаний в 1980-х годах и увеличивается после слияний в 2000-х годах. В прошлом оно составляло около 0,1, но выросло до 0,14 после волны слияний в 2000-х годах. Четырьмя крупнейшими авиакомпаниями внутренних перевозок являются American (18,6 % внутреннего рынка в период с июля 2016 года по июнь 2017 года), Southwest (18,4 %), Delta (16,8 %) и United (14,8 %). Пятая, JetBlue (5,5 %), намного меньше.

Рисунок 2.4 показывает HHI для авиакомпаний США на национальном уровне. Но стоит ли рассматривать именно этот рынок? Люди летают из одного города в другой, они не летают между средними показателями разных городов. В отрасли авиаперевозок естественным определением рынка является маршрут между двумя городами. Поскольку каждая авиакомпания летает только по определенному подмножеству всех маршрутов, концентрация на уровне маршрутов выше, чем на национальном уровне. Но насколько выше?

В отчете Счетной палаты США за 2014 года авиамаршруты были поделены на квинтили в зависимости от объема трафика в 2014 году. Это исследование было проведено после нескольких резонансных слияний, но до объединения American и US Airways. В 2012 году в США было перевезено около 410 миллионов пассажиров, то есть на каждый квинтиль приходилось около 82 миллионов пассажиров. Первый квинтиль (высокий трафик) включал только 37 пар городов, но все они соответствовали наиболее загруженным маршрутам между оживленными аэропортами, такими как из Нью-Йорка в Лос-Анджелес или из Вашингтона в Бостон. Третий квинтиль (средний трафик) включал 237 пар городов. Пятый квинтиль (низкий трафик) включал 9379 пар городов и множество крошечных аэропортов. Показатель HHI в первом квинтиле составлял около 0,32. HHI в третьем квинтиле составлял около 0,40. Если мы сравним эти значения с национальным HHI на рис. 2.4, который в 2012 году составлял около 0,11, то увидим, что соответствующий HHI на местном уровне примерно в три раза выше национального.

РИСУНОК 2.4. Показатель HHI в отрасли авиаперевозок США

ИСТОЧНИК: Compustat

ВСТАВКА 2.1

Измерение концентрации при помощи Индекса Херфиндаля – Хиршмана

Индекс Херфиндаля – Хиршмана (HHI) – это показатель концентрации рынка. Представьте себе отрасль с N фирмами. Рыночная доля первой фирмы равна s₁, второй – s₂. HHI вычисляется как сумма квадратов рыночных долей действующих в этой отрасли фирм.

HHI = (s₁)² + (s₂)² + … + (sN)²

Почему здесь применяются квадраты рыночных долей? Простая их сумма всегда, по определению, будет равняться единице, что не информативно. Если все фирмы имеют одинаковую долю рынка s, то отсюда следует, что HHI будет равен s. В отрасли с 10 фирмами одинакового размера HHI = 0,1. В более общем случае 1/s соответствует числу фирм, а 1/s × s² = s, поэтому HHI всегда равен s, когда фирмы идентичны. Когда фирмы отличаются друг от друга, возведение в квадрат доли рынка означает, что мы придаем больший вес более крупным фирмам, что имеет смысл, поскольку мы заинтересованы в оценке рыночной власти.

Давайте рассмотрим примеры. Прежде всего, при монополии (одна фирма с s = 1) HHI = 1. Это максимальное значение данного показателя. Отрасль, в которой одна крупная фирма контролирует половину рынка (s = 0,5), а множество мелких фирм производят остальное, будет иметь HHI близкий к 0,25. Аналогичное значение индекса будет и при наличии четырех идентичных фирм. Таким образом, HHI позволяет нам сравнивать отрасли с различными конфигурациями.

Если вы посмотрите юридические документы, то увидите, что, например, HHI = 0,25 записывается там как HHI = 2500. Это происходит потому, что данный показатель мы часто измеряем в базисных пунктах, умножая естественное значение (0,25) на 10 000. Поэтому вместо того, чтобы говорить HHI = 1, мы часто говорим HHI = 10 000.

Для целей применения антимонопольного законодательства Министерство юстиции США определяет конкурентный рынок, как рынок с показателем HHI равным 1500 или ниже. Когда значение HHI находится между 1500 и 2500, рынок классифицируется как умеренно концентрированный. При HHI выше 2500, Министерство юстиции считает рынок высококонцентрированным. Естественно, антиконкурентные действия наиболее вероятны на высококонцентрированных рынках. Поэтому Министерство юстиции рассматривает любое слияние, которое увеличивает HHI на высококонцентрированном рынке более чем на 200 пунктов, как потенциальное нарушение антимонопольного регулирования. (Отсюда видно удобство шкалы базисных пунктов – проще сказать 200 пунктов, чем 0,02.)

Как объясняется во вставке 2.2, это означает, что мы должны быть осторожны при интерпретации национальных индексов концентрации. Полемика по этой проблеме давно ведется между представителями того направления экономической теории, которое занимается изучением организации отраслевых рынков. Карл Шапиро (Shapiro, 2018) заявляет, что данные отраслевого уровня его не убеждают, потому что «чрезвычайно трудно так провести систематическое измерение рыночной концентрации во всей экономике, чтобы результаты были бы одновременно последовательными и значимыми». Оценка значения HHI на нужном уровне детализации представляет сложную задачу, как мы это видели на примере авиаперевозок. Шапиро доказывает, что многие отрасли, которые экономисты рассматривают на национальном уровне, часто являются локальными (вспомните рестораны, супермаркеты, проводные телекоммуникации и больницы). По мнению Шапиро, рост концентрации может просто «отражать тот факт, что за последние двадцать лет крупные национальные фирмы стали захватывать все большую долю общего дохода».

ВСТАВКА 2.2

Как правильно определить рынок

Если мы рассмотрим розничный сектор США, то увидим рост концентрации с 1995 по 2008 год. На национальном уровне HHI увеличился с 0,03 до 0,06. Однако с точки зрения конкуренции розничный сектор США не образует единого рынка. Этот сектор состоит из множества локальных рынков, соответствующим тем местам, где люди действительно ходят за покупками. Очевидно, что концентрация розничных магазинов в центре Чикаго не имеет никакого отношения к тому, как делают покупки домашние хозяйства из города Тампа.

Представьте себе страну с двумя регионами и четырьмя независимыми розничными торговцами, по два в каждом регионе, с равными долями рынка. Представьте себе также, что люди делают покупки только в том регионе, где они живут. Очевидно, что в данном примере релевантным рынком для рассмотрения является регион. В каждом регионе есть две сети магазинов розничной торговли одинакового размера, поэтому HHI для каждого из этих рынков составляет 0,5. Однако значение национального HHI равно 0,25, так как он учитывает четыре одинаковые розничные компании. Этот национальный индикатор не имеет смысла, необходимо применять региональный HHI, который равен 0,5. Теперь предположим, что одна из розничных компаний из первого региона объединяется с компанией из второго региона. Состояние конкуренции на местном уровне не изменяется, потому что слияние происходит между фирмами, которые непосредственно не конкурировали. Каждый регион по-прежнему имеет HHI равный 0,5. Национальный HHI, однако, увеличивается до 0,375, поскольку теперь существует одна фирма с долей 0,5 и две фирмы с долей 0,25. Рассматривая национальный индекс, мы можем ошибочно заключить, что концентрация рынка возросла.

Это справедливая критика. При проведении антимонопольной политики специалистам в области экономики отраслевых рынков приходится работать с чрезвычайно детализированными данными, потому что им приходится нести трудное бремя доказывания. Мы должны серьезно отнестись к их проблемам. С другой стороны, мы не можем просто остановиться, потому что у нас нет совершенного индикатора. Мой подход в этой книге будет заключаться в том, чтобы никогда не делать выводы на основе только одного индикатора. Если мы обнаружим признаки роста концентрации, то сразу же обратимся к другим показателям, таким как прибыль и цены. В отношении индикаторов концентрации можно сделать и другие критические замечания, которые мы обсудим позже в этой книге, в особенности, когда будем рассматривать иностранную конкуренцию.

Например, если посмотреть на рисунок 2.4, то можно увидеть резкий рост концентрации на рынке авиаперевозок после 2010 года. Этого достаточно, чтобы вызвать у нас интерес, но недостаточно, чтобы сделать вывод об ослаблении конкуренции. Сначала мы должны убедиться, что концентрация также увеличилась на уровне авиамаршрутов. Обнаружив, что так оно и есть, далее мы можем увидеть, что за ростом концентрации последовало повышение цен и прибылей авиакомпаний. На этом этапе мы можем заключить, что концентрация, вероятно, нанесла ущерб американским пассажирам. Вместе с тем даже это не вполне очевидно, поскольку – теоретически – рост цен может быть оправдан повышением качества услуг. Большинство читателей подобное предположение рассмешит, когда речь идет об авиакомпаниях (я тоже смеюсь при написании этих строк), но в других отраслях может произойти именно это. Другим объяснением может быть увеличение постоянных операционных издержек в результате ужесточения требований безопасности. Данный фактор также может объяснить повышение концентрации. В этом случае, однако, мы можем посмотреть на то, что произошло в Европе, где правила безопасности так же жестки, но там мы не видим более высокой концентрации или более высоких цен. Одним словом, случай американских авиакомпаний представляет достаточно явный пример слабости антимонопольного регулирования, приведшей к негативным последствиям для потребителей. Поэтому для данного случая может показаться, что в приведенном рассуждении мы приняли чрезмерные меры предосторожности. Вместе с тем, как правило, альтернативные объяснения рассмотреть полезно.

Amazon против Walmart

Давайте теперь вернемся к розничному сектору и сосредоточимся на росте Amazon. Мы видели, что по мере увеличения доли рынка Walmart розничные цены резко снижались. Но это падение относительных цен прекратилось в 2005 году, что совпало с развитием интернет-торговли и, в частности, с ростом Amazon. Теперь, когда мы представляем себе розничную торговлю, мы все еще думаем о Walmart, Home Depot и Target, но также мы думаем и об Amazon.

В период роста Amazon цены были постоянны. Это означает, что расширение Amazon не связано с сокращением цен. Вместо этого Amazon стремится повышать качество обслуживания клиентов, что может вести как к более высоким, так и более низким эффективным ценам. Так как же тогда сравнивать цены в мире Amazon?

Предположим, вы хотите купить определенный инструмент за 50 долларов. Вы можете съездить в местный хозяйственный магазин и получить консультацию специалиста перед покупкой. На Amazon аналогичный инструмент вы можете купить за 45 долларов, однако вы не уверены, какая именно модификация вам нужна. Если оба представленных варианта для вас равнозначны, то это означает, что вы оцениваете опыт продавцов в вашем местном магазине в 5 долларов. Иными словами, магазин продает не просто инструменты, а товарные наборы из инструментов и экспертных советов. Цены на Amazon на самом деле не ниже, потому что Amazon не предлагает подобных наборов.

Кроме того, покупки в Amazon можно проанализировать и иначе. Если вы предпочитаете приобрести там игрушку за 20 долларов, а не за 17 долларов в традиционном магазине, то это означает, что цена в последнем недостаточно низка, чтобы побудить вас предпринять туда поездку. Но допустим, что если бы игрушка в традиционном магазине стоила 15 долларов, то вы купили бы ее там. Иными словами, в данном случае вы цените удобство и экономию времени при покупке в Amazon в 5 долларов. В этом смысле Amazon эффективно экономит вам 5 долларов, что эквивалентно возможности купить игрушку в традиционном магазине за 15 долларов. Поскольку там она продается за 17 долларов, можно утверждать, что цена игрушки в Amazon на самом деле на 2 доллара ниже, чем в традиционном магазине.

Представленные примеры иллюстрируют сложность проблемы измерения цен. Цены сравнивать непросто, потому что товары различаются по качеству и продаются в разной конфигурации. Во вставке 2.3 объясняется, как эта проблема решается статистическими агентствами, которые рассчитывают скорректированные по качеству цены.

Цифровые платформы ставят перед измерением цен новые задачи, поскольку часто предоставляют некоторые услуги бесплатно (например, Google Maps). Разумеется, эти услуги на самом деле не бесплатны, а просто представляют часть нового продуктового набора, самым ценным компонентом которого является приобретение персональных данных. Как говорят в Кремниевой долине, «если вы не платите, то вы не клиент, а продаваемый продукт».

Если мы скорректируем цены на удобство покупок в интернете, то вполне вероятно, что компания Amazon также внесла свой вклад в снижение цен. Однако в распределении этих выгод существуют различия. Созданная Walmart ценность в большей степени была получена потребителями с низкими доходами. От существования Amazon в большей степени выиграли те домохозяйства, которые относятся к верхней половине среднего класса, поскольку их располагаемый доход и альтернативные издержки времени относительно высоки. В нашем предыдущем примере корректировка качества будет представлять собой количество сэкономленного времени, умноженное на почасовую заработную плату. Недавно группа экономистов подсчитала выгоды от электронной коммерции (Dolfen et al., 2019). К 2017 году расходы на электронную коммерцию достигли 8 % от потребления. Исследователи подсчитали, что выигрыш от электронной коммерции эквивалентен приросту потребления на один процент, что составляет около 1000 долларов на домашнее хозяйство. Некоторые выгоды были получены за счет экономии транспортных затрат. Исследование показало, что владельцы банковских карт с более высоким доходом приобрели больше, как и потребители из более густонаселенных округов.

ВСТАВКА 2.3

Корректировка цен на изменение качества

Экономисты любят цены. Нам нравится оценивать их, сравнивать их, а также строить на их основе индексы.

Почему нас так заботят индексы цен? Потому что они должны рассказать нам об эволюции стоимости жизни. Если доход и стоимость жизни одновременно вырастут для вас на 10 %, то на самом деле ваш уровень жизни не изменится, не произойдет никакого реального роста.

Построение точных индексов цен является удивительно важной работой. Во многих крупных (и дорогостоящих) государственных программах, от социального обеспечения и медицинского страхования до программ возмещения расходов на проезд для сотрудников государственных учреждений, индексы цен применяются в качестве руководства при определении бюджетов и ставок платежей. Если мы ошибемся в расчетах индексов цен, то сделаем неправильные выводы и реализуем неправильную политику.

В 1996 году комиссия Боскина пришла к выводу, что Индекс потребительских цен США (ИПЦ) завышает инфляцию примерно на один процентный пункт, в частности из-за изменения качества и появления новых товаров. Учитывая, что годовой уровень инфляции в то время составлял 2,9 %, это было довольно большой ошибкой. Почему же индексы цен построить так трудно?

ИПЦ рассчитывается Федеральным бюро статистики труда США. Каждый месяц это бюро собирает данные о ценах на десятки тысяч товаров и услуг в тысячах торговых точек. Затем оно вычисляет «среднее» изменение цен. Это относительно легко сделать, когда в этом месяце продаются такие же товары, как и в прошлом. Мы можем вычислить процентное изменение цены каждого товара и взять среднее значение, взвешенное по доле расходов на каждый товар. Но что происходит, когда появляется новый продукт? Или когда исчезает старый? Или когда существующий товар существенно изменяется?

Точное измерение качественных изменений представляет трудную задачу. Принцип расчета ИПЦ предполагает измерение изменения стоимости со временем одной и той же корзины товаров и услуг. Если вы заплатили 100 долларов за определенную корзину в прошлом месяце, а в этом месяце приобретение той же корзины вам обойдется в 101 доллар, то инфляция составляет один процент. Но на самом деле продукты исчезают, продукты заменяются новыми версиями, появляются новые продукты, и часто вы не можете купить точно такую же корзину.

Новые продукты могут включаться в расчет ИПЦ с опозданием. Так, автомобили стали учитываться в этом индексе в 1935 году, кондиционеры в 1964 году, а сотовые телефоны в 1998 году, спустя долгое время после того, как их цены значительно упали. В результате ИПЦ упускает (значительный) эффект начального внедрения товара на рынок и переоценивает инфляцию.

Когда сборщики данных для Бюро статистики труда не могут определить цену на товар из выборки ИНЦ (например, потому что он перестал продаваться), они ищут замену, цену на наиболее близкий товар. Затем учитываются отличия качества и характеристик товара. Для этого Бюро может применять данные об издержках производителей иди гедонические регрессии. Гедонические регрессии – это статистические модели, позволяющие сделать вывод о готовности потребителей платить за товары или услуги. Если же явно скорректировать качество невозможно, Бюро осуществляет вменение изменения цены, применяя среднее изменение цен на аналогичные товар в том же географическом районе. Наконец, в Бюро существуют специальные процедуры оценки стоимости жилья (арендной платы и условно начисленной арендной платы собственников) и медицинского обслуживания (в ИПЦ включаются только те расходы на здравоохранение, которые непосредственно осуществляются пациентами).

Как обстоят дела сегодня, более чем через два десятилетия после публикации доклада Комиссии Боскина? Можно, наверное, сказать, что стакан наполовину полон. Бюро статистики труда усовершенствовало процесс корректировки качества и уделяет пристальное внимание новым товарам. Однако некоторые методы, которые Бюро применяет для оценки замещающих товаров, хорошо работают только при относительно небольших изменениях качества или характеристик товаров, но хуже, когда инновационный новый продукт значительно изменяет поведение потребителей. Поэтому вполне возможно, что мы все еще переоцениваем инфляцию.

Особенно остро эта проблема стоит в случае «бесплатных» товаров и услуг, предоставляемых такими интернет-платформами, как Google и Facebook. К счастью, первоклассные экономисты, такие как Чад Джонс из Чикагского университета (Jones, 2017), обратились к этой проблеме, обозначив несколько способов ее изучения. Оценка инфляции тесно связана с измерением роста производительности, что мы обсудим в главе 5. А пока давайте просто отметим, что погрешность измерения не настолько велика, чтобы существенно изменить наши выводы о замедлении производительности.

Очевидно, что Amazon отлично подходит для загруженных работой домохозяйств, которые получают высокие доходы.

Еще один важный момент заключается в том, что норма прибыли Amazon не кажется особенно высокой. Норма прибыли Amazon соответствует среднему показателю в розничной торговле. Можно даже сказать, что она несколько ниже. И что еще более важно, Amazon много инвестирует. Более подробно мы обсудим инвестиции позже, но важно сразу отметить, что когда конкуренция слаба, инвестиционные стимулы также слабы. Тот факт, что Amazon много инвестирует, явно хороший знак с точки зрения конкуренции.

Означает ли это, что беспокоиться не о чем? Не совсем. Ценовые решения Amazon динамичны, а не статичны. Amazon устанавливает низкие цены, чтобы увеличить свою долю рынка. Опасения, как объяснила Лина М. Хан из Института открытых рынков, вызывает то, что эта компания готова отказаться от прибыли только чтобы завоевать доминирующее положение на многих рынках, а затем использовать приобретенную рыночную власть (Khan, 2017). Но есть ли у нас какие-либо доказательства того, что происходит именно это?

Пролить свет на данный вопрос могут две концепции из экономики отраслевых рынков – модели лидерства через убытки и хищнического ценообразования. Лидерство через убытки – это стратегия фирмы, которая предлагает товар по цене несколько ниже себестоимости, чтобы привлечь потребителей и стимулировать продажи других, более прибыльных товаров и услуг. В розничной торговле эта стратегия очень распространена. Напротив, осуществляя хищническое ценообразование, фирма временно устанавливает низкие цены, чтобы вытеснить с рынка конкурентов. Однако если задуматься, то легко понять, что на практике одно от другого отличить трудно.

Хан обсуждает случай компании электронной коммерции Quidsi, владельца Diapers.com и еще нескольких сайтов. Amazon выразила заинтересованность в приобретении Quidsi в 2009 году, но Quidsi отклонила это предложение. Вскоре после этого Amazon вступила в ценовую войну с Quidsi, снизив цены на подгузники и другие товары для детей на Amazon.com, а также предложив новую скидочную программу Amazon Mom. Quidsi не располагала такими резервами, как у Amazon, и в конечном итоге ее владельцы решили продать компанию. Они получили предложения как от Walmart, так и от Amazon и приняли предложение Amazon в конце 2010 года. Федеральная торговая комиссия рассмотрела сделку на соответствие Раздела 7 Закона Клейтона[15] и одобрила ее, хотя она и вызывала некоторые сомнения. Через год скидки на Amazon были отменены.

Подобные действия вполне можно назвать хищническим ценообразованием. Но был ли нанесен ущерб потребителям? Уверенность в этом отсутствует, так как мы не знаем, выше ли в настоящий момент цены, чем они могли бы быть без поглощения Quidsi. Это иллюстрирует сложность оценки случаев хищнического ценообразования, а также ясно показывает, что регулирующие органы должны сохранять бдительность.

Концентрация не всегда плоха

Мы рассмотрели некоторые стандартные инструменты, которые экономисты используют для изучения конкуренции: рыночные доли, концентрацию, прибыль и цены. Мы увидели, что ни один из них не совершенен. Концентрация вызывает обоснованные опасения по поводу угроз доминирования на рынке, но она также может отражать растущую эффективность рыночных лидеров. Эффективные фирмы прибыльны, но устойчивые аномальные прибыли являются плохим знаком. Низкие цены почти всегда являются хорошим знаком, если только они не связаны с хищническим ценообразованием.

В результате антимонопольной политики мы ожидаем увидеть снижение цен. Можно ли отсюда сделать вывод, что антимонопольная политика благотворна? Это вероятно, но не совсем очевидно, потому что конкуренция может быть чрезмерной, по крайней мере в теории. Чрезмерность конкуренции приводит к снижению инвестиций и инноваций по мере ее усиления. В результате дерегулирования мы ожидаем увидеть появление новых фирм. Означает ли это, что дерегулирование является хорошей идеей? Опять же, ответ, скорее всего, положителен, но мы также можем представить себе примеры рынков, на которые вышло слишком много участников, в результате чего снижение прибыли превышает выигрыш потребителей. Все это тонкие эмпирические проблемы, решение которых требует рассмотрения широкого набора экономических показателей. Вы уже догадались – нам нужны данные, больше данных!

В главах 3, 4 и 5 мы опишем общие тенденции в экономике США за последние двадцать лет, рассматривая проникновение и выход компаний с рынков, рыночные доли, слияния, прибыль, выкуп акций и инвестиции.

Глава 3

Рост рыночной власти

29 января 1998 года Джоэл Клейн, отвечавший за антимонопольную политику в Министерстве юстиции США, заявил в своем выступлении перед Адвокатской палатой штата Нью-Йорк, что «сегодня наша экономика более конкурентна, чем когда-либо в прошлом за очень долгое время». Это утверждение было верным, но, к несчастью для американских домохозяйств, не относилось к будущему. Конечно, Клейна критиковать не за что. Он не мог предвидеть эволюцию американских рынков. История экономики изобилует еще более неловкими предсказаниями. Так, известный Йельский экономист Ирвинг Фишер в своей речи на ежемесячном ужине Американской ассоциации агентов по закупкам утверждал, что «биржевые цены достигли уровня, который похож на постоянно высокое плато». Как общее утверждение о ценах на акции, это довольно глупо. Но еще более прискорбно, что это заявление было сделано 15 октября 1929 года[16].

В главе 2 мы описали различные способы измерения конкуренции. Теперь мы знакомы с их значением, полезностью и ограничениями. Давайте заставим их работать.

Концентрация рыночных долей

Естественно начать с концентрации. Существует два основных показателя концентрации – это индексы концентрации и Херфиндаля – Хиршмана. Индекс концентрации представляет сумму рыночных долей крупнейших фирм, либо одной фирмы (индекс концентрации CR1), либо пяти или восьми ведущих фирм отрасли (CR5 или CR8). Индекс Херфиндаля – Хиршмана (HHI) мы подробно рассмотрели в главе 2. Применив оба показателя, мы покажем, что концентрация увеличилась в большинстве отраслей США.

Бюро переписи населения США[17] дает оценки концентрации доходов по отраслям. В апреле 2016 года Совет экономических консультантов, возглавляемый главным советником президента Обамы по экономическим вопросам Джейсоном Фурманом, отметил, что «в большинстве отраслей в период с 1997 по 2012 год наблюдался рост доли доходов 50 крупнейших фирм» (Council of Economic Advisors, 2016). В расширенном виде эти данные представлены на рис. 3.1, который показывает рост концентрации в экономике США на основе индекса CR8, рассчитанного по данным Бюро переписи населения отдельно для производственного и непроизводственного секторов. Для производственного сектора у нас есть более детализированные данные по 360 отраслям промышленности (на уровне NAICS 6; классификация NAICS объясняется в первом разделе приложения). В обрабатывающей промышленности коэффициент концентрации восьми ведущих фирм (CR8) увеличился с 50 до 59 %. Непроизводственный сектор мы можем проанализировать на уровне NAICS 3, который включает чуть более семидесяти отраслей. По этому более широкому определению значение CR8 меньше, но его рост выше, от 15 до 25 %[18].

Бюро переписи населения дает наиболее полные данные, так как они охватывают все американские фирмы. Однако у этих данных есть свои недостатки, так как они не содержат финансовой информации и основаны на бухгалтерской отчетности фирм. Альтернативным источником информации является Compustat, база данных финансовой информации на уровне фирм, которую ведет компания S&P Global Market Intelligence. Compustat, в отличие от Бюро переписи населения, дает частичный охват экономики, так как включает только данные крупных фирм, акции которых обращаются на рынке ценных бумаг или обращались в прошлом. Охват базы данных Compustat меньше, но она имеет большую историческую глубину и содержит огромное количество финансовой информации, консолидированной на уровне фирм. Compustat позволяет проверять надежность результатов и делать дополнительные выводы. Вместе с двумя соавторами, Матиасом Коваррубиасом и Германом Гутиерресом (Covarrubias, Gutiérrez and Philippon, 2019), мы показали, что увеличение концентрации, определяемое по данным Compustat и Бюро переписи населения, аналогично, независимо от того, применяются ли для ее измерения HHI или CR8[19]. Густаво Груллон, Елена Ларкин и Рони Майкли (Grullon, Larkin, and Michaely, 2019) первыми обнаружили увеличение концентрации по данным Compustat. Они установили, что концентрация увеличилась более чем в трех четвертях американских отраслей. Кроме того, они показали, что концентрация сопровождалась ростом рентабельности фирм. Проблему прибыли мы рассмотрим далее в этой главе.

РИСУНОК 3.1. Рост концентрации в экономике США. Рассчитан на основе долей рынка восьми крупнейших фирм по годовым данным Бюро переписи населения. Индекс концентрации определяется как доля рынка (по объему продаж) восьми крупнейших фирм в каждой отрасли. Временные ряды концентрации при последовательной сегментации, демонстрирующие сходные тенденции, см. в: Autor et al., 2017.

ИСТОЧНИК: Экономическая перепись США, индексы концентрации (CR) по сегментам SIC до 1997 года и сегментам NAICS после 1997 года. Данные по производственному сектору представлены на уровне NAICS 6, а за 1992 год на уровне SIC 4, поскольку за этот год данные доступны только с такой степенью детализации. Данные по непроизводственному сектору представлены на уровне NAICS 3 (SIC 2 за 1992 год).

В главе 2 мы рассмотрели некоторые оговорки, которые необходимо сделать при использовании отраслевой концентрации в качестве показателя конкуренции. Во-первых, отраслевые показатели могут неправильно отражать концентрацию определенного рынка (вспомним тот пример, где при исследовании конкуренции в авиаперевозках мы сопоставляли авиамаршруты и средние показатели по стране). Во-вторых, рост концентрации может сигнализировать о таких направлениях развития отрасли, которые напрямую не связаны с рыночной властью, например, об увеличении разрыва в эффективности между лидерами отрасли и отстающими (Walmart в девяностых годах) или о консолидации тех отраслей, которые приходят в упадок.

Формулировка гипотез

Хотя рост концентрации подтверждается убедительными данными, до сих пор практически отсутствует согласие в отношении его причин, а еще меньше согласия в отношении его последствий. Джейсон Фурман, будучи председателем Совета экономических консультантов, утверждал, что рост концентрации сопровождается «экономической рентой и барьерами для конкуренции». Дэвид Аутор, Дэвид Дорн, Лоуренс Кац, Кристина Паттерсон и Джон Ван Ринен (Autor et al., 2017) утверждают почти прямо противоположное, а именно, что концентрация отражает такую особенность, как «победитель получает большую часть», которая объясняется тем фактом, что «из-за большей конкуренции на товарных рынках потребители стали более чувствительны к цене и качеству».

Показатели концентрации наводят на размышления, но сами по себе они не могут сказать нам, что конкуренция действительно снизилась. Чтобы продолжить наше исследование и углубить наше понимание, полезно сформулировать несколько гипотез. Ведь именно с этого начинается научная работа. Итак, вот список из шести гипотез, с помощью которых можно интерпретировать данные:

• Гипотеза «много шума из ничего»

Показатели концентрации отрасли бессмысленны, потому что отраслевые классификаторы слишком грубы, а рынки имеют локальный характер (аргумент специалистов в области антимонопольной политики).

• Гипотеза снижения конкуренции на национальном рынке

Конкуренция снизилась во многих американских отраслях (аргумент этой книги).

• Гипотеза возникновения фирм-суперзвезд

Концентрация отражает рост производительности лидеров отрасли.

• Гипотеза более низких затрат на поиск

Интернет облегчает сравнение цен, что дает результат «победитель получает все».

• Гипотеза глобализации

Внешняя конкуренция ведет к внутренней консолидации.

• Гипотеза нематериальных активов

Рост нематериальных активов объясняет эволюцию концентрации, прибыли и инвестиций.

Поначалу может показаться странным, что для объяснения данных рассматривается гипотеза «много шума из ничего», но я думаю, что полезно не забывать и о том, что наша обеспокоенность может оказаться необоснованной. Мне это приходит на ум всякий раз, когда медиаоракулы обсуждают фондовый рынок. У них всегда есть представление о том, куда движется рынок и почему. Они могут страстно спорить о значении той или иной тенденции и придумывать теории для рационализации флуктуаций, которые по сути своей случайны. Недостаток знаний редко мешал людям обсуждать новости, поэтому давайте считать эту гипотезу способом сдерживать нашу чрезмерную самоуверенность. В соответствии с ней индикаторы концентрации рынков должны рассматриваться как шум, который не способен ни предсказать, ни объяснить реальные результаты.

Остальные пять гипотез не исключают друг друга. Очевидно, что иностранная конкуренция (из Мексики, Китая и Японии) затронула некоторые отрасли. Также очевидно, что некоторые фирмы обладают удивительными нематериальными активами. Мы уже говорили об Amazon. В главах 13 и 14 мы рассмотрим Apple, Facebook, Google и Microsoft. Поэтому, по всей вероятности, истинное положение дел объясняется сочетанием этих гипотез, имеющих различную значимость в разных отраслях и в разные периоды времени. Могут быть выдвинуты и другие гипотезы, но я полагаю, что они сводятся к комбинации этих пяти.

Гипотеза «возникновения фирм-суперзвезд» относится к истории Walmart в девяностые годы, рассмотренной нами в главе 2. Согласно этой гипотезе, концентрация представляет положительное явление и должна быть связана с ростом производительности. Гипотеза «более низких затрат на поиск» связана с гипотезой фирм-суперзвезд, но имеет концептуальные отличия. Согласно этой гипотезе, спрос потребителей стаи более эластичный по цене благодаря инструментам онлайн-покупок. Обратите внимание, что гипотеза более низких затрат на поиск предполагает, что конкуренция ex post возросла, а рентабельность продаж (отношение прибыли к продажам) снизилась. Рост концентрации в торговле связан с тем, что при низких наценках фирмы должны быть больше, чтобы окупить постоянные издержки. В своей получившей широкую известность статье Аутор, Дорн, Кац, Паттерсон и Ван Ринен (Autor et al., 2017) доказывают, что рост фирм-суперзвезд объясняет падение доли рабочей силы в доходах, которое мы наблюдаем в большинстве отраслей и экономике США в целом. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Гипотеза «снижения конкуренции на национальном рынке» основана на противоположной позиции, согласно которой барьеры входа на рынок увеличились, что дало его участникам больше рыночной власти, тем самым снизив конкуренцию во всей экономике. Именно такую интерпретацию я защищаю в этой книге по отношению к большинству – но не всех – отраслей. Но если она верна, то возникает вопрос о причинах увеличения рыночных барьеров.

Что касается «глобализации», то это не гипотеза, а факт. Скорее, вопрос имеет количественную природу. Насколько глобализация влияет на концентрацию? Существуют ли отрасли, где глобализация является главной движущей силой изменений, и другие, на которые она не оказывает воздействия? В соответствии с гипотезой глобализации мы ожидаем, что иностранная конкуренция будет оказывать понижательное давление на рентабельность продаж, заставляя отечественные фирмы уходить с рынка или объединяться. Очевидно, что подобная тенденция наблюдалась в некоторых отраслях промышленности, таких как текстильное производство. Специалисты в области международной торговли, экономисты Роберт Финстра и Дэвид Вейнштейн, в своей статье 2017 года (Feenstra and Weinstein, 2017) оценили влияние глобализации на торговые наценки и пришли к выводу, что, как правило, в отраслях, затронутых иностранной конкуренцией, они снижаются. Еще один важный факт, который следует иметь в виду, заключается в том, что глобализация представляет собой улицу с двусторонним движением. Оборотная сторона иностранной конкуренции заключается в том, что успешные отечественные фирмы могут расширяться по всему миру и, по отношению к своим родным странам, становиться очень крупными. Прекрасным примером может служить рост финской телекоммуникационной компании Nokia в 2000-х годах. На его пике на Nokia приходилось около двух третей капитализации фондовой биржи Хельсинки, почти половина корпоративных исследований и разработок и около 20 % экспорта Финляндии[20]. Поэтому мы должны быть осторожны при сравнении консолидированной выручки фирмы (включающей зарубежные продажи) с ВВП страны ее происхождения.

Наконец, гипотеза «нематериальных активов» основана на нескольких идеях. Нематериальные активы имеют нефизическую природу. Они включают интеллектуальную собственность, такую как патенты и авторские права, а также распространяются на неопределенные или нечеткие активы, такие как узнаваемость бренда. Экономисты Николя Крузе и Дженис Эберли (Crouzet and Eberly, 2018) доказывают, что лидерами отрасли часто являются наиболее способные к производству нематериальных активов фирмы. На самом деле, как утверждают Крузе и Эберли, в первую очередь именно поэтому они стали лидерами. Привлекательная особенность теории нематериальных активов заключается в том, что она может объяснить концентрацию как через повышение производительности (фирмы-суперзвезды), так и через снижение внутренней конкуренции на национальном рынке, поскольку нематериальные активы могут создавать барьеры для входа. Чтобы проверить эту идею, мы внимательно рассмотрим нематериальные инвестиции разных фирм и отраслей в главе 5. Сетевые эффекты и увеличивающиеся различия в производительности информационных технологий также могут повысить эффективный масштаб деятельности ведущих фирм, что ведет к более высокой концентрации.

Устойчивость рыночных долей

Экономисты, специализирующиеся на изучении отраслевых рынков и антимонопольного регулирования, справедливо жалуются на использование отраслевого HHI для измерения концентрации. Действительно, мы указывали на ограниченность HHI в главе 2 и обсуждали случаи, когда этот индикатор может привести к ошибочным выводам о состоянии отрасли. С другой стороны, нет смысла полностью игнорировать рыночные доли на отраслевом уровне, потому что во многих случаях они действительно предоставляют полезную информацию.

Матиас Коваррубиас, Герман Гутиеррес и я (Covarrubias, Gutiérrez and Philippon, 2019) предложили альтернативный, более динамический индикатор конкуренции. Вместо того чтобы рассматривать концентрацию рыночных долей в определенный момент времени, мы проанализировали устойчивость рыночных долей в динамике.

Мы исходили из предположения, что положение лидера в конкурентной отрасли неустойчиво. Представьте себе отрасль из пяти фирм. В определенный год одна фирма доминирует и располагает долей рынка в 60 %, в то время как остальные четыре фирмы имеют только по 10 % рынка каждая. Это похоже на концентрированную отрасль – ее HHI составляет 4000, что гораздо выше порога «высокой концентрации» в 2500. Но теперь представьте себе, что каждые два года или около того лидера сменяет один из его конкурентов. Это может быть связано с тем, что эти пять фирм постоянно пытаются внедрить инновации и опередить друг друга, а одна из них в этом преуспевает в среднем каждые два года. Наличие подобного динамического круговорота радикально изменило бы картину. Мы бы сказали, что данная отрасль на самом деле вполне конкурентна, потому что доминирование лидера неустойчиво, а его рыночная доля временна. Наибольшее значение имеет круговорот лидеров.

Вместе с Гутиерресом мы разработали два основанных на этой идее показателя. Первый учитывает кругооборот лидеров, а второй – перегруппировку фирм. Наш первый индикатор работает следующим образом – если в настоящее время фирма является одним из лидеров отрасли, то есть входит в число четырех крупнейших фирм по прибыли или по рыночной доле, то какова вероятность того, что она сохранит свои позиции на протяжении ближайших трех лет? Результаты наших расчетов представлены на рис. 3.2. На этом графике вы можете увидеть, что в девяностые годы вероятность смены лидера составляла около 45 %. В то время шансы остаться хозяином положения более трех лет были едва ли больше, чем пятьдесят на пятьдесят. Сегодня вероятность смены лидера за три года составляет всего 30 %. Иными словами, в настоящее время у лидеров меньше поводов для беспокойства, чем двадцать лет назад.

Наш второй индикатор использует сходную идею перегруппировки. Мы ранжируем фирмы по рыночной ценности или доходам за определенный год, а затем осуществляем то же ранжирование спустя пять лет. Затем мы вычисляем корреляцию этих двух рейтингов. Если корреляция между двумя ранжированными рядами равна единице, то это означает, что относительное положение фирм за пять лет вообще не изменилось. Если она равна нулю, то это означает, что в отрасли произошла полная перегруппировка. Отсюда перегруппировка определяется как единица минус ранговая корреляция. На рис. 3.3 показано, что за последние двадцать лет перегруппировка уменьшилась. Рыночные доли стали более устойчивыми. Вы можете с большей легкостью предсказать, кто будет на вершине через пять лет. Ответ прост – те же фирмы, что и сегодня.

РИСУНОК 3.2. Кругооборот лидеров

Выводы, которые можно сделать из рис. 3.2 и 3.3, не согласуются с тем, что большинство людей думает о конкуренции. Если вернуться к нашим шести гипотезам, то можно сказать, что данные рис. 3.2 и 3.3 исключают в качестве объяснения более низкие затраты на поиск, потому что эта гипотеза предсказывает противоположную картину. Согласно гипотезе более низких затрат на поиск, небольшие изменения в производительности или инновациях приводят к значительному изменению рыночных долей. Вместо этого мы видим их растущую устойчивость и стабильность.

РИСУНОК 3.3. Перегруппировка фирм

Данные рис. 3.2 и 3.3 соответствуют гипотезе снижения конкуренции на национальном рынке. Также они согласуются с гипотезами возникновения фирм-суперзвезд и роли нематериальных активов, если предположить, что сравнительные преимущества лидеров стали более устойчивыми. Однако причины этого неясны. Я часто слышал аргументы о том, что нематериальные активы подвержены более высокой возрастающей отдаче от масштаба, чем материальные активы, но не видел убедительных доказательств того, что это так. На самом деле, как я покажу позже, стандартные оценки отдачи от масштаба не сильно изменились за последние двадцать лет. Но на данный момент мы можем просто признать, что рисунки 3.2 и 3.3 могут соответствовать растущей устойчивости звездного статуса фирм.

Давайте продолжим наше исследование, обратившись к прибыли. Гипотезы возникновения фирм-суперзвезд и снижения внутренней конкуренции предсказывают рост прибыли. Гипотеза глобализации предсказывает снижение прибыли фирм, подверженных глобальной конкуренции. Гипотеза «много шума» предсказывает отсутствие систематической связи между концентрацией и прибылью. Таким образом, анализ рентабельности продаж может помочь нам разобраться в этих гипотезах.

Рентабельность продаж и выплаты акционерам

Давайте теперь внимательно изучим прибыль американских фирм. Как и в других случаях, это можно сделать на основе нескольких показателей и нескольких источников данных. Рентабельность продаж можно сравнить с нормой прибыли, а данные можно анализировать на национальном уровне или на уровне отдельных фирм. Ключевые понятия анализируются во вставке 3.1.

На рис. 3.4 представлено отношение прибыли корпораций после налогообложения к ВВП на основе национальной статистики США. Доля прибыли в ВВП меняется в зависимости от экономического цикла, поэтому можно заметить ее спад в период большинства рецессий, таких как четвертый квартал 2000 года или четвертый квартал 2008 года. Но можно также увидеть, что на пятидесятилетнем отрезке времени доля прибыли остается стабильной – стационарной, если использовать точный термин – около 6 или 7 %, со времен окончания Второй мировой войны и до конца XX века. Однако за последние два десятилетия прибыль опережала экономический рост, а доля прибыли после налогообложения в ВВП возросла примерно до 10 %. Это говорит о том, что изменилось что-то фундаментальное. К аналогичному выводу можно прийти, если вычислить рентабельность продаж на основе данных на уровне отдельных фирм. Используя данные Compustat и Центра исследований цен на ценные бумаги, Густаво Груллон, Елена Ларкин и Рони Майкли показывают (Grullon, Larkin, and Michaely, 2019), что отношение текущих доходов после амортизации (но до налогообложения) к продажам составляло около 10 % с 1970 по 2000 год, а затем увеличилось до 12 % после 2000 года.

ВСТАВКА 3.1

Прибыль, рентабельность, дивиденды и выкуп акций

Рассмотрим следующий условный пример фирмы. Фирма начинает год с капиталом (активами) стоимостью 100 долларов. Ее годовая выручка составляет 150 долларов, а валовая операционная прибыль – 15 долларов. В процессе ведения бизнеса ценность ее капитала уменьшается на 5 %. Фирма инвестирует 7 долларов, 5 из которых направляются на амортизацию.

Валовая рентабельность этой фирмы составляет 10 %. Она представляет собой отношение двух потоков – операционной прибыли (15 долларов) к выручке (150 долларов). Прибыль за вычетом амортизации составляет 10 долларов, а чистая рентабельность, соответственно, 6,67 %.

Норма прибыли этой фирмы составляет 10 %. Она представляет собой отношение прибыли после амортизации (10 долларов) к стоимости капитала в начале года (100 долларов). Налог на чистую прибыль нашей фирмы составляет 30 %. В результате у нее остается 7 долларов дохода после налогов и амортизации.

После уплаты налогов и замены амортизированных активов фирма должна решить, что делать с оставшимися деньгами. Она может либо инвестировать их для увеличения своего капитала, либо выплатить их своим владельцам, акционерам. Если фирма принимает решение выплатить 5 долларов, то коэффициент выплаты составляет 5 %. Это отношение потока дивидендов (5 долларов) к запасу капитала (100 долларов). Выплаты акционерам можно осуществить двумя способами. Акционеры могут получать дивиденды – в этом случае, проще говоря, фирма выписывает чек каждому акционеру. Если наша условная фирма имеет 100 акций в обращении, то на каждую акцию выплачивается 5 центов. Зачастую акционеры избегают получения денежных выплат, что объясняется различными налоговыми и бухгалтерскими соображениями, и, как правило, отдают предпочтение приросту капитала. Вместо того чтобы посылать 100 чеков по 5 центов каждый, фирма может потратить 5 долларов на выкуп собственных акций. В этом случае акционеры получают свои выплаты в результате роста стоимости акций. В нашем простом примере между дивидендами и выкупом акций нет различий. Некоторые различия возникают в более сложных и реалистичных случаях (например, когда менеджерам предоставляются опционы на акции). Однако всегда полезно исходить из предпосылки, что дивиденды и выкуп акций в основном эквивалентны.

Наконец, фирма инвестирует 2 доллара в дополнение к замене амортизированных активов на 5 долларов. Валовые инвестиции фирмы составят 7 долларов, а чистые 2 доллара. Коэффициент чистых инвестиций фирмы составит 2 %. Это означает, что основной капитал этой фирмы вырастет на 2 %, а ее активы в начале следующего года будут стоить 102 доллара. Располагая большими активами, она сможет больше нанимать и производить в следующем году. Очевидно, что коэффициент чистых инвестиций имеет решающее значение для реального экономического роста, что мы обсудим в главе 4.

Другим естественным способом изучения прибыли является сравнение ее с активами. Если мы рассмотрим долю прибыли, которая выплачивается инвесторам, то это придаст нашим индикаторам прибыли дополнительное значение. На рис. 3.5 показаны общие размеры выплат американских корпораций из базы данных Compustat, как в виде дивидендов, так и в виде выкупа акций. Уровень выплат существенно вырос, в первую очередь за счет выкупа акций. Этот рост настолько велик, что фирмы теперь каждый год выкупают до 3 % балансовой стоимости своих активов.

Теперь у нас есть два набора фактов – рыночные доли стали более концентрированными и устойчивыми, а прибыль увеличилась. Следующий естественный вопрос – связаны ли эти два набора фактов, видим ли мы более высокие прибыли именно в тех отраслях, где мы видим большую концентрацию? Ответ на этот вопрос положителен. Рост прибыли систематически связан с увеличением концентрации, как это показано в работах Груллона, Хунда и Уэстона (Grullon, Hund, and Weston, 2018), а также Гутьерреса и Филиппона (Gutiérrez and Philippon, 2017). В тех отраслях, где концентрация увеличивается, растет и норма прибыли, а в стабильных отраслях нет. Отсюда следует, что наши индикаторы концентрации, несмотря на все их недостатки и ограничения, фиксируют нечто реальное, и это исключает гипотезу «много шума из ничего».

Теперь давайте обратимся к воздействию международной торговли. Данные, представленные на рис. 3.5, не согласуются с тем утверждением, что глобализация стала доминирующей силой для всей экономики США. Проще говоря, те предприятия, которые борются с иностранной конкуренцией и вынуждены поэтому консолидироваться, не станут увеличивать выплаты своим акционерам. Тот факт, что выплаты увеличились, говорит о том, что многие фирмы располагают свободными деньгами. Сказанное, конечно, не означает, что глобализация не оказывает критического воздействия на некоторые отрасли, особенно на те, которые сильно подвержены иностранной конкуренции со стороны Китая.

РИСУНОК 3.4. Доля прибыли корпораций в ВВП. Корпоративная прибыль после налогообложения с корректировкой оценки запасов и амортизации, ежеквартально, с учетом сезонных колебаний.

ИСТОЧНИК: FRED.

РИСУНОК 3.5. Выкуп акций и выплаты. Корпорации США по данным Compustat. При включении иностранных корпораций данные аналогичны. В 1982 году Комиссия по ценным бумагам и биржам США ввела правило 10b-18, которое позволяет компаниям выкупать свои акции на открытом рынке без регулятивных ограничений. За этим последовало значительное увеличение выкупов.

Китайский шок

Индекс HHI отрасли представляет собой национальный индикатор, который ориентирован на отечественные фирмы. Данный индекс можно критиковать как за то, что он слишком широк, так и за то, что он слишком узок. Мы уже обсуждали критику HHI за его широту, так как он измеряет концентрацию во всей отрасли, тогда как на самом деле она происходит на местном уровне. Более интересна критика узости национального HHI в условиях глобальной конкуренции. Когда иностранные фирмы вытесняют местные с рынка, конкуренция явно возрастает, но национальные показатели концентрации, рассчитанные с учетом выживших фирм, вполне могут увеличиться. Это серьезный вопрос.

Яркий пример представляет явление, которое экономисты стали называть китайским шоком. Китай стал членом Всемирной торговой организации 11 декабря 2001 года в результате длительных переговоров. Вступление Китая в ВТО стало значительным шагом к его интеграции в мировую экономику. По оценкам Дарона Асемоглу и его соавторов (Acemoglu et al., 2016), конкуренция с китайским импортом стала основной причиной сокращения занятости в промышленности США в 2000-е годы.

Импорт из Китая в США стал расти с начала 1990-х годов, а в 2000-е годы этот рост ускорился. Воздействие китайского импорта на различные отрасли американской экономики неодинаково. Один эффект особенно интересен для нас. До 2000 года Китай не считался рыночной экономикой. В соответствии с Законом Смута – Хоули о тарифе 1930 года, страны с нерыночной экономикой исключены из режима нормальных торговых отношений (Normal Trade Relations – NTR), то есть их товары подпадают под действие относительно высокого тарифа. Начиная с 1980-х годов президенты США стали предоставлять Китаю тариф NTR, но он должен были ежегодно подтверждаться конгрессом. Всегда существовала возможность, что без одобрения конгресса ставки тарифа снова подскочат до уровня, установленного в 1930-х годах. Это привело к существенной неопределенности в отношении будущих тарифных ставок, что ограничивало инвестиции как американских, так и китайских фирм, как это объясняется авторитетными экономистами Джастином Р. Пирсом и Питером К. Шоттом (Pierce and Schott, 2016). Некоторые отрасли неопределенность затрагивала больше, потому что их тарифы 1930-х годов были особенно высоки. Переход от ежегодно возобновляемого к постоянному тарифу NTR можно оценить как «разрыв NTR», который представляет разницу между ставками при отсутствии режима NTR и при его наличии.

В 2000 году Китаю был предоставлен в США режим постоянных нормальных торговых отношений, который вступил в силу в декабре 2001 года. Это устранило неопределенность в отношении тарифа, что было особенно выгодно для отраслей с большими разрывами NTR. Действительно, Пирс и Шотт показывают, что в отраслях с большими разрывами NTR произошел более значительный рост китайского импорта, а также более значительное снижение занятости в США.

Давайте теперь изучим воздействие китайского импорта на конкуренцию в различных отраслях американской промышленности. Разделим эти отрасли в соответствии с их подверженностью китайскому шоку, определяемому проникновением импорта из Китая. На рис. 3.6 показано нормализованное число фирм в отраслях с высоким и низким уровнем проникновения китайского импорта. Китайская конкуренция создает сильный эффект замещения. До его воздействия в обеих группах наблюдались сходные тенденции, в том числе во время бума доткомов, но после 2000 года ситуация меняется. К 2015 году число фирм в промышленных отраслях с низким уровнем воздействие китайского импорта оказывается примерно на уровне 1991 года, а в отраслях с его высоким воздействием – на 40 % меньше.

На рис. 3.6 представлены данные только по промышленному сектору, в котором занята относительно небольшая (и снижающаяся) доля населения. Однако этот рисунок ясно показывает, что в этой ограниченной области гипотеза глобализации подтверждается. Поэтому мы должны принимать ее во внимание.

Идеальный индикатор конкуренции должен покрывать всю экономику и учитывать иностранную конкуренцию[21]. Когда мы учитываем иностранную конкуренцию, то обнаруживаем, что концентрация в американской промышленности остается стабильной (см. Covarrubias, Gutiérrez, and Philippon, 2019). Однако для экономики в целом мы все же наблюдаем рост концентрации, хотя и более приглушенный, если мы принимаем во внимание иностранную конкуренцию.

Международная торговля и конкуренция взаимодействуют во многих увлекательных отношениях. В главе 5 мы увидим, как иностранная конкуренция иногда применяется для оправдания сомнительных слияний на национальном рынке.

РИСУНОК 3.6. Китайский шок и число активных фирм в промышленности США. 1991 год принят за единицу. Годовые данные. Классификация на «высокое» (выше медианного) и «низкое» (ниже медианного) воздействие Китая основана на проникновении импорта с 1991 по 2011 год.

ИСТОЧНИК: Compustat, данные о фирмах; UN Comtrade, данные об импорте.

Концентрация, укрепление и прибыль

Мы продемонстрировали два важных и взаимосвязанных набора фактов. В большинстве американских отраслей рыночные доли стали более концентрированными и устойчивыми. Лидерству в этих отраслях с меньшей вероятностью, чем двадцать лет назад, может быть брошен вызов. Фирмы-лидеры с меньшей вероятностью могут быть заменены. Одновременно выросла их прибыль.

Различные теории произошедшего мы классифицировали по нескольким общим гипотезам. Проанализированные нами данные позволили сузить этот набор до трех гипотез – консолидации, вызванной иностранной конкуренцией, повышения эффективности лидеров, возможно, обусловленное нематериальными активами или снижением конкуренции на национальном рынке. Мы показали, что глобализация представляет сильное объяснение тенденций, наблюдаемых в промышленном секторе и в отраслях, подверженных иностранной конкуренции в более широком смысле. Для остальной экономики, однако, у нас остаются в качестве ведущих теорий гипотезы фирм-суперзвезд, снижения конкуренции на национальном рынке и нематериальных активов.

Рост концентрации и повышение прибыльности могут объяснить две гипотезы – возникновения фирм-суперзвезд и снижения внутренней конкуренции. Эти гипотезы дают противоположные прогнозы в отношении экономического роста и общественного благосостояния. Можно ли их отделить друг от друга? Мы сделаем это в два этапа. В главе 4 мы рассмотрим инвестиции и занятость. В главе 5 мы изучим проникновение и выход с рынка, а также слияния, чтобы понять, как происходит концентрация.

Глава 4

Снижение инвестиций и производительности

В главе 3 мы продемонстрировали, что за последние двадцать лет отраслевые рынки экономики США стали более концентрированны. Рыночные доли лидеров стали более устойчивы, а их прибыли возросли. Подобная тенденция характерна для всех отраслей, которые не сильно подвержены иностранной конкуренции, то есть для большей части экономики за исключением около половины производственного сектора.

Мы обосновали, что у этого есть два основных объяснения. Первое заключается в том, что отраслевые лидеры становятся все более эффективными, что, в свою очередь, ведет к росту их рыночных долей и прибыльности. Согласно данному представлению, которое мы назвали гипотезой возникновения фирм-суперзвезд, концентрация свидетельствует о положительном для экономики явлении. Второе возможное объяснение заключается в том, что на национальном уровне конкуренция снизилась, а лидеры укоренились на своих рынках. Контролируемым ими рыночным долям ничто не угрожает, в результате чего они получили возможность устанавливать высокие цены. Согласно данному представлению, которое мы назвали гипотезой снижения конкуренции на национальном рынке, концентрация свидетельствует об отрицательном явлении.

Представленные объяснения не исключают друг друга, поскольку лидеры одновременно могут стать и более эффективными, и более укоренившимися на своих рынках. Но эти объяснения имеют противоположные последствия для эффективности, экономического роста, общественного благосостояния и государственной политики. Данные, представленные нами ранее, не позволяют отдать предпочтение одному из этих объяснений. Значит, мы должны найти новые данные. В этой главе будет доказано, что ключ к пониманию движущих сил роста концентрации и прибыли дают инвестиционные решения фирм.

Согласно оптимистическому объяснению, концентрация является следствием повышения эффективности ведущих фирм. Для того чтобы индивидуальный успех оказал положительное воздействие на всю экономику, успешные предприятия должны привлекать больше ресурсов. Они должны нанимать больше работников и осуществлять больше инвестиций. Делают ли они это?

Инвестиции снижаются

Как можно увидеть на рис. 4.1, в последние годы инвестиции были низки относительно прибылей фирм. Этот рисунок показывает отношение чистых инвестиций (инвестиционные расходы минус амортизация) к чистой операционной прибыли (валовая прибыль минус амортизация). Именно чистые инвестиции имеют значение для экономического роста, потому что являются показателем изменения капитала от года к году.

На рис. 4.1 много чего происходит, поэтому давайте воспользуемся примером из главы 3, чтобы объяснить, что означают эти цифры. Напомним, что мы представляли себе фирму со следующей бухгалтерской информацией:

Валовая операционная прибыль данной фирмы составляет 15 долларов, а амортизация – 5 долларов. Соответственно, чистая операционная прибыль равна 10 долларам. Валовые инвестиции составляют 7 долларов, а чистые – 2 доллара. Отношение чистых инвестиций к чистой операционной прибыли составляет 20 %.

Подобная логика может быть применена и ко всей экономике США. В табл. 4.1 представлены сводные данные по текущему счету предпринимательского сектора в 2014 году. Сначала рассчитывается валовая добавленная стоимость, которая определяется как разница между стоимостью произведенных товаров и услуг (выпуском) и промежуточным потреблением, в которое включается стоимость сырья, материалов и энергии (затраты на электричество и тому подобное). В 2014 году валовая добавленная стоимость всех предприятий США составила 11,8 триллиона долларов, 8,6 из которых приходится на корпоративный сектор. Обозначим валовую добавленную стоимость как PY, то есть как произведение средней цены товаров и услуг (P) и количества проданных товаров и услуг (Y), последняя буква в учебниках по экономике используется для обозначения реальной добавленной стоимости или реального ВВП. Для создания этой добавленной стоимости предпринимательский сектор применил запас капитала (К) стоимостью в 21 триллион долларов. Запас основного капитала оценивается по «восстановительной стоимости». Иными словами, замена всех заводов, складов, компьютеров, транспортных средств и оборудования предприятий США обойдется в 21 триллион долларов. Производство изнашивает оборудование, здания и транспортные средства. Оборудование и программное обеспечение также могут быть изъяты из эксплуатации из-за устаревания. Сумма износа и устаревания называется потреблением основного капитала (consumption of fixed capital – CFK), или, проще говоря, амортизацией. Замена обесценившегося капитала в конце года обойдется в 1,6 триллиона долларов. Наконец, бизнес тратит деньги на заработную плату и другие вознаграждения своих сотрудников. Кроме того, предприятия платят налоги на производство. В результате у бизнеса остается чистая операционная прибыль в размере около 3,3 триллиона долларов. На увеличение капитала тратится 381 миллиард долларов. Именно это называется чистыми инвестициями.

РИСУНОК 4.1. Отношение чистых инвестиций к чистой операционной прибыли

ТАБЛИЦА 4.1

Движение фондов в предпринимательском секторе

ПРИМЕЧАНИЕ: Запас основного капитала оценивается по восстановительной стоимости.

В 2014 году соотношение чистого прироста основного капитала (381 миллиард долларов) к чистой операционной прибыли (3,311 миллиарда долларов) составило 11,5 %. Как видно из рис. 4.1, с 1962 по 2001 год среднее значение этого соотношения составляло 20 %, а с 2002 по 2015 год – всего 10 %. Другими словами, в первый из этих периодов фирмы обратно вкладывали в свой бизнес, увеличивая капитал, 20 центов с каждого доллара прибыли.

Фирма из нашего простого примера, осуществляя чистые инвестиции в 2 доллара и начав со 100 долларов, в следующем году будет иметь капитал в 102 доллара. Темп роста капитала составляет 2 %. Этот темп роста очень важен. С увеличением запаса капитала труд наемных работников становится более производительным, при этом растут также спрос на рабочую силу и заработная плата. В долгосрочной перспективе существует тенденция одинаковых темпов роста ВВП и запасов основного капитала.

В последние годы фирмы инвестируют обратно лишь немногим более 10 центов на каждый доллар прибыли. В результате рост производственного капитала замедлился. Из таблиц основных фондов, представленных на веб-сайте Бюро экономического анализа (табл. 4.2), мы видим, что темпы роста основного капитала корпоративных предприятий составляли в среднем 3,7 % в период с 1962 по 2001 год, а в период с 2002 по 2012 год – в среднем всего 1,9 %. Данная тенденция показана на рис. 4.2.

Как мы можем интерпретировать данный факт? Обязательно ли от него не стоит ожидать ничего хорошего? Возможно, фирмы просто реагируют на рыночные сигналы, говорящие им, что экономике сейчас не нужно больше капитала. Можем ли мы это выяснить? Да, можем, но сначала нам нужна некоторая теоретическая основа.

Почему фирмы инвестируют?

Целью инвестиций является создание (или замена) ценных активов длительного пользования. Именно таково точное определение инвестиций, используемое в экономической статистике[22]. Фирмы инвестируют в тех случаях, когда ощущают потребность в большем количестве активов длительного пользования. Это может произойти по двум причинам – в результате роста спроса и при наличии стремления к инновациям.

РИСУНОК 4.2. Снижения роста капитала. Темпы роста запасов капитала в корпоративном секторе

Когда спрос растет, фирмы обычно начинают с увеличения сверхурочной работы. Их сотрудники работают дольше, а коэффициент использования оборудования повышается. При устойчивом росте спроса фирмам необходимо нанимать больше капитала и рабочей силы.

Фирмы инвестируют, чтобы расширить свои производственные мощности и удовлетворить растущий спрос. Фирмы также инвестируют, чтобы расширить ассортимент и повысить качество своей продукции. В обоих случаях инвестиции позволяют фирмам увеличить прибыль в будущем. Но как же сегодняшние затраты? Можем ли мы сравнивать неопределенные будущие прибыли с известными текущими расходами? Вот тут-то и появляются финансы.

Инвестиции представляют собой обмен сегодняшних расходов на будущие прибыли. Поэтому решающую роль играет стоимость финансирования инвестиций. Инвестиции по самой своей природе представляют межвременной выбор. Вы должны решить, сколько потратить сегодня в надежде получить неопределенные выгоды в будущем. Чтобы оценить стоимость инвестиций, необходимо дисконтировать неопределенные будущие выплаты. Финансовые рынки позволяют вам делать именно это.

Рассмотрим следующий пример. Сегодня у вас есть возможность инвестировать в определенный проект, купив актив за 100 долларов. Вы ожидаете, что этот актив будет приносить 12 долларов годовой прибыли и обесцениваться на 6 долларов каждый год. После первого года, например, вы потратите на амортизацию 6 долларов и получите чистый доход в размере 6 долларов. После второго года произойдет то же самое. Каждый год актив генерирует 6 долларов. Доходность инвестиции составляет 6 % в год. Стоит ли вкладывать деньги в данный проект? Это зависит от ваших затрат на привлечение финансирования. Представьте, что для того, чтобы купить актив, вы одолжили 100 долларов. Если процентная ставка по кредиту меньше 6 %, то это прибыльная инвестиция. Предположим, что процентная ставка по вашему кредиту составляет 5 %. Вы выплачиваете 5 долларов в год, а ваш чистый доход после уплаты процентов составляет один доллар в год. При ставке 5 % мы говорим, что чистая приведенная стоимость (net present value – NPV) данной инвестиции положительна. Постоянный доход в размере 6 долларов, дисконтированных на 5 %, стоит 6 / 0,05 = 120 долларов. NPV составляет 120 − 100 = 20 долларов. NPV зависит от стоимости финансирования. Если бы стоимость финансирования составляла 7, а не 5 %, то NPV была бы отрицательна. Постоянный доход в размере 6 долларов, дисконтированных на 5 %, стоит 85,7 доллара. В этом случае NPV примет отрицательное значение (14,28 долларов), и вы откажетесь от инвестиции.

Таким образом, принятие инвестиционного решения требует сложного дисконтирования неопределенных будущих денежных потоков, а также сравнения их с текущими затратами на приобретение нового капитала. Как эти решения могут быть приняты для всей экономики, с тысячами предприятий, сотнями миллиардов долларов денежных потоков и инвестиционных затрат? Как можно делать прогнозы не только на год вперед, но и на два, пять, десять или двадцать лет?

Это кажется обескураживающей задачей, и именно такой она является. Однако если размышлять в правильном направлении и сделать некоторые допущения, то можно увидеть, что бухгалтеры вместе с трейдерами акций и облигаций уже сделали все за нас. В этом заключается гениальное озарение Нобелевского лауреата Джеймса Тобина, благодаря которому «размышлять в правильном направлении» нам позволяет коэффициент Тобина (q). Подробнее этот коэффициент объясняется во вставке 4.1.

Достижение Тобина заключается в том, что он доказал, что вся необходимая нам информация о фирме зашифрована в ее рыночной стоимости, по крайней мере, если речь идет о классических инвестиционных решениях. Если бухгалтеры хорошо выполняют свою работу, то мы можем измерить восстановительную стоимость основных фондов фирмы. Если инвесторы хорошо выполняют свою работу, то мы можем измерить возникающую на основе этих основных фондов рыночную стоимость фирмы. Разницу между рыночной стоимостью и восстановительной стоимостью представляет NPV фирмы. Коэффициент Тобина (q) – это отношение рыночной стоимости фирмы к восстановительной стоимости ее активов. Если q больше единицы, то масштаб фирмы должен быть увеличен, потому что каждый дополнительный доллар капитальных затрат стоит q долларов. Коэффициент Тобина дает много информации. В частности, он отражает ожидания относительно неопределенной прибыли в будущем, а также затраты на привлечение финансирования. Стоимость финансирования напрямую отражается на рыночной стоимости. Если наступает кризис и инвесторы начинают паниковать, то вы сразу же видите, что стоимость финансирования растет, рыночная стоимость падает, а вместе с ней и инвестиции. Если инвесторы настроены оптимистично, то вы видите обратное.

ВСТАВКА 4.1

Коэффициент Тобина и фундаментальный закон инвестирования

Давайте вернемся к нашему простому примеру фирмы, восстановительная стоимость основного капитала которой составляет 100 долларов. Фирма выплачивает акционерам 5 долларов в год и тратит 2 доллара на чистые инвестиции. Представьте себе, что фирма финансируется только за счет собственного капитала. У этой фирмы 100 акций, а инвесторы оценивают каждую акцию в 1,10 доллара, поэтому рыночная стоимость фирмы составляет 110 долларов. Акционеры владеют капиталом, а также всей будущей прибылью фирмы.

Коэффициент Тобина (q) – это отношение рыночной стоимости фирмы (110 долларов) к восстановительной стоимости ее капитала (100 долларов). Соответственно, для нашей фирмы q = 1,1. Согласно теории Тобина, когда q выше единицы, фирма должна инвестировать, так как в этом случае рынок оценивает каждый дополнительный доллар капитала больше чем на доллар. Увеличивая свой капитал, то есть инвестируя, фирма создает новую стоимость.

Как быстро фирма должна инвестировать? Наша фирма может решить увеличить свой основной капитал до 110 долларов за один год, но это сложно, так как требует больших инвестиций и преодоления значительных препятствий. Установка нового оборудования – дело дорогостоящее и трудоемкое, поэтому имеет смысл реализовать инвестиционный план в течение нескольких лет. В целом годовая норма инвестиций должна следовать этой формуле:

прирост основного капитала (чистые инвестиции) = = (q − 1) / время инвестирования

Данное уравнение представляет фундаментальный закон инвестирования. Фирма из нашего примера установила в качестве срока инвестирования период в пять лет. Поскольку q − 1 = 0,1, то для этого периода она выбирала ставку инвестиций 0,1 / 5 = 2 %. Наша фирма будет расти медленно, чтобы минимизировать затраты, связанные с наладкой нового оборудования.

В первый год она инвестирует 2 %. В следующем году (если ничего не изменится) коэффициент Тобина для этой фирмы составит 110/102, поэтому она инвестирует 0,08 / 5 = 1,6 %. Через год после этого коэффициент Тобина будет равен 110/103,6, и фирма инвестирует 1,2 %. Потребуется несколько больше четырех лет, чтобы достичь балансовой стоимости активов в 105 долларов. В конечном итоге фирма никогда не достигнет 110 долларов, но будет приближаться к этой цифре с каждым годом.

До сих пор мы предполагали, что фирма выпускает только акции, но теория Тобина также применима и к тому случаю, когда фирма финансируется также и за счет выпуска облигаций. Для этого необходимо сложить стоимость акций и стоимость облигаций, чтобы получить общую рыночную стоимость фирмы. Представьте себе, что наша фирма выпустила несколько облигаций, в результате стоимость выпущенных акций составляет 80 долларов, а стоимость выпущенных облигаций – 30 долларов. Держатели облигаций и акционеры владеют капиталом и будущей прибылью фирмы совместно. Соответственно, общая рыночная стоимость составляет $80 + $30 = $110, а коэффициент Тобина равен 1,1.

Насколько успешно коэффициент Тобина применяется для оценки инвестиционного процесса на практике? Это зависит от трех основных факторов. Во-первых, необходимо правильно оценить капитал и инвестиции, учитывая, в частности, нематериальные активы. Для этого применяются, например, методы Питерса и Тейлора (Peters and Taylor, 2016). Во-вторых, коэффициент Тобина предполагает, что рынок рационален или, по крайней мере, что менеджеры, принимающие инвестиционные решения, и инвесторы, оценивающие акции, разделяют основные принципы правильной оценки фирмы. Рыночные пузыри (интернет-стартапы конца 1990-х годов, криптовалюты в наше время) препятствуют этому процессу. В-третьих, и это самое важное, теория Тобина предполагает, что фирмы действуют в конкурентных отраслях. Если фирмы обладают рыночной властью, они не станут инвестировать, чтобы q стал равен единице. Они ограничат свою экспансию, чтобы поддерживать относительно высокие цены, а q останется выше единицы. Иными словами, снижение конкуренции будет проявляться как увеличение разрыва между коэффициентом Тобина и инвестициями. Именно на это указывают нам имеющиеся данные.

Рост инвестиционного разрыва

Давайте приведем нашу теорию в действие. На рис. 4.3 показаны коэффициент Тобина и уровень инвестиций. Коэффициент Тобина был масштабирован, чтобы его можно было поместить на тот же график. Вы можете видеть, что, как и предсказывает фундаментальный закон инвестирования, представленные два ряда сильно коррелируют, то есть движутся вверх и вниз вместе. Но вы также можете видеть, что после 2000 года уровень инвестиций оказывается ниже, чем это можно было бы предсказать, основываясь на коэффициенте Тобина. Фактически, если мы вычислим остаточную разницу между уровнем инвестиций и коэффициентом Тобина, то обнаружим, что к 2015 году запас капитала оказывается примерно на 10 % ниже, чем он должен быть[23].

РИСУНОК 4.3. Коэффициент Тобина и инвестиции. Коэффициент Тобина определяется как отношение рыночной стоимости нефинансовых частных предприятий к восстановительной стоимости капитала. Чистые инвестиции – это инвестиции за вычетом амортизации, превышающей восстановительную стоимость капитала. Скорректированная стоимость – это прогнозируемая коэффициентом Тобина величина инвестиций в начале каждого года.

ИСТОЧНИК: ВЕА.

Данный факт очень интересен для нас, потому что именно его предсказывает гипотеза убывающей конкуренции. Причина интуитивно понятна. Когда в отрасли q выше единицы, это означает, что предприятия данной отрасли получают монопольную ренту. Если отрасль конкурентна, то подобная рента должна исчезнуть, поскольку либо действующие фирмы расширятся (как в нашем примере), либо появятся новые фирмы. С течением времени запас капитала будет возрастать и q будет стремиться к единице. С другой стороны, если конкуренция в отрасли отсутствует, то инвестиции будут расти медленнее, а q останется на уровне выше единицы. Если вы считаете, что внутренняя конкуренция в экономике США снизилась, то вы должны ожидать роста разрыва между коэффициентом Тобина и инвестициями, что и показывают данные на рис. 4.3. Этот рисунок подтверждает гипотезу о том, что в США наблюдается снижение внутренней конкуренции.

Таким образом, мы видим, что агрегированные данные свидетельствуют о росте разрыва между коэффициентом Тобина и инвестициями. Однако мы можем пойти гораздо дальше. Как мы уже обсуждали в предыдущих главах, в некоторых отраслях концентрация возросла больше, чем в других. Если гипотеза о снижении конкуренции верна, то можно ожидать, что в основном разрыв между коэффициентом Тобина и инвестициями происходит в концентрирующихся отраслях.

Как показывает рисунок 4.4, именно это мы и наблюдаем. На этом рисунке мы разделили отрасли на две группы, в зависимости от эволюции их HHI. Одна группа включает в себя те десять отраслей, где значение HHI увеличилось больше всего, а другая группа – десять отраслей, где HHI увеличился меньше всего (как выяснилось, значения HHI в этой группе остались примерно постоянными). Затем мы оценили фундаментальный закон инвестирования для обеих групп отраслей и вычислили инвестиционный разрыв, суммарное значение которого представлено на рисунке. Вы можете видеть, что разрыв практически равен нулю для тех отраслей, где концентрация не изменялась, и более 20 % для тех отраслей, где она росла. В среднем это соответствует показанному выше совокупному кумулятивному разрыву в 10 %. Ключевой момент заключается в том, что агрегированные данные о росте инвестиционного разрыва полностью определяются теми отраслями, где концентрация растет.

Данные на рис. 4.4 противоречат основным положениям гипотезы возникновения фирм-суперзвезд. Исторические свидетельства говорят о том, что успешные фирмы и отрасли поддерживают высокий уровень инвестиций. Если бы концентрация была признаком эффективности, то мы ожидали бы увидеть больше инвестиций в концентрирующиеся отрасли. На рис. 4.4 показано, что наблюдается прямо противоположное.

РИСУНОК 4.4. Концентрация и инвестиционный разрыв. Годовые данные. Мы используем десять отраслей с наибольшим и наименьшим относительным изменением индексов HHI с поправкой на импорт. На рисунке показан совокупный потенциальный разрыв капитала (в процентах от основного капитала) соответствующих отраслей.

ИСТОЧНИК: Gutiérrez and Philippon, 2017.

В моей статье, написанной совместно с Германом Гутьерресом, также обнаружена отрицательная связь между концентрацией и инвестициями для отдельных фирм. Мы выяснили, что доля инвестиций и капитала лидеров отрасли снизилась, в то время как их рентабельность увеличилась. Это опровергает предсказания, которые можно сделать исходя из гипотезы возникновения фирм-суперзвезд, так как согласно этой гипотезе, по мере того как лидеры становятся более эффективными, они должны привлекать больше ресурсов. Эффективные фирмы обычно расширяются, нанимая больше капитала и рабочей силы. Однако в последние годы фирмы-лидеры делали прямо противоположное, то есть именно то, что предсказала бы гипотеза о снижении конкуренции. Вместе с тем существует возможность того, что измерение инвестиций и производительности сильно искажены, в этом случае гипотеза фирм-суперзвезд могла бы действовать. Давайте рассмотрим эту возможность.

Инвестиции в нематериальные активы

До сих пор наше обсуждение предполагало, что мы правильно измеряем инвестиции или, по крайней мере, что качество наших измерений не снижается с течением времени. Существует два вида инвестиций – материальные и нематериальные. В главе 3 мы отметили гипотезу Николя Крузе и Дженис Эберли, согласно которой обсуждаемые нами тенденции могут быть частично обусловлены нематериальными инвестициями. Некоторые фирмы могут отличаться особенно высоким накоплением нематериальных активов. Это может дать им высокую прибыль и защитить их от конкуренции.

Материальные инвестиции легко измерить – больше машин, больше компьютеров, больше рабочих, больше складов, больше заводов, больше транспортных средств. Но измерить инновационные инвестиции гораздо сложнее. Фирмы могут инвестировать в разработку новых товаров и услуг или в систематическое совершенствование существующих. Некоторые из этих расходов записываются в категорию «исследования и разработки». Однако далеко не все.

Когда мы занимаемся измерением инвестиций, то сталкиваемся с важным различием между материальными и нематериальными инвестициями. Значительная часть современного капитала нематериальна. Она включает в себя патенты, программное обеспечение, химические формулы, базы данных, художественные произведения, специальную подготовку сотрудников, дизайн, бизнес-процессы и узнаваемость бренда. Нельзя забывать, что нематериальные активы – это не только информационные технологии. Некоторые нематериальные активы зависят от компьютеров – программного обеспечения и баз данных, а другие связаны с людьми, организациями и брендами. Нематериальные активы имеют столь же высокое значение и для классических, «старомодных» отраслей промышленности.

Экономисты довольно хорошо умеют измерять материальные инвестиции. Материальные активы обычно не производятся внутри фирмы, а приобретаются на рынке. Если фирме нужен новый грузовик, она покупает его у производителя грузовиков, но не конструирует его самостоятельно. В результате мы получаем цену сделки, которая легко доступна для измерения стоимости инвестиций. Кроме того, нам нетрудно согласиться с тем, что подобная сделка относится именно к инвестициям, а не к расходам. Цель инвестиционной сделки однозначна – грузовик относится к долгосрочным ценным активам, поэтому он четко подпадает под определение инвестиций.

Нематериальные инвестиции, с другой стороны, измерить труднее. Рассмотрим программное обеспечение. Если фирма приобретает определенную компьютерную программу, то подобная трансакция аналогична примеру с грузовиком. Это явно инвестиции. Но если фирма платит своим сотрудникам за написание программы, то формально это расходы на оплату труда. Статистические агентства знают об этой проблеме, поэтому они исследуют фирмы и строят показатели инвестиций в собственное программное обеспечение на основе заработной платы штатных программистов. Вы легко можете понять, почему это не такая надежная мера по сравнению с внешней покупкой.

Толчок к улучшению оценки нематериальных активов был дан в начале 2000-х годов группой экономистов, в которую входили Кэрол Коррадо, Даниэл Сихел, Чарльз Хультен и Джон Халтивангер (Corrado et al., 2005). Говоря в общем, они разделили нематериальные активы на три категории – компьютеризированную информацию, инновационную собственность и экономические компетенции. Компьютеризированная информация, которую корректно отнести к инвестициям, включает в себя разработку программного обеспечения и баз данных. При этом некоторые затраты на разработку баз данных в официальной отчетности могут отсутствовать. Затраты на исследования и разработки, патенты, разведку полезных ископаемых и авторское право, то есть все, что подпадает под категорию инновационной собственности, могут быть отнесены к инвестициям. При этом некоторые затраты на разработку дизайна и других продуктов также могут ускользнуть от официальной отчетности. Наконец, такие экономические компетенции, как обучение сотрудников, маркетинговые исследования и бизнес-процессы, могут вообще не попадать в отчетность.

Качество оценки нематериальных инвестиций может значительно варьироваться в зависимости от их категории. Например, измерить экономические компетенции очень трудно. Причина этого довольно ясна – они возникают в результате предпринимаемых внутри фирмы усилий, вклад которых в создание долгосрочных активов неоднозначен. Компьютеризированная информация обычно измеряется правильно, хотя созданное фирмой программное обеспечение уловить сложнее.

Данные, приведенные в табл. 4.1 и на рис. 4.1, включают как материальные, так и нематериальные инвестиции. Отмеченное там снижение инвестиций относится к сумме двух их видов. Одновременно важно отметить, что в структуре инвестиций произошел сдвиг от материальных к нематериальным активам. Если мы изучим две эти категории по отдельности, то увидим, что в последние годы снизился уровень как материальных, так и нематериальных инвестиций, но снижение нематериальных инвестиций было слабее[24].

Данные свидетельствуют о том, что с 2000 года уровень нематериальных инвестиций снизился меньше, чем уровень материальных инвестиций. Таблицы основных фондов, составляемые Бюро экономического анализа, показывают снижение темпов роста запасов продуктов интеллектуальной собственности с 2000 года, как вы это можете увидеть на рис. 4.5. В период с 1962 по 2000 год средний темп роста запасов нематериального капитала составлял 6,2 %, а в период с 2001 по 2016 год этот показатель составлял всего 3,9 %. Соответствующие показатели по зданиям и сооружениям снизились с 4,9 до 2,9 %, а по оборудованию – с 2,6 до 0,9 %.

РИСУНОК 4.5. Рост запасов нематериального капитала (продукты интеллектуальной собственности)

Нематериальные инвестиции сократились не так сильно, как материальные. Вместе с тем исследователи, использующие более широкие определения нематериального капитала, чем официальные таблицы Бюро экономического анализа, обнаруживают еще более слабое снижение. Однако маловероятно, что особенности подсчета данных могут повлиять на общий результат. Одна из причин этого заключается в том, что статистические агентства со временем совершенствуют свои методы измерения нематериальных инвестиций. Несомненно, что мы измеряем запасы продуктов интеллектуальной собственности лучше, чем двадцать лет назад. Более того, если вы считаете, что государственные учреждения слишком консервативны в своем отношении к нематериальным инвестициям, то можете принять свои собственные определения на уровне фирмы. Мы с Гутьерресом сделали это, и даже используя самый радикальный подход, все равно обнаружили инвестиционный разрыв[25].

Таким образом, мы нашли подтверждение гипотезе о нематериальных активах. В структуре капитала произошел сдвиг в пользу нематериальных активов, для которых инвестиционный разрыв меньше, чем для материальных. Вместе с тем основной бум нематериальных инвестиций пришелся на конец девяностых годов, а в последние годы такие инвестиции снизились – возможно, их уровень стал не столь низким, как уровень материальных инвестиций, но определенно он недостаточен, чтобы продвигать экономику вперед.

Производительность

Возможно, самый прямой прогноз, который можно сделать на основе гипотезы возникновения фирм-суперзвезд, заключается в том, что концентрация должна быть связана с сильным ростом производительности. Согласно этой гипотезе, концентрация отражает эффективное увеличение масштабов деятельности. Следовательно, на основе этой гипотезы можно сделать ключевой прогноз о том, что концентрация приводит к росту производительности на отраслевом уровне, поскольку она происходит за счет расширения фирм с самой высокой производительностью. Такое случалось и в прошлом. В главе 2 мы обсуждали пример розничной торговли в девяностые годы. В течение этого десятилетия розничная торговля стала значительно более концентрированной и производительной.

Однако девяностые годы давно прошли. Представляет ли развитие фирм-суперзвезд основную движущую силу концентрации, как предполагают Дэвид Аутор, Дэвид Дорн, Лоуренс Кац, Кристина Паттерсон и Джон Ван Ринен (Autor et al., 2017)? Чтобы проверить эту идею, Матиас Коваррубиас, Герман Гутьеррес и я (Covarrubias, Gutiérrez and Philippon, 2019) изучили взаимосвязь между изменениями концентрации и изменениями совокупной факторной производительности (TFP) в различных отраслях в 1990-е и 2000-е годы. При этом мы применяли наши индикаторы концентрации, скорректировав их на международную торговлю, чтобы учесть иностранную конкуренцию и экспорт.

Наши выводы обобщены во вставке 4.2 и ее таблице, где обсуждается интерпретация различных чисел в статистических моделях. Мы обнаружили, что за последние двадцать лет соотношение между концентрацией и ростом производительности изменилось. В девяностые годы (1989–1999) эта связь была положительной. В тех отраслях, где концентрация росла быстрее, также быстрее росла и производительность. Теперь это уже не так. Фактически, в период с 2000 по 2015 год мы обнаружили отрицательную связь между изменениями концентрации и производительности (хотя данные несколько зашумлены).

Подобная тенденция характерна для всей экономики, а также обнаруживается в промышленном секторе, когда нам доступны более детализированные данные (уровень NAICS 6 – этот термин объясняется в посвященном отраслевой классификации разделе приложения). Позитивное и значимое соотношение между концентрацией и производительностью можно обнаружить только для периода с 1997 по 2002 год, но не после. Фактически, в период с 2007 по 2012 год это соотношение, по-видимому, было отрицательным, хотя данные противоречивы.

ВСТАВКА 4.2

Статистические модели

В табл. 4.2 представлены результаты пяти регрессий, то есть пяти статистических моделей. Правая половина таблицы посвящена экономике в целом, а левая половина – промышленному сектору.

ТАБЛИЦА 4.2

Результаты регрессии

ПРИМЕЧАНИЕ: Логарифмические изменения TFP и концентрации четырех крупнейших фирм. Стандартные ошибки указаны в квадратных скобках под коэффициентами. 97–02 означает, что выборка охватывает 1997–2002 годы. Подробнее см.: Covarrubias, Gutiérrez, and Philippon, 2019.

Давайте начнем с правой стороны таблицы, и я объясню все числа: (4) означает, что это четвертая модель. Она охватывает экономику в целом за период с 1989 по 1999 год. Коэффициент 0,14 означает, что в данной выборке увеличение доли рынка четырех ведущих фирм на один процент связано с ростом производительности на 0,14 %. Число ниже, в квадратных скобках, – это стандартная ошибка, которая измеряет точность нашей оценки. Стандартная ошибка 0,06 для коэффициента 0,14 означает, что значение данного эффекта в действительности может находиться где-то между 0,08 (0,14 − 0,06) и 0,20 (0,14 + 0,06). Когда коэффициент более чем в два раза превышает стандартную ошибку, рядом с ним ставится звездочка (*). Мы делаем это, чтобы показать, что мы вполне уверены в том, что коэффициент значимо положителен. На жаргоне эмпирической экономики мы говорим, что коэффициент статистически отличается от нуля. В колонке 2 вы видите коэффициент 0,01 со стандартной ошибкой 0,05. Это означает, что в этой выборке нет статистической связи между концентрацией и производительностью.

В нижней части таблицы содержится дополнительная справочная информация об использованных данных и количестве наблюдений. Включение фиксированных эффектов года (Y = yes) означает, что регрессия учитывает любой общий шок, который может одинаково воздействовать на все отрасли в любом данном году. Это важно, потому что экономика США в рассматриваемом периоде не была (и не является) статичной, в ней происходили подъемы и спады, пузыри на фондовом рынке или рынке жилья, террористические акты и финансовые кризисы. Таким образом, мы хотим убедиться, что наши результаты основаны именно на сравнении американских отраслей. Наконец, R² измеряет добротность подгонки модели. Для четвертой модели R² = 0,07. Это означает, что данный коэффициент фиксирует около 7 % изменений, которые мы видим в данных. Неудивительно, что есть много других факторов, которые влияют на рост производительности помимо концентрации, и также вероятно, что в данных довольно много ошибок измерения.

Подводя итоги, можно сказать, что данные за 1990-е годы подтверждают гипотезу фирм-суперзвезд, а за 2000-е – опровергают ее. Тем не менее есть еще один вызывающий беспокойство вопрос – правильно ли мы измеряем производительность?

Популярное у оптимистов новых технологий объяснение замедления экономики (замедления производительности и инвестиций) заключается в том, что мы неправильно оцениваем бесплатные блага, предоставляемые такими фирмами, как Google и Facebook, а также нематериальные инвестиции на их производство. Эта история звучит правдоподобно, но факты говорят о том, что подобные блага и инвестиции дают незначительный эффект. Лучшие из имеющихся исследований делают вывод, что ошибки в измерении вряд ли могут выступать объяснением не впечатляющего экономического роста в наше время. Как объясняет Чад Джонс (Jones, 2017), «исследования Бирна и соавторов (Byrne et al., 2016), а также Сиверсона (Syverson, 2017) приходят к выводу, что замедление настолько велико по отношению к значению „бесплатного“ сектора, что неправильное измерение, вероятно, объясняет его лишь незначительно»[26]. Я бы добавил к этому, что бесплатных вещей не бывает. Вспомним приведенную в главе 2 поговорку из Кремниевой долины: «если вы не платите, то вы не клиент, а продаваемый продукт». Подробнее бизнес-модели Apple, Amazon, Google, Facebook и Microsoft, а также их вклад в экономический рост мы рассмотрим в главе 13. Вместе с тем измерение цифровой экономики является активной областью научных исследований, и мы, вероятно, получим более точные оценки в ближайшем будущем. Например, Эрик Бриньольфссон и его соавторы (Brynjolfsson et al., 2019) недавно показали, что правильный учет бесплатных услуг Facebook может добавить от 5 до 10 базисных пунктов (от 0,05 до 0,1 %) к нашему показателю роста экономики США.

Слабые инвестиции и слабая производительность

Существующие тенденции роста инвестиций и производительности не согласуются с гипотезой возникновения фирм-суперзвезд, в соответствии с которой основной причиной увеличения концентрации является рост эффективности. Если бы концентрация отражала повышение эффективности, то мы увидели бы больший рост производительности там, где концентрация возрастает. Некоторые примеры этого мы видели в 1990-е годы, но в 2000-е произошло обратное. Эволюция производительности согласуется с инвестиционным выбором, который делают фирмы. Доля лидеров отрасли в инвестициях и капитале снизилась, а их рентабельность возросла. Учитывая, что лидеры в концентрирующихся отраслях не испытывают желания инвестировать и предпочитают увеличивать выплаты своим акционерам, неудивительно, что рост производительности столь не блестящ.

Глава 5

Провал свободного входа на рынок

В предыдущих главах мы увидели, что с конца девяностых годов большинство отраслей экономики США стали более концентрированными, их лидеры укрепились, а прибыль лидеров выросла.

Но как же на самом деле произошла эта концентрация? Концентрация возникает под воздействием равновесия двух основных сил – входа на рынок и роста новых фирм по сравнению с выходом и слиянием существующих фирм. Связь между концентрацией, с одной стороны, а также входом и выходом – с другой, может быть легко объяснена.

Мы будем изучать две эти силы. Одновременно мы продолжим анализ антимонопольной политики, в частности регулирования слияний. Со стороны входа предположим, что каждый год создается n фирм. На стороне выхода предположим, что доля d существующих фирм уничтожается каждый год. Теперь спросите себя, сколько фирм будет наблюдаться в этой экономике после того, как пыль осядет? Или, на экономическом жаргоне, какое количество фирм находится в устойчивом состоянии? Устойчивое состояние достигается, когда в любой данный период (скажем, год) входит столько же фирм, сколько и выходит. Назовем число активных фирм в устойчивом состоянии N. Чтобы вход и выход уравновешивали друг друга, вход (n) должен быть равен выходу (d × N). Поскольку равновесие входа и выхода требует n = d × N, число фирм в устойчивом состоянии должно быть N = n / d.

Представим теперь, что все фирмы одинакового размера. Тогда HHI = 1 / N = d / n. Это простейшее отношение, которое мы только можем себе представить. Оно означает, что концентрация представляет отношение уровня выхода к числу входящих фирм. Отрасль может стать концентрированной, потому что уровень входа падает, потому что уровень выхода увеличивается или из-за того и другого.

В нашем простом примере все фирмы идентичны. Поэтому концентрация зависит только от входа и выхода. В действительности фирмы имеют разные размеры и разные темпы роста, поэтому концентрация зависит от того, быстро ли растут молодые фирмы и уходят ли крупные. Стратегия молодых фирм после того, как они выросли, и тип выхода (скажем, слияние или ликвидация) также имеют значение. Тем не менее анализ концентрации естественно начать с исследования входа и выхода.

Вход и выход

Широкий спектр показателей динамики фирм указывает на устойчивое снижение динамизма бизнеса в США. Рисунок 5.1 показывает уровень входа и выхода предприятий и фирм. Предприятие – это магазин или фабрика, при этом фирмы часто владеют несколькими заведениями, поэтому представленные графики несколько отличаются друг от друга.

На рис. 5.1 видно, что снижается как вход, так и выход. Райан Декер, Джон Халтивангер, Рон Джармин и Хавьер Миранда (Decker et al., 2014) называют эту тенденцию снижением динамизма бизнеса. В последние годы она особенно усилилась. Те же авторы показывают, что снижение динамизма, которое в 1980-х и 1990-х годах наблюдалось только в отдельных отраслях, в 2000-х происходило во всех секторах, включая традиционно быстрорастущий сектор информационных технологий (Decker et al., 2015).

Значение данной тенденции может быть поставлена под сомнение в зависимости от природы фирм, проникающих на новые рынки. Если снижение уровня входа связано со снижением числа новых маленьких семейных магазинов, но при этом не снижается уровень входа амбициозных стартапов, то это может не иметь большого значения для всей экономики. Именно поэтому исследователи из Массачусетского технологического института Хорхе Гусман и Скотт Стерн доказывают в своей статье 2016 года (Guzman and Stern, 2016), что снижение входа не так плохо, как мы могли бы подумать. Они отмечают, что финансирование новых компаний на ранних стадиях сохраняется на высоком уровне. Вместо показателя уровня входа на рынок, отображенного на рис. 5.1, они применяют показатель предпринимательского качества. Этот показатель дает несколько иные результаты и свидетельствует о росте в 1990-е годы, резком снижении после 2000 года, за которым следует некоторая стабильность на уровне, который остается выше, чем до 1990 года.

РИСУНОК 5.1. Уровень входа и выхода предприятий (слева) и фирм (справа)

ИСТОЧНИК: US Census Bureau, Business Dynamics Statistics.

Еще одним фактором, который может ослабить наш пессимизм, является возраст успешных предпринимателей. В среднем возраст основателей 0,01 % лучших фирм (наиболее быстрорастущей фирмы из тысячи) составляет сорок пять лет (Azoulay et al., 2018). Популярный образ двадцатилетнего предпринимателя в сфере новых технологий не совсем точен. Это справедливо даже для высокотехнологичных секторов и центров развития предпринимательства. Почему это хорошая новость? Она означает, что старение населения не ведет автоматически к уменьшению числа успешных новых фирм.

С другой стороны, число первичных публичных предложений акций (IPO – Initial Public Offering) в последние годы было низким, как это показано на рис. 5.2. Финансирование новых компаний на ранних стадиях по-прежнему осуществляется на ранних стадиях, но преимущественно путем поглощения, а не публичных продаж. Это может серьезно повлиять на конкуренцию и экономический рост, так как действующие в отрасли фирмы могут приобрести стартап для предотвращения возникновения конкуренции. Желание приобрести стартап может возникнуть у крупной фирмы для того, чтобы положить ее продукцию на полку. Колин Каннингем из Лондонской школы бизнеса, а также Флориан Эдерер и Сон Ма из Йельской школы менеджмента (Cunningham, Ederer and Ma, 2018) называли это «убийственным поглощением». Проанализировав разработку новых лекарственных препаратов, они обнаружили, что приобретение прав на них до вывода этих препаратов на рынок сопровождается значительными антиконкурентными эффектами. Разработка проекта лекарственного препарата с меньшей вероятностью будет доведена до конца, когда он пересекается с портфелем существующих продуктов покупателя. При слабой конкуренции эта закономерность более выражена. Данная проблема обычно не находится в центре внимания антимонопольной политики. Большинство существующих исследований фокусируется на горизонтальных слияниях фирм, которые уже производят конкурирующие на одном и том же рынке продукты, при этом исследования и разработка новых продуктов в значительной степени игнорируются.

РИСУНОК 5.2. Число IPO в год, 1980–2017

ИСТОЧНИК: Ritter, 2019.

РИСУНОК 5.3. Снижение доли молодых фирм в экономике США

Подводя итог, можно сказать, что наблюдается снижение как выхода, так и входа новых фирм, но для входа это снижение более выражено. Особенно эти изменения заметны для компаний среднего возраста. Старение американского бизнеса показано на рис. 5.3. Мы определяем молодые фирмы как те, которым меньше пяти лет. В 1980 году молодые фирмы составляли половину от общего числа фирм, им принадлежало 40 % предприятий, где работало 20 % занятых. Сегодня эти доли гораздо меньше, и молодые фирмы нанимают только около 10 % рабочей силы США.

Слияния и поглощения

На рис. 5.1 мы видели, что выход в традиционном смысле (закрытие предприятия) фактически уменьшился и, следовательно, не способствовал увеличению концентрации. Слияния, с другой стороны, сыграли ключевую роль в консолидации отраслей экономики США. Слияния представляют собой особый тип выхода. Предприятия не обязательно закрываются, но число независимых фирм уменьшается, и конкуренция часто снижается. На рис. 5.4 показано количество сделок по слиянию компаний в период с 1950 по 2016 год.

Рост числа слияний и поглощений (mergers and acquisitions – M&As) имеет несколько причин и следствий. Как сообщал журнал The Economist в марте 2016 года, «с 2008 года американские фирмы провели один из крупнейших раундов слияний в истории своей страны на сумму 10 триллионов долларов. В отличие от поглощений в прошлом, которые были направлены на создание глобальных империй, эти слияния в основном направлены на консолидацию в самой Америке, что позволило объединенным компаниям увеличить свои доли рынка и сократить издержки»[27].

Другим непосредственным последствием стало сокращение числа публичных акционерных компаний (рис. 5.5). В крупных слияниях обычно участвуют именно зарегистрированные на бирже фирмы. Увеличение количества слияний влечет за собой сокращение числа публичных компаний. В пересчете на душу населения США потеряли за сорок лет половину таких фирм. В 1976 году в США насчитывалось 4943 публичных компании (то есть фирм, акции которых котировались на американских биржах). К 2016 году это число сократилось до 3627. Как отмечает Рене Штульц, «с 1976 по 2016 год население США выросло с 219 до 324 миллионов, а это означает, что число американских публичных фирм на миллион жителей сократилось с 23 до 11»[28].

Сокращение числа публичных компаний началось в конце девяностых годов. Примерно в 1980 году на американских биржах обращались акции около 5000 фирм. Пика их число достигло в 1997 году, когда оно составляло 7500 компаний. С тех пор число зарегистрированных на бирже фирм сократилось более чем наполовину, и главным фактором стало большое количество слияний. Данное снижение широко распространено – оно происходит во всех отраслях. И, как указывает Штульц, лишь немногие другие страны испытали такой большой спад.

РИСУНОК 5.4. Число сделок по слиянию и поглощению

РИСУНОК 5.5. Сокращение числа публичных компаний в США

Это, естественно, вызывает некоторые вопросы. Не слишком ли много слияний в США? Когда и почему они разрешались?

Рассмотрение слияний

Слияния и поглощения между крупными фирмами в США обычно рассматриваются Министерством юстиции и Федеральной торговой комиссией. Стороны сделки должны подать документы и подождать тридцать дней, прежде чем они смогут завершить свое слияние. В зависимости от продукта и отрасли данные заявления могут рассматриваться либо Федеральной торговой комиссией, либо Министерством юстиции[29]. Если трансакция представляет угрозу для конкуренции, у сторон сделки запрашивают дополнительную информацию («Второй запрос») и продлевают срок ожидания еще на двадцать дней.

В основе процедуры рассмотрения слияний лежит подход, который экономисты называют экономикой отраслевых рынков. Данный раздел экономической теории позволяет нам понять, сколько фирм активно работает в отрасли и как они устанавливают цены, предсказать их поведение после слияния и ответить на такие вопросы, как «всегда ли конкуренция хороша?» или «может ли вход новых фирм быть слишком большим?»

Экономика отраслевых рынков как отдельная дисциплина зародилась во Франции в 1830-е годы, когда Антуан Огюстен Курно впервые попытался формализовать поведение дуополии, то есть двух фирм, конкурирующих на одном рынке. После принятия в США Закона Шермана в 1890 году, которое было вызвано ростом крупного бизнеса в период Промышленной революции, экономика отраслевых рынков стала служить для государственной политики. Принятый почти четверть века спустя Закон Клейтона 1914 года стал первой попыткой борьбы с антиконкурентными слияниями и поглощениями. Принятие этого закона было мотивировано крупными слияниями и поглощениями, которые невозможно было регулировать в рамках Закона Шермана[30]. Закон Клейтона запрещал любой компании покупать акции другой компании, когда «последствия такого приобретения могут существенно ослабить конкуренцию». Раздел 7 Закона Клейтона и Закон Харта – Скотта – Родино о совершенствовании антимонопольной политики 1976 года наделяют правительство полномочиями по контролю слияний и поглощений до их осуществления. Законодательство запрещает слияния и поглощения, которые могут существенно ослабить конкуренцию или привести к созданию монополии.

Экономическое понимание сути антимонопольной политики со временем значительно эволюционировало. Первые законодатели были интервенционистами. В 1930-е годы их доктрину поддерживала парадигма структура-поведение-результат Эдварда Чемберлина и Джоан Робинсон. Согласно этой парадигме, рынок рассматривался как структура, которая оказывает воздействие на поведение компаний и результативность отрасли. Данный набор идей и принципов получил известность как Гарвардская школа экономики отраслевых рынков.

В 1970-е годы Чикагская школа произвела контрреволюцию, попытавшись поставить экономическую эффективность в центр антимонопольной политики. Весьма влиятельная книга Роберта Борка «Антимонопольный парадокс» (Bork, 1978) ознаменовала собой сдвиг в антимонопольном регулировании. Как объясняют специалисты в области экономики отраслевых рынков Джон Квока и Лоуренс Уайт (Kwoka and White, 2014), «скептицизм и даже некоторая враждебность по отношению к крупному бизнесу, которые характеризовали начальный период антимонопольного регулирования, были заменены нынешней политикой, которая по-разному оценивает структуру рынка и деловую практику». Например, одна из идей Чикагской школы состоит в том, что высокая концентрация не обязательно ведет к рыночной власти, если угроза входа реальна, то есть пока рынок является конкурентным.

Описанная эволюция теоретических подходов нашла отражение в различных вариантах Директив по слияниям, которые впервые были разработаны Антимонопольным отделом Министерства юстиции в 1968 году. Наиболее важные изменения в эти директивы были внесены в 1982 и 2010 годах. Министерство юстиции и Федеральная торговая комиссия публикуют Директивы по слияниям, чтобы сделать процесс их рассмотрения справедливым и предсказуемым. Как мы уже объясняли в главе 2, Министерство юстиции рассматривает рынок как высококонцентрированный, когда значение HHI для него превышает 2500. В этом случае дальнейший рост HHI более чем на 200 пунктов является потенциальным нарушением антимонопольного законодательства.

Процесс рассмотрения слияния включает в себя следующие шаги:

1. Определение релевантного рынка (его продуктовых и региональных границ), а также фирм, которые на нем конкурируют.

2. Подсчет Индекса Херфиндаля – Хиршмана (HHI, определение дано в главе 2).

3. Оценка легкости входа новых фирм.

4. Оценка вероятного воздействия слияния.

5. Рассмотрение эффективности слияния[31].

Последствия слияния зависят от его воздействия на рыночную власть фирм, которая зависит от эластичности спроса, как это было объяснено в главе 1.

Рыночная власть и эффективность

Регулирование слияний представляет собой компромисс между рыночной властью и эффективностью, отраженный в пунктах 4 и 5 приведенного выше списка. Даже если слияние создает угрозу для конкуренции, антимонопольные органы располагают определенной свободой действий при определении того, перевешивает ли полученная эффективность риски для конкуренции. Факторы эффективности включают в себя экономию от масштаба, побочные эффекты производства и распределение накладных расходов.

Любое слияние, которое увеличивает рыночную власть, неизбежно приведет к потерям благосостояния потребителей. Так почему же мы допускаем некоторые из них? Слияния почти всегда мотивируются требованиями повышения эффективности. Чтобы понять эту проблему, вернемся к примеру, который мы использовали в главе 2.

На рис. 5.6 показан случай эффективного слияния. Представьте себе, что мы начинаем с конкурентного равновесия, при котором цена равна предельным издержкам, обозначенным на рисунке как «старые предельные издержки» (возможно, вам было бы полезно вернуться к рис. 2.1). В этой исходной ситуации прибыли нет, а потребительский излишек измеряется большим треугольником над линией цены и старых предельных издержек. Предположим, что антимонопольный орган допускает слияние, а также предположим сначала, что в его результате эффективность не увеличивается. Вслед за повышением рыночной власти, вырастет цена. Излишек потребителя сведется к небольшому серому треугольнику. Фирмы получат прибыль, представленную прямоугольником. Рост прибыли меньше, чем потеря потребительского излишка, и черный треугольник на рис. 5.6 отображает потерю благосостояния общества в целом.

РИСУНОК 5.6. Эффективное слияние

Теперь давайте внесем в наше рассмотрение фактор повышения эффективности. Представьте, что слияние приводит к снижению издержек производства – от старых предельных издержек к новым, более низким. Это интересная часть анализа. Полученная в результате дополнительная прибыль представляет собой прирост эффективности, и, в отличие от предыдущего случая, данная прибыль не является результатом сокращения излишка потребителя. Чтобы правильно оценить общее благосостояние, нам нужно сравнить черный треугольник потерь потребителей с серым прямоугольником дополнительной прибыли. Что мы можем сказать?

Неудивительно, что вывод нашего анализа определяется двумя эффектами – эффектом наценки и эффектом эффективности. Возьмем отрасль с предельными издержками с и ценой р. Наценка составит m = p − c. На рис. 5.6 предполагается, что первоначально m = 0, то есть на рынке присутствует совершенная конкуренция, но в реальной жизни это условие не соблюдается. Если слияние будет разрешено, то произойдет следующее: – надбавка увеличится с m до m', а предельные издержки уменьшатся с с до с'. Новая цена составит p′ = c′ + m′. В результате возникает два возможных исхода:

• Исход обоюдной выгоды, когда новая цена ниже старой (p' < p). В этом случае наценка увеличивается на меньшую величину, чем прирост эффективности: m′ − m < c − c′. Улучшается положение как потребителей, так и акционеров новой компании. Очевидно, что это хорошее слияние.

• Неоднозначный исход, когда новая цена выше старой, несмотря на прирост эффективности (p' > p). В этом случае наценка увеличивается на большую величину, чем прирост эффективности: m' − m > c − c'. Положение потребителей ухудшается, а акционеров – улучшается. При таком исходе регулирующему органу необходимо оценить и сопоставить относительное воздействие слияния на излишек потребителей и прибыль.

На практике исход обоюдной выгоды возникает редко. При неоднозначном исходе ключевым моментом является то, что экономисты называют состязательностью рынка. Если в результате слияния эффективность возрастает, то для экономики это хорошо. Если в будущем новые участники рынка окажутся способны бросить вызов старым, то цены не сильно возрастут и могут даже снизиться, если в какой-то момент в будущем входящие на рынок фирмы смогут работать так же эффективно, как объединяющиеся фирмы. Другими словами, наличие угрозы входа на рынок может привести нас к исходу обоюдной выгоды, если не сразу, то, по крайней мере, в конечном итоге. Это подчеркивает критическую роль входа, или, выражаясь более формально, того, что мы называем состязательностью рынков.

Контроль слияний в последние годы

В настоящее время идет оживленная дискуссия о роли антимонопольного законодательства и регулирования в эволюции американских рынков. В целом, однако, можно сделать вывод о том, что контроль слияний в США несколько ослаб. Брюс А. Блониген и Джастин Р. Пирс (Blonigen and Pierce, 2016) обнаружили, что в период с 1998 по 2006 год слияния конкурирующих производственных фирм приводили к увеличению прибыли без снижения затрат. Орли Ашенфелтер и Дэниел Хоскен (Ashenfelter and Hosken, 2010) изучили пять слияний, которые были близки к порогу расследования (но дело возбуждено не было), и обнаружили, что четыре из них привели к росту цен. Джон Квока (Kwoka, 2015) показал, что в период с 1996 по 2008 год Федеральная торговая комиссия постепенно ослабляла контроль соблюдения антимонопольного законодательства. В последние годы в отраслях с умеренной концентрацией, то есть в тех, в которых после слияния осталось не менее пяти конкурентов, Федеральная торговая комиссия практически не предпринимала действий по контролю за слияниями. По сути, комиссия, похоже, решила, что пяти фирм достаточно, чтобы обеспечить адекватную конкуренцию на большинстве рынков.

Основываясь на этих данных, Квока критикует ослабление контроля слияний в США в последние двадцать лет. Это вызвало острую дискуссию среди экспертов по антимонопольной политике[32]. Конкуренция может принимать множество форм, что делает экономику отраслевых рынков сложной областью экономической теории. Более того, по мере экономического развития расширяется разнообразие товаров и услуг. Чуть больше века назад Standard Oil производила стандартизированную продукцию, поэтому антимонопольное разбирательство в отношении этой компании было относительно простым делом. Однако в наше время антимонопольное регулирование в большинстве случаев затрагивает нестандартную продукцию, а рыночная власть зависит от множества сил, выходящих за рамки простого ограничения предложения. В телекоммуникационной отрасли, например, конкуренция осуществляется не только за счет цен, но и наборов услуг (телефон, интернет, телевидение), а также их качества.

Сложность продаваемой продукции, наряду с лоббистскими усилиями представителей отрасли, затрудняет достижение согласия экспертов. Поэтому можно ожидать, что в каждом конкретном случае дискуссии будут продолжаться. Вместе с тем нельзя отрицать, что одобрение слияний выросло беспрецедентными темпами, что в значительной степени способствовало росту концентрации в США.

Международная торговля и контроль слияний

Международная торговля и конкуренция взаимодействуют во многих увлекательных отношениях. Во второй половине этой книги мы подробно изучим политическую экономию лоббирования и финансирования предвыборных кампаний, но давайте насладимся кратким рассказом о том, как в политических дисуссиях иностранная конкуренция часто используется для оправдания сомнительных слияний на американском рынке. Это также даст мне возможность поговорить об одном из моих любимых подкастов.

В своем восхитительном и чрезвычайно информативном подкасте Trade Talks Сумайя Кейнс и Чад П. Боун обсуждают экономику и торговую политику. В январе 2018 года президент Трамп ввел тарифы на стиральные машины и солнечные батареи. Кстати, история стиральных машин очень увлекательна, поэтому после прочтения данного раздела я призываю вас отложить эту книгу на двадцать минут и послушать Trade Talks #20.

В середине двухтысячных годов на американском рынке стиральных машин доминировали два производителя – компании Whirlpool и Maytag – общая рыночная доля которых составляла 60 %. Когда эти компании решили объединиться, это вызвало обоснованную обеспокоенность Министерства юстиции. В конечном итоге Министерство юстиции одобрило слияние, поскольку посчитало, что рыночная власть будет сдерживаться иностранными конкурентами (в частности, корейскими производителями LG и Samsung). Как сообщается в New York Times за 30 марта 2006 года, «Томас О. Барнетт, начальник Антимонопольного управления Министерства юстиции, заявил вчера, что иностранные конкуренты – хотя в настоящее время они в основном поставляют более дорогие машины – способны оказывать существенное давление на цены на бытовую технику. „Вопрос о том, появятся ли они на американском рынке, не стоит, – сказал мистер Барнетт, – в данном случае это вполне реально, учитывая, что они уже здесь“».

Изменение цен на бытовую технику в результате этого слияния было исследовано группой экономистов (Ashenfelter, Hosken, and Weinberg, 2011). Они обнаружили значительный рост цен на посудомоечные машины и сушильные машины для белья. Однако к стиральным машинам это не относится – очевидно, что на данном рынке зарубежная конкуренция удержала цены на низком уровне.

«Но затем конкуренция из-за рубежа, на которую Whirlpool ссылалась, чтобы получить одобрение слияния, стала слишком жесткой для этой компании», как объясняет Сумайя Кейнс. Whirlpool уступила свою долю рынка LG и Samsung и подала петицию о защитных тарифах. Когда правительство удовлетворило эту просьбу, цена акций Whirlpool пошла вверх, а LG объявила, что поднимет цены на свои стиральные машины. В апреле 2018 года «цены на стиральные машины выросли на 9 %. В следующем месяце они выросли на 6 %. Это самый большой рост цен в месяц с тех пор, как Бюро статистики труда начало собирать такие данные в 1977 году»[33]. Приведенный пример показывает опасности, которые возникают, когда мы полагаемся на иностранную конкуренцию для сдерживания местных фирм.

Провалы свободного входа

Давайте теперь объединим выводы главы 4 об инвестициях с выводами этой главы о входе. Мы описали фундаментальный закон инвестирования. Когда коэффициент Тобина отрасли превышает единицу, это означает, что там присутствует монопольная рента. Если же отрасль конкурентна, то эта рента должна исчезнуть – либо в результате расширения присутствующих на рынке фирм (как в нашем примере), либо в результате появления новых конкурентов.

Таким образом, на основе фундаментального закона инвестирования рождается фундаментальный закон входа. По мере приспособления рынков к различным экономическим потрясениям, некоторые их них становятся более прибыльными, а другие – менее. Экономическая эффективность требует, чтобы фирмы покидали менее прибыльные отрасли и переходили в более прибыльные. Отсюда закономерно следует аналогичная теории инвестиций q-теория входа. Подобно тому как расширение фирм при высоком значении коэффициента Тобина (q) приводит к созданию экономической ценности, ее создает также переход фирм из отраслей с низким q в отрасли с высоким q. Вместе с Гутьерресом мы изучили эту идею и пришли к выводу, что в последние годы свободный переход фирм из отрасли в отрасль все больше сокращается.

На рис. 5.7 показана эластичность числа фирм по отношению к медианному значению q в отрасли за последние сорок лет. Раньше эта эластичность составляла около 0,5. Это означает, что когда в определенной отрасли медианное значение q увеличивалось на 0,1 (скажем, с 1,1 до 1,2), стандартизированное изменение числа фирм в этой отрасли в следующие три года оказывалось на 5 % выше по сравнению с другими отраслями. В отраслях с более высоким значением коэффициента Тобина проникновение новых фирм обычно оказывалось выше, а выход существующих – ниже, как это и предсказывает теория свободного входа. Однако в последние годы рассматриваемая эластичность стала приближаться к нулю. Об этом явлении свидетельствуют все источники данных, при этом в непроизводственной сфере оно сильнее.

Что же объясняет возникновение данного провала свободного входа на рынок? Вероятно, этому способствовало несколько факторов, но один из них занимает в этой книге центральное место. На рис. 5.8 снижение уровня входа новых фирм сопоставлено с ростом федерального регулирования в США. Как подчеркивает чикагский экономист Стивен Дэвис (Davis, 2017), за последние пятьдесят шесть лет Свод федеральных постановлений США вырос в восемь раз и его объем теперь составляет почти 180 000 страниц.

РИСУНОК 5.7. Снижение входа в отрасли с высокой добавленной стоимостью. На рисунке отображен коэффициент годичной регрессии изменений логарифмического числа фирм и предприятий по отношению к медианному значению коэффициента Тобина отрасли.

ИСТОЧНИКИ ДАННЫХ: Compustat и Statistics of U.S. Businesses (SUSB) Бюро переписи населения США на уровне NAICS 4. Число предприятий в отрасли по данным Quarterly Census of Employment and Wages (QCEW) на уровне SIC 4 до 1997 года, а затем на уровне NAICS 4. Изменения в числе фирм стандартизированы так, чтобы среднее значение было равно нулю, а дисперсия – единице, чтобы обеспечить сопоставимость между источниками данных. Медианное значение коэффициента Тобина отрасли по данным Compustat. Подробнее см.: Gutiérrez and Philippon, 2019b.

Если мы хотим проанализировать, как федеральное регулирование воздействует на отраслевую динамику, то нам необходимо построить индекс регулирования. Как это сделать? Используя компьютеры для изучения и классификации данных! RegData – это относительно новая база данных, представленная в статье Аль-Убайдли и Маклафлина (Al-Ubaydli and McLaughlin, 2017), которая направлена на измерение строгости регулирования на отраслевом уровне. Она опирается на методы машинного обучения и обработки естественного языка, чтобы подсчитать количество ограничительных слов или фраз, таких как «обязан», «должен» и «не может», применяемых в каждом разделе Кодекса федеральных постановлений в отношении каждой отрасли. В результате RegData позволяет оценить строгость регулирования гораздо точнее, чем простой подсчет количества страниц[34].

Рисунок 5.8 демонстрирует, что снижение уровня входа новых предприятий совпадает с ростом числа нормативных ограничений. Однако это еще не означает, что регулирование вызывает снижение входа. Существует две основные теории регулирования – теория общественного интереса и теория общественного выбора. Основанная на работах английского экономиста Артура Сесила Пигу (Pigou, 1932; Пигу, 1985) теория общественных интересов делает акцент на корректирующем регулировании для борьбы с внешними эффектами и защиты потребителей. Теоретики общественного выбора поставили идеи Пигу под сомнение. Как доказывал знаменитый чикагский экономист Джордж Стиглер (Stigler, 1971: 3; Стиглер, 2017: 197), «как правило, отрасль стремится к регулированию, и оно разрабатывается и внедряется преимущественно для ее блага». Чтобы глубже разобраться в этом вопросы, я и Гутьеррес изучили в нашей статье данные на уровне отраслей и фирм. В результате мы обнаружили, что нормативные ограничения препятствуют входу и росту малых фирм по сравнению с крупными, особенно в отраслях с высокими затратами на лоббирование. Это подтверждает теорию общественного выбора, а не пигувианскую теорию общественных интересов, и является еще одним доказательством в поддержку гипотезы о снижении внутренней конкуренции на американском рынке.

РИСУНОК 5.8. Индекс регулирования и вход на рынок новых предприятий.

ИСТОЧНИКИ: Уровень входа новых предприятий по US Census Bureau, Business Dynamics Statistics, нормативные ограничения по RegData. Подробнее см.: Gutiérrez and Philippon, 2019b.

Концентрация сверху-вниз и снизу-вверх

Изучение изменения статистических показателей американского бизнеса обнаруживает две основные тенденции. Во-первых, снижается число новых фирм. Сейчас компании стали старше и с каждым годом они сталкиваются с меньшим числом новых конкурентов. Это привело к концентрации снизу-вверх. Во-вторых, суды и регулирующие органы стали чаще разрешать слияния крупных предприятий. Это привело к концентрации сверху-вниз. Совместно, обе эти тенденции объясняют наблюдаемый рост концентрации.

Свобода входа имеет критически важное значение для механизма восстановления равновесия, который составляет основу рыночной экономики. К сожалению, за последние двадцать лет в экономике США этот механизм стал работать хуже. Проблема не только в том, что с каждым годом появляется все меньше новых фирм, но и в том, что они уже не так активно, как раньше, входят в отрасли с высоким значением коэффициента Тобина. Кроме того, представляется, что снижение со временем уровня входа в разных областях объясняется преимущественно лоббированием и регулированием. На данный момент у нас есть достаточно свидетельств, которые позволяют предположить, что рост прибыли и концентрации в США отражает значительное увеличение ренты, но у нас нет достаточных данных для количественной оценки ущерба, причиненного потребителям и наемным работникам. Пришло время расширить наш анализ и изучить то, что происходит в остальном мире.

До сих пор наше внимание было сосредоточено почти исключительно на США. Далее я покажу вам, что многому можно научиться, если сравнить США с другими регионами мира, в частности с Европой.

Часть II

Европейский опыт

Мы проанализировали эволюцию экономики США за последние двадцать лет. Мы сформулировали и проверили различные теории. Теория «фирм-суперзвезд» доказывает, что концентрация отражает рост производительности лидеров отрасли. Согласно гипотезе нематериальных активов, их накопление объясняет эволюцию концентрации, прибыли и инвестиций. Теория снижения конкуренции на национальном рынке утверждает, что внутренняя конкуренция снизилась, а фирмы во многих отраслях получили возможность применять рыночную власть. С другой стороны, глобализация привела к появлению иностранной конкуренции в некоторых отраслях промышленности.

Наш детальный анализ этих теорий позволил уточнить диагноз американской экономики. Мы обнаружили, что эффект «суперзвезд» действовал в 1990-е годы, а в 2000-е прекратился. Гипотеза нематериальных активов явно актуальна для секторов розничной и оптовой торговли, а глобализация является основной силой, формирующей промышленный сектор.

Однако в целом очевидно, что в последние двадцать лет конкуренция в большинстве отраслей слаба и продолжает снижаться. Снижение конкуренции привело к росту концентрации, усилению влияния лидеров отрасли, увеличению прибылей и выплат акционерам, снижению инвестиций и падению темпов роста производительности.

На данном этапе мы хотели бы понять, почему и как это произошло. Причина в технологии? Связано ли это с изменением предпочтений потребителей? Или виноваты регулирующие органы и политические решения?

Мы уже затрагивали значение политического воздействия. На основе наличия высоких затрат на лоббирование и жесткости нормативного регулирования можно спрогнозировать снижение уровня входа с течением времени и в разных отраслях. Однако мы не располагаем возможностью проведения идеального контролируемого эксперимента. Идеальным экспериментом было бы сравнение аналогичных отраслей при различных режимах регулирования бизнеса. Подобного идеального эксперимента не существует, но все же мы сможем сделать важные выводы, сравнив Соединенные Штаты и Европу. Именно этим мы и займемся в следующих главах.

Европа представляет замечательный пример для сравнения, но прежде чем погрузиться в рассмотрение различий в проводимой в США и ЕС политики, необходимо оговорить один вопрос. Я не утверждаю, что в Европе в целом дела идут лучше, чем в США, или даже что дела там идут особенно хорошо. Рост популизма и растущее недоверие к устоявшимся партиям и институтам схожи в обоих регионах. Макроэкономическая архитектура еврозоны все еще не завершена и гораздо менее стабильна, чем в США. Европейские университеты все еще отстают от американских – именно по этой причине я пишу эту книгу в Нью-Йорке, а не в Париже. Европейские финансовые рынки не предлагают амбициозным новым компаниям таких же возможностей роста, как американские. Европа также отстает от США и Китая в некоторых новых технологиях, особенно в области искусственного интеллекта.

Тем не менее, если мы взглянем на общую картину, то увидим, что сходства превосходят различия, особенно в том, что касается экономического развития. Размеры экономик США и Европы примерно одинаковы. Потребители характеризуются схожими вкусами и покупают практически одинаковые продукты. Фирмы применяют похожие технологии в большинстве отраслей и идентичные во многих. Американская и европейская модели торговли также схожи. Сходство в этих ключевых измерениях делает сравнение между США и Европой особенно актуальным.

Наконец, плодотворность и информативность сравнения Европы и США вовсе не случайны. По меньшей мере начиная с периода после окончания Второй мировой войны европейские политики и предприниматели вдохновлялись тем, что они видели (и чем восхищались) в США. Как мы обсудим далее, некоторые европейские институты были либо смоделированы по образцу соответствующих американских институтов, либо последние сильно повлияли на их разработку.

Глава 6

Тем временем в Европе

В предыдущих главах мы показали, что начиная с 2000-х годов в США стала возрастать рыночная концентрация и прибыльность фирм. Инвестиции при этом были слабыми, несмотря на высокую рентабельность и низкие затраты на финансирование. Имеют ли эти тенденции универсальный характер? Возможно, это неизбежное следствие глобализации? Происходит ли нечто подобное в других странах?

Я только что объяснил, почему сравнение Европы с США может дать нам полезные уроки. Два этих региона достаточно похожи, чтобы сделать сравнение значимым, но достаточно различны, чтобы обеспечить благодатную почву для проверки наших теорий. Итак, как поживает Европа?

Растет ли Европа?

Результаты, которые я собираюсь представить, обычно встречаются с изрядной долей скептицизма. В определенной степени это вполне оправданно – поначалу я тоже был настроен скептически. Ранее в США традиционно проводилась более качественная экономическая политика, чем в Европе. Американские рынки действительно долгое время были самыми конкурентными в мире. Разумно первоначально исходить из таких представлений. Для того чтобы изменить свое мнение, мы должны получить больше доказательств, представить которые и предназначена эта книга.

При обсуждении этих результатов, однако, я заметил некоторые необычные защитные реакции, означающие, что некоторые люди просто не желают менять свое мнение. Вот один аргумент, который я часто слышу: «Если вы правы, то почему экономический рост в США выше, чем в Европе?» Ну, начнем с того очевидного факта, что экономический рост определяется множеством пересекающихся факторов. Европа может одновременно иметь хорошую антимонопольную политику и политику защиты данных, неэффективную макроэкономическую политику и слабые и плохо регулируемые университеты. Так уж получилось, что я считаю все эти утверждения правильными. Но прежде чем мы обратимся к деталям, давайте на секунду задержимся. Правда ли, что экономический рост в Европе ниже, чем в США?

Давайте начнем с рассмотрения фактов о Европе. На карте 6.1 показаны группы стран, составляющих Европу, включая еврозону (EA19), в которой обращается общая валюта евро, а также Европейский союз (EU28). Аргумент «почему экономический рост в США выше, чем в Европе», похоже, основан на идее о том, что ЕС, очевидно, растет медленнее, чем США. Ну, не так быстро (оцените каламбур). Конечно, в США наблюдается более быстрый рост населения. Но, как мы уже объясняли в главе 1, для нашего анализа важен рост уровня жизни, или рост на душу населения.

На рис. 6.1 показан совокупный рост ВВП на душу населения за последние восемнадцать лет в США, Европе и отдельных европейских странах. То, как подсчитывается реальный рост, объясняется в приложении I. На рисунке ВВП на душу населения всех стран в 1999 году приведен к единице, поэтому мы можем увидеть, как изменялся совокупный уровень жизни в этих странах в период с 1999 по 2017 год.

КАРТА 6.1. Первоначально еврозону (ЕА19) образовали в январе 1999 года одиннадцать стран: Австрия, Бельгия, Финляндия, Франция, Германия, Ирландия, Италия, Люксембург, Нидерланды, Португалия и Испания. Позже к ним добавились Греция (2001), Словения (2007), Кипр и Мальта (2008), Словакия (2009), Эстония (2011), Латвия (2014) и Литва (2015). Страны Европейского союза (ЕU-28) располагают общим набором институтов (Европейская комиссия, Европейский парламент, Европейский суд и т. д.) и, что более важно для этой книги, единым рынком. Кипр, страна EA19, не показана на этой карте. Переговоры по Brexit могут изменить статус членства Великобритании.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: https://d-maps.com/m/europa/europemax/europemax11.pdf

РИСУНОК 6.1. Совокупный рост ВВП на душу населения в США, еврозоне, ЕС и отдельных странах ЕС

ИСТОЧНИК: ОЭСР.

Граждане США в 2017 году стали примерно на 21 % богаче, чем в 1999 году. Позвольте мне добавить здесь важное предостережение – это средний показатель. Он не учитывает неравенство и, следовательно, может не отражать опыт среднего американского домохозяйства. Тем не менее это показатель, который используется при исследовании экономического роста.

В еврозоне (EA19) дела обстоят не так хорошо, как в США. Средний гражданин стран EA19 в 2017 году всего на 19 % богаче, чем в 1999 году. Однако показатели Европейского союза несколько лучше, чем США. Средний гражданин стран ЕU-28 на 25 % богаче, чем в 1999 году. Почему? Потому что такие страны, как Польша, догоняют, а такие страны, как Швеция, преуспевают. Эти средние показатели скрывают значительную степень неоднородности внутри Европы. Германия примерно на 25 % богаче. Франция только на 15 % богаче. К сожалению, Италия немного беднее.

Вместе с тем, если мы посмотрим на картину в целом, то увидим, что на душу населения США и Европа растут примерно одинаковыми темпами. Именно это и предсказывает стандартная экономическая теория. Важный, но несколько тонкий момент заключается в том, что гипотеза снижения конкуренции на национальном рынке предсказывает не постоянные различия в темпах роста, а скорее временные. Рыночная власть оказывает негативное воздействие на уровень реального ВВП. В результате увеличения наценок экономический рост временно замедляется. Если наценки в вашей стране останутся высокими, то вы станете беднее, чем были бы в противном случае, но ваша страна в конечном итоге будет расти примерно такими же темпами, как и в противном случае, потому что долгосрочный экономический рост зависит главным образом от технического прогресса.

Даже если кто-то утверждает, что отсутствие конкуренции плохо сказывается также и на инновациях, а я действительно считаю, что это так, сам по себе данный эффект неспособен повлиять на долгосрочные различия в темпах экономического роста между такими регионами, как Европа и США, которые ведут между собой торговлю и обмен идеями. В глобализированном мире технологии распространяются по всем странам, а средние темпы роста производительности в странах с развитой экономикой, как правило, одинаковы. В результате долгосрочные темпы роста ВВП на душу населения в конкретной стране могут не сильно зависеть от степени конкуренции в этой стране. Но когда внутренняя конкуренция слаба, многие товары и услуги, не подверженные внешней конкуренции, будут слишком дорогими.

Рисунок 6.1, таким образом, согласуется с идеей о том, что рассматриваемые регионы применяют более или менее одинаковые технологии и, следовательно, имеют примерно одинаковые темпы роста на душу населения в долгосрочной перспективе. Специализация, сравнительные преимущества и выбор политики могут приводить к успеху (например, Германия) или катастрофе (Италия). То же самое относится и к внутреннему положению в США, где одни штаты быстро растут, а другие – испытывают проблемы. Проще говоря, неправда, что экономический рост на душу населения в США систематически выше, чем в Европе.

Итак, фундаментальные экономические сходства во вкусах и технологиях делают Европу естественной группой сравнения для США. Поэтому давайте проанализируем Европу так же, как мы анализировали США в главах 3, 4 и 5.

Прибыли и концентрация в Европе не растут

На рис. 6.2 сравнивается рентабельность продаж в США и ЕС. Мы уже видели, что именно изменение этого показателя составляет важную часть американской загадки. До 2000 года рентабельность в США была ниже, чем в ЕС, а затем в США она стала возрастать, тогда как в ЕС осталась стабильной или даже снижалась. В конце представленного периода рентабельность в США оказалась выше, чем в Европе.

На рис. 6.3 показана эволюция концентрации в США и ЕС за последние пятнадцать лет. Сплошная линия показывает растущую концентрацию в США. В ЕС концентрация почти не изменяется, хотя по одним наборам данных она немного уменьшается, а по другим – немного увеличивается.

Требуется довольно много работы, чтобы убедиться, что данные сопоставимы по регионам[35]. Набор стран ЕС включает только те десять стран, по которым у нас есть хорошие данные на уровне фирм – это Австрия, Бельгия, Германия, Испания, Финляндия, Франция, Великобритания, Италия, Нидерланды и Швеция. Здесь возникает интересный вопрос – должны ли мы рассматривать ЕС как единый рынок или как десять разных рынков?

РИСУНОК 6.2. Рентабельность продаж в США и ЕС. Показаны нормы прибыли для несельскохозяйственного сектора бизнеса, за исключением недвижимости. На линии с кружками взвешенные значения по странам ЕС × валовой выпуск промышленности. Линия с треугольниками сначала агрегируется по странам ЕС, внутри отраслей, используя в качестве весов продукцию стран ЕС × отрасли, а затем по отраслям ЕС, используя в качестве весов продукцию промышленности США.

ИСТОЧНИК: STAN Database for Structural Analysis (OECD).

РИСУНОК 6.3. Концентрация в США и ЕС. На рисунке показаны абсолютные изменения коэффициентов концентрации восьми фирм (CR) по отраслям с 2000 года, средневзвешенные по реальному валовому выпуску. В страновых рядах каждая страна рассматривается как независимый рынок. В совокупных рядах ЕС рассматривается как единый рынок. Чтобы обеспечить согласованность, все CR основаны на сегментации по ЕU KLEMS и усредняются по отраслям на основе доли продаж в США в каждой отрасли и году. CR корректируются с учетом охвата базы данных на основе валового выпуска по STAN ОЭСР. Концентрация в ЕС рассчитывается по следующим странам: Австрия, Бельгия, Германия, Испания, Финляндия, Франция, Великобритания, Италия, Нидерланды и Швеция. Подробнее см. в: Gutiérrez and Philippon, 2018a.

ИСТОЧНИКИ: CR в США, Compustat. CR в ЕС, консолидированные финансовые показатели Compustat (квадраты) и неконсолидированные финансовые показатели ORBIS (кружки и треугольники), по данным Kalemli-Ozcan et al., 2015).

Если рассматривать ЕС как единый рынок, то на рис. 6.3 мы получим линию с треугольниками на основе одного набора данных и с квадратами на основе другого. На этих графиках мы начинаем с долей рынка в масштабах всего ЕС, вычисляем HHI для каждой отрасли ЕС, а затем берем средневзвешенное значение этих отраслевых HHI. Например, мы рассчитываем долю рынка Peugeot или Volkswagen в производстве автомобилей в ЕС. Затем мы вычисляем HHI для автомобильной промышленности ЕС. То же самое мы делаем для фармацевтической промышленности и так далее. Затем мы берем среднее значение этих индексов, взвешенное по размеру отрасли на уровне ЕС. Аналогичный процесс используется и для США.

Если же рассматривать каждую страну как отдельный рынок, то на рис. 6.3 мы получим линию с кружками. Например, при оценке телекоммуникационной отрасли во Франции мы исходим из доли рынка различных французских поставщиков услуг: Orange, SFR, Free и так далее. То же самое мы делаем для бизнес-услуг во Франции, а затем вычисляем французские индексы HHI. Мы повторяем этот процесс для других стран и, наконец, берем среднее значение по странам. Разумеется, уровень данного показателя выше, чем в предыдущем случае, поскольку он основан на национальных долях рынка, а не на долях рынка всего ЕС. Но также можно увидеть, что общая эволюция весьма схожа.

Какая же линия адекватнее отражает реальность? На этот вопрос нет простого ответа. Вероятно, что автомобильную отрасль лучше оценивать на уровне всего ЕС, а личные услуги – на уровне отдельных стран.

Измерение концентрации в Европе представляет более сложную задачу, чем в США. Анализ другого набора данных ОЭСР свидетельствует о незначительном росте концентрации в Европе (Bajgar et al., 2019). Авторы этого исследования учитывают, что некоторые фирмы являются частью более крупных бизнес-групп. Измерив концентрацию отрасли на уровне бизнес-группы (по двузначному коду отраслевого классификатора), они обнаружили умеренный рост концентрации в Европе, при этом невзвешенный средний CR8 увеличился с 21,5 до 25,1 %. В Северной Америке CR8 увеличился с 30,3 до 38,4 %. Поэтому независимо от того, какие показатели используются, наш главный вывод о том, что концентрация в США возросла больше, чем в ЕС, остается верным. К тому же, по мере продвижения интеграции в ЕС, мы можем ожидать усиления внутриевропейской конкуренции. Даже если доля национального рынка останется неизменной, эффективная концентрация, скорее всего, снизится. Это подкрепило бы наш вывод.

ТАБЛИЦА 6.1

Рентабельность и норма прибыли

ИСТОЧНИК: EU KLEMS data for Nonfinancial Corporate Business Sector

Для оценки эволюции конкуренции можно также применять и другие источники данных и определения. Некоторые из этих показателей обобщены в табл. 6.1. Рентабельность является процентным отношением прибыли и продаж (доходов), а норма прибыли – прибыли и запаса капитала. Эти два показателя увеличиваются в США с конца 1990-х годов до настоящего времени, в то время как в ЕС они относительно стабильны.

В статье, написанной в соавторстве с Германом Гутьерресом, мы представили много других показателей, а также корректировки по стоимости капитала (Gutierrez and Philippon, 2018a). Во всех случаях индикаторы указывают на увеличение концентрации и прибыли в США и их стабильность или небольшое снижение в ЕС.

Доля рабочей силы в доходе

Эта дискуссия подводит нас к другой спорной теме – эволюции доли рабочей силы. Одно из фундаментальных положений экономической теории состоит в том, что фирмы объединяют труд и капитал для производства товаров и услуг. Идеи, конечно, тоже имеют значение, но они заложены либо в физическом капитале (патенты, например), либо в человеческом капитале (головы людей). Фирмы также используют промежуточные ресурсы, но мы опускаем их, когда думаем о добавленной стоимости. Например, кофейни должны покупать кофейные зерна и молоко, чтобы готовить капучино. Это промежуточные ресурсы. Добавленная стоимость кофейни – это стоимость капучино за вычетом стоимости молока, кофе и электричества. Добавленная стоимость затем делится между владельцами капитала (машины, столы, недвижимость) и заработной платой бариста. Отношение заработной платы к добавленной стоимости называется долей рабочей силы. Если вычесть налоги, то она вычисляется также как единица минус доля капитала.

Доля рабочей силы представляет собой отношение оплаты труда к добавленной стоимости[36]. За последние пятнадцать лет рабочая сила США потеряла 5 процентных пунктов своей доли добавленной стоимости. В Европе, напротив, доля рабочей силы осталась примерно постоянной.

Если мы сосредоточимся на США, то на основе последовательных данных сможем изучить долю рабочей силы за длительный период – с 1947 года по сегодняшний день. На рис. 6.4 показана доля рабочей силы в добавленной стоимости в несельскохозяйственном секторе США. Когда мы преподаем экономику, мы используем модели, в которых теоретическая стоимость рабочей силы составляет две трети[37]. Привлекательность этих моделей легко увидеть. Доля рабочей силы была довольно близка к 0,66 на протяжении большей части послевоенного периода. Однако в 2000-е годы она снизилась и стабилизировалась на уровне 0,6. С 2000 года рабочая сила потеряла около 5–6 пунктов добавленной стоимости.

РИСУНОК 6.4. Доля рабочей силы в США

ИСТОЧНИК: FRED.

Выражаясь в общих чертах, можно выделить две возможные интерпретации этой эволюции. Первая интерпретация заключается в том, что доля конкурентного капитала возросла, поскольку капитал действительно стал более важным фактором производства товаров и услуг. Вероятно, это можно объяснить технологическими изменениями, включая автоматизацию, или международными торговыми потоками. Если значение капитала увеличивается, то его вознаграждение растет в относительно большей степени, а вознаграждение труда – в относительно меньшей.

Вторая интерпретация состоит в том, что платежи капиталу включают ренту. Эта рента может отражать рыночную власть на рынке товаров и услуг (монополия) или на рынке труда (монопсония). При монопсонии работодатели приобретают свободу действий в установлении заработной платы, поскольку у работников мало альтернатив трудоустройства. Монопольную ренту мы обсуждали в предыдущих главах. Не совсем очевидно, приводит ли наличие монопольной ренты к увеличению доли капитала. Рента также может быть присвоена ключевыми сотрудниками. Примеры тому – финансовая индустрия и индустрия здравоохранения. В среднем, однако, мы ожидаем, что монопольная рента будет накапливаться непропорционально прибыли, а значит, увеличивать долю капитала.

Вычисление доли рабочей силы в добавленной стоимости производится в рамках национальных счетов. Чтобы вычислить добавленную стоимость, нам необходимо определить, что такое промежуточные расходы и что такое капитализированные инвестиции. Чтобы вычислить общую оплату труда, нам нужно оценить заработную плату самозанятых. Все допущения, используемые в таких расчетах, различаются в разных странах, что затрудняет прямое международное сравнение. К счастью, при создании базы данных KLEMS использовались сопоставимые показатели.

На рис. 6.5 сравниваются доли рабочей силы в рыночном секторе экономики США и еврозоны. На рисунке отображены последние пятнадцать лет, потому что именно в этот период в США наблюдается значительный спад доли рабочей силы, а также потому, что до 2000 года еврозоны не существовало[38]. За этот период доля рабочей силы в США сократилась более чем на 5 процентных пунктов. Однако в Европе такого сокращения не произошло. На графике видно, что в начале и конце периода эта доля практически одинакова. Таким образом, рост прибыли, рост концентрации и снижение доли рабочей силы представляют собой специфические для США явления. Поскольку эти явления не наблюдаются в Европе и поскольку в Европе и США применяются одинаковые в целом технологии, технологическую интерпретацию можно поставить под сомнение. А поскольку Европа, как и США, также торгует с Китаем и другими развивающимися странами, под сомнение попадает и интерпретация международной торговли.

РИСУНОК 6.5. Доля рабочей силы в рыночном секторе. В еврозону включены одиннадцать первоначальных стран и Греция.

ИСТОЧНИК: KLEMS.

Европа другая

Европа представляет интересный контраст с США, ставя под сомнение технологические и торговые объяснения роста уровня прибыли. В большинстве секторов технологии схожи в Европе и США. На Европу также оказывают воздействие те же торговые потоки, что и на США. Тем не менее в Европе не наблюдается такого же увеличения прибыли, увеличения концентрации и уменьшения доли рабочей силы, как в США. Это говорит о том, что нам нужно искать объяснения, основанные на различии проводимой политики, а не на различии технологий или внешних факторов.

Однако прежде чем мы это сделаем, нам бы хотелось удостовериться в своем диагнозе. Действительно ли европейские рынки более конкурентны, чем американские? Когда я представляю свои результаты, людей обычно больше убеждают прямые сравнения цен. Я думаю, это справедливо. Ведь если я прав, то цены в Европе должны быть ниже. К сожалению, сравнить уровень цен в разных странах гораздо сложнее, чем выяснить, скажем, стоит ли бутылка кока-колы в Атланте дешевле, чем в Нью-Йорке. Итак, наша следующая глава посвящена сравнению цен в разных странах мира.

Глава 7

Действительно ли цены в США слишком высоки?

Экономисты посвящают сравнению цен много времени. Мы сравниваем цены в разные периоды времени, чтобы оценить реальные темпы экономического роста. Мы сравниваем цены в разных странах, чтобы оценить разницу в уровне жизни.

В этой главе мы сравним цены, чтобы увидеть, привело ли относительное сокращение конкуренции на американских рынках к тому, что потребители в США стали больше платить за товары и услуги. Это сложный вопрос. Данные, которые мы собираемся использовать, собирались не для этой цели. И, конечно, нам нужна группа сравнения, поэтому мы снова будем использовать Европу.

Чтобы усовершенствовать наш анализ Европы и США, мы хотели бы иметь возможность напрямую сравнивать цены на товары и услуги в этих двух регионах. Однако сравнивать цены в разных странах гораздо сложнее, чем можно подумать. Следует ли ожидать, что аналогичные товары будут продаваться по одинаковым ценам в разных регионах? В экономической теории критерием для анализа этой проблемы является закон единой цены.

Согласно закону единой цены, идентичные товары в разных странах должны продаваться по одной и той же цене (когда эти цены выражены в одной валюте, а также при учете затрат на доставку и сбыт). Разумеется, розничные цены зависят от затрат на сбыт. Из литературы по международной торговле мы знаем, что затраты на сбыт высоки и зависят от местной заработной платы (и налогов), поэтому мы должны быть осторожны при сравнении цен в разных странах.

Предположим, что пара ботинок стоит в Брюсселе 50 евро, а курс евро к доллару составляет 1,2 доллара за один евро. Тогда, согласно закону единой цены, эти ботинки должны стоить 60 долларов в Чикаго. Давайте рассмотрим факторы, которые обеспечивают соблюдение этого закона. Если бы цена в Чикаго была бы выше 60 долларов, то вы могли бы купить ботинки в Брюсселе, отправить их в Чикаго и продать там. Прибыль будет равна разнице в цене за вычетом транспортных расходов и расходов на привлечение клиентов в Чикаго. Проблема очевидна. Если транспортные расходы высоки, то это будет невыгодно.

Допустим, что затраты на изготовление пары ботинок составляют 20 евро, затраты на доставку в Брюссель – 5 евро, затраты на сбыт – 10 евро, а прибыль – 15 евро. Все это складывается в цену, которую вы платите в магазине: 20 + 5 + 10 + 15 = 50 евро в Брюсселе.

Теперь представьте, что затраты на доставку в Чикаго составляют 6 долларов, затраты на сбыт – 15 долларов, а прибыль – 18 долларов. Затраты на производство равны 24 долларам, как и в предыдущем случае. В результате цена ботинок в чикагском магазине составит: 24 + 6 + 15 + 18 = 63 доллара.

Как можно увидеть, розничная цена товара состоит из четырех компонентов. Одним является стоимость производства, для которой должен соблюдаться закон единой цены. Три других – это транспортные расходы, затраты на сбыт, а также прибыль. В нашем примере цена в США оказалась выше на 3 доллара, поскольку на такую сумму выше расходы розничной торговли. При этом торговая наценка в США и Бельгии одинакова (при обменном курсе 1,2 доллара за евро 18 долларов = 15 евро). В данном случае более высокая стоимость в США отражает затраты на сбыт, а не более высокую наценку.

О стрижках и Ferrari

Сравнение цен в разных странах мира осложняется двумя факторами. Один из них имеет практический характер, а другой – теоретический. Во введении мы обсуждали относительную величину тарифов на сотовую связь и широкополосный интернет в США и Европе. При этом мы опирались на результаты исследований специалистов в этой отрасли, которые провели большую работу по сравнению эквивалентных контрактов в разных странах. Повторить такой анализ для большой корзины товаров и услуг непросто. Это практический фактор.

Однако существует и другая, более глубокая – и более интересная – проблема. Если я вам скажу, что подстричься в парикмахерской в США обойдется дороже, чем в Камбодже, то вы не подумаете, что это имеет хоть какое-то отношение к олигополистической ренте в США. И вы будете правы. Цена стрижки в основном зависит от заработной платы парикмахера. Согласно United Bank of Switzerland (UBS), аналитики которого изучили данные за 2015 год, женская стрижка стоит 95,04 доллара в Осло, Норвегия, 83,97 доллара в Женеве, Швейцария, но всего 4,63 доллара в Джакарте, Индонезия, и 9,27 доллара в Пекине, Китай. В богатых странах парикмахеры получают больше. Поэтому стрижки в богатых странах стоят дороже, чем в бедных. Это довольно очевидно, но, как мы увидим, имеет глубокие последствия. У этих последствий даже есть название – эффект Балассы – Самуэльсона, в честь венгерского экономиста Белы Баласса и лауреата Нобелевской премии Пола Самуэльсона, описавших данный феномен в 1960-х годах.

Теперь давайте обратимся к другой крайности рынка – предметам роскоши, например спортивным автомобилям, которые производятся в одном месте, а затем рассылаются по всему миру. Все Ferrari, продаваемые по всему миру, собираются в Италии. Эти автомобили настолько дороги, что сбытовые затраты на местах составляют относительно небольшую долю от конечной цены. С другой стороны, на цены Ferrari влияют транспортные расходы, налоги и маркетинговые решения.

Рекомендуемая розничная цена производителя на базовую модель Ferrari 488 GTB в США составляет 252 800 долларов. Во Франции тот же автомобиль стоит 226 039 евро, что в августе 2018 года составляло около 262 380 евро, но надо учитывать, что во Франции в эту цену также входят некоторые налоги, которых нет в США. В общем, можно сказать, что цены схожи, хотя доход на душу населения в США выше, чем во Франции. В Праге Ferrari 488 GTB стоит примерно столько, сколько и в Париже, хотя ВВП на душу населения в Чешской Республике на 40 % ниже, чем во Франции. Это согласуется с базовыми принципами экономической теории. Ferrari является торгуемым товаром, и стоимость этих автомобилей не сильно зависит от того, где они продаются. Поэтому мы можем ожидать увидеть примерно одинаковые цены в Праге и Нью-Йорке.

Вместе с тем может удивить, что в Китае тот же самый автомобиль будет стоить более чем в два раза дороже, около 550 000 долларов. Почему? Из-за импортных пошлин и сложной налоговой системы. Например, в Китае взимаются высокие налоги на автомобили с объемом двигателя более четырех литров (такие двигатели в основном встречаются в элитных автомобилях класса люкс… и американских прожорливых машинах). Возможно, не случайно объем двигателя нового Ferrari 488 GTB составляет 3,9 литра, что чуть ниже четырехлитрового порога. Для точного сравнения цен необходимо учитывать эти детали. Тем не менее, даже после корректировки по налогам цены на Ferrari и другие элитные автомобили класса люкс в Китае окажутся намного выше, чем в США или Европе. Распространенное объяснение заключается в том, что китайские покупатели охотнее тратят большие суммы денег на эксклюзивные автомобили, чем покупатели в Европе или США, потому что эффект владения символом статуса в Китае сильнее. Если выражаться терминами экономической теории, то можно сказать, что богатые китайские покупатели характеризуются высокой готовностью платить и низкой эластичностью замещения. Хотя все это соответствует основам экономики, о которых мы уже говорили в главе 1, величина разницы цен поражает.

Давайте не забывать об этих примерах, когда будем сравнивать цены по всему миру. Совершенно очевидно, что цена стрижки тесно связана со средней заработной платой, а цена Ferrari почти не имеет никакого отношения к заработной плате в стране или к ВВП на душу населения. Большинство товаров и услуг находятся между этими двумя крайними примерами – частично это стрижки, а частично Ferrari.

Насколько вы богаче? Оценка по бигмаку, ППС и рыночному курсу

Цены очень многое значат для экономистов. В некотором смысле экономика – это наука о том, как определить равновесные цены. Как правило, чем выше цена определенного товара, тем меньше его хочется покупать. Мы называем это кривой спроса. Но спрос предполагает определенную свободу потребительского выбора, а это означает, что покупатель способен или сократить потребление рассматриваемого товара, или заменить его другим. Если же у потребителя нет доступа к альтернативным продуктам и он не может существенно сократить свое потребление – скажем, таких базовых продуктов, как питание и жилье, – то рост цен приведет к росту бедности. В целом более высокие цены дают два эффекта – они ведут к снижению спроса и снижению уровня жизни.

Вместе с тем, как выясняется, даже такие, казалось бы, конкретные понятия, как «стать богаче» или «стать беднее», имеют очень разные значения, в зависимости от контекста.

Для того чтобы сравнить доходы людей в разных странах мира, необходимо преобразовать их из местных валют в общую валюту, используя либо обменные курсы валютного рынка, либо соотношение валют по паритету покупательной способности (ППС). О рыночном валютном курсе вы можете прочитать в газетах или интернете. Согласно такому курсу, например, один евро равен 1,2 доллара. Расчет курса по ППС несколько сложнее и интереснее. ППС – это такое соотношение валют, при котором на одну денежную единицу можно приобрести одинаковое количество товаров и услуг во всех странах мира.

Давайте проиллюстрируем эту идею на примере. Пьер из Бордо и зарабатывает 50 000 евро в год. Карен из Бостона и зарабатывает 70 000 долларов в год. Кто их них богаче? Это зависит от потребительской корзины. Предположим, они оба проводят год на Азорских островах. Доход Пьера на Азорских островах составляет 50 000 евро. 70 тысяч долларов Карен стоит 70 000/1,2 = 58 333 евро. На Азорских островах Карен явно богаче.

Мы можем сравнить ВВП на душу населения разных стран, конвертируя все доходы в общую денежную единицу с использованием обменных курсов валютного рынка. Например, ВВП США на душу населения в 2017 году составил около 53 130 долларов. ВВП Франции на душу населения в 2017 году составил 35 400 евро. Предположим, что обменный курс одного евро равен 1,2 доллара. В результате ВВП Франции на душу населения по рыночному курсу составит 42 480 долларов. В этом смысле богатство французов составляет лишь 80 % богатства американцев. Это хороший показатель того, как будут ощущать себя туристы из Франции в США.

Но правильно ли таким образом сравнивать относительный уровень жизни? Сравнивать доходы людей по рыночным обменным курсам имеет смысл только в том случае, если они живут в одном месте. Если они живут в разных местах, нам нужно учитывать тот факт, что у них могут быть разные потребности (подумайте о расходах на отопление в Анкоридже и Сан-Хуане) и что они сталкиваются с разными местными ценами. Если Пьер живет во Франции, то он платит 35 долларов в месяц за широкополосное подключение к интернету, а Карен в США платит за него 80 долларов в месяц. С его доходом Пьер может купить больше доступа в интернет, чем Карен. В этом смысле мы бы сказали, что Пьер богаче.

Более практичным способом оценки того, кто богаче, было бы вычисление дохода по паритету покупательной способности (ППС), то есть дохода, деленного на цену общего набора товаров и услуг. Очевидно, что это легче сказать, чем сделать. Для начала Пьер и Карен потребляют много товаров и услуг, а не только товары и услуги, доступные в интернете. Когда мы проводим международные сравнения реальных доходов, мы должны изучать цены тех товаров, которые люди действительно потребляют. Так как произвести такое исследование?

Первое, что можно сделать, – это сосредоточиться на товарах, которые потребляют все или, по крайней мере, которые продаются повсюду. С 1986 года журнал The Economist стал рассчитывать Индекс бигмака. Отчасти этот индекс представляет собой шутку, а отчасти – попытку сделать теорию ППС более удобоваримой (каламбур). Для составления этого индекса сотрудники The Economist стали сравнивать цены на один и тот же сэндвич из Макдоналдс в разных странах мира.

ТАБЛИЦА 7.1 Рыночные валютные курсы, цены бигмака и ППС ICP

ИСТОЧНИКИ: The Economist, OECD.

Это может показаться несерьезным, но на самом деле очень полезно, потому что Макдоналдс стремится поддерживать одинаковые стандарты на свою продукцию, независимо от того, где она производится и продается. Поэтому ингредиенты бигмака будут практически идентичны, независимо от того, сделан ли он в Париже или в маленьком городке в Кентукки.

В табл. 7.1 показаны цены бигмака в США и странах еврозоны. В 2003 году бигмак (в среднем) стоил 2,71 евро в Европе и 2,71 в США. Очевидно, что в ценах бигмаков евро и доллар имели тогда одинаковую покупательную способность. Мы бы сказали, что обменный курс по паритету покупательной способности бигмака составлял один доллар за евро. Однако в том же году валютные рынки оценивали евро в 1,13 доллара. В этом смысле евро как финансовый актив выглядел несколько дорогим, или «переоцененным», как мы сказали бы на языке международной экономической теории.

Вы можете обоснованно возразить, что Индекс бигмака слишком узок. Люди (к счастью) потребляют не только бигмаки. Поэтому экономисты, чтобы проделать нечто подобное в более крупном масштабе, создают другие индексы.

Статистическая комиссия ООН, в сотрудничестве с Пенсильванским университетом, начала в 1968 году Программу международных сопоставлений (International Comparisons Program – ICP). Задача этой программы состоит в том, чтобы облегчить сравнение цен в разных странах[39]. Для этого оценка ППС проводится на основе глобального исследования цен (примерно в 150 странах и на 1000 товаров). В 2003 году ППС ICP составлял 1,16 доллара за евро. Данный показатель говорит нам, что финансовая стоимость евро (1,13 доллара в 2003 году) примерно соответствовала его покупательной способности, немного ее занижая.

В 2007 году ППС ICP составлял 1,22 доллара за евро, ППС по бигмаку был всего 1,11 доллара, а номинальный обменный курс – 1,37 доллара. Разумеется, изменения этих трех показателей определяются несколько независимыми факторами. Однако корреляции между ними обнаруживают интересную закономерность.

Два показателя ППС – Индекс бигмака и ППС ICP – имеют тенденцию к росту, что означает, что в целом на одну и ту же сумму денег в Европе можно купить больше, чем в США. Эволюция Индекса бигмака более резкая и прерывистая, что и следовало ожидать, поскольку он основан только на одном локальном благе. Тем не менее, я бы сказал, что оба показателя ППС говорят примерно об одном и том же.

С другой стороны, корреляция рыночного валютного курса с каждым из этих показателей ППС слаба и составляет всего около 0,38. Очевидно, что силы, которые определяют соотношение евро и доллара на валютном рынке, отличаются от тех сил, которые влияют на цену товаров в типичной потребительской корзине[40]. Учитывая, что в центре нашего внимания находятся долгосрочная перспектива и реальная экономика, показатели ППС явно более актуальны для нашего анализа.

Цены, предельные издержки и наценки

На рис. 7.1 показано, что за последние восемнадцать лет цены в США росли быстрее, чем в Европе. ППС ICP вырос с 1,16 доллара до 1,33 доллара, а это означает, что цены в США в этот период росли на 15 % быстрее, чем в Европе. Почему это произошло?

Как мы уже обсуждали, цена товара может анализироваться через наценку на издержки его производства:

Цена = (1 + наценка) × МС

МС – это предельные издержки (marginal cost), то есть издержки на производство последней единицы товара. Предельные издержки зависят от затрат на рабочую силу (более высокая заработная плата = более высокие издержки) и от производительности (более высокая производительность = более низкие издержки). Цена также может зависеть от налогов и затрат на другие факторы производства, помимо рабочей силы, например на энергию и сырье. Можно ли объяснить рост цен в США сочетанием перечисленных ниже факторов?

• В США больше выросла заработная плата.

• В США больше выросли налоги.

• В Европе быстрее выросла производительность.

• В Европе больше снизились налоги или затраты на энергию.

Последнее объяснение я проигнорирую, поскольку оно неправдоподобно. Налоги, конечно, не снизились в Европе по сравнению с США за этот период. Что касается энергетики, то США выиграли от бума добычи сланцевого газа, поэтому их внутренние затраты на энергию должны были снизиться по сравнению с Европой. А поскольку номинальный обменный курс сегодня такой же, как и в 2012 году, цены на импортную нефть не могут объяснить разницу.

РИСУНОК 7.1. Соотношение евро и доллара

Проблема производительности поднимает более сложный комплекс вопросов. В теории, очевидно, лучше учитывать различия в производительности. Но производительность трудно измерить, что требует принятия множества вспомогательных допущений. Поэтому, если ошибки измерения производительности и цен не возникают независимо, можно получить неточные или искаженные результаты.

К счастью, в данном случае значение результатов не зависит от учета производительности. В какой-то мере это отражает тот факт, что показатели ВВП на душу населения следуют довольно схожим тенденциям. Во всяком случае, в последние двадцать лет производительность в США росла немного больше, чем в еврозоне. Поэтому учет производительности только усиливает мою аргументацию.

Мы можем построить показатель, в котором основанные на заработной плате предельные издержки учитывают производительность. Данный показатель, который экономисты называют удельными трудозатратами, объясняется во вставке 7.1. Давайте сравним эволюцию наценок в США и Европе. Во вставке 7.1 объясняется, как построить меру изменения наценок между 2000 годом и любым последующим годом t для любой страны i: DMi,t. Теперь, чтобы сравнить относительную эволюцию наценок в Европе и США, надо просто вычислить разницу:

RDMi,t = DMi,t − DMUS,t

Сплошная серая линия на рис. 7.2 показывает средневзвешенное значение RDMi,t по десяти основным странам ЕС, для которых мы также можем вычислить показатели концентрации. Линия с кружками показывает среднее изменение CR4 (вспомните, что это рыночная доля четырех крупнейших фирм в отрасли) в тех же странах ЕС по отношению к США. За тот же период CR4 вырос на 5 процентных пунктов в США по сравнению с ЕС. На практике, как мы видели ранее, концентрация осталась неизменной в Европе, но увеличилась примерно на 5 пунктов в США.

Вы можете увидеть, что наценки в Европе снизились примерно на 14 % по сравнению с США. Вспомните, что общий рост относительных цен в США составил 15 %, а рост относительной заработной платы – около 7 %, поэтому наценка к цене / заработной плате в США увеличилась примерно на 8 % по сравнению с Европой. Как мы получили рост наценок на 14 %? По отраслевым данным, которые мы используем для сравнения, производительность труда в США растет на 6 % больше, чем в Европе. Теоретически более высокая производительность труда должна была привести либо к снижению цен, либо к повышению заработной платы в США. Однако этого не происходит. Поэтому к наценке в 8 % добавляется 6 %, что в сумме составляет 14 %. Как я уже объяснял выше, измерение производительности представляет трудную задачу, и мы должны относиться к этому числу в 6 % с (большой) долей скептицизма. Но даже если мы его полностью проигнорируем, то все равно получим относительное увеличение наценок в США примерно на 8 %.

ВСТАВКА 7.1

Удельные трудозатраты и наценки

Удельные трудозатраты (Unit labor costs – ULC) – это средние затраты на рабочую силу в расчете на единицу продукции. Данный показатель вычисляется как отношение общих затрат на рабочую силу к реальному выпуску. Другими словами, удельные трудозатраты равны:

ULC = WL / Y

Где Y – это реальный выпуск, а WL – общие затраты на рабочую силу. По определению, WL – это произведение средней заработной платы (W) на количество занятого труда (L), которое может быть выражено либо числом работников, либо общим количеством отработанных часов.

Аналогичным образом, удельные трудозатраты могут рассматриваться как отношение заработной платы к производительности труда. Производительность труда (LP) определяется как выпуск продукции на одного работника (или на один человеко-час):

LP = Y / L

Согласно этому альтернативному определению, удельные трудозатраты представляют также затраты на единицу труда (заработную плату), деленные на производительность этой единицы труда. Отсюда удельные затраты в стране i в момент времени t равны:

ULCi,t = Wi,t / LPi,t

Логарифм наценки к удельным трудозатратам можно определить как:

Mi,t = log(Pi,t) − log(ULCi,t)

Отчетность в различных странах может отличаться, что приводит к несовпадению измеряемых цен и заработных плат. Подобные различия могут быть устранены, если мы примем определенный год (в нашем случае 2000 год) за базовый, а затем будем рассматривать отклонения от этого времени 0:

DMi,t = Mi,t − Mi,₀

Таким образом, DMi,t дает нам эволюцию наценок в стране i с течением времени.

На рис. 7.2 представлено то, что экономисты называют доказательством на основе временных рядов, поскольку там рассматривается эволюция двух рядов данных с течением времени. На рисунке мы видим, что концентрация и наценки в Европе по отношению к США снижаются.

Является ли это бесспорным доказательством? И да и нет. Данные достаточно убедительны, поскольку свидетельствуют, что цены на одинаковые товары и услуги в США выросли больше, чем в ЕС. С другой стороны, корреляция между наценками и концентрацией может быть простым совпадением. Это маловероятно, но возможно. В некотором смысле временные ряды содержат только одно наблюдение. Чтобы иметь неопровержимую улику, мы должны быть уверены, что ничто не способствует одновременной диспропорции значений наценок цены / заработной платы и концентрации. Учитывая тот факт, что экономики США и ЕС сложны, трудно полностью исключить все другие возможные объяснения.

Чтобы удостовериться в нашем диагнозе, необходимо проверить, повторяется ли одинаковая тенденция в разных частях выборки. Мы можем рассмотреть отдельные европейские страны и выяснить, не наблюдается ли одна и та же картина в разных странах и в разные периоды времени. Верно ли, что изменение концентрации сопровождается изменением наценок в разные годы и в разных странах? Для выполнения этого теста у нас есть то, что мы называем панельным набором данных. Он содержит данные по десяти странам за шестнадцать лет. Это означает, что мы можем сравнить Германию и Италию в данном году или мы можем сравнить Германию сегодня с Германией несколькими годами ранее. Если наша теория верна, то можно ожидать наличие положительной связи между концентрацией и наценками во времени и пространстве. В нашей работе с Гутьерресом (Gutiérrez and Philippon, 2018a) мы обнаружили, что это действительно так.

РИСУНОК 7.2. Наценки и концентрация в Европе и США

Можем пойти еще дальше, используя имеющиеся у нас данные на уровне страны, отрасли и года. Для анализа наших панельных данных можно использовать относительно продвинутые статистические модели. Мы можем выяснить, объясняет ли концентрация наценки, учитывая широкие изменения на уровне страны или изменения глобальных технологий на уровне отрасли. Во всех случаях существует сильная положительная корреляция между изменением концентрации и изменением цен в будущем.

Наконец, стоит выделить некоторые интересные различия отдельных европейских стран. Единственной страной, где не наблюдается снижения наценок, является Италия. Это интересно, потому что мы знаем, что итальянская экономика за рассматриваемый период показала плохие результаты. Это подтверждает идею о том, что улучшение состояния конкуренции на рынке товаров и услуг имеет большое значение для макроэкономических показателей.

Да, цены в США слишком высоки

Рост цен в Соединенных Штатах на 15 % превысил рост цен в Европе, но при этом рост заработной платы превысил европейский показатель всего на 7 %. Половина относительного роста цен в США происходит из-за увеличения наценок. Кроме того, мы видим, что изменение наценок систематически связано с изменением концентрации, что наблюдается в разные периоды времени, в разных странах и отраслях. Факты убедительно свидетельствуют о том, что растущая концентрация в США ответственна за чрезмерный рост цен по крайней мере на 8 % за последние семнадцать лет.

Данный вывод очень важен. Не владеющие акциями работники стали на 8 % беднее, чем они должны были быть. И это еще не вся история, есть и косвенные последствия. Высокие наценки приводят к снижению инвестиций и, следовательно, к уменьшению запасов капитала. В результате экономика становится менее производительной. Когда мы моделируем путь развития экономики США с 1990 года (Gutierrez, Jones, and Philippon, 2019), мы обнаруживаем, что совокупное потребление в настоящее время было бы значительно выше, если бы конкуренция оставалась на уровне 2000 года.

Что произошло? Почему американские политики допустили столь высокий рост концентрации?

В следующей части этой книги мы покажем, что подобные изменения происходят в результате выбора различных вариантов политики в области регулирования, барьеров входа и антимонопольного законодательства. Но перед этим мы можем еще кое-чему научиться у Европы. Мы должны обсудить самый, возможно, удивительный вопрос этой книги – как европейские рынки стали более конкурентными, чем американские?

Глава 8

Как освободились европейские рынки

Проблема заключалась в том, чтобы воспрепятствовать чрезмерной концентрации в черной металлургии и угледобыче рурского бассейна… Первыми против этого уже на протяжении многих месяцев выступали американцы. Их экономическая и политическая доктрина не допускала монополизма ни у себя в стране, ни у других.

Жан Монне. Реальность и политика

Современное антимонопольное право зародилось в США в конце XIX века. В начале 1980-х там было проведено дерегулирование многих отраслей. С тех пор антимонопольные органы в США оставались поборниками свободного рынка, что приносило огромную пользу американским потребителям. Американская доктрина свободного рынка распространилась по всему миру, и к 1990-м годам среди политиков сформировался широкий международный консенсус в пользу регулирования большинства рынков в американском стиле. Особенно это относится к Европе. Но США сохранили свое начальное преимущество и имеют долгую историю независимого применения антимонопольного законодательства. Учитывая эти начальные условия, можно было бы подумать, что американские рынки остаются более конкурентными, чем европейские.

Затем произошло нечто совершенно неожиданное. Начиная примерно с 2000 года нормы прибыли и коэффициенты концентрации в США увеличились, а в Европе остались стабильными или снизились. В США разрыв между ростом цен и заработной платы был на 8 % больше, чем в Европе, несмотря на аналогичный рост производительности. В то время, когда американские рынки испытывали непрерывное снижение конкуренции, в Европе этого не происходило. Сегодня многие европейские рынки кажутся более конкурентными, чем их американские аналоги.

Как это случилось? Почему именно Европа стала землей свободных рынков? На протяжении всей истории в континентальной Европе часто предпочитали государственное вмешательство частной конкуренции. Что изменилось за последние двадцать лет и что убедило европейцев принять свободные рынки?

Освобождение европейских рынков

Европейские политики, похоже, прислушались к данному в 2006 году предостережению экономистов Альберто Алесина и Франческо Джавацци: «Если Европа хочет остановить свой спад… ей нужно принять что-то более близкое к американской модели свободных рынков». Европейский союз упростил правила, чтобы стимулировать вход и конкуренцию на многих рынках. О данных улучшениях свидетельствуют многие показатели, но давайте сначала рассмотрим легкость открытия бизнеса. На рис. 8.1 показано, как число дней, необходимых для того, чтобы открыть бизнес, в ЕС постепенно сокращалось и приближалось к американскому значению.

Например, во Франции в 1999 году требовалось пятнадцать процедур и 53 дня, чтобы начать действовать легально, тогда как в Новой Зеландии – три процедуры и три дня (Djankov et al., 2002). В 2016 году для начала нового бизнеса требовалось всего четыре дня во Франции и один день в Новой Зеландии. Вместе с тем в тот же период задержка входа на рынок в США возросла с четырех до шести дней. Другими словами, раньше открытие бизнеса в США происходило гораздо быстрее, чем во Франции, но сейчас оно происходит несколько медленнее.

Это не единичный показатель. ОЭСР ведет статистику регулирования при помощи индексов регулирования товарного рынка (product market regulation – PMR)[41]. На рис. 8.2 показаны значения общего показателя PMR за разные годы в странах ЕС и США. В 1998 году во всех странах ЕС, за исключением Великобритании, действовало больше ограничений, чем в США, а в 2013 году во всех странах ЕС, за исключением Греции и Польши, стало меньше таких ограничений, чем в США.

РИСУНОК 8.1. Необходимое для начала бизнеса число дней

ИСТОЧНИК: World Economic Forum.

В этой истории есть глубокая ирония. Идея о том, что свободные и конкурентные рынки работают лучше всего, подтверждается многими эмпирическими данными. При этом экономисты стали пропагандировать свободные рынки прежде всего потому, что они оказались столь успешными именно в Америке. В своей весьма влиятельной работе Симеон Дянков, Рафаэль Ла Порта, Флоренсио Лопес-де-Силанес и Андрей Шлейфер (Djankov et al., 2002) обнаружили, что регулирование входа на рынок связано с более высоким уровнем коррупции и что страны с более открытыми и подотчетными политическими системами регулируют вход в меньшей степени. Подобные выводы и рекомендации делали также международные организации, такие как Всемирный банк и ОЭСР. В 1999 году ОЭСР отметила, что «Соединенные Штаты уже четверть века являются мировым лидером в области реформы регулирования. Реформы в этой стране и их результаты помогли запустить глобальное реформаторское движение, которое принесло пользу многим миллионам людей».

РИСУНОК 8.2. Индекс регулирования товарного рынка. GRC = Греция, POL = Польша

ИСТОЧНИК: OECD.

Ирония заключается в том, что Европа прислушалась к этому совету как раз тогда, когда США начали забывать свою собственную историю свободных рынков. Заметьте, я имею в виду рынки товаров и услуг. Я не обсуждаю регулирование рынка труда, налоговую политику или государственные расходы. Это осознанный выбор. Теория, которую я собираюсь изложить в этой главе, объясняет, почему проект ЕС оказывает огромное влияние на рынок товаров и услуг, но мало влияет на другие рынки. Я не утверждаю, что ЕС стал более конкурентоспособным, чем США в других областях. Так, США располагает лучшими в мире университетами и экосистемой инноваций, от венчурного капитала до технологий.

Однако, за исключением этой оговорки, мое мнение очень сильно расходится с широко распространенными карикатурными представлениями о ЕС как о бюрократическом монстре. Иногда подобные представления верны, но чаще всего они являются отражением невежества и лени комментаторов. Если у вас нет интересных или важных мыслей, вы всегда можете начать критиковать европейских бюрократов. Подобные высказывания являются политическим эквивалентом жалоб на погоду – они в основном бесполезны, но достаточно содержательны, чтобы прикрыть идейную нищету.

Вместе с тем нельзя отрицать, что документация ЕС представляет кошмар для читателя. Политики во всех странах имеют ужасную привычку придумывать напыщенные названия для всего, что они делают, и ЕС не является исключением. В документах ЕС самая простая идея обычно изображается как грандиозная, трехсторонняя стратегия. Мучительное и раздражающее чтение этих документов не должно отвлекать нас от того факта, что многие из инициатив ЕС разработаны с благими намерениями, а некоторые даже увенчались успехом. Технократический жаргон в Брюсселе, может быть, и невыносим, но нельзя отмахиваться от ребенка только потому, что родители дали ему уродливое имя.

Давайте попробуем понять, как конкурентные рынки стали такой важной характеристикой европейской интеграции. Мы обнаружим, что борьба с доминированием на рынке была частью ДНК европейского проекта с самого начала.

Черчилль против Монне: краткая история Европейского союза

История ЕС увлекательна, но часто неправильно понимается, особенно в Америке. Если вы запомните из содержания этой главы только одно, то пусть это будет следующее – ЕС был основан на идеях француза, который восхищался британскими и американскими институтами и который, прежде всего, хотел добиться успеха для Европы.

Проект единой Европы вырос из пепла Второй мировой войны, при этом экономика с самого начала играла важную роль. По глубоким историческим причинам вся система экономического регулирования ЕС была направлена на устранение экономического национализма и чрезмерного доминирования на рынке.

Чтобы понять процесс европейской интеграции, нам сначала нужно вернуться в 1914 год, поняв процесс европейской дезинтеграции. Первая мировая война была европейским аналогом американской гражданской войны, трагедией беспрецедентного масштаба. Войны на европейском континенте шли всегда. Президент Франции Франсуа Миттеран, выступая в 1995 году со своим последним обращением к Европейскому парламенту, пошутил, что на протяжении всей своей долгой истории Франция воевала со всеми европейскими странами, кроме Дании[42]. Но Первая мировая война была ужаснее любой войны, которую мир видел до этого. Европейцы шагнули в сомнамбулическом трансе к цивилизационному суициду[43]. Гражданская война в Америке уже показала разрушительную силу оружия индустриальной эпохи, но мало кто осознал, насколько убийственным может быть это оружие. Первая мировая война впервые убедительно продемонстрировала его возможности. Масштабы разрушений, уничтожение целого поколения молодых людей и массовые убийства гражданского населения создали потребность в прочном мире в Европе. Французские солдаты, вернувшиеся с Первой мировой войны, повторяли фразу «La Der des Ders» (последняя из последних), которая выражала надежду на прекращение войн в Европе.

Это почти случилось. Президент США Вудро Вильсон первым выдвинул идею Лиги Наций в рамках своего плана из четырнадцати пунктов по установлению справедливого мира в Европе. Лига Наций возникла, но США так в нее и не вступили, потому что многие американские граждане и члены конгресса хотели держать свою страну подальше от европейских дел. Многие немецкие иммигранты, проживавшие в США, выступали против Версальского договора, принятие которого было необходимо для членства в Лиге.

Европейцы пытались воплотить идею Вильсона в жизнь, несмотря на отсутствие американской поддержки. Министр иностранных дел Франции Аристид Бриан предложил объединение Европы в своей речи в Лиге Наций 5 сентября 1929 года. Его план был направлен на промышленную кооперацию и защиту от советской угрозы с Востока. К сожалению, немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан, главный сторонник этого плана в Германии, умер месяц спустя, а Великая депрессия вскоре погрузила весь мир – и Германию в частности – в экономический хаос.

План Бриана провалился и потребовалась еще одна мировая война с еще большим числом погибших, включая самое большое число жертв геноцида в истории, прежде чем Европа смогла наконец договориться о мирном союзе[44]. Опустошения Второй мировой войны вместе с растущей угрозой вторжения Советского Союза создали мощное политическое давление в сторону единства Европы. Вскоре после Второй мировой войны появилось несколько представлений о том, как может выглядеть объединенная Европа. Рискуя слишком упрощать, назовем их взглядами Черчилля и Монне.

В сентябре 1946 года сэр Уинстон Черчилль[45], дважды премьер-министр Великобритании, заявил, что европейцы «должны построить своего рода Соединенные Штаты Европы. Только так сотни миллионов тружеников смогут вновь обрести те простые радости и надежды, ради которых стоит жить»[46]. У Черчилля был геополитический взгляд на европейский проект. Как и большинство лидеров того времени, он был озабочен миром и безопасностью. Он хотел примирения между Францией и Германией. При этом роль Великобритании Черчилль всегда рассматривал вне единой Европы, а не внутри. В 1930 году он объяснял: «Мы ждем только блага от более богатой, более свободной, более довольной европейской общности и связываем с ней свои надежды. Но у нас есть своя мечта и своя задача. Мы с Европой, но не принадлежим к ней. Мы связаны, но не во всем согласны. Мы заинтересованы и ассоциированы, но не поглощены». Мы можем только гадать, какую позицию Черчилль занял бы в дебатах о Брексите.

Видение Черчилля было грандиозным, но оно имело мало общего с тем, как на самом деле был в дальнейшем построен ЕС. Духовным отцом ЕС был менее известный и менее харизматичный деятель, француз по имени Жан Монне. Видение Монне было сосредоточено на экономическом и промышленном сотрудничестве. Монне был обаятельным персонажем и чрезвычайно влиятельным советником французского и других европейских правительств, но он никогда не баллотировался в выборные органы. New York Times писала о нем в своем некрологе: «во многих отношениях мистера Монне можно было легко опознать как француза. Щеголеватый, ухоженный, с аккуратными, коротко подстриженными усами, он говорил логично и точно. Но в остальном он не был французом, поскольку восхищался (и практиковал) британский и американский прагматизм, презирая местничество и политическую узость». Монне не возражал против политического союза, о котором говорил Черчилль, но основное внимание уделял более практичным экономическим вопросам. Он был убежден, что «как только будут созданы Общий рынок и связанные с ним интересы, политический союз возникнет естественным образом»[47].

Восхищение Монне британскими и американскими институтами и прагматический подход нашли отражение в его предложении европейской интеграции, которое стало известно как План Шумана. Роберт Шуман был министром иностранных дел Франции с 1948 по 1952 год. Декларация Шумана 1950 года стала важной вехой во франко-германском сотрудничестве и привела к созданию Европейского объединения угля и стали, которое впоследствии стало Общим рынком.

Вскоре последовало движение к политическому единству. В 1963 году первый канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр и президент Франции Шарль де Голль подписали исторический договор о дружбе между двумя странами. Аденауэр был привержен послевоенному примирению с Францией. Политические взгляды имеют значение, но чтобы понять ЕС, нужно иметь в виду, что экономическая интеграция стоит на первом месте. Не потому, что экономика важнее, а потому, что экономические решения могут применяться для создания стимулов к миру и сотрудничеству.

Борьба против рыночного доминирования

Параметры современного антимонопольного законодательства были установлены в США с принятием Закона Шермана в 1890 году, которое было мотивировано ростом крупного бизнеса в период Промышленной революции, а также Закона Клейтона в 1914 году – последний закон касался антиконкурентных слияний и поглощений.

История антимонопольного законодательства ЕС более поздняя и неопределенная, но борьба с доминированием на рынке была в центре политики ЕС с самого начала. В своих «Мемуарах» (1978) Жан Монне вспоминает о том, что 5 августа 1943 года он подготовил записку для Комитета национального освобождения в Алжире, где отмечал: «Не будет мира в Европе, если государства восстановятся на базе национального суверенитета с вытекающими отсюда стремлениями к политическому превосходству и экономическому протекционизму». Вторая мировая война была в самом разгаре, но находившийся в изгнании в Алжире Монне понимал, что послевоенный порядок должен будет бороться против «экономического протекционизма». Он размышлял о «системе, в которой прежний рейх следовало лишить части его промышленного потенциала: производство угля и стали в Рурской области должно было перейти под европейское управление, а все доходы – поступать в пользу стран-участниц, включая и демилитаризованную Германию».

После войны Жан Монне ясно дал понять, что в интересах Франции не допустить чрезмерной концентрации рыночной власти в угольной промышленности, особенно в руках крупных немецких концернов (трестов) Рурской области. Монне представлял это так:

Проблема заключалась в том, чтобы воспрепятствовать чрезмерной концентрации в черной металлургии и угледобыче рурского бассейна, где старые концерны, на которых базировалась военная мощь рейха, теперь начали естественным образом возрождаться. Первыми против этого уже на протяжении многих месяцев выступали американцы. Их экономическая и политическая доктрина не допускала практик и организации доминирования, ни у себя в стране, ни у других. Они требовали, чтобы единая организация по продаже немецкого угля утратила свою монопольную структуру и чтобы сталеплавильные производства не имели в собственности угольных шахт (Monnet, 1978: 351; Монне, 2001: 432).

Но как заинтересовать Германию отказаться от возможности формировать свою промышленную политику? В декабре 1949 года канцлер Аденауэр дал согласие на создание органа, контролирующего горнодобывающие и промышленные районы Германии, Франции, Бельгии и Люксембурга. Ключевым моментом было то, что Международный контрольный орган по Руру был независимым. Он не контролировался ни Францией, ни какой-либо другой страной. Подобный принцип также лежал в основе Парижского договора (1951 года) об учреждении Европейского объединения угля и стали. У Монне было амбициозное представление о «независимости и самостоятельности Верховного органа власти: он должен иметь собственные доходы за счет отчислений от реализации угля и стали, а не за счет государственных субсидий на его администрацию и оперативную работу».

Европе потребовалось несколько десятилетий, чтобы создать широкие, независимые и мощные регуляторы. Римский договор заложил основы европейской политики в области конкуренции в 1957 году, но конкретно не упоминал о контроле за слияниями. Необходимость контроля за слияниями на уровне ЕС была признана только в 1970-х годах[48], а Европейская комиссия получила полномочия по контролю за слияниями только в 1989 году, как часть Общего рынка[49].

Структура ЕС во многом подобна структуре США, с некоторыми важными отличиями. ЕС более децентрализован, чем США, а государства-члены имеют собственные антимонопольные органы, которые рассматривают дела на национальном уровне. Какие слияния рассматриваются Европейской комиссией? Если годовой оборот объединенных предприятий превышает установленные пороговые значения глобальных и европейских продаж, Европейская комиссия должна быть уведомлена о предполагаемом слиянии. Контроль слияний ниже этих пороговых значений осуществляется национальными органами по вопросам конкуренции государств – членов ЕС. Эти правила применимы ко всем слияниям, независимо от того, в какой стране мира объединяющиеся компании зарегистрированы и осуществляют деятельность, имеют штаб-квартиру и производственные мощности. Европейский комиссар и Генеральный директорат по конкуренции осуществляют применение европейского конкурентного права в сотрудничестве с национальными антимонопольными органами. Генеральный директорат по конкуренции готовит решения по трем основным направлениям – антимонопольное законодательство, слияния и государственная поддержка. Одно из существенных различий между европейской и американской правовыми системами заключается в том, что в США антимонопольные дела рассматриваются в судах. В ЕС сначала Директорат принимает решение, а потом оно может быть обжаловано в суде. Фактически это дает Директорату больше власти.

Сходство США и ЕС возникло не случайно – американские идеи о регулировании и антимонопольной политике сыграли важную роль при построении европейской доктрины свободного рынка[50]. К концу 1990-х годов антимонопольные доктрины США и ЕС значительно сблизились. В 2004 году в результате поправок к Регламенту Европейской комиссии о слияниях Генеральный директорат по конкуренции стал более прозрачным и подотчетным общественности (Foncel, Rabassa, and Ivaldi, 2007). Кроме того, определение понятия последствий, вызванных односторонними действиями, стало напоминать принятый в США подход. Наконец, одновременно гораздо большее распространение получил экономический подход, в частности, с созданием в 2003 году должности Главного экономиста по конкуренции.

Различия между ЕС и США объясняются уникальной природой Европейского союза. ЕС – это не одна страна, как США. ЕС децентрализован, и страны ЕС имеют более широкие полномочия по отношению к своим федеральным институтам, чем штаты США по отношению к федеральным институтам США.

Вместе с тем все большее значение приобретают те немногие области, где решения действительно принимаются на уровне ЕС, – это торговая политика, политика конкуренции и – для стран еврозоны – денежно-кредитная политика. Президент Европейского центрального банка играет в ЕС ключевую роль. Точно так же должность Комиссара ЕС по вопросам конкуренции престижна, привлекает политиков высокого уровня и пользуется общественным признанием. Всем памятна деятельность Марио Монти (1999–2004) на этом посту, а имя Маргрет Вестагер стало в ЕС нарицательным.

Особый случай норм о государственной поддержке

Антимонопольные доктрины ЕС и США в общих чертах сопоставимы, хотя и существуют важные различия в их реализации, и эти различия растут, о чем мы вскоре поговорим. Кроме того, в Европе существует уникальное понятие норм о государственной поддержке.

После Второй мировой войны, следуя идее Монне, Франция и Германия согласились подчинить производство угля и стали единому международному органу. Это произошло не случайно. Монне сосредоточился на одной области, где экономический национализм был наиболее распространен и наиболее опасен, – угле и стали. Европейские страны, в частности Германия и Франция, всегда агрессивно вмешивались в работу этих рынков. Поэтому с самого начала проект ЕС был ориентирован на ограничение государственных интервенций на важных рынках товаров и услуг.

Нормы о государственной поддержке не имеют эквивалента ни в США, ни где-либо за пределами Европы, если уж на то пошло. Как я уже объяснял выше, ограничение произвольной государственной поддержки было частью ДНК, введенной в европейский проект Жаном Монне. Эти нормы лежат в основе недавнего громкого судебного решения, по которому правительство Ирландии должно было взыскать с Apple недополученные средства, предоставленные этой компании ранее в виде налоговых льгот. По принципиальным соображениям данные нормы требуют возмещения незаконной помощи, чтобы устранить создаваемое такой поддержкой искажение конкуренции. Поэтому комиссар Вестагер, отвечающая за политику в области конкуренции, заявила, что «Ирландия должна взыскать с Apple до 13 миллиардов евро незаконной государственной поддержки».

Вся эта история озадачила многих моих американских коллег, которые не могли увидеть в ней смысла. Однако большинство моих европейских коллег находили ее довольно простой. У меня нет мнения по существу этого конкретного дела, но масштабы уклонения от уплаты налогов крупными транснациональными корпорациями стали серьезной проблемой, а интернет-компании часто являются одними из самых злостных нарушителей[51]. Моя общая позиция заключается в том, что подобного следует ожидать, учитывая фундаментальное значение норм о государственной поддержке. При отсутствии подобных норм у корпораций появляется стимул к поиску субсидий, вызывая налоговую конкуренцию между странами, что приводит к неэффективным результатам. Например, в ноябре 2018 Amazon выбрала Нью-Йорк в качестве места для одной из двух своих новых штаб-квартир, получив предложение налоговых льгот почти на 3 миллиарда долларов, что могло создать несправедливое преимущество Amazon перед конкурентами. В начале 2019 года сделка расстроилась, а конечным ее результатом стала пустая трата времени, усилий и судебные затраты. В Европе богатые регионы не могут предоставлять субсидии для привлечения крупных компаний, за исключением небольших фирм и более бедных регионов.

Что еще более интересно в примере с Apple, так это распространение норм государственной поддержки на фискальные вопросы, а не только на прямую помощь, которую должны были охватывать первоначальные нормы государственной поддержки. «Natura abhorret vacuum», писал Франсуа Рабле. Как и природа, политика не терпит пустоты. Нормы государственной поддержки разрабатывались не для решения фискальных проблем; но как только мы согласимся с тем, что незаконная помощь представляет проблему, логично будет также преследовать незаконные налоговые льготы.

Дерегулирование

В конце 1970-х годов развитые страны начали отменять регулирование на различных рынках. Как и в случае с антимонопольным законодательством, США выступили первыми. Правительство США провело дерегулирование авиационной (1978), автомобильной (1980) и железнодорожной (1981) отраслей транспорта, электроэнергетику (1978+), рынок природного газа (1978), банковское дело (1980) и телекоммуникации (1996). Усилия по дерегулированию были признаны успешными. В 1999 году ОЭСР отметила, что «Соединенные Штаты были мировым лидером в области реформы регулирования».

В самих США этим процессом в основном руководило федеральное правительство и федеральные агентства. Единственным органом, который вправе издавать федеральные законы в США является конгресс, но подзаконные акты могут принимать более шестидесяти исполнительных органов. Ежегодно эти ведомства издают тысячи новых нормативных актов, которые затем входят в Свод федеральных постановлений США.

В ЕС усилия по реформированию регулирования стали предприниматься позднее. Некоторые страны, такие как Великобритания, начали самостоятельно проводить дерегулирование экономики еще в 1979 году. Однако согласованные общеевропейские действия начались в 1985 году с принятием Плана единого рынка, хотя они и имели ограниченный характер. В 2000-е годы эти действия ускорились в рамках Лиссабонской стратегии, которая была направлена на «устранение препятствий для конкуренции в государствах-членах и создание деловой среды, более благоприятной для входа на рынок и выхода с него» (Zeitz, 2009).

Институты ЕС имеют лишь частичный надзор за нормативной средой государств-членов[52]. Так как же ЕС может воздействовать на процесс реформ? В его распоряжении два инструмента – «называть и порицать» и давление со стороны членов группы.

Возьмем, к примеру, реализацию Лиссабонской стратегии. Ее общие цели были совместно определены ЕС и государствами-членами. Затем ответственность за осуществление стратегии была возложена на государства-члены, но они должны были также представлять Европейской комиссии доклады о ходе работы[53]. Публикация этих отчетов и давление со стороны других стран-членов были намеренно использованы для поощрения реформ. Для стран, находящихся в процессе вступления (то есть стран, претендующих на членство в ЕС), жесткие требования к реформам были согласованы заранее. В результате новые члены ЕС из Центральной и Восточной Европы добились значительного прогресса (Hölscher and Stephan, 2004). Наконец, в отношении действительных членов ЕС, которые не проводят реформы, Европейская комиссия приобрела полномочия сократить финансирование из фондов солидарности.

Хотя Лиссабонская стратегия в некоторых аспектах потерпела неудачу, существенные реформы товарных рынков были проведены. Барьеры для торговли и инвестиций в экономиках стран ЕС стали одни из самых низких в мире.

Давайте рассмотрим несколько примеров, прежде чем охарактеризовать дерегулирование в целом.

Авиаперевозки

Либерализация авиалиний в США началась в 1978 году, когда конгресс принял Закон о дерегулировании авиаперевозок. К 1990-м годам американское небо стало конкурентным. На рис. 8.3 показана эволюция концентрации и прибыли в сфере авиаперевозок за последние два десятилетия в США и Европе. Концентрация была стабильной в США в течение 1990-х годов и до 2008 года. Прибыль была очень цикличной и волатильной. Авиаперевозки пострадали от рецессии 2000 года и еще больше от террористических актов 11 сентября 2001 года, но к 2007 году вернулись к уровню девяностых. Однако с 2008 года и концентрация, и прибыль стали резко расти. Концентрация и прибыль на одного пассажира сейчас намного выше, чем раньше. Рост концентрации и прибыли в США тесно связан с волной небесспорных слияний, в число которых входят Delta – Northwest (2008 год, на рисунке отмечен вертикальной линией), United – Continental (2010), Southwest – AirTran (2011) и American – US Airways (2014).

Европа начала дерегулирование своей авиационной отрасли через десять лет после США. Большую часть послевоенного периода европейские авиакомпании контролировались, регулировались и защищались государствами их происхождения. Более того, многие из них принадлежали государству. Конкуренция была строго ограничена. Менее 15 % маршрутов, существовавших в Европейском сообществе в 1980-е годы, имели более двух перевозчиков. Air France и British Airways пользовались дуополией на высокодоходном маршруте Лондон – Париж и устанавливали в то время самые высокие тарифы. В 1987 году ситуация начала меняться по инициативе Европейской комиссии, а к 1997 году дерегулирование европейского неба формально завершилось. Теоретически любой европейский перевозчик мог бы летать по любому внутриевропейскому маршруту. Я пишу «теоретически», потому что в 1997 году две трети европейских маршрутов все еще имели только одного перевозчика.

В результате усилий Европейской комиссии на рынок вышли новые авиакомпании. Хотя бизнес-модель бюджетных авиакомпаний возникла в 1980-х годах в США, сегодня они там в основном исчезли. Даже у Southwest Airlines структура издержек напоминает структуру издержек других крупных авиакомпаний. Европа двинулась в противоположном направлении. В Европе уже более двадцати лет существуют два мощных лоукостера – RyanAir и EasyJet. RyanAir осуществляет агрессивное ценообразование в нижнем ценовом сегменте рынка, заставляя другие авиакомпании приспосабливаться.

Вы можете увидеть на рис. 8.3 влияние конкуренции на прибыльность европейских авиакомпаний. После 2000 года концентрация в Европе остается стабильной. Между тем концентрация в отрасли авиаперевозок США возросла – сегодня четыре ведущие фирмы контролируют 80 % рынка. В Европе четверка лидеров контролирует лишь около 40 % рынка.

РИСУНОК 8.3. Концентрация (А) и прибыль (Б) в воздушных перевозках Европейского союза и Соединенных Штатов. На диаграммах сравнивается концентрация (HHI) и эволюция норм чистой прибыли в отрасли авиаперевозок (код ISIC 51) для США и Европы.

ИСТОЧНИКИ: Концентрация на основе Compustat, скорректированная с учетом охвата базы данных с использованием стандарта OECD STAN. Доли продаж определяются как отношение объема продаж фирмы к валовому выпуску продукции по OECD STAN. Фирмы включаются только в том случае, если данные по соответствующей стране имеются в OECD STAN. Нормы прибыли взяты из OECD STAN.

Очень интересный пример роли барьеров входа в авиационную отрасль дает Франция. Долгое время Air France обладала практически полной монополией на внутренние рейсы. Air France также частично принадлежала государству. В этой компании существовал (и до сих пор существует) мощный профсоюз пилотов, а ее эксплуатационные расходы были высоки. К середине 2000-х годов многие правительственные чиновники потеряли надежду на то, что Air France способна к реформированию. В 2007 году более молодые и реформаторски настроенные представители власти решили привлечь внешнюю конкуренцию[54]. В 2008 году на французский рынок было разрешено войти компании EasyJet, рыночная доля которой стала быстро расти. Бюджетные авиакомпании, такие как Transavia, Hop и Vueling, в настоящее время обеспечивают более трети всех внутренних рейсов внутри Франции и около половины рейсов в другие страны ЕС.

Вместе с тем это не означает, что конкуренция во французском небе сегодня совершенно свободна и справедлива. Слоты для взлета и посадки жестко регулируются. В Париже есть два аэропорта. Шарль де Голль – самый крупный, с наибольшим числом международных рейсов. Орли меньше и удобнее расположен, особенно для внутренних рейсов. Правила распределения слотов все еще устанавливаются в интересах действующих участников рынка. В результате Air France продолжает контролировать половину слотов в Орли, что ограничивает расширение EasyJet.

Тем не менее в США ситуация еще хуже. Процесс распределения слотов для взлетов и посадки в крупных аэропортах вблизи Нью-Йорка, Вашингтона и Чикаго ведет к почти полному закреплению на этих рынках действующих авиакомпаний. Более того, иностранные компании в США не могут работать на внутренних маршрутах. В конце 1990-х годов многие комментаторы сожалели о том, что дерегулирование европейского неба (пока) не принесло потребителям тех же выгод, которые были достигнуты США[55]. Теперь, двадцать лет спустя, те комментаторы были бы довольны состоянием европейского неба и обескуражены развитием событий в США.

Телекоммуникации

Телекоммуникационная отрасль дает еще один пример успешной конкурентной политики в Европе. Национальные государственные монополии традиционно доминировали на телекоммуникационных рынках ЕС, но начиная с 1988 года в результате принятия ряда нормативных актов началось движение в сторону открытия конкуренции[56].

Сочетание регулирования доступа к рынку ex-ante и принуждения к исполнению норм ex-post сделало телекоммуникационные рынки ЕС более конкурентными. На этих рынках конечным потребителям и бизнесу стал предоставляться более широкий выбор, доступные цены, высокое качество и инновационные услуги. На рис. 8.4 сопоставляются телекоммуникационные тарифы во Франции и США.

В этом случае Франция вновь дает замечательный пример. В конце 1990-х годов компания Free была провайдером услуг интернета и входила в основанную предпринимателем Ксавье Ньелем группу Illiad. Для доступа в предоставляемый Free интернет не требовалось подписки или депозита на телефонном номере. Важнейшей политической проблемой 2000-х годов было разукрупнение монопольных предприятий, в результате которого действующий на этом рынке оператор France Telecom был принужден сдавать в аренду местные линии связи (провода между базовой станцией и домом или офисом абонента, что иногда называется «последней милей»). Процесс разукрупнения должен был начаться в 2000 году, но он был отложен до конца 2002 года из-за длительной юридической борьбы между France Telecom и французским регулирующим органом. Разукрупнение было важным шагом для развития быстрого доступа в интернет во Франции.

Сегодня Free Mobile является провайдером беспроводных услуг группы Iliad. Когда эта компания получила в 2011 году лицензию 4G, она стала важным конкурентом для действующих компаний, что немедленно оказало на них непосредственное воздействие. До 2011 года во Франции тарифные планы для смартфонов, включающие ограниченные пакеты передачи данных и несколько часов разговоров, стоили от 45 до 65 евро в месяц. Free Mobile предложила за 20 евро безлимитные звонки, безлимитные сообщения SMS и MMS, а также безлимитный интернет со снижением скорости после 3 ГБ. Число клиентов Free Mobile быстро выросло, с примерно 2,6 миллиона в первом квартале 2012 года до более чем 8,6 миллиона в первом квартале 2014 года. В настоящее время рыночная доля этой компании составляет примерно 20 %, и она намерена увеличить ее до 25 %.

Потребители получили масштабные выгоды. Трое старых участников рынка – компании Orange, SFR, и Bouygues – отреагировали на действия Free Mobile запуском собственных бюджетных брендов и предложением контрактов за 20 евро. Если до этих событий телекоммуникационные тарифы во Франции были на 15 % выше, чем в США, то три года спустя они стали на 25 % ниже.

РИСУНОК 8.4. Сопоставление телекоммуникационных тарифов во Франции и США. Французские тарифы конвертированы в доллары по рыночному обменному курсу. Вертикальной линией обозначен вход Free Mobile на рынок 4G.

ИСТОЧНИК: ICP.

Теория европейских свободных рынков

Давайте теперь вернемся к нашей главной загадке – что произошло в Европе и почему? Мы с Германом Гутьерресом провели исследование, чтобы попытаться понять, как Европа стала страной свободных рынков, и предложили объяснение в двух частях.

Прежде всего, данное исследование показало, что, хотя институты ЕС выглядят как американские, существует тонкое, но важное различие – они более независимы. Как мы уже объясняли, институты ЕС похожи на американские с точки зрения целей, сферы охвата и доктрины. Однако им предоставляется больше политической независимости, чем их американским аналогам. Это относится и к двум ведущим наднациональным институтам – Европейский центральный банк не подчиняется тому же уровню парламентского надзора, что и Совет управляющих Федеральной резервной системы, а Генеральный директорат по конкуренции более независим, чем Министерство юстиции или Федеральная торговая комиссия США.

Это может удивить, поскольку несколько противоречит распространенным представлениям о предпочтениях европейцев и американцев. Неужели европейцы предоставили Европейскому центральному банку столь широкие полномочия, потому что лучше американцев изучали труды Милтона Фридмана? Предоставили ли они Генеральному директорату по конкуренции большую свободу, потому что верили в свободные рынки?

Представляется, что это неправдоподобно. Напротив, мы доказываем, что переговоры между суверенными государствами ведут к созданию наднациональных институтов, сфера политической независимости которых шире, чем это выбрал бы средний политик. Мы построили формальную экономическую модель, которая предсказывает подобное развитие событий при помощи аппарата теории игр. Представьте себе мир, в котором политики и государственные служащие создают регулирующий орган и могут сделать его более или менее независимым от бизнеса и политического влияния. Наш ключевой вывод заключается в том, что степень независимости регулятора намного выше, когда он является общим для двух стран, чем когда каждая страна создает свой собственный регулятор.

Объясняется это следующим образом – политики больше беспокоятся о том, что регулятор будет захвачен другой страной, чем то, что их привлекает возможность захватить регулятор самостоятельно. Французским и немецким политикам может не нравиться сильный и независимый антимонопольный регулятор в своей стране, но еще меньше им понравится, если на этот институт будет оказывать влияние другая страна. В результате, если они договорятся о каком-либо наднациональном институте, он будет склонен действовать более независимо. Именно так Монне убедил Аденауэра в 1950 году принять План Шумана[57].

На основе нашей теории можно сделать три проверяемых прогноза:

1. Созданный по соглашению стран ЕС регулятор будет более жестким и независимым, чем старые регуляторы отдельных стран.

2. Страны со слабыми институтами выиграют от наднационального регулирования в большей степени.

3. Отдача от лоббирования в Европе снизится или, по крайней мере, увеличится в меньшей степени, чем в США.

Данные прогнозы проверены и подтверждены в нашей статье (Gutiérrez and Philippon, 2018a). Я уже описал в этой главе длинный список усилий по дерегулированию, которые были предприняты Европейской комиссией. Данные усилия были и остаются решающим фактором успеха Единого рынка.

Реформы товарных рынков

Рассмотренные нами на рис. 8.1–8.4 данные о регулировании товарных рынков отражают реформаторские усилия, предпринятые странами ЕС. Из этих данных можно сделать вывод о том, что они как минимум догоняют США. Эти реформы являются результатом обдуманного политического выбора. На рис. 8.5 показано среднее число реформ товарных рынков в странах ЕС. Создание Единого рынка явно сопровождалось значительными реформаторскими усилиями.

Нашу теорию также подтверждают детальные данные о конвергенции регулирования товарных рынков в разных странах мира. На рис. 8.6 показана эволюция регулирования с 1998 по 2013 год по отношению к 1998 году. Отрицательный наклон иллюстрирует процесс конвергенции. В странах с изначально высоким уровнем регулирования происходит его более сильное снижение. Другими словами, они догоняют США и Великобританию. Конвергенция в сторону меньшего регулирования носит глобальный характер, но в странах ЕС этот процесс идет быстрее, чем в других странах. В 1998 году регулирование в Португалии и Чешской Республике находилось примерно на уровне Мексики, а в Польше – на уровне Турции. Сегодня эти европейские рынки значительно свободнее, чем их зарубежные аналоги. Разница в наклонах двух линий для стран ЕС и стран, не входящих в ЕС, статистически значима и согласуется с нашей теорией.

РИСУНОК 8.5. Реформы товарных рынков в Европе

ИСТОЧНИК: Duval et al., 2018.

РИСУНОК 8.6. Конвергенция регулирования товарных рынков в разных странах мира

ИСТОЧНИК: OECD.

Страны ЕС с изначально слабыми институтами испытали значительные улучшения антимонопольного регулирования и регулирования товарных рынков. Более того, в странах ЕС было произведено больше улучшений, чем в других странах с аналогичными первоначальными институтами. Это свидетельствует о положительном воздействии принуждения к исполнению норм и влияния на уровне ЕС.

Антимонопольная политика

Антимонопольная деятельность играет значительную роль в регулировании рынков, а ее политическое влияние велико и заметно. Необходимо пояснить, что я не считаю антимонопольную политику главным средством, при помощи которого Европа освободила свои рынки, – общая повестка Единого рынка гораздо шире. Так, представляется, что отмена ограничений для входа на рынок оказало большее воздействие, чем регулирование слияний. И все же контроль слияний важен.

Используя данные о законодательстве и политике в области конкуренции ОЭСР и из статьи Хилтон и Денг (Hylton and Deng, 2007), мы обнаружили, что Генеральный директорат по конкуренции независимее в своих действиях и эффективнее защищает конкуренцию, чем любой национальный регулятор. На самом деле Генеральный директорат по конкуренции более независим, чем Министерство юстиции или Федеральная торговая комиссия США.

На рис. 8.7 представлены показатели ограниченности антимонопольного правоприменения в разных странах по данным ОЭСР. Чем ниже планка, тем жестче и свободнее регулятор. Генеральный директорат по конкуренции (DG Comp) представлен пунктирной горизонтальной линией. Данные по США представлены в крайнем правом углу каждой гистограммы. Генеральный директорат достигает минимально возможного индекса ограничений в трех категориях, которые непосредственно соотносятся с нашей теорией: широта полномочий, запрет антиконкурентных действий и добросовестность расследования. Добросовестность расследования измеряет масштабы вмешательства правительств в антимонопольную политику. Генеральный директорат в основном свободен от вмешательства национальных правительств, поэтому его оценка намного ниже, чем средняя оценка национальных властей. Четвертый показатель, адвокация (может ли регулятор выступать за более конкурентную среду), укладывается в нашу модель несколько меньше. В этом отношении только Великобритания и Дания предлагают больше свободы, чем ЕС.

РИСУНОК 8.7. Ограничения антимонопольного правоприменения

ИСТОЧНИК: OECD.

Данные на рис. 8.7 отражают формальные нормы и принципы политики. Возможно, это все слова, а не действие. Действительно ли ужесточение политики приводит к ужесточению правоприменения?

Давайте начнем с принуждения к исполнению норм в отношении слияний, так как его проще определить и оно более подробно изучено. Мы уже отмечали, следуя работе Джона Квока, ослабления контроля соблюдения антимонопольного законодательства в США. В Европе подобной тенденции мы не наблюдаем. Мы обнаруживаем, что правоприменение в Европе остается стабильным (или даже ужесточается). Например, Генеральный директорат по конкуренции рассматривает дела о злоупотреблении доминирующим положением на стабильном уровне с 1970-х годов, и число таких дел даже увеличивается, в то время как Министерство юстиции США возбудило только десять дел с 1990 года и только одно дело с 2000 года.

Сравнение антимонопольного правоприменения в разных юрисдикциях представляет непростую задачу. В этом отношении работа Матса Бергмана и его соавторов (Bergman et al., 2010) особенно полезна, поскольку они учитывают специфику каждого конкретного случая. Они задают концептуально правильный вопрос – каков был бы результат одного и того же дела, если бы оно рассматривалось другим регулятором? Авторы детально изучают расследования слияний в ЕС и США с 1993 по 2003 год и приходят к выводу, что власти ЕС действовали жестче, чем власти США, в случае ведущих к доминированию на рынке слияний, в частности тех, которые включали умеренные доли рынка. После проведенной в Европе в 2004 году реформы политики в отношении слияний различия стали менее резкими, но ЕС по-прежнему более жестко относится к слияниям с участием компаний, контролирующих умеренные доли рынка, а также применяет более агрессивную политику в отношении сговора, чем США.

В сфере борьбы с картелями власти США традиционно действовали жестко и эффективно. В последние годы Министерство юстиции США усилило свое внимание к обвинению, наряду с корпорациями, отдельных лиц, что привело к тому, что все больше людей стали приговариваться к лишению свободы и на более длительные сроки. В этой области ЕС выиграл, позаимствовав хорошие идеи у США. Кроме того, Европейская комиссия, как представляется, быстро учится, поэтому правоприменение в ЕС неуклонно улучшается (Duso, Gugler, and Yurtoglu, 2011).

Европа намерена поддерживать свободу рынков

Сравнение регулирования рынков в США и ЕС чрезвычайно поучительно. Если бы глобализация или развитие технологий приводили к ослаблению контроля соблюдения антимонопольного законодательства, то мы должны были бы наблюдать аналогичные тенденции по обе стороны Атлантики. Однако, как мы видим, это не так. Антимонопольное правоприменение в Европе сохраняет в последние годы свою активность. Мартин Карри, Андреа Гюнстер и Маартен Пиетер Шинкель (Carree, Günster, and Schinkel, 2010) показывают, что в среднем с 2000 по 2004 год в Европе ежегодно расследовалось 264 антимонопольных дела, 284 дела о слияниях и 1075 дел о государственной поддержке. Европейская комиссия приняла несколько спорных решений, таких как блокирование слияния General Electric и Honeywell, которое было одобрено антимонопольными органами США. Также Европейская комиссия недавно вынесла решение против Google по делу, которое было отклонено американскими властями пять лет назад. Однако Карри и его соавторы считают, что эти решения не предвзяты в отношении иностранных фирм. На самом деле «фирмам из неевропейских стран предъявляется меньше исков, им назначаются более низкие штрафы, а также они реже подают апелляции». Кроме того, слабость антимонопольного законодательства в Европе практически не обсуждается – ни в научных кругах, ни в средствах массовой информации, – тогда как в США число таких высказываний постоянно растет.

Сказанное не означает, что Европа совершенна. Это далеко не так. В прошлом во Франции часто проводилась плохая политика, а подавление конкуренции было популярной мерой. Подходящим примером является регулирование супермаркетов во Франции в середине 1990-х годов. Премьер-министр Раффарен хотел защитить небольшие розничные магазины и предложил законодательно блокировать новые супермаркеты площадью более 300 квадратных метров (3000 квадратных футов) без специального разрешения. Строительство новых супермаркетов остановилось на десять лет. Как вы думаете, крупные торговые сети жаловались? Не совсем. Законодательство препятствовало конкуренции со стороны дисконтных магазинов и ограничивало конкуренцию между сетями. Цены на их акции пошли вверх.

Важно также учитывать порядковые значения, так как подавляющее большинство слияний одобряется. С 1990 года по январь 2019 года Европейская комиссия рассмотрела 7260 слияний. Из них 6401 было одобрено, 152 отозвано на первом этапе и 44 – на втором этапе. Остальные дела о слияниях были переданы в другие юрисдикции (например, в государства-члены). В конечном итоге полностью запрещено было только 27 слияний[58].

Вместе с тем значение европейского примера определяется именно его несовершенством. Он позволяет нам проверить простую теорию свободных рынков. Теория гласит, что ЕС создал совершенно независимые институты именно потому, что это было необходимо, чтобы объединить составляющие его страны. Каждая из них хотела быть уверенной, что другие не смогут влиять на институты ЕС в своих интересах. В результате те же самые политики, которые в своей стране могли прохладно относиться к свободным рынкам, на уровне ЕС стали их убежденными сторонниками. Прямые предсказания теории убедительно подтверждаются данными. Институты ЕС во всех отношениях более независимы и решительнее выступают за свободные рынки, чем их аналоги в отдельных странах. Когда я писал эту книгу, в новостях обсуждалось дело Alstom и Siemens, которое дает хорошую возможность проверить нашу теорию. Немецкая компания Siemens и французская компания Alstom решили в 2017 году объединить свои подразделения в сфере железнодорожного машиностроения. Честно говоря, это меня обеспокоило, потому что Европейская комиссия оказалась под сильным политическим давлением со стороны двух своих крупнейших и наиболее влиятельных государств-членов – Франции и Германии. Париж и Берлин хотели, чтобы слияние было одобрено. Но комиссар Вестагер стояла на своем. Она и ее команда пришли к выводу, что слияние «значительно снизило бы конкуренцию» в производстве сигнального оборудования и высокоскоростных поездов, «лишив клиентов, включая операторов поездов и менеджеров железнодорожной инфраструктуры, выбора поставщиков и продуктов». Комиссия заблокировала слияние в феврале 2019 года[59].

Последнее предсказание нашей теории наиболее спорно – если мы правы, то в США должно наблюдаться больше лоббистских расходов, чем в Европе. Лоббирование также должно объяснить, по крайней мере, некоторые различия, наблюдаемые между различными периодами времени, регионами и отраслями. В следующих главах мы углубимся в проблему расходов на лоббирование и финансирование политических кампаний. На данный момент я просто отмечу, что американские фирмы действительно тратят значительно больше на лоббирование и участие в политических кампаниях и имеют гораздо больше шансов достичь своих лоббистских целей, чем европейские фирмы и лоббисты.

Прежде чем мы перейдем к лоббированию, я должен обратиться к тому слону, которого ранее не замечал, – к проблеме Брексита. Излишне говорить, что я опечален решением Великобритании покинуть ЕС. Оглядываясь назад, становится ясно, что ЕС добился прогресса в направлении свободных рынков отчасти потому, что Великобритания была активным участником разработки правил Единого рынка. Этот рынок был в значительной степени совместным усилием, которое не увенчалось бы успехом без Великобритании. Таким образом, поразительный парадокс заключается в том, что Великобритания решила покинуть ЕС после того, как упорно работала – и преуспела в этом – над созданием свободной рыночной среды, к которой она всегда стремилась.

Часть III

Политическая экономия

Давайте подытожим то, что установили к настоящему времени. Большинство внутренних рынков США стали менее конкурентными, а американские фирмы устанавливают чрезмерные цены для американских потребителей. Полученные сверхприбыли тратятся на выплату дивидендов и выкуп акций, а не на оплату труда работников и инвестиции. Одновременно выросли барьеры входа на рынки, а контроль за соблюдением антимонопольного законодательства ослаб. Подобные тенденции характерны для США и не наблюдаются в Европе, где, по иронии истории, многие рынки (помимо прочего, авиалинии, сотовая связь и интернет) стали более конкурентны, а цены на этих рынках ниже, чем на их американских аналогах.

Моя интерпретация европейского опыта заключается в том, что он в основном является следствием стремления к Единому рынку и вытекающих из этого стремления необходимых институциональных изменений. В этом процессе США служили образцом для подражания, многие полезные идеи, которые сейчас применяются в континентальной Европе, заимствованы в США и Великобритании. Европа приняла эти идеи и увидела расцвет конкуренции. В главе 8 было объяснено, почему Европа пошла по другому пути. В этой главе были сделаны конкретные прогнозы относительно структуры регулирующих институтов, антимонопольного правоприменения и устранения барьеров входа, а также конкретные прогнозы того, какие группы отраслей и стран окажутся наиболее затронуты. Все прогнозы, которые мне удалось проверить, подтвердились. Это придает мне некоторую уверенность в теории. Принимая это во внимание, я теперь хочу вернуться в США и посмотреть, может ли та же самая теория помочь нам понять, почему на американских рынках конкуренция снизилась.

Что мы можем понять из сравнения США и Европы

Далее я покажу, что слабость правоприменения и рост регулятивных барьеров конкуренции в США в некоторой степени объясняется политическими расходами и лоббированием. Мое внимание будет сосредоточено на лоббистской деятельности и финансировании политических кампаний в США. Но при этом я снова буду использовать Европу в качестве контрольной группы, чтобы подчеркнуть некоторые особенности американской системы. Допустимо ли такое сравнение? Во второй части этой книги я сравнивал США и ЕС в терминах экономических результатов. Я утверждал, что это оправдано значительным сходством двух экономик. Но верно ли это в отношении двух политических систем? Достаточно ли они похожи или политические различия настолько велики, что это сравнение вводит в заблуждение?

В этом отношении я вижу два основных различия между Европой и США. Первое и, безусловно, самое важное из них заключается в том, что США являются военной сверхдержавой, в то время как Европа, к большому огорчению французских дипломатов, ею не является и не стремится быть. Политические и технологические последствия военного господства огромны и выходят далеко за рамки этой книги. Второе отличие, вытекающее из первого, заключается в том, что доллар США играет огромную роль в мировой экономической и финансовой системе. Доллар США является основной резервной валютой и основным средством платежа в международных расчетах. Дефицит платежного баланса США частично отражает желание многих других стран хранить свои богатства в американских долларах.

Эти различия имеют значение. Лоббизм и политические процессы в США могли бы принять другие формы, если бы этой стране не приходилось содержать самую большую армию в мире. Но такое положение дел не ново. Само по себе оно не может объяснить те изменения, которые произошли в США за последние двадцать лет. Кроме того, я думаю, что анализ расходов на лоббирование и финансирование политических кампаний может дать полезные уроки для стран по обеим сторонам Атлантики.

Глава 9

Лоббизм

Продуманные инвестиции в вашингтонского лоббиста могут принести огромную прибыль благодаря снижению налогов или смягчению регулирования. Такие странные отрицательные расчеты составляют основу экономики лоббирования.

Джеффри Бирнбаум. Лоббисты

Может показаться странным, что главу о политическом лоббировании я начну с упоминания Большой Птицы, гигантской желтой куклы из любимой многими поколениями детей телевизионной передачи «Улица Сезам». Но в середине 1990-х годов Большая Птица сыграла ключевую роль в публичной лоббистской кампании, которая вынудила отступить с позором самого влиятельного политика в США.

После того как республиканцы во главе с Ньютом Гингричем, спикером палаты представителей, получили контроль над конгрессом в 1995 году, они решили сократить бюджетные расходы на Public Broadcasting Service (PBS). Эта служба телевизионного вещания выпускает, среди прочих программ, «Улицу Сезам». Гингрич и его коллеги-республиканцы считали, что федеральное правительство не имеет права финансировать средства массовой информации, и подозревали, что PBS внушает людям либеральное мировоззрение.

План состоял в том, чтобы сократить федеральное финансирование PBS в законопроекте о бюджете на следующий год. Однако в ответ на это сторонники PBS начали массовую лоббистскую кампанию, умело представив обсуждаемый вопрос как битву между Гингричем и Большой Птицей. После некоторого осторожного подталкивания со стороны PBS – формально ей было запрещено лоббировать в конгрессе – зрители PBS по всей стране завалили своих представителей в Вашингтоне письмами в поддержку Большой Птицы и, соответственно, PBS.

«Это был замечательный урок демократии», – сообщил газете The New York Times руководитель одной из местных станций PBS. «Здесь „злой Ньют“[60] пытался убить Большую Птицу. Это вызвало огромный общественный резонанс, и нам постоянно звонили наши зрители. Мы сказали им, что если их волнует этот вопрос, то они должны сообщить об этом своим избранным представителям».

В конце концов Гингрич был вынужден отступить. (В шутливой церемонии перед открытием второй сессии Конгресса 104-го созыва он даже публично поклялся не «убивать» Большую Птицу.) В законопроекте о бюджете на 1997 финансовый год конгресс выделил PBS 300 миллионов долларов до 2000 года, что на 20 % больше, чем в предыдущем году.

Разумеется, в обычной ситуации лоббистские усилия в Вашингтоне не столь публичны, как кампания по спасению Большой Птицы, а их результаты еще более туманны. Это затрудняет сбор данных и исследование данной проблемы.

В предыдущих главах этой книги мы потратили на анализ данных много времени. Однако в любом случае это были хорошие данные. Агрегированные экономические величины сложно измерить, но, по крайней мере, цифры относительно прозрачны. Мы можем измерять инвестиции, занятость и доходы. Мы можем относительно легко измерить продажи на уровне фирмы. Сравнение цен в разных странах сложнее, но все же это представляет легкую прогулку по сравнению с изучением воздействия лоббирования и политического влияния в разные периоды времени, в разных отраслях и в разных странах.

Анализировать влияние лоббизма на политические результаты – значит вступать в область плохих данных и спекулятивных догадок. Когда дело доходит до затрат на лоббистскую деятельность и финансирование выборов, то есть расходов, позволяющих оказывать воздействие на проводимую политику, мы действительно можем измерить только верхушку пресловутого айсберга. Наиболее зловредный эффект, проявляющийся при исследовании затрат на лоббирование и политические кампании, заключается в том, что отсутствие чистых данных предопределяет вопросы, на которые мы можем ответить на основе имеющихся данных. В ходе обычного исследования вы сначала выбираете вопрос, который считаете интересным и важным, а затем ищете способы ответить на него. Вместе с тем подобный ход исследования может быть ужасно медленным и давать разочаровывающие результаты, особенно когда данные недоступны. Существует также и риск, потому что вы можете никогда не получить данные, необходимые для получения убедительного ответа. В результате логика исследования естественным образом обращается вспять. Вы можете решить работать с теми данными, которые у вас уже есть, прекрасно осознавая, что это не позволит вам ответить на более интересный вопрос. Но, по крайней мере, это позволит вам найти хоть какой-то ответ. Это исследовательский эквивалент поиска ключей не там, где вы их потеряли, а под фонарем[61].

К счастью, в области политической экономии работают самые творческие и задиристые экономисты. Благодаря их исследованиям мы сможем сделать некоторые поразительные выводы о роли лоббизма и денег в американской политике.

В лоббизме самом по себе нет ничего плохого. Более того, право прибегать к услугам лоббиста защищено Конституцией США. Первая поправка Конституции США защищает свободу слова и гарантирует право «обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб». Политологи Джон де Фигейредо и Брайан Рихтер (Figueiredo and Richter, 2014) объясняют, что:

Одним из основополагающих принципов представительной демократии является право отдельных лиц самостоятельно или группами обращаться с петициями к выборным должностным лицам и правительству. Эти петиции призваны влиять на мнения, политику и голоса законодателей и правительственных чиновников. Одним из следствий этого права стало создание и развитие организованных групп интересов, состоящих из отдельных лиц, компаний и других организаций. Подобные группы интересов используют различные методы воздействия на политику правительства, включая финансирование выборов, публичные заявления о поддержке, низовое участие в предвыборных кампаниях, кампании в средствах массовой информации и лоббирование.

В условиях демократии граждане имеют право подавать петиции своему правительству, и мы все согласны с тем, что это хорошо. Но это также открывает двери для лоббирования крупных корпоративных интересов. Как и большинство вещей в жизни, это вопрос равновесия. Давайте выясним, как данный баланс изменился за последние двадцать лет.

Почему измерение влияния лоббирования представляет трудную задачу

Перед тем как начать обсуждать затраты на лоббирование и политические кампании, я должен объяснить, почему результаты подобных расходов трудно измерить. Небольшие законодательные или нормативные изменения, часто похороненные в обширных документах на сотни страниц, могут принести миллионы долларов конкретной отрасли или группе интересов. Но для того, кто не является экспертом, идентифицировать и понять такие изменения может быть практически невозможно. Еще труднее определить, какие положения исключены из законопроекта благодаря эффективным лоббистским усилиям. Наконец, даже если мы обнаружим эти изменения, то часто будет невозможно определенно связать их с конкретными лоббистскими усилиями или конкретными лицами, которые финансируют политиков.

Это объясняет отсутствие единого мнения в литературе о реальных последствиях лоббирования. Некоторые комментаторы даже сомневаются в том, что лоббирование вообще имеет значение. Однако последнее представляется мне неправдоподобным, по крайней мере, по четырем причинам.

Во-первых, на теоретическом уровне, чтобы считать, что лоббирование не имеет значения, необходимо придерживаться довольно странных представлений о мире. Как объясняют Марианна Бертран и ее соавторы (Bertrand et al., 2018): «Лоббистская индустрия находится на пересечении политической и экономической сфер. Триллионы долларов, связанные с государственным вмешательством, государственными закупками и другими бюджетными статьями, внимательно изучаются представителями групп особых интересов, которые отстаивают их или противостоят им». Чтобы отрицать влияние лоббизма, вам придется объяснить, почему бизнес добровольно тратит значительные человеческие и финансовые ресурсы на что-то бесполезное. Если бизнес хотя бы минимально рационален, то того факта, что лоббирование всегда имело место (и даже можно сказать что оно растет), достаточно, чтобы подтвердить его значение. Иными словами, если мы видим, что фирмы тратят деньги на лоббирование, но считаем, что это бесполезно, то мы должны признать, что подобная точка зрения несовместима с большей частью того, что мы знаем об экономике и человеческой природе. Хотя полностью отрицать такую возможность нельзя, я не собираюсь принимать эту идею всерьез.

Во-вторых, рентоориентированное поведение представляет собой игру с нулевой суммой, а игры с нулевой суммой трудно выявить на основе данных. Предположим, например, что фирма А тратит 100 долларов на лоббирование принятия определенной нормы, которая даст ей преимущество перед фирмой В. Затем фирма В тратит 200 долларов, чтобы противостоять этому изменению. Фирма В добивается успеха. Что мы видим? Мы видим, что две фирмы вместе потратили 300 долларов и ничего не изменилось – относительные доли рынка, темпы роста и производительность двух фирм остались прежними. Наивная модель лоббирования привела бы нас к выводу, что оно не имеет значения, хотя это очевидно, что это не так. И это не просто умозрительный пример. Фрэнк Р. Баумгартнер, Джеффри М. Берри, Мари Ходжнаки, Дэвид К. Кимбалл и Бет Л. Лич (Baumgartner et al., 2009) провели долгосрочное исследование лоббистских усилий 2200 лоббистов. Они обнаружили, что изученные противостоящие группы были способны мобилизовать примерно одинаковые ресурсы.

В-третьих, поиск ренты, даже если он легален, – это не то, что хотели бы рекламировать вовлеченные стороны, как осуществляющие расходы фирмы, так и регуляторы и политики на стороне получателя. Поэтому мы должны ожидать, что результаты будут скрыты. Это создает особенно сложную проблему для исследователей. Однако трудное не означает невозможное. Исследовательница из Университета Карнеги-Меллона Карам Кан (Kang, 2016) применила сложную модель для оценки отдачи от лоббирования в энергетической отрасли. Она создала набор данных, содержащий все федеральное энергетическое законодательство и лоббистскую деятельность энергетического сектора в период работы Конгресса 110-го созыва. Затем она построила теоретико-игровую модель лоббирования. Иными словами, она описала игру между лоббистами и политиками, используя математические уравнения. Это позволило ей оценить отдачу от лоббистских расходов. Средняя доходность оказалась выше 130 %.

Наконец, в-четвертых, политические расходы не случайны, а являются результатом выбора. На языке эконометрики, подобные расходы представляют эндогенную переменную. В результате исследования страдают от ошибок эндогенности и опущенных переменных. Люди обладают прискорбной тенденцией думать на опережение, по крайней мере, иногда. Это делает мою жизнь как исследователя довольно трудной.

Поступки людей имеют причину

Ошибки эндогенности широко распространены в экономической теории и социальных науках в целом. Поэтому стоит потратить некоторое время, чтобы объяснить, что это такое. На самом деле, если вы продумаете эту проблему, то увидите, что в ошибках эндогенности заключается одно из двух основных отличий социальных наук от естественных (другое отличие состоит в трудности проведения в социальных науках контролируемых экспериментов). Позвольте мне проиллюстрировать это несколькими примерами ошибок эндогенности.

Предположим, вы хотите ответить на следующий вопрос: полезно ли посещение врача для вашего здоровья? Мы знаем, что ответ на этот вопрос положителен, по крайней мере, в среднем (я не говорю о кровопускании в средневековой медицине). Но как бы вы проверили эту простую идею? Предположим, я дам вам данные о посещениях врачей в сочетании с данными о результатах лечения через шесть месяцев. Что бы вы нашли? Предположим, вы бы обнаружили, что люди, которые посещают врачей, чаще болеют или даже умирают через шесть месяцев. Почему? Потому что врачей прежде всего посещают больные люди, а здоровые это делают редко. Используя строгую терминологию, можно сказать, что решение посетить врача (или вызвать его) – это эндогенное решение. Иными словами, люди принимают такое решение по определенной причине. Следовательно, встреча с врачом не может рассматриваться в качестве случайного события, как в случае эксперимента в естественных науках. Как же тогда ответить на первоначальный вопрос? Для этого можно найти те изменения в доступе к врачам, которые не зависят от состояния здоровья, такие как случайное открытие или закрытие медицинского учреждения по соседству. Но даже в этом случае вы должны удостовериться, что такое открытие или закрытие не зависит от среднего уровня здоровья населения в данной местности.

Другой пример связан с законом спроса и предложения. Предположим, вы хотите узнать, насколько люди уменьшат потребление молока, если цена на него вырастет. Два основных фактора, о которых здесь идет речь, это цена – сколько продуктовый магазин берет за определенное количество молока, – а также уровень спроса – сколько молока требуется потребителям? Проблема в том, что в реальном мире оба эти фактора определяются одновременно. Владелец магазина устанавливает цены в соответствии со спросом, а потребительский спрос колеблется вместе с ценами. Предположим, владелец магазина может предсказать, когда спрос на молоко вырастет. В те дни, когда он ожидает, что спрос будет высоким, он может захотеть немного повысить цену, чтобы увеличить свою прибыль. Что бы показали данные? Вы увидите, что люди потребляют больше молока, когда цена растет, и вы будете озадачены, потому что это, конечно, не похоже на кривую спроса. Проблема этого примера в том, что ценообразование эндогенно и зависит от ожидаемого спроса[62].

Для естественных наук эндогенность представляет меньшую проблему. Субатомные частицы ведут себя не так, как люди. Частицы не думают о будущем. Они не меняют своего поведения, потому что ожидают, что что-то произойдет. Люди делают это, к счастью для них, но к несчастью для исследователей. Мы еще вернемся к этим моментам, но пока достаточно сказать, что это сложные вопросы и что для их решения нужно проявлять изобретательность.

Как все это относится к финансированию лоббистов и политиков? Давайте рассмотрим лоббирование. У каких фирм или отраслей больше стимулов для такой деятельности? Прежде всего у тех, которые чувствуют потенциальную угрозу со стороны новых правил и предписаний, или тех, которым есть что скрывать, или тех, кому необходимо защитить монопольную ренту. В последующих главах мы рассмотрим гигантов интернет-экономики – GAFAM (Google, Apple, Facebook, Amazon и Microsoft). В последнее время они увеличили свои лоббистские расходы. Как вы думаете, это произошло случайно или потому, что они почувствовали риск негативной реакции регуляторов? Да, это риторический вопрос.

Иными словами, наибольшие стимулы для лоббирования имеют те фирмы, на которых с большей вероятностью нацелен государственный контроль. Как и в случае с посещением врача или ценой на молоко, эндогенность решения о лоббировании делает простую корреляцию неинформативной. Корреляция между лоббированием сегодня и принудительными действиями регулирующих органов завтра может быть нулевой или положительной. Отсюда наивная модель сделает вывод, что лоббирование не работает или даже что оно приводит к обратным результатам, точно так же, как наивная модель сделает вывод, что визиты врачей вредны для здоровья или что люди пьют больше молока, когда его цена растет. Конкретные примеры мы обсудим в главах, посвященных фирмам из таких отраслей, как финансы, здравоохранение и интернет. Мы увидим, как банки, управляющие активами, и интернет-гиганты активизируют свои лоббистские усилия именно тогда, когда чувствуют, что на их пути могут появиться новые правила или новые конкуренты.

Для решения проблемы эндогенности экономисты научились использовать неожиданные повороты истории в качестве естественных экспериментов. Например, чтобы выяснить связь между политическими предпочтениями и применением антимонопольного законодательства, Ричард Бейкер, Карола Фридман и Эрик Хилт (Baker, Frydman and Hilt, 2018) обратились к неожиданному вступлению Теодора Рузвельта в должность президента США после убийства президента Уильяма Мак-Кинли. При администрации Мак-Кинли произошла крупнейшая волна слияний в американской истории. Этот президент не проявлял интереса к антимонопольной политике и не собирался ограничивать слияния. Тедди Рузвельт был настроен иначе. В результате те фирмы, которые в большей степени подпадали под действие антимонопольной политики, больше и потеряли после этого убийства. Исследователи приходят к выводу, что «переход от администрации Мак-Кинли к администрации Рузвельта вызвал одно из самых значительных изменений антимонопольной политики в эпоху «Позолоченного века» – и это произошло не в результате принятия новых законов, а в результате изменения подхода к принуждению к исполнению уже существующего законодательства».

Почему лоббизм ведет к неэффективности

Как мы уже отмечали, лоббизм – это не всегда плохо. Существует два основных взгляда на лоббизм: один положительный, согласно которому он представляет безвредное и даже полезное явление, а другой отрицательный. Положительное восприятие лоббизма связано с тем, что он позволяет фирмам, регулирующим органам и политикам обмениваться необходимой информацией. Технологии и вкусы постоянно меняются, и политикам сложно за ними угнаться. Трудно сказать, когда уместна политика laissez-faire, а когда предпочтительнее регулирование. Трудно понять, что важно, а что неважно. В этом контексте лоббисты могут принести пользу. Они обладают сильными стимулами предоставлять релевантную – пусть и предвзятую – информацию. По крайней мере, их действия показывают, что некоторых людей и компании заботит определенная проблема.

Альтернативная точка зрения состоит в том, что лоббирование, по сути, является поиском ренты. Таково мнение экономистов Джина М. Гроссмана и Эльханана Хелпмана (Grossman and Helpman, 1994, 2001). Проще говоря, бизнес лоббирует защиту своей ренты. Это объясняет, например, тарифы на ввоз стали и алюминия, введенные администрацией Трампа в 2018 году. Лоббистские расходы крупных американских сталелитейных компаний выросли примерно на 20 % в период с 2017 по 2018 год. Они успешно подтолкнули администрацию Трампа к введению тарифов, что привело к росту цен и увеличению их прибыли. В случае с алюминием в центре лоббистских усилий оказалась компания среднего размера с численностью работников менее 2000 человек – Century Aluminum. Как сообщается в журнале Business Week от 27 сентября 2018 года, «что не было упомянуто, так это то, что крупнейшим акционером Century является Glencore Plc, швейцарская торговая компания, крупнейший в мире поставщик сырьевых товаров… В то время как Century занималась лоббизмом в администрации Трампа, Glencore вместе с горсткой других компаний, торгующих сырьевыми товарами, накапливала рекордные объемы иностранного алюминия в США – идея заключалась в том, что если о повышении тарифов будет объявлено, то цены вырастут, и весь этот дешевый иностранный металл внезапно станет более ценным. Именно это и случилось».

Существует два пути, которыми рентоориентированное поведение ведет к потере общественного богатства. Прежде всего это прямые расходы, которые заинтересованные группы тратят на лоббирование, могут быть использованы для продуктивной работы, а не для игр с нулевой суммой. Второй вид потерь связан с самой проводимой политикой. Политика, которую отстаивают лоббисты, редко бывает эффективной. Такая политика не принимает форму простых трансфертов или единовременных налогов. Рассмотрим, например, регламентацию входа на рынок. Представьте себе мир, в котором новые фирмы платят единовременный налог, чтобы компенсировать нарушения и вред, которые они наносят действующим на рынке фирмам. В этом мире не было бы косвенных потерь из-за неэффективности. Новые фирмы все равно стали бы проникать на рынок и приносить выгоды с точки зрения ценовой конкуренции и инноваций. Налоги, которые они платили бы действующим фирмам, принимали бы форму трансферта, а не чистых потерь. В сфере преступности происходит именно это – действующие «предприятия» следуют подобным правилам, потому что понимают, что эффективно позволить другим работать и «облагать» их налогом. Подобную политику также отстаивают многие экономисты, когда новые фирмы уничтожают стоимость существующих активов, как, например, в случае Uber и лицензированных такси.

Тем не менее в реальной экономике подобное наблюдается редко, потому что рента старых участников рынка обычно незаконна. Трансферты в этом случае были бы слишком прозрачны и вызвали бы возмущение. Кроме того, принудить к осуществлению таких трансфертов очень сложно. Новая фирма может просто отказаться платить, когда уже проникнет на рынок. Поэтому действующие фирмы обычно прибегают к неэффективным способам защиты своей ренты. Часто это означает полное блокирование входа, что создает большую неэффективность.

Что вы знаете или кого вы знаете?

Трудно оценить, насколько лоббизм, который мы наблюдаем, отражает полезный обмен информацией, а насколько он связан с поиском ренты. Однако мы можем ответить на связанный вопрос, который проливает свет на данную проблему. Мы можем выяснить, предоставляют ли лоббисты специфическую информацию членам конгресса или они обеспечивают группы особых интересов привилегированным доступом к политикам. Именно последнее происходит по мнению инсайдеров – как сообщает Конор Макграт (McGrath, 2006): «Есть три важные вещи, которые нужно знать о лоббировании: контакты, контакты, контакты».

Существуют некоторые свидетельства, которые ясно указывают на то, что значение имеет «кого вы знаете». Джорди Бланес-и-Видаль, Мирко Драка и Кристиан Фонс-Розен (Blanes i Vidal, Draca and Fons-Rosen, 2012), например, показывают, что лоббисты, которые раньше работали помощниками сенаторов, испытывают значительное падение доходов, когда их сенаторы покидают свой пост. С этой интерпретацией согласуется и тот факт, что крупные лоббистские фирмы, такие как Squire Patton Boggs или Cassidy and Associates не особенно славятся своими техническими знаниями.

Деятельность Томаса Хейла Боггса-младшего, который дал свое имя фирме Patton Boggs (ныне Squire Patton Boggs), дает яркий пример связей, являющихся ключом к успеху в лоббистском бизнесе. Его отец и мать оба входили в палату представителей. Как пишет Washington Post в его некрологе (15 сентября 2014 года): «Первой работой молодого „Томми“ Боггса в Вашингтоне было управление частным лифтом тогдашнего спикера палаты представителей Сэма Рейберна, техасского демократа». Имея возможность быстро дозвониться практически до любого человека в Вашингтоне, Боггс проводил встречи в знаменитом ресторане Palm в Вашингтоне и использовал свою обширную сеть связей для лоббирования клиентов всех типов. Он помог Американской ассоциации банкиров в ее усилиях по отмене обременительных положений Закона Гласса – Стигалла, сыграл важную роль в переписывании огромного законопроекта о телекоммуникациях в 1996 году и помог ряду иностранных политиков, некоторые из которых были довольно сомнительными, заручиться поддержкой правительства США. На всякий случай оговорюсь, что Боггс не был экспертом в банковском деле, телекоммуникациях или международных отношениях. Но он всегда знал, к кому обратиться, где эффективно применить политическое давление и насколько ценно сделанное в нужном месте пожертвование.

Достаточно ясно, что «кого вы знаете» очень важно, но это не исключает, что то, «что вы знаете», также может быть важным.

До недавнего времени было мало известно об относительном значении этих двух эффектов. Однако благодаря блестящим работам Марианны Бертран, Матильды Бомбардини и Франческо Требби мы теперь имеем более четкую картину. Эти авторы показали, что оба канала (то, что вы знаете, и то, кого вы знаете) имеют значение, но то, кого вы знаете, важнее. Они обнаружили, что лоббисты следуют за политиками, с которыми они изначально были связаны, когда эти политики получают новые назначения в другие комитеты. Например, «лоббист, который связан с законодателем, работающим в комитете по здравоохранению в Конгрессе одного созыва, с большей вероятностью будет заниматься вопросами обороны в Конгрессе другого созыва, если законодатель, с которым он связан, перейдет в комитет по обороне».

Эти авторы обнаружили также некоторые свидетельства о значении экспертного знания. Они показали, что существуют группы экспертов, к которым прислушиваются даже политики противоположных политических убеждений. Политики часто поддерживают отношения с лоббистами той же политической ориентации, но они с большей вероятностью преодолевают узкопартийные интересы, разговаривая с экспертами, как можно предположить, стремясь получить корректную информацию.

Таким образом, Бертран и ее коллеги смогли зафиксировать оба эффекта. В итоге, однако, они обнаружили, что денежная премия за связи значительно выше, чем за экспертное знание. При этом представляется, что наибольшее значение имеет экспертное знание об электорате политика. Знание конкретных проблем государственной политики кажется менее значимым.

Лоббирование налоговых льгот

Наконец, многие лоббисты напрямую нацелены на государственные закупки, трансферты и налоги. Бет Л. Лич, Фрэнк Р. Баумгартнер, Тимоти М. Ла Пира и Николас А. Семанко (Leech et al., 2005) показали, что тем проблемам и государственным органам, на которые тратится больше бюджетных средств, посвящается больше лоббистских усилий. Отраслевые ассоциации часто лоббируют снижение налогов. Лоббирование более низких налогов принципиально неэффективно, потому что налоговые льготы создают искажения в распределении экономических ресурсов и потому что эти налоги должен платить кто-то другой. Экономисты Танида Араявечкит, Фелипе Э. Саффи и Минчул Шин (Arayavechkit, Saffie and Shine, 2014) показали, что лоббирование корпорациями льгот на налогообложение капитала приводит к их чрезмерному росту. Авторы использовали данные о лоббизме и фирмах в США и выяснили, что занимающиеся лоббистской деятельностью фирмы отличаются более крупным размером, капиталоемкостью и платят налоги по более низким эффективным ставкам. Предельный продукт капитала таких фирм ниже, чем у не вовлеченных в лоббизм фирм. Араявечкит и соавторы доказывают, что чрезмерное накопление капитала лоббистскими фирмами в среднем составляет 5,5 %.

Вы можете подумать, что более низкие налоги могут иметь благоприятный стимулирующий эффект. Это верно, но почти никогда не является результатом лоббирования. Когда экономисты выступают за снижение налогов, то имеют в виду более низкие предельные налоговые ставки на максимально широкой основе. Налоговые льготы, получаемые лоббистами, принимают форму лазеек и редко приводят к эффективным решениям об инвестициях и найме.

Лоббирование по обе стороны Атлантики

Мы объяснили, почему лоббирование преимущественно неэффективно и почему его трудно измерить. Давайте теперь вернемся к нашему сравнению США и Европы. Теория, представленная в главе 8, предсказывает более высокие лоббистские расходы в США, чем в ЕС. Так ли это на самом деле?

На рис. 9.1 показаны общие лоббистские расходы, направленные на федеральное правительство США и институты ЕС. Как видно из этих данных, расходы на лоббирование в США более чем в два раза выше, чем в Европе. Кроме того, доля лоббирования, осуществляемого бизнесом, юристами и лоббистами, в США выше (87 %), чем в Европе (70 %). В отношении этих данных необходимо сделать несколько предостережений, но различия настолько велики, что даже если мы ошибемся на 20 %, это не изменит наших основных выводов. Самая важная оговорка заключается в том, что многие лоббистские расходы остаются незарегистрированными, и трудно понять, в какую сторону мы ошибаемся. В США в процессе лоббирования активную роль играют некоммерческие организации. Финансовые связи между фирмами и некоммерческими организациями легальны и не облагаются налогами, но их трудно проследить. Марианна Бертран и соавторы (Bertrand et al., 2018) обнаружили, что корпорации стратегически используют благотворительные гранты, чтобы побудить некоммерческих грантополучателей делать комментарии в пользу своих благотворителей. В Европе существует давняя традиция черного лоббирования. Среди итальянских политологов и экономистов бытует мнение, что в Италии существует целая лоббистская индустрия, о которой никто не сообщает, а богатые люди оперируют сетями связей, о чем никогда не упоминается в прессе. Подобное искажение может быть меньше на уровне ЕС, но точно сказать невозможно.

РИСУНОК 9.1. Лоббистские расходы в США и ЕС. См. оговорки в тексте об общей сумме расходов на лоббирование в ЕС. Деловой сектор США включает агробизнес, электронику, строительство, оборону, энергетику, финансы, страхование, недвижимость, здравоохранение, юристов и лоббистов, другие виды предпринимательства и транспорт. Деловой сектор ЕС включает профессиональных консультантов / юридические фирмы / самозанятых консультантов, а также профессиональных лоббистов и отраслевые / деловые / профессиональные ассоциации.

ИСТОЧНИКИ: US, Center for Responsive Politics and Federal Lobbying Disclosure Act Database; EU, LobbyFacts.eu and the EU Transparency Register.

Данные на рис. 9.1 соответствуют выводам научной литературы о лоббизме. В своем исследовании Джон М. де Фигейредо и Брайан К. Рихтер (de Figueiredo and Richter, 2014) определили четыре основные эмпирические закономерности лоббирования. Первая закономерность заключается в том, что лоббизм широко распространен в США и других развитых странах. Расходы на лоббирование на федеральном уровне в США в несколько раз превышают взносы на кампании комитетов политических действий (political action committee – PAC). «В 2012 году организованные группы интересов тратили 3,5 миллиарда долларов в год на лоббирование в федеральном правительстве, в то время как PAC, Super PAC и другие организации 527 параграфа потратили примерно 1,55 миллиарда долларов за двухлетний избирательный цикл 2011–2012 годов (или примерно 750 миллионов долларов в год) на политические кампании». Если вы не знаете точно, что такое PAC и Super PAC, подождите до главы 10, в которой рассказывается все, что вам нужно знать о финансировании политических кампаний[63].

Вторая закономерность заключается в том, что «корпорации и отраслевые ассоциации осуществляют подавляющее большинство лоббистских расходов групп интересов». Действительно, мы можем увидеть это на рис. 9.1. Напротив, группы, основанные на идеологии, составляют 2 % от общего числа групп интересов и осуществляют 7 % лоббистских расходов на федеральном и местном уровне.

Третья закономерность заключается в том, что «крупные корпорации… более, чем небольшие группы, склонны самостоятельно лоббировать свои интересы», в то время как «небольшие группы интересов более склонны лоббировать преимущественно через отраслевые ассоциации». Разумеется, именно это предсказывает теория коллективных действий. Роль отраслевых ассоциаций рассматривается Матильдой Бомбардини и Франческо Требби (Bombardini and Trebbi, 2011). Эти ассоциации, как представляется, более эффективны в плане влияния на политику, чем отдельные фирмы.

Четвертая эмпирическая закономерность заключается в том, что лоббирование усиливается, когда ставки выше, а проблемы более заметны. Именно поэтому эмпирическое исследование данной проблемы так сложно, так как лоббирование имеет эндогенную природу, а значит, мы не можем надеяться оценить его влияние с помощью наивных статистических моделей и корреляций.

Насколько вы асимметричны?

На рис. 9.2 показано финансирование лоббистской деятельности и политических кампаний фирмами из рейтинга S&P 1500 (который примерно охватывает 1500 крупнейших фирм США). Мы видим, что доля осуществляющих такие расходы фирм со временем растет и увеличилась в рассматриваемый период с 33 до 42 %.

РИСУНОК 9.2. Доля политически активных фирм в S&P 1500

Таким образом, политическая активность американских фирм становится все более распространенной. В то же время распределение взносов между политическими кампаниями и лоббизмом остается весьма асимметричным. Асимметрия – это интересное слово, которое означает разные вещи для разных людей. Когда мы говорим, что определенный аргумент асимметричен, мы имеем в виду, что он предвзят, несправедлив или вводит в заблуждение.

В статистике асимметричным или скошенным распределением называются отклонения от среднего. В случае симметричных данных подобная скошенность приближается к нулю. Нормальное распределение имеет нулевую асимметрию, принимает форму красивой куполообразной кривой. Распределение смещается вправо, когда есть длинный правый хвост больших результатов.

В табл. 9.1 описывается распределение продаж фирм, взносов на финансирование политических кампаний и расходов на лоббирование. Распределение логарифма продаж по фирмам имеет (положительную) асимметричность. Его коэффициент асимметрии равен 0,23. Это общеизвестный факт – распределение фирм по размерам имеет толстый правый хвост. Это означает, что крупные фирмы играют огромную роль в экономике. Кроме того, в табл. 9.1 показана эластичность по продажам взносов на финансирование политических кампаний и расходов на лоббирование. Для взносов на финансирование политических кампаний эластичность составляет 0,63. Это означает, что в среднем, когда доходы фирмы увеличиваются на 10 %, ее взносы на кампании увеличиваются на 6,3 %. Для лоббирования эластичность равна 0,67.

ТАБЛИЦА 9.1

Асимметричность расходов на лоббирование и финансирование политических кампаний по размеру фирмы

Эластичность расходов на финансирование кампаний и лоббирование кампаний вычисляется путем регрессии логарифма расходов на логарифм продаж для расходов выше 10 000 долларов и учитывая фиксированные годовые эффекты.

ИСТОЧНИКИ: Compustat; OpenSecrets.com.

Учитывая, что распределение доходов фирм асимметрично и что взносы растут вместе с доходами, можно ожидать высокой концентрации лоббистских расходов и взносов на финансирование политических кампаний. Таблица 9.1 показывает, что это действительно так, если принять во внимание коэффициенты концентрации. Даже если мы обратимся только к S&P 1500, то есть посмотрим только на крупные фирмы, то увидим, что на первые пятьдесят фирм приходится 42 % продаж и при этом 49 % финансирования кампаний и 54 лоббистских расходов. Если мы сгруппируем их по отраслям и выясним CR4 каждой из них, то данное соотношение составит 52 % против 65 и 68 %. Следовательно, огромную роль среди крупных фирм играют сверхбольшие. Но сравнение очень крупных фирм занижает фактическую асимметрию. Если рассматривать все фирмы в экономике, малые и крупные, то средний показатель CR4 продаж отрасли составит 15 %, то есть в среднем четыре ведущие фирмы контролируют 15 % доходов своих отраслей. При этом на них приходится 35 % взносов на финансирование кампании и 45 % расходов на лоббирование. Иными словами, лоббистские расходы в три раза более сконцентрированы, чем доходы, которые сами по себе уже достаточно сконцентрированы. Это означает, что крупные фирмы играют более значительную роль в политической системе, чем в экономике.

Мы с Гутьерресом выяснили, что этот факт справедлив практически для всех отраслей. CR4 лоббирования почти всегда намного больше, чем CR4 продаж. Наши данные показывают, что почти во всех отраслях роль крупных фирм в политике и лоббировании больше, чем можно было бы предположить по их экономическим размерам.

Вернемся к сравнению с Европой. Насколько можно быть уверенным в том, что в США лоббирование действительно является более важным фактором? Лоббирование в ЕС может быть недооценено; участие фирм в реестре прозрачности Европейской комиссии необязательно. Вместе с тем, как мы видели, расходы на лоббирование крайне асимметричны, поэтому действительно важно определить уровень лоббирования крупными фирмами. Для этих фирм, насколько мы можем судить, данные кажутся надежными[64].

Беспокойство также может вызвать и то, что мы занижаем лоббирование в ЕС, потому что фирмы ведут эту деятельность также в отдельных странах. Но это верно и для США. На самом деле, согласно FollowTheMoney.org, веб-сайту Института финансирования политических кампаний, общие лоббистские расходы только для двадцати штатов США (на которые приходится 58 % ВВП США) составили в 2016 году 1,43 миллиарда долларов – почти столько же, сколько все расходы на лоббирование в ЕС.

Мы можем провести более точное сравнение, используя данные на уровне фирмы. На рис. 9.3 представлены 1000 ведущих лоббистских фирм в ЕС и США. В обоих случаях формы кривых одинаковы, что говорит о наличии качественно сходных экономических сил. Однако американская кривая выше, что указывает на то, что в США склонность тратить деньги на лоббирование существенно больше. Если мы учтем отраслевые эффекты, то также получим подобные результаты. Константинос Деллис и Дэвид Сондерманн (Dellis and Sondermann, 2017) оценивают эластичность лоббистских расходов по логарифму продаж в ЕС в размере 0,15. Используя выборку американских фирм из Compustat, в США мы получаем эластичность четырехкратно превышающую европейскую (0,620). Ключевой фактор ясен. Крупные фирмы в США тратят на лоббирование гораздо больше, чем крупные фирмы в ЕС, и это объясняет значительные различия, которые мы наблюдаем в совокупности.

РИСУНОК 9.3. Распределение крупных лоббистских фирм в ЕС и США. Включены только фирмы, а не отраслевые ассоциации и НПО. Данные по ЕС обработаны.

ИСТОЧНИКИ: US, Center for Responsive Politics; EU, LobbyFacts.eu

Достигают ли лоббисты своих целей?

По ранее объясненным причинам, на наш последний вопрос ответить сложнее всего – решение о лоббистской деятельности является в высшей степени эндогенным. Крупные компании из сферы высоких технологий активизировали свои лоббистские усилия именно тогда, когда начали слышать жалобы на их размер и поведение. Это означает, что антимонопольное расследование против компании может быть возбуждено именно тогда, когда она начинает больше лоббировать.

Большинство существующих исследований лоббизма сосредоточено на законодательных результатах – голосовании или составах комитетов. В последнее время стали появляться работы, посвященные анализу нормативных актов и их влияния на регулирующие органы. Законодатели часто имеют полномочия назначать и переназначать их руководство, а также определять их бюджеты. Фирмы имеют стимулы влиять на регуляторов, чтобы увеличить свою прибыль, а регуляторы, возможно, желают угодить законодателям, чтобы увеличить свои шансы на повторное назначение и увеличение бюджета.

Руй де Фигейредо и Джефф Эдвардс (de Figueiredo and Edwards, 2007) проанализировали лоббистскую деятельность телекоммуникационных фирм в комиссиях по естественным монополиям штатов. Они обнаружили, что те фирмы, которые осуществляют больше расходов, чаще получают благоприятные для них решения. Гай Холберн и Ричард Ванден Берг (Holburn and Vanden Bergh, 2014) изучили слияния и поглощения в электроэнергетике. Они обнаружили, что фирмы осуществляют значительно большие лоббистские расходы в двенадцатимесячный период до принятия соответствующего нормативного решения, чем в другие периоды. Это показывает, что фирмы пытаются вести себя стратегически, но мы не знаем, действительно ли им удается влиять на решения регулирующих органов.

РИСУНОК 9.4. Вклад различных отраслей в общие лоббистские расходы, 1999–2014

На рис. 9.4 совокупные расходы на лоббирование разбиты по отраслям. Крупнейшим лоббистом является финансовый сектор, а за ним следует производство товаров длительного и кратковременного пользования. Интенсивность лоббирования также сильно варьируется в разных отраслях. Некоторые отрасли (например, финансы) тратят гораздо большую часть своего валового дохода на лоббирование, чем другие (такие как торговля).

РИСУНОК 9.5. Число антимонопольных дел по отраслям, 1996–2016

В то же время на некоторые отрасли приходится гораздо большее, чем на другие, количество антимонопольных дел. Здесь мы сосредоточимся на тех делах, которые не связаны со слияниями, потому что слияния в литературе уже подробно изучены. На рис. 9.5 показано распределение таких дел по отраслям. Количество дел сильно варьируется, и, как и следовало ожидать, активнее в лоббизм вовлечены отрасли с большим числом дел (например, производство товаров длительного и кратковременного пользования). Это подчеркивает значение проблемы обратной причинности.

Первое, что мы можем сделать для решения проблемы обратной причинности – это рассмотреть эволюцию лоббизма во времени. Мы можем попытаться выяснить, приводит ли рост лоббистских усилий к уменьшению числа антимонопольных дел. Такое исследование дает положительный ответ, но связь слаба. По наивной оценке, удвоение расходов на лоббирование в Министерстве юстиции и Федеральной торговой комиссии США сокращает число возбужденных в определенной отрасли антимонопольных дел примерно на 4 %. С другой стороны, мы знаем, что эта оценка смещена вниз эндогенностью. Нам просто неизвестно насколько.

Если использовать Европу для сравнения с США, то можно сделать больше. Мы с Гутьерресом изучили не связанные со слияниями антимонопольные расследования и лоббирование в различных отраслях (Gutierrez and Philippon, 2018a). Мы обнаружили, что антимонопольных дел в прибыльных и концентрированных отраслях, как и ожидалось, возбуждается больше. Однако работа с европейскими данными дала нам другую идею. Мы можем использовать примеры ЕС в качестве меры ненаблюдаемой «опасности», с которой сталкивается отрасль, такой как угроза контроля со стороны регулирующих органов. Предположим пока, что (1) лоббирование в США не влияет на регуляторов ЕС и (2) регуляторы ЕС и США располагают одинаковой информацией о динамике отрасли (технологии, вкусы потребителей, потенциальная возможность нарушений со стороны крупных игроков и так далее).

Если мы примем эти два предположения, то число антимонопольных дел в ЕС может быть использовано как приближенное значение «потенциального» регуляторного контроля в США при отсутствии лоббизма. В таком случае европейские антимонопольные расследования должны иметь положительную корреляцию с избыточным лоббированием в США. Мы действительно показываем, что это так, и эта связь очень важна. Всякий раз, когда мы наблюдаем больше дел против определенной отрасли в ЕС, мы обнаруживаем также большую лоббистскую активность в этой отрасли в США. Затем мы можем использовать возбужденные в ЕС антимонопольные дела для оценки величины ошибки обратной причинности в США, то есть роста лоббирования в ответ на угрозу расследования. Мы находим, что эта ошибка существенна. Одно дополнительное дело в Европе увеличивает лоббистские расходы США на 6–10 %. Это значительный эффект, поскольку стандартное отклонение лоббистских расходов (после учета отраслевых и временных эффектов) составляет всего 38 %.

Наконец, теперь, когда у нас есть оценка величины обратной причинности, мы можем устранить эту ошибку при определении величины влияния лоббирования в США. Мы обнаруживаем, что предполагаемый эффект более чем удваивается. Получается, что удвоение расходов на лоббирование в Министерстве юстиции и Федеральной торговой комиссии США сокращает число возбужденных в определенной отрасли антимонопольных дел на 9 %. Это значительный эффект, учитывая, что с 1998 по 2008 год такое лоббирование выросло почти втрое. Если наши оценки верны, то рост лоббизма может объяснить ослабление контроля за соблюдением антимонопольного законодательства в США.

Наша модель также предсказывает, что лоббисты с большей вероятностью добьются успеха в США, чем в ЕС. Кристин Махони (Mahoney, 2008) доказала, что это действительно так. Она провела крупномасштабное сравнительное исследование двух систем, изучив работу 150 лоббистов, половина из США, а половина из ЕС, продавливавших принятие решений по сорока семи политическим вопросам. В результате Махони пришла к следующему выводу: «В США своих целей добиваются 89 % корпораций и 53 % отраслевых ассоциаций, в то время как большинство отстаивающих те или иные общественные проблемы – 60 % групп граждан и 63 % фондов – терпят неудачу в своих лоббистских устремлениях… В ЕС мы видим, что бизнес также часто побеждает (показатели успеха составляют 57 % для отраслевых ассоциаций и 61 процент для лоббистских фирм), но гражданские группы и фонды, борющиеся за общественное благо, добиваются своих целей на том же уровне (56 и 67 %)». Автор объясняет отличие США от Европы тем, что американские законодатели зависят от богатых вкладчиков в их предвыборные кампании.

Воздействие лоббирования

Хотя точное воздействие лоббирования нам неизвестно полностью, данные, которые нам удалось собрать, говорят о двух ключевых вещах для целей этой книги.

Прежде всего, лоббистские усилия работают. Независимо от того, идет ли речь о массовом движении за спасение любимого телевизионного шоу или о скрытом стремлении предотвратить введение новой нормы до того, как она стала публичной, лоббисты оказывают реальное влияние на государственную политику.

Во-вторых, лоббистские расходы в США быстро растут, их подавляющее большинство осуществляется бизнес-сообществом либо напрямую, либо через отраслевые ассоциации. Очевидно, что основные цели этих групп заключаются в защите (или создании) экономической ренты.

В своем выпуске от 19 января 2019 года газета The Wall Street Journal рассказала о ярком примере борьбы за запрет азартных игр онлайн. Правила в отношении азартных игр в США в основном устанавливаются на уровне штатов. До 2011 года Министерство юстиции считало, что азартные игры в интернете запрещает Федеральный закон о проводной связи. В 2011 году Министерство юстиции изменило свое мнение и решило, что запрет распространяется только на спортивные ставки онлайн, а не на другие формы азартных игр. Это вызывало недовольство Шелдона Адельсона, игрового магната и одного из основных доноров Республиканской партии. В апреле 2017 года его лоббисты подготовили докладную записку, в которой утверждалось, что решение Министерства юстиции в 2011 году было неправильным. В январе 2019 года Министерство юстиции сделало необычный шаг, изменив свое мнение. The Wall Street Journal заметила, что заявление Министерства юстиции содержало те же юридические формулировки и аргументы, что и записка 2017 года, написанная лоббистами Адельсона.

Интересно сравнение с лоббизмом в Европе, где также можно найти множество подобных случаев, когда формулировки лоббистов проникают в правовые нормы. Более того, в случае технически сложных нормативных актов нельзя ожидать ничего другого, что согласуется с экспертной и информационной ролью лоббирования. В целом, однако, представляется, что в Европе лоббизм менее распространен. Это говорит о том, что лоббирование может быть одной из потенциальных движущих сил снижения конкурентного давления на рынках США по сравнению с рынками ЕС. Важный фактор заключается в том, что американские законодатели зависят от богатых вкладчиков в их предвыборные кампании.

Таким образом, это еще не конец истории. Наша следующая задача – понять, как финансируются политические кампании.

Глава 10

Деньги и политика

Политика стала настолько дорогой, что в наши дни даже проигрыш требует больших денег.

Уилл Роджерс

Завоюет ли поддержку избирателей кандидат, баллотирующийся в палату представителей США, если на каждом предвыборном мероприятии будет говорить, что в случае успеха собирается также устроиться на другую работу, требующую до тридцати часов в неделю? Несомненно, такого политика просто высмеют.

Проблема в том, что это точно соответствует описанию количества времени, которое члены конгресса действительно тратят на сбор средств каждую неделю, год за годом, пока остаются на своем посту.

Политика стала настолько дорогим занятием, что новым членам конгресса прямо сообщают, что их первым и самым главным приоритетом в Вашингтоне является сбор денег, необходимых для их переизбрания. В 2016 году конгрессмен Дэвид Джолли, республиканец из Флориды, рассказал в программе «60 минут», как прошли его первые дни в Вашингтоне. Он победил на досрочных выборах, а это означало, что всего через шесть месяцев ему снова придется встретиться с избирателями.

«Мы сидели за закрытыми дверями в одной из задних комнат партийного штаба перед белой доской, на которой было выведено уравнение, – сообщил он. – У вас есть шесть месяцев до выборов. Это означает, что за следующие шесть месяцев вам надо собрать 2 миллиона долларов. И ваша работа, новый член конгресса, состоит в том, чтобы собирать 18 000 долларов в день. Ваша первая обязанность – сделать все необходимое, чтобы найти 18 000 долларов в день».

Эта работа никогда не прекращается. Как демократы, так и республиканцы, в зависимости от старшинства и занимаемого места в различных комитетах, должны проводить каждый год определенное количество встреч. В памятке, подготовленной в 2013 году для новых членов палаты представителей от Демократической партии, советуется выделять по крайней мере четыре часа в день на звонки потенциальным донорам – это называется «вызванивать доллары». При этом на работу в конгрессе и на заседания комитетов в той же памятке предлагается тратить только два часа в день.

Уилл Роджерс, высказывание которого приведено в эпиграфе к этой главе, отметил наличие слишком большого количества денег в избирательной политике в 1931 году. Данная проблема не нова. Но те деньги, которые должны собирать политики сейчас, на порядки больше, чем это было во времена Роджерса[65].

На рис. 10.1 показаны средние прямые расходы на предвыборные кампании победивших кандидатов в сенат и палату представителей. В 1986 году победа в сенатской гонке обходилась примерно в 4 миллиона долларов (с поправкой на инфляцию). В 2014 году она стоила уже 12 миллионов долларов. Получить место в палате представителей дешевле, но и здесь за последние тридцать лет цена победы удвоилась – с 800 000 до 1,6 миллиона долларов.

Более того, рисунок 10.1 не дает полной картины. Он показывает только прямые расходы на кампании кандидатов, а с 2010 года все большее значение стали приобретать комитеты политических действий (Political action committees – PAC), Super PAC и политические некоммерческие организации, о которых мы подробнее расскажем в этой главе ниже.

РИСУНОК 10.1. Средние прямые расходы победивших кандидатов. Данные приведены в ценах 2014 года, чтобы нейтрализовать эффект инфляции.

ИСТОЧНИК: Center for Responsive Politics.

В табл. 10.1 приведены расходы Пяти самых дорогих кампаний по выборам в сенат в 2014 году. Самой дорогой была кампания, в которой действующий сенатор-демократ от Северной Каролины Кей Хаган боролась с претендентом от республиканцев Томом Тиллисом. Интересно, что из общего объема расходов на выборы в 113 миллионов долларов два кандидата потратили всего 32 миллиона. Большая часть расходов приходилась на внешние группы.

Разумеется, взносы на предвыборную кампанию и расходы на выборы идут рука об руку. На рис. 10.2а показаны взносы различных групп. Общий объем взносов увеличился примерно на 6 миллиардов долларов. Безусловно, крупнейшими донорами являются бизнес-лобби. Это также группа, которая увеличила свои взносы больше всего, с 2 до 6 миллиардов долларов, что составляет две трети от общего увеличения. Кроме того, значительно выросло финансирование со стороны очень богатых граждан, относящихся к высшему одному проценту.

ТАБЛИЦА 10.1

Пять самых дорогих кампаний по выборам в сенат в 2014 году

ИСТОЧНИК: Center for Responsive Politics.

На рис. 10.2б показана концентрация доноров в зависимости от величины взносов. Один процент самых крупных доноров вносят около трех четвертей от общей суммы. Как мы обсуждали в предыдущей главе, взносы на политические кампании, как и расходы на лоббирование, крайне неравномерны. На самом деле важны только крупные доноры.

Еще более впечатляет асимметрия индивидуальных взносов. Рассмотрим 0,01 % самых богатых. Если человек входит в 0,01 % самых богатых, то это означает, что он богаче 10 000 других граждан. Этот сегмент увеличил свою долю в национальном доходе и сегодня зарабатывает около 5 % от общего дохода, как мы знаем из знаменитой работы Тома Пикетти и Эмануэля Саеза, что представляет очень асимметричное распределение. Но это ничто по сравнению с распределением взносов на предвыборные кампании. Верхние 0,01 % крупнейших доноров вносят поразительные 40 % всех взносов.

РИСУНОК 10.2. (А) Политические расходы по группам; (Б) Концентрация доноров. В ценах 2014 года.

ИСТОЧНИК: Center for Responsive Politics.

ТАБЛИЦА 10.2

Пожертвования на президентскую кампанию 2016 года (млн долл.)

Сказанное не означает, что всегда побеждает тот кандидат, кто потратит на предвыборную кампанию больше средств. В ноябре 2016 года Дональд Трамп победил на президентских выборах, хотя собрал и потратил гораздо меньше Хиллари Клинтон (см. табл. 10.2). Несколькими месяцами ранее он победил на республиканских праймериз, собравших более значительные средства кандидатов. На самом деле Дональд Трамп собрал меньше денег, чем любой другой кандидат в президенты от крупной партии со времен Джона Маккейна в 2008 году. И все же он доминировал в эфире и победил на выборах.

В среднем, однако, обычно выигрывает тот, кто больше тратит. Например, анализ выборов 2014 года, проведенный исследовательской группой Center for Responsive Politics, показывает, что потративший больше кандидат побеждает на выборах в палату представителей в 94,2 % случаев, а в сенат – в 81,8 % случаев. Вместе с тем это не означает, что деньги являются причиной победы. В случае политических кампаний с удвоенной силой возвращается фундаментальная проблема эндогенности, которую мы обсуждали в главе 9. Мы наблюдаем корреляцию, но не знаем, какова причинно-следственная связь.

Возможно, победители выиграли бы выборы, даже если бы не потратили больше своих оппонентов. Возможно, людям просто нравится давать деньги команде победителей – это называется обратной причинностью. Или, возможно, определенные качества одновременно приводят некоторых людей к успеху как в политической борьбе, так и в сборе средств – это называется ошибкой опущенных переменных.

Наша задача в этой главе заключается в том, чтобы понять, как взаимодействуют деньги и политика, и выявить причинно-следственные связи между ними. Как и в случае лоббирования, это сложная задача, потому что принятие решений о расходах происходит не случайно, а является результатом стратегического выбора. Проклятие эндогенности все еще с нами. Компании могут стратегически делать ставки на победителей, но это не означает, что для победы необходимы деньги. С другой стороны, это говорит о том, что бизнес ожидает некоторой отдачи и что политики ценят материальную поддержку.

Законодательство о финансировании политических кампаний

Полемика о финансировании политических кампаний так же стара, как сама Республика, а ее история полна иронии, плохих законов и непродуманных решений. Теодор Рузвельт на свою президентскую кампанию 1904 года получил более 2 миллионов долларов корпоративных взносов. После его избрания эти пожертвования стали причиной трудной политической ситуации и сам Рузвельт призвал запретить корпоративные взносы. В своем ежегодном послании конгрессу 1905 года он заявил: «Все взносы корпораций в какой-либо политический комитет или для каких-либо политических целей должны быть запрещены законом; директорам не должно быть разрешено использовать деньги акционеров для таких целей; более того, подобный запрет станет, насколько это возможно, эффективным методом прекращения зла, направленного на коррупционные действия».

В 1907 году Рузвельт подписал Закон Тиллмана. Это был первый закон, запрещавший денежные взносы корпораций на национальные политические кампании. Однако в законе отсутствовал эффективный механизм принуждения к исполнению его положений. Закон предусматривал взыскания, но их никто не применял. Органа, подобного Федеральной избирательной комиссии не существовало, так же как и требований к раскрытию информации для кандидатов. Кроме того, Закон Тиллмана не распространялся на предварительные выборы. Во многих штатах (преимущественно на демократическом юге) реальная конкуренция на всеобщих выборах отсутствовала, поэтому наибольшее значение имели предварительные. Наконец, корпорация могла попросить своих сотрудников или директоров сделать личные взносы кандидату, возместив их позднее бонусами или другими привилегиями.

Требования к раскрытию информации были введены в 1910 году, а в 1911 году закон был распространен на предварительные выборы. Существовали также некоторые ограничения на расходы, но позже они были отменены Верховным судом США[66]. Комитеты политических действий появятся только через несколько десятилетий. Процесс, в рамках которого это произошло, весьма показателен. В середине 1940-х годов конгресс, приняв законы Смита – Коннелли и Тафта – Хартли, попытался запретить финансирование предвыборных кампаний со стороны профсоюзов. Закон Смита – Коннелли запрещал профсоюзам вносить взносы в поддержку федеральных кандидатов. В ответ конгресс промышленных организаций сформировал в 1944 году первый РАС, чтобы собрать деньги на переизбрание президента Франклина Д. Рузвельта. Этот РАС финансировался за счет индивидуальных пожертвований членов профсоюза, а не из профсоюзной кассы поэтому он не нарушал Закон Смита – Коннелли. PAC не были ограничены законами о политической рекламе и расходах, которые применялись к кандидатам, поэтому они могли тратить столько, сколько хотели, на независимое продвижение конкретных кандидатов или определенной политической повестки среди своих членов и широкой общественности.

Как объясняет Томас Стратман (Stratmann, 2019), «современный период в законодательстве о финансировании политических кампаний на национальном уровне начался в 1970-х годах, а затем оно не раз модифицировалось путем принятия новых законов и судебных решений». Закон о федеральных избирательных кампаниях 1971 года первоначально предполагал ограничения на расходы, но не обеспечивал ресурсов для принуждения к исполнению этой нормы. В 1974 году закон был усовершенствован и была создана внепартийная Федеральная избирательная комиссия, этот орган по сей день обеспечивает соблюдение норм финансирования избирательных кампаний. В 1976 году сенатор Дж. Джеймс Бакли, республиканец из Нью-Йорка, заявил в Верховном суде, что ограничения на расходы, предполагаемые Законом о федеральных избирательных кампаниях, нарушают право свободы слова. Верховный суд согласился, и его решение по делу Buckley v. Valeo в конечном счете было истолковано как допускающее неограниченные расходы политических кандидатов.

В 2002 году Закон о межпартийной реформе политических кампаний, также известный как Закон Маккейна – Фейнголда, попытался ограничить расходы и запретить политическую рекламу в течение тридцати дней после выборов. Закон был быстро оспорен, и Верховный суд отменил несколько его положений.

Следите за деньгами… Если сможете

Как мы уже объясняли в предыдущей главе, измерить влияние лоббирования и финансирования кампаний принципиально сложно.

На рис. 10.3 показаны потоки денег и влияния от фирм и богатых людей к правительственным учреждениям, политическим партиям и выборным должностным лицам. Сложность диаграммы сразу бросается в глаза. Отдельно на рисунке отмечены наблюдаемые потоки, частично наблюдаемые потоки и ненаблюдаемые потоки.

Необходимо сделать важное различие – между «жесткими» и «мягкими» деньгами. К жестким деньгам относятся прямые пожертвования на кампании, политическим партиям и традиционным РАС. Подобные взносы, как правило, подлежат ограничениям. К мягким деньгам относятся пожертвования на нефедеральные счета политических партий. Мягкие деньги обычно тратятся на такую рекламу на телевидении и радио, которая посвящена определенным проблемам и не содержит прямых призывов в поддержку кандидатов, но явно направлена на то, чтобы повлиять на голоса на федеральных выборах.

Миру лоббирования свойственна еще одна характеристика. Фирмы могут нанимать внутренних или внешних лоббистов. Внутренние лоббисты являются сотрудниками фирмы и лоббируют от ее имени. Мы можем выяснить, с каким агентством или с каким политиком они встречаются и какие вопросы они обсуждают. То же самое более или менее верно в отношении внешних лоббистов, которые обязаны сообщать название нанявшей их фирмы.

РИСУНОК 10.3. Что мы видим, а что – нет

Однако большая часть лоббирования происходит через отраслевые ассоциации, которые создают непроницаемый фильтр между фирмами и их целями. Встречи лоббистов из отраслевых ассоциаций с правительственными чиновниками наблюдаемы, и мы можем узнать, какой вопрос лоббируется. Вместе с тем взносы фирм в отраслевые ассоциации нам неизвестны, поэтому мы не можем связать лоббирование с конкретной фирмой. Это означает, что мы не можем рассчитать общие лоббистские усилия конкретной фирмы.

Финансирование политических кампаний относительно более прозрачно, или, по крайней мере, так было до недавнего прошлого. Большая часть доступной нам информации предоставляется беспартийной исследовательской группой Center for Responsive Politics, которая отслеживает деньги в американской политике. Веб-сайт данного центра является источником большей части приведенных в этом разделе данных и наблюдений, касающихся прямого вклада фирм и частных лиц, а также вкладов PAC и Super PAC.

Задачей комитетов политических действий является сбор и расходование денег, чтобы помочь одним кандидатам победить других. Большинство РАС представляют интересы бизнеса или наемных работников, а также определенные идеологические позиции. РАС вправе предоставить до 5000 долларов комитету кандидата на выборы (предварительные, общие или особые). Они также могут ежегодно выделять до 15 000 долларов любому национальному партийному комитету и до 5000 долларов любому другому РАС. PAC вправе получать до 5000 долларов от любого отдельного гражданина, PAC или партийного комитета в календарный год[67]. В табл. 10.3 перечислены крупнейшие РАС избирательного цикла 2015–2016 годов. Из таблицы вы можете увидеть, что финансирование политики в основном осуществляется крупными компаниям (AT&T), а также теми компаниями, которые либо в значительной степени подвержены государственному регулированию (банки и кредитные союзы), либо зависят от государственных контрактов (Lockheed Martin, Northrop Grumman).

Многие политики также формируют лидерские РАС, чтобы помочь в сборе средств на кампании других кандидатов[68]. В ходе избирательного цикла 2016 года лидерские РАС собрали 49 миллионов долларов, из них демократы – 19 миллионов долларов (38 %), а республиканцы – 30 миллионов долларов (63 %). Пять крупнейших лидерских РАС перечислены в табл. 10.4.

ТАБЛИЦА 10.3

Шестнадцать крупнейших РАС избирательного цикла 2016 года

ИСТОЧНИК: Подсчеты Center for Responsive Politics на основе данных Федеральной избирательной комиссии от 27 ноября 2017 года.

Super PAC являются новой формой РАС, созданной в 2010 году после судебного решения по делу SpeechNow.org v. FEC, которое изменило ландшафт финансирования предвыборных компаний. В феврале 2008 года SpeechNow.org – организация, занимавшаяся сбором индивидуальных взносов, подала иск против Федеральной избирательной комиссии в Окружной суд округа Колумбия, оспаривая федеральные лимиты взносов и требования к раскрытию информации для осуществляющих независимые расходы на выборах политических комитетов. Окружной суд отклонил это ходатайство, и SpeechNow.org обжаловал решение в Апелляционном суде США по округу Колумбия[69]. Апелляционный суд решил приостановить рассмотрение данного дела, чтобы дождаться решения Верховного суда по смежному делу, вызвавшему большую полемику.

ТАБЛИЦА 10.4

Пять крупнейших лидерских РАС в 2016 году

Citizens United v. FEC

В то время как SpeechNow.org обжаловала решение окружного суда, Верховный суд США рассматривал дело Citizens United v. FEC. Консервативная некоммерческая организация Citizens United намеревалась выпустить в эфир фильм с критикой Хиллари Клинтон незадолго до праймериз Демократической партии 2008 года, но федеральное законодательство, основанное на Законе Маккейна – Фейнголда 2002 года, запрещало любой корпорации (или профсоюзу) делать это за тридцать дней до праймериз или за шестьдесят дней до выборов. Кроме того, корпорации не могли тратить деньги на пропаганду выборов или поражения кандидата. Суд нашел, что эти положения закона противоречат Конституции США. 21 января 2010 года Верховный суд постановил, что свобода слова, гарантируемая Первой поправкой, запрещает правительству ограничивать осуществляемые независимо расходы на распространение информации некоммерческих корпораций, коммерческих корпораций, профсоюзов и других ассоциаций.

Данное принципиально новое прецедентное решение изменило конституционное право, законодательство о финансировании кампаний, а также корпоративное право. Принятие этого решения сопровождалось разногласиями и спорами, и оно было вынесено большинством всего в пять судей (из девяти членов Верховного суда). Сформулированное судьей Кеннеди решение большинства, к которому присоединились судьи Скалиа, Алито, Томас и Председатель Верховного суда Робертс, гласит: «Если Первая поправка имеет какую-либо силу, она запрещает конгрессу штрафовать или лишать свободы граждан или ассоциации граждан просто за вовлеченность в политические дискуссии». В особом мнении судьи Стивенса, к которому присоединились судьи Гинзбург, Брайер и Сотомайор, утверждалось, что решение большинства «угрожает подорвать целостность выборных институтов по всей стране. Путь, который оно избрало для достижения своих результатов, я боюсь, нанесет ущерб этому институту… Демократия не может эффективно функционировать, когда составляющие ее граждане считают, что законы покупаются и продаются». Решение по делу Citizens United является одним из самых спорных в истории Верховного суда. Сторонники этого решения полагают, что оно защищает Первую поправку, а его противники – что в сущности оно легализует коррупцию.

Давайте теперь вернемся к SpeechNow.org. На основании решения Верховного суда Апелляционный суд по округу Колумбия отменил в марте 2010 года федеральные ограничения на взносы в независимые комитеты по расходам. Основная мотивация этого решения заключалась в том, что «у правительства нет антикоррупционного интереса при ограничении взносов в независимые группы по расходам». Эти независимые комитеты по расходам сегодня известны как Super PAC.

ТАБЛИЦА 10.5

Super PAC с независимыми расходами более 3 миллионов долларов в 2018 году

Данные решения не повлияли на требования к раскрытию информации. Дело Citizens United также не повлияло на федеральный запрет на прямое финансирование корпорациями кандидатов или политических партий. Апелляционный суд подтвердил требования к политическим комитетам о раскрытии информации.

Говоря в целом, разница между PAC и Super PAC заключается в том, что Super PAC вправе собирать столько денег, сколько они хотят, от корпораций, профсоюзов, ассоциаций и отдельных лиц, а затем тратить неограниченные суммы, чтобы открыто выступать за или против политических кандидатов. Однако, в отличие от традиционных PAC, Super PAC не могут финансировать политических кандидатов непосредственно, а их расходы не должны координироваться с расходами тех кандидатов, в интересах которых они работают. Super PAC не отдают средства в распоряжение кандидатов или партий, а независимо осуществляют свои расходы в федеральных избирательных кампаниях, поддерживая избрание или поражение конкретного кандидата через рекламу, почтовую рассылку и так далее. Super PAC регулярно предоставляют Федеральной избирательной комиссии финансовые отчеты, в которых указываются сведения о донорах и расходах.

По состоянию на 6 октября 2018 года 2153 группы, организованные как Super PAC, сообщили об общих поступлениях в размере 792 миллионов долларов и общих независимых расходах в размере 350 миллионов долларов в избирательном цикле 2018 года. В табл. 10.5 перечислены Super PAC с независимыми расходами выше 3 миллионов долларов. Консервативные Super PAC собрали 225 миллионов долларов, а либеральные – 172 миллиона долларов.

Зачем это политикам и бизнесменам?

Исследователям всегда было трудно провести прямую линию между взносами на политические кампании и законодателями, а также непосредственными последствиями этих взносов. Поэтому особенно полезно, когда бывшие законодатели приподнимают для нас эту завесу.

В своей речи в апреле 2018 года Мик Малвани, бывший представитель Южной Каролины, покинувший конгресс, чтобы занять различные должности в администрации Трампа, рассказал группе руководителей банковской отрасли, как именно все работало во время его пребывания в палате представителей.

«В моем офисе в конгрессе существовала иерархия, – сообщил он. – Если вы лоббист, который никогда не давал нам денег, я с вами не разговаривал. Если вы лоббист, который давал нам деньги, я мог поговорить с вами». Он призвал своих слушателей продолжать посылать лоббистов для взаимодействия с конгрессом, как можно заключить из его слов, после того как они откроют дверь своими взносами, назвав этот процесс одной из «фундаментальных основ нашей представительной демократии» и добавив: «Вы должны продолжать это делать».

Исследования подтверждают эту точку зрения. Например, Стивен Ансолабехер, Джон М. де Фигейредо и Джеймс М. Снайдер-младший (Ansolabehere, de Figueiredo and Snyder Jr., 2003) показывают, что между финансированием политических кампаний и лоббизмом существует положительная корреляция, а из этого следует, что взносы на кампании является способом для групп интересов купить доступ к политикам. Как только они получают доступ, у лоббистов появляется возможность озвучить интересы своих клиентов.

Зачем же это нужно политикам и бизнесменам? Ответ прост – чтобы переизбраться и приобрести влияние.

Однако прямые признания в том, что доступ можно купить деньгами, подобные сделанным Малвани, представляют редкое исключение. Как правило, доказать то, что кажется достаточно ясным, чрезвычайно сложно. С одной стороны, это очевидно. Финансирование кампаний и лоббирование позволяют бизнесу получить доступ к регуляторам и влиять на них. Как объясняет Томас Стратман (Stratmann, 2019): «Возможно, пожертвования влияют на позиции кандидата, на то, как он голосует, или даже на величину доступа жертвователей к кандидату. Все эти догадки вытекают из предположения о том, что фирмы максимизируют прибыль и не финансируют политику, если это не приносит им выгоды. Они вносят пожертвования в надежде получить что-то взамен».

В свою очередь, финансирование предвыборной кампании должно помочь ее выиграть. Однако, как отмечает Стратман, «с самого начала и до настоящего времени в эмпирической литературе не сложилось единого мнения о роли расходов на предвыборную кампанию в победе кандидата».

Важно иметь в виду, что деньги представляют не единственный источник влияния. Первое, что делают лоббисты, когда хотят внести изменения в законодательство в интересах определенной фирмы, – это изучают каким образом занятость в этой фирме распределена по избирательным округам. Это хороший способ найти союзников. Матильда Бомбардини и Франческо Требби (Bombardini and Trebbi, 2012) показывают, что концентрация отраслевой занятости на территории избирательного округа как правило приводит к тому, что член конгресса от этого округа голосует в интересах данной отрасли. В результате представителям отрасли не нужно тратить много средств на прямое финансирование его кампании.

Достаточно ясно, что предвыборные кампании финансируют для того, чтобы повлиять не только на исход выборов, но и на поведение политиков после выборов. В. П. Уэлч (Welch, 1980) показывает, что большую часть пожертвований получают уже занимающие должность политики, победа которых гарантирована, а не участники выборов с равными шансами. Аналогичным образом Стратман (Stratmann, 1998) обнаруживает, что распределение пожертвований во времени совпадает с расписанием парламентских дебатов по крайней мере в той же степени, что и с расписанием расходов, которые необходимо понести в ходе избирательного цикла.

Но что именно фирмы получают взамен? Это сложно узнать. Сложность измерения результатов связана с тем, что у сторон есть стимул скрывать любые quid pro quo[70]. Исследователи вынуждены работать с любыми имеющимися данными. Например, исследования влияния финансирования предвыборных кампаний традиционно фокусировались на результатах поименных голосований в конгрессе, потому что данные о них наиболее доступны. Но следует ли ожидать, что влияние проявится именно в поименных голосованиях. Взаимный обмен предвыборных пожертвований на голосование в парламенте был бы слишком очевидным. Его легко заметить, что может вызвать подозрение в коррупции. Группы интересов предпочитают следовать долгосрочной стратегии влияния, а не стремиться к краткосрочному воздействию на конкретное голосование (Snyder, 1992). Рэндалл С. Крознер и Стратман (Kroszner and Stratmann, 2005) доказывают, что долгосрочному влиянию через повторяющиеся взаимодействия на самом деле способствует сама природа парламентских комитетов. Но это значительно затрудняет измерение.

При анализе результатов выборов мы сталкиваемся с той же проблемой эндогенности, что и в случае лоббизма. Классическая статья Джеймса Снайдера, специалиста по экономике политики из Массачусетского технологического института, демонстрирует, что распределение ресурсов на политические кампании имеет преднамеренный и стратегический характер (Snyder, 1989). Подумайте о том, кто захочет потратить больше денег на предвыборную кампанию – тот, кто уверен в победе, или тот, то в ней не уверен? Вероятнее второй. С другой стороны, тем политикам, которые уже занимают выборную должность, проще собрать средства, а шанс выиграть у них выше, потому что один раз они уже это сделали. Одно только сопоставление вероятности победы на выборах и потраченных на предвыборную кампанию средств не может сказать нам, какие именно суммы денег имеют значение и почему те, кто уже занимают выборную должность, обладают преимуществом.

Александр Фурнье и Эндрю Б. Холл (Fouirnaies and Hall, 2014) нашли ловкий способ обойти эту проблему. Преимущество занимаемой должности они оценивают путем сравнения, на уровне округа, пожертвований на предвыборную кампанию партии, которая на предыдущих выборах ее проиграла с незначительным отставанием, с пожертвованиями партии, которая ее выиграла с незначительным преимуществом. Это дает им возможность выявить причинно-следственное воздействие предвыборных пожертвований на вероятность победы на следующих выборах. В результате они обнаруживают, что взносы на предвыборную кампанию объясняют большую часть преимуществ занимаемой должности. В финансовом аспекте это означает, что на две трети эти преимущества формируются группами интересов, которые мотивированы доступом к политическому деятелю.

РИСУНОК 10.4. Пожертвования Республиканской партии по отраслям

Насколько политические связи важны для бизнеса? Чтобы выяснить связь между деньгами и политикой, необходимы действительно находчивые и творческие исследователи. Сима Джаячандран (Jayachandran, 2006) описала явное воздействие «эффекта Джеффордса» на американские фирмы. В мае 2001 года сенатор Джеймс Джеффордс покинул Республиканскую партию, что передало контроль над сенатом США демократам. Джаячандран фокусируется на последствиях этого перехода. Фирмы, более тесно связанные с Республиканской партией, проиграли, а фирмы, связанные с Демократической партией, выиграли. Величину этих проигрышей и выигрышей она измеряет на основе пожертвования «мягких» денег фирмами национальным партиям. Для оценки того, насколько политики ценны для фирм, она применяет котировки фондового рынка. В результате Джаячандран приходит к выводу, что дополнительные 100 000 долларов, пожертвованные Республиканской партии в предыдущем избирательном цикле, связаны с более низкой доходностью акций на 0,33 % в период окна событий, то есть в неделю перехода Джеффордса.

Таким образом, политические связи обладают для фирм несомненной ценностью. Но политика, как известно, сопровождается большим риском. Поэтому можно ожидать, что фирмы будут хеджировать свои ставки. И они это делают. На рис. 10.4 можно увидеть, как распределяются политические пожертвования бизнеса, который финансирует обе партии, но большинство отраслей дает несколько более высокую долю республиканцам.

Менее заметная роль в Европе

Деньги стремятся воздействовать на политику в любой стране. Хотя во Франции существует достаточно строгое законодательство о финансировании политических кампаний, Ясмин Беккуш и Юлия Каже (Bekkouche and Cagé, 2018) обнаружили влияние политических пожертвований на результаты выборов. Авторы собрали данные о 40 000 кандидатах на четырех муниципальных и пяти парламентских выборах. Уровень и эволюция расходов сильно отличаются от того, что мы обсуждали в США. После изменений в законах о финансировании избирательных кампаний в 1990-х годах – понижения лимитов расходов и запрета на взносы корпораций – расходы на парламентские выборы сократились примерно с 22 000 евро на одного кандидата в 1993 году до 10 000 евро в 2007 году.

Однако в рамках избирательного цикла все еще существует тесная связь между расходами и голосами, что подводит нас к проблеме эндогенности. Возможно, что кандидаты с высокими шансами на победу также лучше умеют собирать средства. Возможно, людям нравится жертвовать победителям. Мы не можем заключить, что деньги покупают голоса, просто взглянув на корреляцию. Вот где действительно требуется исследовательская изобретательность. Беккуш и Каже отмечают, что в период с 1993 по 1997 год во Франции был принят закон, запрещающий взносы юридических лиц, таких как корпорации и профсоюзы. Впервые этот закон был применен на парламентских выборах 1997 года. Закон коснулся в основном тех кандидатов, которые ранее полагались на частные пожертвования юридических лиц. По оценке Беккуш и Каже, один дополнительный евро, полученный от юридических лиц в 1993 году, связан с уменьшением общей выручки на 0,46 евро в период с 1993 по 1997 год. Другими словами, эти кандидаты смогли компенсировать только около половины потерянных доходов.

Здесь начинается действительно потрясающая часть исследования. Мы согласились, что фактическую схему расходов нельзя использовать в качестве свидетельства о покупке голосов деньгами из-за ошибок обратной причинности и опущенных переменных. Но мы можем использовать прогнозируемое изменение сборов, вызванное изменением законодательства. Это прогнозируемое изменение сборов не связано со способностями кандидата или ожиданием победы. Прогнозируемая потеря сборов может быть использована для выяснения причинной роли денег в победе на выборах. Беккуш и Каже обнаружили значительное причинно-следственное воздействие расходов на голосование на выборах 1997 года. По их оценке, цена голоса на выборах в законодательные органы составила около 10 евро.

Данное рассуждение можно было бы распространить на большинство других европейских стран. Деньги влияют на политику повсюду. Поэтому США отличает не то, что деньги стремятся влиять на политику, исключение, скорее, представляет масштаб вовлеченных денег. Если различия в расходах на лоббирование между США и ЕС велики (в два или три раза больше для корпоративного лоббирования, как мы видели в главе 9), то различия в финансировании предвыборных кампаний ошеломляют. На рис. 10.5 показана общая величина пожертвований на проведение федеральных выборов в США и общие расходы на предвыборные кампании в нескольких европейских странах, нормализованные по ВВП. Выборка европейских стран преимущественно основана на данных Европейского парламента за 2015 год и репрезентативно представляет европейскую экономику. Пожертвования на предвыборные кампании в США в пятьдесят раз больше, чем в большинстве европейских стран.

Приведенные данные в очередной раз соответствуют разработанной в главе 8 модели. До настоящего времени Европа избегает чрезмерной роли денег в политике, которую мы наблюдаем в США. Деньги в политике перетекают в регулирующие органы. Чиновники Федеральной торговой комиссии и Министерства юстиции США с большой вероятностью окажутся под влиянием избранных политиков или, по крайней мере, избранные политики попытаются повлиять на них. Например, начав расследование в отношении Google, Федеральная торговая комиссия получила ряд писем от членов конгресса США, в том числе, по крайней мере, одно с призывом к этому агентству его прекратить, сославшись на право конгресса ограничить полномочия комиссии. Члены Европейского парламента вряд ли стали бы писать такие письма, и даже если бы они это сделали, их усилия не оказали бы большого влияния. Генеральный директорат Европейской комиссии по конкуренции полностью независим от действий Европейского парламента.

РИСУНОК 10.5. Общие расходы на политические кампании, разделенные на ВВП

ИСТОЧНИКИ: Center for Responsive Politics; EU Parliament (2015). Данные по Германии из: Bundestags-Drucksache (2013).

Политика штатов США

Давайте теперь обратимся к политике штатов США. Подобное исследование особенно полезно, потому что выборы на уровне штатов не всегда происходят одновременно, что дает нам возможность исключить искажающие факторы.

Регулирующие органы штатов играют большую роль в американской экономике. За политику в области конкуренции отвечают генеральные прокуроры штатов. Генеральный прокурор штата осуществляет надзор за соблюдением законности, а также является главным консультантом правительства штата по вопросам права, он уполномочен преследовать в судебном порядке нарушения законодательства штата. Национальная ассоциация генеральных прокуроров облегчает их взаимодействие и собирает данные, которые мы будем использовать ниже.

Финансирование политических кампаний также регулируется на уровне штатов. Роберт Дж. Хакшорн (Huckshorn, 1985) выделяет пять основных типов регулирования в разных штатах: ограничение источника взносов на предвыборную кампанию, ограничение размера взносов, ограничение размера политических расходов, законы о раскрытии информации и законы о финансировании публичных кампаний.

Есть свидетельства того, что отсутствие ограничений на пожертвования в основном способствует тем политикам, которые уже занимают выборные должности. Томас Стратман и Франсиско Х. Апарисио-Кастильо (Stratmann and Aparicio-Castillo, 2007) используют изменения в правилах финансирования кампаний в разных штатах, чтобы показать, что конкурентность выборов выше в штатах с более строгими ограничениями на взносы. В частности, они обнаруживают, что ограничения на взносы уменьшают преимущество занимающих выборные должности политиков. Кит Э. Хэмм и Роберт Э. Хоган (Hamm and Hogan, 2008) также показали, что ограничения на взносы, как правило, снижают преимущества занимаемой должности и делают выборы более конкурентными. Тимоти Бесли и Энн Кейс (Besley and Case, 2003) сосредоточились на ограничениях на взносы корпораций и обнаружили, что в штатах с более жесткими ограничениями выше явка избирателей, а также доля женщин и демократов в законодательном органе. Роберт Файнберг и Кара Рейнольдс (Feinberg and Reynolds, 2010) изучили детерминанты антимонопольной деятельности на уровне штатов. Они обнаружили, что в штатах с более крупной экономикой и большими государственными расходами возбуждается больше антимонопольных дел и что антимонопольная активность возрастает в периоды высокой безработицы. Они также находят, что генеральные прокуроры штатов, назначенные на их должность, подают меньше антимонопольных исков, чем избранные генеральные прокуроры.

Мы с Германом Гутьерресом проанализировали влияние политических расходов на принуждение к исполнению антимонопольного законодательства на уровне штатов. Мы составили список антимонопольных дел, возбужденных генеральными прокурорами штатов, на основе State Antitrust Litigation Database. Данные о пожертвованиях на политические кампании собираются Campaign Finance Institute. Данные об антимонопольных делах доступны с 1990 года, но данные о взносах имеются только с 2000 года. На рис. 10.6 видно, что, как и в случае антимонопольной политики на федеральном уровне, число антимонопольных дел с 1990-х годов сократилось. В особенности это снижение заметно в отношении тех дел, которые связаны не со слияниями, а с монополизацией и сговором.

РИСУНОК 10.6. Тип и число антимонопольных дел, возбужденных генеральными прокурорами в качестве истца

ИСТОЧНИК: National Association of Attorneys General (NAAG) State Antitrust Litigation Database.

РИСУНОК 10.7. Пожертвования на политические кампании в штатах и не связанные со слияниями антимонопольные дела. Четырехлетние скользящие средние пожертвований учитывают сезонность избирательных циклов.

ИСТОЧНИКИ: NAAG State Antitrust Litigation Database, Campaign Finance Institute.

На рис. 10.7 сопоставляется число не связанных со слияниями антимонопольных дел на уровне штатов и общая сумма пожертвований на политические кампании, которая почти удвоилась с 2003 года. Мы использовали четырехлетнюю скользящую среднюю, потому что сумма пожертвований демонстрирует значительную сезонность, увеличиваясь в годы губернаторских выборов.

Затем мы попытались выяснить, взаимосвязаны ли эти две тенденции. Для этого мы проверили, предсказывает ли величина пожертвований на кампании число возбужденных антимонопольных дел для каждого цикла выборов в штате. Преимущество панельных данных на уровне штатов заключается в том, что они позволяют вычленить эффекты избирательных циклов и устойчивой гетерогенности штатов (мы включаем эффекты штата и избирательного цикла). Мы также можем учитывать экономические условия штата (экономический рост и безработицу).

Мы обнаружили, что высокие пожертвования в избирательном цикле штата предсказывают значительно меньшее число не связанных со слияниями антимонопольных дел в последующие годы. Таким образом, обобщая, можно сказать, что бизнес стратегически использует финансирование политических кампаний, чтобы защитить себя от антимонопольного преследования.

Темные деньги, благотворительные фонды, телевизионная реклама и вращающиеся двери

В нашей способности отслеживать политические траты существуют значительные пробелы. Источники денег растущей доли политических расходов нам неизвестны. Политические некоммерческие организации не обязаны раскрывать своих доноров. Если захотят, они могут это сделать, но если такого желания нет, то никто не узнает, откуда взялись деньги. Теоретически Super PAC должны раскрывать своих доноров. Проблема в том, что они могут принимать пожертвования от политических некоммерческих организаций, которые не обязаны раскрывать информацию. Подобные расходы, об источниках которых ничего не известно, с 2008 года резко возросли, а с 2012 года составили более 100 миллионов долларов за избирательный цикл.

Внепартийная некоммерческая правозащитная организация Issue One проследила происхождение «темных денег» и обнаружила, что источником большей части их роста являются всего пятнадцать групп[71]. В число этих групп входят профсоюзы, корпорации, крупнейшие доноры и другие группы особых интересов. Как объясняется в отчете Issue One, «темные деньги приходят в политику во многих формах – от непрозрачных компаний с ограниченной ответственностью до закрытых организаций социального обеспечения и отраслевых ассоциаций». В отчете приводится несколько ярких примеров. В штате Юта в 2011 году «группа под безобидным названием Freedom Path начала транслировать рекламу», продвигающую действующего члена сената США Оррина Хэтча против его главного соперника, сенатора штата Дэна Лильенквиста. Только в ноябре 2012 года – через несколько месяцев после первичных выборов и через несколько недель после того, как Хэтч победил на всеобщих выборах, – был опубликован документ, согласно которому «почти 90 % первоначального финансирования Freedom Path в 2011 году было предоставлено отраслевой ассоциацией Pharmaceutical Research and Manufacturers of America (PhRMA), национальным фармацевтическим лобби». Как можно догадаться, у сенатора Хэтча были самые тесные отношения с PhRMA. Избиратели штата Юта не имели доступа к этой информации, поскольку в соответствии с обсужденным ранее в этой книге решением Верховного суда по делу Citizens United, Freedom Path была зарегистрирована как некоммерческая организация «социального обеспечения» в соответствии с разделом 501(c)(4) Налогового кодекса США, что позволило ее донорам сохранить анонимность. Приводится и более недавний случай, «за месяц до специальных выборов 2017 года на освобожденное республиканцем Джеффом Сешнсем место сенатора… в Алабаме появился Super PAC под названием Highway 31, который потратил более 4 миллионов долларов на поддержку кандидата в сенат от Демократической партии Дуга Джонса». Правовая лазейка позволила Highway 31 избежать раскрытия информации о том, что он контролировался группами, связанными с Демократической партией, и это стало известно только через месяц после выборов.

Темные деньги широко распространены и их трудно отследить. Однако именно сложные задачи привлекают замечательных исследователей. Марианне Бертран, Матильде Бомбардини, Раймонду Фисману и Франческо Требби в их исследовании 2018 года (Bertrand et al., 2018) удалось пролить свет на некоторые темные денежные потоки, показав, как фирмы используют учрежденные ими благотворительные фонды для влияния на политиков. Бертран и ее соавторы обнаружили, что эти фонды предоставляют более крупные гранты тем благотворительным организациям, которые действуют в избирательных округах членов интересующих их комитетов конгресса. Данная схема удивительно похожа на то, как, согласно доступной общественности информации, тратят деньги комитеты политических действий. Более того, авторы исследования показали, что, когда конгрессмен покидает должность, в краткосрочном периоде это приводит к снижению в его округе как благотворительных расходов, так и расходов РАС. Благотворительные организации, непосредственно связанные с политиками, демонстрируют схожие модели политической зависимости. Бертран и соавторы показывают, что фирмы используют свои благотворительные фонды в качестве освобожденной от налогов формы приобретения влияния. Основываясь на простой модели политического влияния, они подсчитали, что по меньшей мере 7,2 % от общего объема корпоративных благотворительных пожертвований в США являются политически мотивированными. Это почти в три раза больше, чем ежегодные взносы РАС, и это консервативная оценка. Благотворительные пожертвования не подпадают под формальные требования к раскрытию информации. Таким образом, это форма политического влияния, которая в основном остается незамеченной избирателями и акционерами и которая напрямую субсидируется налогоплательщиками.

Фирмы всегда ищут способы повлиять на политиков, и не только в Соединенных Штатах. Представляется, что особенно изобретательны в этом итальянские фирмы. В своей увлекательной статье Стефано Деллавинья, Рубен Дюранте, Брайан Найт и Элиана Ла Феррара (DellaVigna et al., 2014) показывают, как итальянские фирмы изменили свои расходы на рекламу в пользу Сильвио Берлускони, когда он был у власти. Берлускони занимал должность трижды в период с 1993 по 2009 год[72], одновременно сохраняя контроль над крупнейшей частной телевизионной сетью Италии Mediaset. Авторы исследования обнаружили в исследуемом периоде значительное смещение в размещении рекламы в пользу Mediaset. По их оценкам, в результате прибыль Mediaset за этот период увеличилась на один миллиард евро, а регулируемые фирмы ожидали значительной отдачи от своих политических инвестиций.

Наконец, существует проблема вращающихся дверей[73]. Томас Боггс, знаменитый лоббист, с которым мы уже сталкивались в главе 9, «помог пионеру культуры „вращающихся дверей“ нанимать бывших членов конгресса и других политиков, которые обладали достаточным авторитетом, чтобы быстро связываться с нужными людьми по телефону», отмечала газета Washington Post в некрологе Боггса в 2014 году. Как и в случае лоббизма, явление вращающихся дверей может иметь как положительный, так и отрицательный характер. Когда вы слышите, как люди жалуются на «профессиональных политиков» или отсутствие понимания проблем частного сектора среди государственных служащих, то на самом деле это означает, что людям хотелось бы больше вращающихся дверей. Вращающиеся двери полезны, когда они помогают обмениваться опытом и информацией. Они плохи, когда искажают стимулы регулирующих органов или приводят к их захвату. В Вашингтоне нет недостатка в примерах того, как сотрудники государственных органов покидают свои должности, чтобы устроиться в те компании частного сектора, которые лоббируют свои интересы в этих учреждениях, и наоборот, как влиятельные руководители крупных фирм, получая щедрые выплаты при увольнении, часто возглавляют те государственные агентства, которые занимаются регулированием их бывших компаний.

Несколько наиболее вопиющих случаев вращающихся дверей, произошедших за последние годы, связаны с Федеральной комиссией по связи, которая регулирует, среди прочего, услуги телефонной связи, интернета и телевидения. Майкл Пауэлл, председатель комиссии с 2001 по 2005 год, в 2011 году стал генеральным директором National Cable and Telecommunications Association (NCTA). Джонатан Адельштейн, глава Федеральной комиссии по связи с 2002 по 2009 год, возглавил PICA, отраслевое объединение, представляющее компании беспроводной связи. Другой комиссар, Мередит Бейкер, проведя на своей должности всего два года из четырехлетнего срока, в 2011 году перешла на высшую лоббистскую должность в Comcast. В 2013 году Барак Обама назначил председателем комиссии Тома Уилера, бывшего президента NCTA и бывшего генерального директора Cellular Communications & Internet Association. Когда Уилер ушел в отставку, Дональд Трамп назначил на его место Аджита Пая, бывшего сотрудника Verizon и юриста отрасли связи.

По многим отраслям мы располагаем точными данными о перемещении руководителей между регулирующими органами и компаниями, которые они регулируют. Дэвид Лукка, Амит Серу и Франческо Требби (Lucca, Seru and Trebbi, 2014) изучили потоки работников между банковскими регуляторами США (как федеральными, так и на уровне штатов) и частным сектором. Мобильность работников в частном секторе достаточно высока, они постоянно переходят с одного рабочего места на другое, теряют работу и находят новую. Работники, переходящие из одной фирмы в другую, составляют от трети до половины всех новых сотрудников. Существуют также значительные потоки между финансовыми регуляторами и частными фирмами. В среднем каждый год около 5 % сотрудников государственных учреждений переходят на работу в частный сектор и примерно такой же поток идет в обратную сторону. Таким образом, общие валовые потоки составляют около 10 % в год. В частном секторе общие валовые потоки составляют, как правило, от 20 до 25 % в год (например, согласно данным Текущих исследований народонаселения). Следовательно, потоки между регулирующими органами и частным сектором составляют от трети до половины потоков между внутри частного сектора, но со временем они увеличиваются. Регулирующие органы сталкиваются с проблемой удержания сотрудников, особенно самых талантливых.

Проблема вращающихся дверей заключается в том, что это явление может привести к захвату регуляторов. Захват может быть прямым (quid pro quo) или интеллектуальным (идеологическим). Харис Табакович и Томас Воллманн (Tabakovic and Wollmann, 2018) находят доказательства прямого захвата в области регулирования патентов. Используя подробные данные Ведомства по патентам и товарным знакам США, они обнаружили, что патентные эксперты выдают больше патентов тем фирмам, которые позже нанимают их или существует большая вероятность такого найма. Эти фирмы также пользуются лучшей защитой интеллектуальной собственности. Это может отражать некоторую форму обмена информацией, но Табакович и Воллманн также обнаруживают, что подобные дополнительные патенты характеризуются более низким качеством, если судить по тому, что они реже упоминаются в последующих патентных заявках.

Явление вращающихся дверей существует и в Европе. Жозе Мануэль Баррозу, бывший председатель Европейской комиссии, подвергся критике, когда перешел в Goldman Sachs в 2016 году, всего через два месяца после обязательного для руководителей такого ранга перерыва. Четверо из пяти бывших руководителей директората Европейской комиссии по финансовому регулированию с 2008 по 2017 год перешли на работу в компании финансовой отрасли или лоббистские фирмы, которые их представляют (Vassalos, 2017)[74].

Вместе с тем представляется, что те европейские органы, которые отвечают за развитие конкуренции, подвержены эффекту вращающихся дверей в меньшей степени. Взглянув на данные по вращающимся дверям за последние десять лет, можно обнаружить восемнадцать случаев, связанных с финансами, и только четыре случая, связанных с Генеральным директоратом по конкуренции. То же самое относится и к национальным антимонопольным службам в Европе. Возможно, их сотрудники преданы своему делу. В соответствии с нашей теорией, антимонопольное лоббирование играет меньшую роль в ЕС (по крайней мере, играло до настоящего времени), и вращающиеся двери встречаются реже.

Сохранится ли особое положение Европы?

За последние двадцать лет в США произошли разительные изменения в финансировании политических кампаний. В своем обзоре 2003 года Стивен Ансолабехер, Джон М. де Фигейредо и Джеймс М. Снайдер-младший (Ansolabehere, de Figueiredo and Snyder Jr., 2003) задаются вопросом, почему в политике так мало денег:

Представляется, что академические исследования и общественные обсуждения пожертвований на кампании преимущественно исходят из ошибочных предположений. Расходы на предвыборные кампании, измеряемые как доля ВВП, очевидно, не увеличиваются. Большая часть денег на политические кампании поступает не от групп интересов, а от отдельных доноров… Кажется неправильным рассматривать взносы на кампанию как способ инвестирования в политические результаты… Поскольку политики могут легко собрать средства на кампанию от частных лиц, рентоориентированным донорам не хватает рычагов для извлечения значительных частных выгод из законодательного процесса.

Существует соблазн сравнить это утверждение с предсказанием о «постоянном высоком плато» биржевых цен, которое Ирвинг Фишер сделал в октябре 1929 года[75]. Однако справедливости ради надо отметить, что Ансолабехер с соавторами не претендовали на то, чтобы предсказывать будущее, как это делал Фишер. Скорее, они обдумывали общепринятые представления своего времени и, основываясь на своей интерпретации фактических данных, предложили переориентировать исследования, сместив акцент с рентоориентированных доноров.

С тех пор многое изменилось, и Луиджи Зингалес, экономист из Чикагского университета, в своей статье 2017 года стал выражать беспокойство о дьявольской петле между экономической и политической властью (Zingales, 2017). Фирмы могут использовать свою экономическую власть для приобретения политической власти, а затем они могут использовать свою политическую власть для предотвращения конкуренции и появления новых участников рынка. Зингалес показывает, что эта история не нова. В XV веке династия Медичи из Флоренции использовала свои финансовые отношения с Римской католической церковью, чтобы приобрести политическое влияние. Будут ли Соединенные Штаты больше похожи на Флоренцию позднего Cредневековья или на открытое общество?

Один из самых удивительных фактов, которые я обнаружил, проводя это исследование, заключается в том, что большинство рынков ЕС свободнее, чем их американские аналоги. Как объясняет Марио Монти, бывший комиссар ЕС: «В политике конкуренции, например, ЕС охватывает не только антимонопольное законодательство, но и контролирует, сколько помощи государство может предоставить бизнесу, а также обеспечивает другие формы надзора за тем, как национальные правительства вмешиваются в работу экономических и финансовых рынков».

Одна из причин слабости конкурентной политики в США заключается в том, что ее рамки устарели. Эту политику проводят два федеральных агентства с пересекающимися компетенциями и противоречивыми целями, а также пятьдесят генеральных прокуроров штатов. Напротив, Европа модернизировала свою конкурентную архитектуру в 2004 году. Национальные дела передаются национальным органам по вопросам конкуренции под эффективным надзором Европейской комиссии.

Другая причина слабой политики в области конкуренции заключается в том, что в США регулирующие органы находятся под прямым влиянием избирательного цикла. Европейская административная система лучше защищена от политического давления.

Как мы видели, одной из главных целей тех, кто спонсирует американских политиков, является изменение правил, регулирующих государственную помощь компаниям и государственное вмешательство в работу рынков. Отсюда возникает вопрос, сохранится ли в европейской политике относительная изоляция от влияния денег? По этому поводу существует два мнения – пессимистичное и оптимистичное.

Пессимистическая точка зрения состоит в том, что институтам просто требуется время, чтобы стать коррумпированными, но в конечном итоге это происходит. Поэтому Европа движется по пути США, только с десятилетним отставанием. Генеральный директорат по конкуренции все еще новый и сильный орган, но это ненадолго.

Согласно оптимистичному представлению, удача европейцев заключается в том, что они создали более независимые, чем кто-либо мог себе представить, институты и это их качество сохранится. Большая часть исследований институтов показывает, что они имеют долгосрочные последствия и собственную жизнь, поэтому я склоняюсь ко второму, более оптимистичному лагерю. Однако данное положение не гарантированно и не является поводом для самоуспокоенности.

Часть IV

Углубленный взгляд на некоторые отрасли

В первых трех частях данной книги был представлен широкий анализ эволюции экономики и политики в Соединенных Штатах за последние двадцать лет. Свою позицию я могу обобщить при помощи трех пунктов. Во-первых, рынки США стали менее конкурентными. Концентрация во многих отраслях высока, лидеры закрепились, а их прибыль чрезмерна. Во-вторых, недостаток конкуренции нанес ущерб американским потребителям и работникам. Цены выросли, инвестиции снизились, а темпы роста производительности упали. В-третьих, что противоречит общепринятым представлениям, основное объяснение произошедшего лежит в сфере политики, а не экономики. Мною показано, что снижение конкуренции произошло за счет увеличения барьеров входа и ослабления антимонопольной политики, вызванных интенсивным лоббированием и финансированием политических кампаний.

Я также попытался дать вам, читатели, представление о том, как экономисты исследуют свободные рынки, регулирование и политическую экономию. Я продемонстрировал вам некоторые инструменты, которые мы используем для анализа экономических изменений. Вы узнали о фундаментальном законе инвестирования, факторах динамики входа на рынок, рассмотрении слияний и воздействии богатства на цены на местные товары и услуги (вспомните сравнение парикмахерских стрижек и Ferrari).

Давайте теперь воспользуемся этими инструментами, чтобы проанализировать положение в нескольких вызывающих большие споры отраслях – в финансах, здравоохранении и интернет-экономике. Во всех этих случаях мы увидим действие одних и тех же экономических сил: отсутствие конкуренции, барьеры входа и лоббирование. Но детали различаются, и именно это делает эти отрасли интересными. Финансы научат нас тому, что эффективность и сложность – это не одно и то же, и что дерегулирование – это тот случай, когда проще сказать, чем сделать. Здравоохранение научит нас, как олигополии могут распространяться из одной части отрасли на другую. Наконец, проблема интернет-гигантов сегодня особенно актуальна, поскольку их часто представляют в качестве примеров эффективной концентрации, обусловленной «сетевыми» эффектами. Хотя в этом аргументе есть доля правды, его часто переоценивают. Данные покажут нам, что сегодняшние звезды могут не соответствовать вчерашним звездам. Это звучит забавно, по крайней мере для меня… но, опять же, я экономист.

Глава 11

Почему банкирам платят так много?

Я бы предпочел, чтобы финансы были менее самодовольны, а промышленность – более удовлетворена.

Уинстон Черчилль, 1925

Финансы – эта та отрасль, которую (почти) все привыкли ненавидеть. И было бы несколько странно писать книгу об олигополиях, стремящихся к получению ренты, и политическом захвате, не посвятив по крайней мере одну главу банкам. Вместе с тем как бы там ни было, ни одна страна не достигала процветания без хорошо развитой финансовой системы. Следовательно, нам необходимо также попытаться понять, чем занимаются эти банкиры.

Экономисты расходились во мнениях о надлежащей роли финансовой отрасли с тех пор, как появился капитализм. Британский экономист Джоан Робинсон считала, что финансы играют второстепенную роль. Она доказывала, что «там, где предприятие ведет, финансы следуют за ним» (Robinson, 1952). С другой стороны, специалист в области финансов и лауреат Нобелевской премии Мертон Миллер писал, что идея о том, что «финансовые рынки способствуют экономическому росту, настолько очевидна, что ее почти невозможно обсуждать серьезно» (Miller, 1998).

Представляется, что подобная разница во мнениях подтверждает представления Уинстона Черчилля об экономистах, который однажды пошутил: «Собрав двух экономистов в одной комнате, вы получите два разных мнения, если только один из них не лорд Кейнс, в этом случае вы получите три мнения».

Как видите, данная дискуссия не нова. Но я бы отметил, что мы добились прогресса и что диапазон разногласий существенно сузился. Мое поколение экономистов меньше интересуется идеологией, и у нас гораздо больше данных. Это не достаточное условие для успеха, но, на мой взгляд, это лучшая отправная точка.

История финансовой отрасли изобилует финансовыми кризисами, за которыми следуют изменения государственного регулирования, за которыми следуют периоды относительного спокойствия, за которыми следуют новые кризисы. Со стороны кажется, что финансы всегда меняются. Более того, можно было бы подумать, что с появлением компьютеров финансовые услуги станут намного эффективнее и намного дешевле. Я собираюсь показать вам, что этого не произошло и что на самом деле за последние сто лет мало что изменилось, по крайней мере, до недавнего времени.

Чем финансисты занимаются на самом деле?

Финансовое посредничество возникает из-за потребности в компетентном направлении капитала от вкладчиков к заемщикам. В отсутствие финансовых посредников домохозяйствам, имеющим сбережения, пришлось бы напрямую взаимодействовать с заемщиками. Это было бы нелегко.

Заемщики, как правило, нуждаются в долгосрочном, гарантированном капитале. Основными примерами являются ипотечные и корпоративные кредиты. Если вы финансируете покупку дома или фабрики, вы хотите распределить выплаты на многие годы. Кроме того, такие кредиты по своей природе рискованны – хорошим заемщикам может не повезти, и они потеряют работу или своих клиентов, а плохие заемщики могут притворяться хорошими.

Вкладчики, с другой стороны, хотят меньше риска и больше ликвидности. Они не хотят покупать тухлые яйца, они не хотят класть все свои яйца в одну корзину, а также они хотят иметь возможность продавать свои яйца, если им это нужно. В экономической теории эти проблемы имеют свои наименования: тухлые яйца называются моральным риском (moral hazard) и неблагоприятным отбором (adverse selection); размещение яиц в разных корзинах называется диверсификацией; яйца, которые можно продать, называются ликвидными активами.

Проблема – и возможность для финансистов – заключается в том, что потребности заемщиков и вкладчиков противоречат друг другу. Это создает необходимость финансовых посредников. Без посредников информационные издержки затруднили бы домашним хозяйствам проверку и мониторинг корпораций, а корпорациям – объединение средств домашних хозяйств для привлечения необходимого капитала. Кроме того, информационные издержки затруднили бы домашним хозяйствам диверсификацию инвестиций и получение ликвидности при необходимости. Финансовые посредники специализируются на этих задачах и, в свою очередь, получают компенсацию за то, что выступают в качестве брокеров между вкладчиками и заемщиками, за предоставление платежных средств, ведение учета, страхование и ликвидность.

Опишем данный процесс на уровне начального курса по теории финансов. На рис. 11.1а показана упрощенная банковская система со 100 долларами депозитов и 100 долларами кредитов. Банки предлагают 5 %-ю доходность по депозитам и взимают 7 % по выдаваемым кредитам. При преобладающей ставке заимствования в 7 % заемщики (фирмы или домашние хозяйства) хотят занять 100 долларов. При преобладающей норме сбережений в 5 % вкладчики с радостью сэкономят 100 долларов. Деньги, текущие туда и обратно между вкладчиками и заемщиками, проходят через банковскую систему. Доход банков – это разница между процентными поступлениями по кредитам и процентными расходами по депозитам. Этот доход называется чистым процентным доходом.

Куда направляются эти средства? У банков, как и у всех других фирм, есть расходы на труд и капитал. Им необходимо содержать филиалы, банкоматы и компьютерные системы, а также платить своим сотрудникам. Поэтому банки удерживают 2 доллара для оплаты своих счетов по заработной плате и капитальным расходам. Рассматривая банковскую систему на рис. 11.1а можно сказать, что объем посредничества составляет 100 долларов, стоимость посредничества составляет 2 доллара, а удельные затраты на посредничество составляют 2/100 = 2 %.

Современные финансы вышли за простые рамки традиционной банковской модели. На рис. 11.1б представлен другой, но принципиально схожий способ организации финансового посредничества. В традиционном банковском деле посредничество происходит под одной крышей – банк выдает кредиты, ведет их учет и получает чистый процентный доход. Этот доход компенсирует расходы банка, включая проверку и мониторинг заемщика, управление продолжительностью и кредитным риском кредита, а также сбор платежей.

Отличия модели эмитирования и распределения (originate-and-distribute model) заключается в том, что она включает в себя последовательную цепочку посредничества. Многие трансакции происходят внутри черного ящика. При этом простой показатель чистого процентного дохода отсутствует, так как существуют сборы за эмиссию и управление активами, а также прибыли от реализации и тому подобное.

РИСУНОК 11.1а, б. Две модели финансовой системы

Здесь возникает непростой вопрос – как оценить эволюцию финансового посредничества в том случае, когда оно представляет собой изменяющееся сочетание двух моделей?

Ответ таков – для этого необходимо изучать, что входит в черный ящик, что выходит из черного ящика и сколько стоит сам черный ящик. В некотором смысле традиционная модель и ее более сложная вариация представляют собой одно и то же. Сумма заработной платы и прибыли для всех посредников во втором случае по-прежнему составляет 2 доллара, ценность активов, входящих и выходящих из черного ящика, как это можно увидеть извне, по-прежнему составляет 100 долларов, а удельные затраты на посредничество по-прежнему составляют 2 %.

На самом фундаментальном уровне финансовая отрасль занимается обработкой информации. Поэтому можно было бы предположить, что появление компьютеров и информационных технологий сделает ее более дешевой и эффективной. Удивительно, но этого не произошло.

Финансы все еще стоят в 200 базисных пунктов

Как мы только что объяснили, сумма всех прибылей и заработной платы, выплачиваемых финансовым посредникам, представляет собой стоимость финансового посредничества. В одной из своих работ (Philippon, 2015) я оценил эволюцию отношения этой стоимости к ВВП с 1870 по 2010 год. Как вы можете увидеть на рис. 11.2, с течением времени общая стоимость посредничества сильно изменяется. За период с 1880 по 1930 год она выросла с 2 до 6 % ВВП. К 1950 году сократилась до менее чем 4 %. Затем начала медленно расти и достигла 5 % в 1980 году. Наконец, начался быстрый рост и в 2010 году стоимость финансового посредничества составила 8 % ВВП.

Почему сегодня мы тратим на финансовое посредничество больше, чем сто лет назад? Чтобы ответить на этот вопрос, давайте оценим величину посредничества. Для корпоративного сектора нам необходимо выяснить ценность акций и облигаций, а в отношении акций необходимо провести различие между их первым публичным предложением и дополнительным размещением. Нам также необходимо рассмотреть преимущества ликвидности депозитов и фондов денежного рынка. Принцип заключается в оценке финансовых инструментов на балансах нефинансовых пользователей, домашних хозяйств и нефинансовых фирм. Это более корректный способ расчетов, чем изучение балансов финансовых посредников. Агрегировав различные типы кредитов, эмиссии акций и ликвидных активов в один показатель, я получил величину финансовых активов, опосредованных финансовым сектором для нефинансового сектора, что отображено в виде серой линии на рис. 11.2.

РИСУНОК 11.2. Доходы финансовой отрасли и величина опосредованных активов. Данные показаны как доля ВВП. Доходы финансовой отрасли – это внутренний доход финансов и страхования, то есть совокупный доход за вычетом чистого экспорта. Опосредованные активы включают долг и акционерный капитал нефинансовых фирм, долг домашних хозяйств, а также различные ликвидные активы. Диапазон данных по опосредованным активам составляет 1886–2012 годы.

Темная линия с кружками на рис. 11.2 показывает ту долю ВВП, которую мы тратим на финансовое посредничество в США. Это буквально эквивалент 2 долларов, выплаченных посредникам на рис. 11.1. Серая линия построена путем добавления ряда услуг по обслуживанию долга, акционерного капитала и ликвидности с соответствующими теоретическими весами. Это эквивалент 100 долларов на рис. 11.1.

Обратите внимание, что представленные два ряда построены на данных, которые получены из совершенно разных источников. Тот факт, что две серии очень тесно следуют друг за другом, не является совпадением! Теперь мы можем рассчитать цену финансов, поделив сумму, которую мы платим (темная линия), на сумму, которую мы получаем (серая линия).

Рисунок 11.3 показывает, что удельные затраты на финансовое посредничество составляют примерно 200 базисных пунктов, как и в нашем примере на рис. 11.1, и относительно стабильны с течением времени. Другими словами, по моим оценкам, создание и поддержание одного доллара промежуточных финансовых активов обходится в два цента в год. Аналогичным образом, годовая норма доходности вкладчиков в среднем на два процентных пункта ниже затрат на финансирование заемщиков. Обновленные данные аналогичны тем, что были в оригинальной статье. Валовые затраты на рис. 11.3 не учитывают изменения характеристик заемщиков. В приложении я обсуждаю вопрос о корректировке качества финансовых услуг, а в своей статье показываю, что данная тенденция обнаруживается и тогда, когда финансы измеряются как доля услуг и когда исключается чистый финансовый экспорт (Philippon, 2015).

РИСУНОК 11.3. Валовые удельные затраты на финансовое посредничество. Данный показатель представляет отношение доходов финансовой отрасли к опосредованным активам, показанным на рис. 11.2. Данные 2012 года взяты из моей работы (Philippon, 2015), а новые данные получены в мае 2016 года. Диапазон данных: 1886–2015 годы.

ИСТОЧНИК: Philippon, 2015 с обновленными данными.

Финансовое посредничество сегодня стоит около 200 базисных пунктов – примерно столько же, сколько и столетие назад. Чем больше вы думаете об этом, тем большую загадку это представляет. Несмотря на все быстрые компьютеры и кредитные деривативы, современная финансовая система не кажется более эффективной в переводе средств от вкладчиков к заемщикам, чем финансовая система 1910 года.

Цены в финансах не снизились, но заработная плата, безусловно, выросла. Филиппон и Решеф (Philippon and Reshef, 2012) сравнили заработную плату в сфере финансов с другими отраслями частного сектора. В этой работе мы также построили индекс дерегулирования финансов. Данная отрасль в основном не регулировалась до 1930 года. Первые ограничения были введены в действие в ходе Великой депрессии. Они были постепенно отменены в 1980-х и 1990-х годах. За тот же период исторические данные показывают U-образную форму уровня образования, заработной платы и сложности задач, выполняемых в финансовой отрасли по сравнению с несельскохозяйственным частным сектором (рисунок 11.4).

С 1909 по 1930 год финансы были высокооплачиваемой отраслью с высокообразованными работниками. Доля высококвалифицированных работников была на 17 % выше, а платили им на 50 % больше, чем в других отраслях частного сектора. В середине 1930-х годов начался драматический сдвиг. К 1980 году относительная заработная плата в финансовом секторе была примерно равна заработной плате в несельскохозяйственном частном секторе. Начиная с 1980 года финансовый сектор снова стал отраслью высокой квалификации и высокой заработной платы, которые практически вернулись к уровню 1930-х годов. После кризиса 2007–2009 годов наблюдалось некоторое снижение заработной платы, но оно было относительно ограниченным.

РИСУНОК 11.4. Заработная плата и регулирование в финансовой отрасли

ИСТОЧНИК: Philippon and Reshef, 2012.

Технологическое развитие последних сорока лет должно было непропорционально повысить эффективность финансовой отрасли. Как же произошло, что сегодня финансовая отрасль не стала значительно более эффективной, чем во времена Джона Пирпонта Моргана?[76]

Информационные технологии должны были снизить трансакционные издержки, связанные с покупкой и владением финансовыми активами. Здесь уместна аналогия с розничной и оптовой торговлей. Ведь в конечном итоге как розничный банкинг, так и розничная торговля предоставляют посреднические услуги. Как мы обсуждали в главе 2, в результате инвестиций в информационные технологии предприятия розничной и оптовой торговли стали более производительными, а их цены снизились. Финансовая отрасль представляет разительный контраст, она также инвестировала в информационные технологии, но цены не снизились.

Что происходит с финансами?

Представленные выше цифры вызывают недоумение. Финансовые услуги стоят дорого, а компьютеры не сделали их дешевле. Основная часть исследований этой проблемы посвящена Соединенным Штатам, но в работах Филиппона и Решефа (Philippon and Reshef, 2013) и Базо (Bazot, 2013) предоставлены данные об аналогичных тенденциях в других странах. Финансы, очевидно, выиграли от революции информационных технологий, и это, безусловно, снизило стоимость розничных услуг в этой отрасли. Тем не менее стоимость посредничества на один доллар осталась неизменной, а доля ВВП, расходуемая на финансовые услуги, увеличилась. Так почему же нефинансовый сектор отдает столь высокую долю своих доходов финансовому сектору?

Когда в отрасли идет процесс дерегулирования, заработная плата и цены обычно падают. В финансах можно увидеть обратную тенденцию. В большинстве отраслей инновации способствуют экономическому росту, но финансовые инновации не слишком способствуют более эффективному размещению капитала.

Что же тогда происходит с финансами? Почему эта отрасль ведет себя иначе, чем другие? Я собираюсь выделить три основные проблемы – высокую распространенность игр с нулевой суммой, укоренившуюся рыночную власть и жесткие, а иногда и ошибочные, регуляторные ограничения.

Гарвардские экономисты Робин Гринвуд и Дэвид Шарфштейн (Greenwood and Scharfstein, 2013) изучили то, что происходит внутри черного ящика, и описали яркую картину роста современных финансов. Они показали, что рост финансов с 1980 года происходит в основном за счет управления активами (на рынке ценных бумаг) и предоставления кредитов домашним хозяйствам (на рынке кредитного посредничества). Рынок кредитного посредничества вырос с 2,6 % ВВП в 1980 году до 3,4 % ВВП в 2007 году. Традиционные банковские доходы в этот период оставались примерно неизменными, в то время как трансакционные услуги, включая организацию займов и управление денежными средствами, выросли. Другими словами, авторы показали, что произошел переход от рис. 11.1a к рисунку 11.1б. Секьюритизация и краткосрочное финансирование также выросли, породив то, что сейчас обычно называют теневой банковской системой.

Сектор ценных бумаг вырос с 0,4 % ВВП в 1980 году до 1,7 % ВВП в 2007 году. В этой отрасли традиционные источники дохода (сборы трейдеров и андеррайтеров) сократились. В то же время увеличились сборы за управление активами и прибыль от производных контрактов. Что касается управления активами, то Гринвуд и Шарфштейн обнаружили важную закономерность – индивидуальные сборы, как правило, снижались, но распределение активов сместилось в сторону менеджеров с высокими гонорарами таким образом, что средняя плата на доллар управляемых активов оставалась примерно постоянной.

Деятельность по управлению активами также способствует уклонению от уплаты налогов, что представляет игру с отрицательной суммой. Креативность финансовых воров безгранична. Например, так называемая сеть CumEx обманным путем лишила бюджеты нескольких стран Европы доходов на миллиарды евро. Трейдеры ссужали друг другу акции крупных компаний, чтобы запутать налоговые органы и заставить их думать, что у каждой ценной бумаги было несколько владельцев. В результате одна сторона получила возможность ложно утверждать, что налоги на дивиденды были выплачены, а другая – требовать возврата налогов.

Дело не в том, что в финансах нет инноваций. Они есть. Дело в том, что эти инновации, по-видимому, не повышают общую эффективность системы. На каждое полезное нововведение в онлайн-банкинге приходится несколько в основном бесполезных или даже вредных. Гонка за все более быстрым доступом к рыночной информации является очевидным примером. Если вы наблюдаете за информационным потоком и вам удается воспользоваться этой информацией всего за микросекунду до всех остальных, вы можете заработать много денег. Вместе с тем эта деятельность не способствует повышению общей эффективности системы. Не имеет значения, используется ли информация каждую микросекунду, каждую секунду или даже каждую минуту. С точки зрения общественного благосостояния существует большая разница между предвидением и открытием, хотя эти два вида деятельности могут приносить одинаковую частную прибыль, как объяснил экономист Джек Хиршлейфер в 1971 году. Противоречие между частной и социальной отдачей существует в большинстве отраслей, но экономисты склонны думать, что неэффективность может быть снижена за счет конкуренции и появления новых участников рынка.

Однако именно отсутствие новых участников рынка стало системной проблемой финансовой отрасли в последние десятилетия. Аллен Бергер, Ребекка С. Демсец и Филип Э. Страхан (Berger, Demsetz and Strahan, 1999) изучили данные о консолидации в 1990-е годы. Число американских банков и банковских организаций сократилось почти на 30 % в период с 1988 по 1997 год, а доля совокупных общенациональных активов, принадлежащих восьми крупнейшим банковским организациям, выросла с 22,3 до 35,5 %. Каждый год происходило несколько сотен слияний и поглощений, в том числе мегаслияния между учреждениями с активами стоимостью более миллиарда долларов. Основными мотивами консолидации были рыночная власть и диверсификация. Бергер и его коллеги обнаружили мало свидетельств повышения эффективности затрат, что согласуется с данными рис. 11.3. Роберт Де Янг, Дуглас Эванофф и Филип Молине (De Young, Evanoff and Molyneux, 2009) показали, что консолидация продолжалась и в 2000-е годы. Они доказывают, что появляется все больше свидетельств того, что консолидация частично мотивирована желанием получить статус системообразующего участника рынка и что слияния и поглощения оказывают негативное влияние на определенные типы заемщиков, вкладчиков и других внешних заинтересованных сторон.

Вход на рынок финансовых услуг также ограничен жестким – и иногда необъективным – регулированием. Хорошим примером преимуществ свободного входа на рынок, который возвращает нас к главе 2, является компания Walmart. Почему мы получили современную раздутую финансовую индустрию вместо расчетливой и эффективной Walmart? Оказывается, Walmart подавала заявку на получение банковской лицензии в 2005 году, но ей было отказано благодаря – кто бы мог подумать – сильному лоббированию со стороны банкиров. Это важный урок – владельцы розничных магазинов оказались неспособны предотвратить расширение Walmart, но банкиры одержали верх. Разумеется, лоббистские усилия осуществлялись во имя отделения банковского дела от торговли и для защиты местных банков, как будто бы дебетовые карты и сберегательные счета являются волшебными продуктами, которые не могут продаваться в розничных магазинах.

Что технологии могут предложить финансам

Финансы могут и должны быть намного дешевле. Финансы выиграли больше, чем другие отрасли, от совершенствования информационных технологий. Но в отличие, например, от розничной торговли, плоды этих улучшений не достались конечным пользователям финансовых услуг в виде более низких издержек. Услуги по управлению активами по-прежнему дороги. Банки генерируют значительные спреды по депозитам (Drechsler, Savov and Schnabl, 2017).

Вместе с тем все это может измениться благодаря появлению новых игроков в области финансовых технологий. Финансовые технологии включают в себя цифровые инновации, которые могут изменить финансовые услуги. Как и в других случаях, инновации – это обоюдоострый меч. Инновации могут открыть новые двери для предпринимательства и демократизировать доступ к финансовым услугам, но они также создают значительные проблемы в сфере конфиденциальности, регулирования и правоприменения. Примеры основных современных технологий включают мобильные платежные системы, краудфандинг, виртуальных ассистентов, блокчейн и различные приложения искусственного интеллекта и машинного обучения. В этот вагон запрыгнули все крупные финансовые фирмы. JPMorgan Chase & Co. недавно объявила, что она потребует от своих аналитиков по управлению активами научиться использовать Python, мощный и гибкий язык программирования.

Нельзя сказать, что все новые идеи в области финансовых технологий великолепны. Существует много шумихи и применения модных слов. «Большие» данные – это просто данные. «Машинное обучение» часто просто означает выполнение большого числа нелинейных регрессий на больших наборах данных. Основная часть трансакций в биткойнах связаны с наркотиками, порнографией и оружием.

Но есть и действительно полезные идеи. Явным победителем является рынок римессы. Римесса – это денежные переводы трудовых мигрантов в свою страну. Высококонцентрированная банковская отрасль десятилетиями грабила эти бедные домохозяйства. Благодаря новым компаниям, таким как TransferWise, международные денежные переводы стали дешевле. Например, стоимость перевода 200 долларов в выборке Всемирного банка из сорока восьми стран-отправителей за последнее десятилетие снизилась с 9,8 до 7,1 %. Конечно, 7,1 % – это все еще дорого. Но, по крайней мере, тенденция движется в правильном направлении.

Тем не менее для действительного успеха финансовых технологий требуется изменение регулирования. Как и в других отраслях, финансовые стартапы предлагают прорывные инновации в сфере конкретных услуг. Ключевыми преимуществами старых участников рынка являются их клиентская база, способность прогнозировать развитие отрасли и знание существующих нормативных актов. Ключевым преимуществом стартапов является то, что они не сдерживаются существующими системами и готовы делать рискованный выбор. В банковской сфере, например, в результате ряда слияний многие крупные банки унаследовали технологии различного уровня, которые интегрированы в лучшем случае лишь частично (Kumar, 2016). Напротив, финансовые стартапы имеют шанс создать правильные системы с самого начала. Кроме того, они обладают той культурой эффективного оперативного проектирования, которой не хватает многим старым участникам рынка.

Как лучше регулировать финансы

Организация конкуренции в финансовой отрасли благоприятствует старым участникам рынка. Вместе с тем традиционной целью регулирования является обеспечение равных условий игры. Серж Даролле (Darolles, 2016) обсуждает эту идею в контексте финансовых технологий и доказывает с микроэкономической точки зрения, что равные условия действительно должны быть обеспечены. Однако в условиях тех многочисленных искажений, от которых страдает финансовая отрасль, сделать это не так просто. Как, например, обеспечить такие условия, если некоторые участники рынка приобрели системообразующий статус? Или когда они чрезмерно полагаются на краткосрочное кредитное плечо? Принцип равных условий применим в тех случаях, когда ожидается, что новые компании будут делать то же самое, что и старые участники рынка, только лучше и дешевле. Но если цель состоит в том, чтобы изменить некоторые структурные особенности отрасли, то строгое применение этого принципа может стать препятствием.

История говорит о том, что регулирование может быть более эффективным, если оно введено на ранней стадии, когда отрасль еще молода. Давайте рассмотрим для примера, как могли бы развиваться инвестиционные фонды, если бы регулирование на этом рынке было бы иным. Предположим, что регулирующие органы в 1970-х годах решили бы, что инвестиционные фонды должны использовать и сообщать плавающие, а не постоянные показатели стоимости чистых активов. Постоянная стоимость чистых активов подобна депозиту, вы вкладываете один доллар и всегда можете снять один доллар, никаких вопросов и что бы ни случилось. Но это уловка. Единственный способ гарантировать сохранность вашего доллара заключается в том, чтобы либо полностью инвестировать его в государственные краткосрочные облигации, либо застраховать его. Вот почему банковские депозиты застрахованы, и именно поэтому банки выплачивают страховые премии Федеральной корпорации по страхованию вкладов. Фонды денежного рынка хотели привлечь сбережения из банков – что совершенно справедливо, это просто конкуренция, – зная при этом, что людям нравится идея фиксированных, безопасных депозитов доллар за доллар. Поэтому они решили отчитываться о постоянной стоимости чистых активов, фиксировано оценивая свои акции в один доллар, чтобы это выглядело так, как будто бы они предлагают депозиты. Но они не инвестировали в надежные государственные краткосрочные облигации. В сентябре 2008 года крупный инвестиционный фонд Reserve Primary «сломал доллар»[77], то есть признал, что стоимость его акций составляет меньше одного доллара, поскольку он инвестировал в краткосрочные коммерческие векселя инвестиционного банка Lehman Brothers. Поскольку последний обанкротился, Reserve Primary объявил об убытке, что вызвало панику инвесторов, которые стали изымать свои деньги, чтобы избежать дальнейших потерь. Фонд был вынужден заморозить выплаты, и Министерству финансов США пришлось создать временную программу гарантий для всей отрасли фондов денежного рынка! Вот вам и безопасные инвестиции… После кризиса регулирующие органы предложили ряд реформ, чтобы заставить фонды плавно перемещать показатели стоимости чистых активов своих портфелей и избежать иллюзии безопасности. Все прошло не очень хорошо. Отрасль воспротивилась, потребовались годы, чтобы прийти к некоторому компромиссу. Здесь мне хотелось бы подчеркнуть, что когда отрасль была еще небольшой, принять подобные правила было бы гораздо проще. В результате они бы направляли эволюцию рынка и поощряли инновации в соответствии с разумными принципами финансирования. Если отрасль распоряжается несколькими триллионами долларов, правила изменить значительно сложнее.

Таким образом, когда речь идет о финансовых технологиях, регулирующие органы должны смотреть в будущее. Эффективное регулирование требует, чтобы некоторые основные характеристики, которым должны соответствовать финансовые технологии, были определены как можно скорее. Мне кажется, что в этом состоит основная задача регулирующих органов. Мне запомнился увлекательный обмен мнениями на недавней конференции о блокчейне и конфиденциальности. Существует противоречие между принципами блокчейна (такими как их постоянство) и правом отдельных лиц требовать удаления своих персональных данных. Однако, к моему удивлению, специалисты по блокчейну заявили, что это не слишком большая проблема, если знать, чего хочет регулятор. Другими словами, блокчейн можно реализовать так, чтобы личные данные могли быть стерты при определенных условиях. Но выстраивать блокчейн таким образом необходимо с самого начала. Гораздо большие сложности возникнут, если позволить системе блокчейн расти, а затем, десять лет спустя, потребовать наличия новых функций для защиты конфиденциальности.

Кроме того, весьма вероятно, что финансовые технологии создадут новые проблемы в сфере защиты прав потребителей. Возьмем пример виртуальных ассистентов при управлении инвестиционным портфелем. Подобное ассистирование, несомненно, вызовет новые юридические и организационные трудности, что, вероятно, станет головной болью для агентств по защите прав потребителей, как обсуждалось Бейкером и Деллаертом (Baker and Dellaert, 2018). Тем не менее, если цель состоит в том, чтобы защитить потребителей, виртуальные ассистенты не обязательно должны быть совершенными, просто они должны быть лучше нынешней системы. Нельзя забывать, насколько плохие советы могут давать живые люди. При этом инвестиционные консультанты имеют мощное и агрессивное лобби. До недавнего времени им удавалось удерживать свои гонорары на высоком уровне, скрывая их от своих клиентов. Большинство людей просто не знают, сколько они платят. Конфликт интересов в данной отрасли широко распространен. Например, Дэниел Бергстрессер, Джон М. Р. Чалмерс и Питер Туфано (Bergstresser, Chalmers, and Tufano, 2009) обнаружили, что проданные брокерами взаимные фонды обеспечивают более низкую доходность с поправкой на риск, даже не учитывая затрат на распределение. Джон Чалмерс и Джонатан Рейтер (Chalmers and Reuter, 2012) показали, что клиентские портфели брокеров приносят значительно более низкую доходность с поправкой на риск, чем сопоставимые портфели, основанные на фондах с целевой датой. Клиенты брокеров отдают больше долларов в фонды с более высокой комиссией. На самом деле инвесторы, как правило, работают лучше, когда у них нет доступа к брокерам. Согласно исследованию Сендила Муллайнатана, Маркуса Ноэта и Антуанетты Шоар (Mullainathan, Noeth and Schoar, 2012), консультанты не могут преодолеть предвзятость своих клиентов и часто усиливают их предубеждения. Консультанты поощряют погоню за прибылью и настаивают на активном управлении средствами с более высокими комиссионными, даже если клиент начинает с хорошо диверсифицированного портфеля с низкими комиссионными. По данным Марка Игана, Грегора Матвоса и Амита Серу (Egan, Matvos and Seru 2016), в США неправомерные действия финансовых консультантов более характерны для тех фирм, которые занимаются розничным обслуживанием и находятся в округах с низким уровнем образования и пожилым населением. Кроме того, они показали, что рынок труда наказывает за неправомерные действия лишь в незначительной степени.

Помните о лоббистах

Можно утверждать, что финансы (медленно) движутся в направлении предоставления более дешевых и надежных финансовых услуг. Но дорога будет ухабистой. Позвольте мне указать на три ловушки на этом пути.

Первая ловушка заключается в том, что действующие участники финансового рынка по-прежнему получают большие ренты, от которых они не откажутся без борьбы. Возьмем только один пример: частные инвестиционные компании в значительной степени субсидируются налогоплательщиками. Они пользуются неоправданными налоговыми льготами на реализуемые проценты. Реализуемые проценты – это часть доходов инвестиционного фонда, на которую распространяется ставка налога на прирост капитала в размере 23,8 % вместо обычной ставки подоходного налога в размере до 37 %. Президент Трамп обещал закрыть эту лазейку во время своей президентской кампании, но конгресс уступил лоббированию частных инвестиционных компаний и не сделал этого. Вместо полной отмены конгресс потребовал, чтобы генеральные партнеры фондов удерживали соответствующие инвестиции в течение трех лет вместо одного. Более того, управляющие частными фондами нашли способ сохранить налоговые льготы на реализуемые проценты для корпораций. Они создают корпоративные структуры для руководителей, имеющих право на получение реализуемых процентов.

Вторая ловушка связана с отсутствием в США системы защиты данных и владения данными. Американские банки стремятся сохранить контроль над информацией своих клиентов, чтобы предотвратить конкуренцию. Обсуждение этой проблемы происходило и в Европе, в ходе которого, как и следовало ожидать, европейские банки активно выступали против обмена данными. Однако, в отличие от США, где законодатели сразу же уступили, ЕС удалось преодолеть сопротивление банков. В результате был принят Генеральный регламент ЕС о защите персональных данных, в котором, по сути, говорится, что персональные данные принадлежат самим людям. Согласно этому регламенту, владея информацией о своем банковском счете, вы должны иметь возможность решать, кто имеет к ней доступ, а кто нет. Это резко контрастирует с тем, что произошло в США, где клиенты банков не владеют своими данными, и американские законодатели допустили это.

Я вырос во Франции, где крупные банки традиционно оказывали большее влияние на политику, чем в Америке. Я и представить себе не мог, что однажды все перевернется с ног на голову. Существует растущий разрыв в открытости банковского дела в Европе и в США, и это происходит не случайно. Это согласуется с теорией европейского регулирования, которую мы разработали в главе 8. Возможно, что европейцы менее склонны к свободным рынкам, чем американцы, но когда они договариваются регулировать рынок на уровне ЕС, то выбирают жесткие, независимые регуляторы. Я показал, как возникает это равновесие политической игры. Как оказалось, после кризиса 2010–2012 годов европейцы решили перенести банковский надзор и регулирование на уровень ЕС. С тех пор банковские регуляторы стали более жесткими и независимыми, а лоббисты банков потеряли часть своего влияния. Это стало ясно в ходе дискуссии о Генеральном регламенте о защите персональных данных и при принятии Директивы о платежной системе (PSD2). К проблемам защиты персональных данных и конфиденциальности в более широком смысле мы вернемся при обсуждении Facebook и Google в главах 13 и 14.

Наконец, третьей ловушкой является опасность концентрации в сфере управления активами. Индексные и биржевые инвестиционные фонды (exchange-traded fund – ETF) являются великим изобретением. Они дешевы, они просты, и они, безусловно, лучше подходят для 95 % инвесторов, чем активно управляемые фонды. Они также быстро расширялись. Доля котируемых акций, принадлежащих институциональным инвесторам, увеличилась с 2000 года – в основном за счет роста квазииндексных институтов. Эти тенденции обнадеживают, но они предполагают значительную концентрацию в управлении портфелями акций. Одна из проблем заключается в том, что крупные управляющие капиталом, по-видимому, отдают явное предпочтение обратному выкупу, а не капитальным расходам. Мы с Германом Гутьерресом (Gutiérrez and Philippon, 2017) показали, что обратный выкуп быстрее увеличился у фирм с высоким уровнем владения квазииндексаторами. Крупные инвесторы ищут фирмы, защищенные барьерами входа, потому что они понимают ценность рыночной власти. Удивительный успех таких инвесторов, как Уоррен Баффет, отчасти объясняется именно этим. Разумеется, это совершенно легитимная инвестиционная стратегия. Вместе с тем, прямо или косвенно, рост крупных управляющих капиталом может усилить тенденции роста наценок и снижения инвестиций в экономику США.

В заключение следует отметить, что в деятельности финансовой отрасли происходит нечто новое и есть нечто ценное. Однако слишком часто то, что ценно, не является новым, а то, что ново, не является ценным. Есть некоторые основания полагать, что ситуация может измениться, в значительной степени благодаря финансовым технологиям. Но инновации в этой сфере не будут автоматически повышать стабильность или демократизировать доступ к финансовым услугам. Если мы хотим извлечь выгоду из совершенствования технологий в области финансов, нам нужны финансовые регуляторы, которые могут противостоять лоббистам.

Глава 12

Американское здравоохранение: рукотворная катастрофа

У людей среднего возраста теперь есть неплохие шансы достичь скорости убегания от старости.

Обри ди Грей

Скорее всего, те, кто сейчас находятся в среднем возрасте, в старости будут жить хуже, чем нынешние пожилые люди.

Энн Кейс и Ангус Дитон

НИЧТО так не подчеркивает различие между экономистами и оптимистами развития технологий, как тема здоровья. Печальная ирония заключается в том, что именно в то время, когда ученые начинают заявлять о технологической возможности продления человеческой жизни на неопределенный срок, США переживают снижение ожидаемой продолжительности жизни, чего не происходило в мирное время в демократических странах со времен Промышленной революции.

Оптимисты развития технологий смотрят на мир через призму того, что технологически осуществимо. Но, к сожалению, как давно известно, плохая государственная политика может привести к невозможности практического воплощения плодов технологического развития. Лауреат Нобелевской премии по экономике Амартия Сен почти сорок лет назад показал, что массовый голод вызывается, прежде всего, политическими проблемами: «Голод затрагивает некоторых людей, у которых нет необходимой еды. Но это не общая характеристика нехватки еды. Хотя последнее может быть причиной первого, это лишь одна из многих возможных причин. Чтобы ответить на вопрос о том, связан ли, и каким образом, голод с поставками продовольствия, необходимо провести фактическое исследование» (Sen, 1982). Проблема, как доказывает Сен, заключается не в том, что еды не хватает, а в том, что власть имущим не хватает воли или желания сделать ее доступной для голодающих. Другими словами, голод, как правило, является рукотворной политической катастрофой.

То же самое, по-видимому, относится и к здравоохранению в США. Разрыв между тем, что мы могли бы сделать, и тем, что мы на самом деле делаем, намного больше, чем темпы технологических изменений, по крайней мере, за несколько последних десятилетий. В США находятся самые лучшие больницы, которые располагают самыми совершенными технологиями, но результаты работы общественного здравоохранения весьма посредственны. Хотя и не единственной, но одной из основных причин этого является неэффективная, олигополистическая, а иногда и коррумпированная система здравоохранения.

США располагают крупнейшей экономикой в мире, которая одновременно является одной из самых богатых в расчете на душу населения. Тем не менее, по сравнению с другими богатыми странами, в США более высокий процент населения живет в бедности, детская смертность выше, а ожидаемая продолжительность жизни короче[78].

На рис. 12.1 показана динамика ожидаемой продолжительности жизни при рождении в США, Франции, Великобритании и Коста-Рике. Коста-Рику я включил в эту выборку для того, чтобы расширить базу сравнения и подчеркнуть разницу между доходом и здоровьем. В 2000 году ожидаемая продолжительность жизни французских новорожденных составляла 79,2 года. В США этот показатель был на 2,5 года ниже – 76,7. К 2016 году разрыв увеличился до 4,2 года, так как ожидаемая продолжительность жизни во Франции достигла 82,8 года против только 78,6 года в США. Таким образом, в США ожидаемая продолжительность жизни несомненно ниже, чем в других богатых странах, но она также ниже, чем в менее богатых странах, – ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Коста-Рике в 2016 году была на 1,2 года выше, чем у ребенка, родившегося в США, и в последние годы этот разрыв увеличивается.

На рис. 12.2 показана динамика младенческой смертности. Она уменьшается по всему миру. В США младенческая смертность перестала снижаться после 2010 года и установилась на более высоком уровне, чем в других богатых странах, таких как Великобритания и Франция. Данные за 2014–2016 годы показывают, что в США на 1000 рождений приходится 5,9 смертей против 3,7 во Франции и 3,9 в Великобритании. Показатель в Коста-Рике был значительно выше – около 8.

РИСУНОК 12.1. Ожидаемая продолжительность жизни

ИСТОЧНИК: OECD.

РИСУНОК 12.2. Младенческая смертность. Число смертей на 1000 рождений.

ИСТОЧНИК: OECD.

Затраты на здравоохранение в Соединенных Штатах

В дополнение к этим удручающим результатам, расходы на здравоохранение в США намного выше, чем в похожих по уровню развития странах. Средняя стоимость предоставляемого работодателем семейного плана медицинского страхования составила в 2018 году около 20 000 долларов. К этому числу необходимо относиться с осторожностью, потому что США – это богатая страна, а, как мы обсуждали в главе 7, согласно теории Балассы – Самуэльсона неторгуемые товары и услуги систематически дороже в богатых странах. Это должно относиться и к услугам здравоохранения.

На рис. 12.3 показано воздействие эффекта Балассы – Самуэльсона на здравоохранение. Вы можете увидеть, что расходы на здравоохранение на душу населения систематически растут вместе с доходом на душу населения. Однако на рис. 12.3 также видно, что расходы на здравоохранение в США совершенно отклоняются от общего графика (или, если быть точным, от линии регрессии). Расходы на здравоохранение на душу населения в США намного выше, чем в Норвегии или Швейцарии, то есть в странах с примерно схожим уровнем ВВП на душу населения. (ВВП на душу населения в Люксембурге и Ирландии искажен деятельностью крупных транснациональных корпораций).

РИСУНОК 12.3. Расходы на здравоохранение по отношению к ВВП. US = Соединенные Штаты; CH = Швейцария; NO = Норвегия; IE = Ирландия; LU = Люксембург.

ИСТОЧНИК: Kaiser Family Foundation на основе данных ОЭСР.

РИСУНОК 12.4. Общие расходы на здравоохранение в процентах ВВП в США и в среднем по странам ОЭСР

ИСТОЧНИК: Kaiser Family Foundation на основе данных ОЭСР.

На рис. 12.4 показаны доли ВВП, расходуемые на здравоохранение в США и в среднем по сопоставимым странам ОЭСР. Эти данные демонстрируют два факта. Во-первых, расходы на здравоохранение растут повсюду. Во-вторых, в США этот рост намного больше. США всегда тратили на здравоохранение больше, чем другие богатые страны, но с 1980-х годов этот разрыв резко увеличился.

В 2018 году США потратили на здравоохранение около 18 % ВВП, или 3,3 триллиона долларов. Откуда взялись такие расходы? Крупнейшим их компонентом является стационарное лечение, на которое приходится более триллиона долларов в год. Вторая по величине категория – это медицинские и клинические услуги, многие из которых в настоящее время также предоставляются больничными системами. Третья категория – отпускаемые по рецепту лекарства, стоимость которых составляет около 330 миллиардов долларов.

Полезно изучить также информацию о распределении государственных и частных расходов на здравоохранение. Государственные расходы в США примерно аналогичны расходам в других странах. При этом частные расходы в три раза выше, чем в среднем по ОЭСР. В США существует несколько систем здравоохранения в государственной и частной сферах. Государственный сектор состоит из таких независимых систем, как Medicare, Medicaid, Индейская служба здравоохранения и Администрация ветеранов. Более того, в отдельных штатах также существуют значительные различия в организации системы здравоохранения. Аналогичным образом, частная система здравоохранения не образует единства и представляет собой совокупность множества подсистем. Безусловно, что часть избыточных затрат объясняется именно этой сложностью.

Вскоре США могут начать тратить на здравоохранение 20 % своего ВВП, что почти вдвое превышает расходы других стран. Как же объяснить этот факт?

Цены и количество

Причина, по которой американцы тратят так много на здравоохранение, заключается в том, что выше цены, а не в том, что они потребляют значительно больше медицинской помощи. По данным Института затрат на здравоохранение, рост страхового возмещения по медицинскому страхованию работников американских фирм с 2012 по 2016 год «был почти полностью обусловлен повышением цен» на неотложную помощь, хирургические операции и лекарственные препараты. При этом реальное количество медицинских услуг «осталось неизменным или сократилось».

«Рынок просто не работает», – сказал в интервью The Wall Street Journal в 2018 году Джерард Андерсон, специалист по экономике здравоохранения из Университета Джона Хопкинса. Страховые компании, договаривающиеся о возмещении расходов по страхованию работников с поставщиками медицинских услуг, платят в среднем на 50 % больше, чем Medicare, и эти растущие расходы являются «главным виновником того, почему США тратят так много на здравоохранение» (Mathews, 2018).

Исследователи также сравнили затраты на конкретные медицинские услуги в разных странах, чтобы выяснить, почему в США они настолько дороги[79]. Выяснилось, что ни количество посещений врачей, ни продолжительность или частота пребывания в больницах не могут быть причиной дополнительных расходов. Они аналогичны среднему показателю в других богатых странах. Повторим еще раз – разница объясняется ценами. Ежегодные расходы на лекарства в США составляют 1443 доллара на человека, тогда как в Европе такие расходы в среднем составляют 749 долларов на человека.

Еще одним существенным фактором высоких цен в США является большой слой «административных» затрат, которые включают расходы, связанные с планированием, регулированием и управлением системами и услугами здравоохранения. Представляется, что в США такие издержки, составляющие 8 % от общих расходов на здравоохранение, слишком велики. Это более чем вдвое превышает средний показатель в 3 % в других странах. В других исследованиях рассматриваются более широкие определения административных расходов – с учетом косвенных затрат, таких как время, затраченное на выполнение административных задач, – и эта цифра достигает 25 % общих расходов (Tseng et al., 2018).

Я поставил слово «административные» в кавычки, потому что на самом деле они представляют ренту, извлекаемую десятками слоев медицинских посредников и поставщиков услуг, от страховых компаний до больниц. Многочисленные экономические исследования говорят нам, что слабая конкуренция всегда приводит к высоким «административным» расходам.

Частично различие объясняется также расходами на рабочую силу. Оплата труда врачей и медсестер в США выше, чем в других странах. Например, врачи общей практики зарабатывают в США около 220 000 долларов по сравнению со 120 000 долларов в среднем в других богатых странах. Это намного больше, чем средняя разница в ВВП на душу населения, и не может быть объяснено эффектом Балассы – Самуэльсона. Однако необходимо учитывать, что в других странах медицинское образование почти бесплатное. В США студенты-медики заканчивают учебу с образовательным долгом в более чем 200 000 долларов.

Низкая производительность американского здравоохранения

Таким образом, из представленных данных можно сделать следующий вывод – США очевидно не очень эффективны в поддержании здоровья своих граждан. США тратят больше, чем любая другая страна, а их граждане в среднем живут более короткой и менее здоровой жизнью.

Разумеется, виновата в этом не только система здравоохранения. Другие факторы, такие как генетика, поведение, социальные обстоятельства, воздействие окружающей среды и физические факторы, также влияют на продолжительность жизни. Большинство исследований показывают, что на медицинскую помощь приходится менее 20 % наблюдаемых различий в заболеваемости и смертности[80]. Курение, плохое питание и отсутствие физической активности оказывают большое влияние. В новаторском исследовании Энн Кейс и Ангуса Дитон (Case and Deaton, 2017) анализируется рост смертности и заболеваемости среди белых американцев, не являющихся латиноамериканцами, в среднем возрасте с начала века. Среди белых не латиноамериканцев без высшего образования (с образованием на уровне средней школы или менее) смертность растет во всех возрастных группах. Показатели смертности среди чернокожих, напротив, снизились во всех возрастных группах. Кейс и Дитон обнаружили поразительный рост самоубийств, смертей от передозировки наркотиков и связанных с алкоголем заболеваний печени среди тех, кто имеет только среднее образование или меньше. «Снижение смертности от двух самых больших убийц в среднем возрасте – рака и болезней сердца – было компенсировано в этот период заметным увеличением смертей от передозировки наркотиков, самоубийств, а также смертности от связанных с употреблением алкоголя заболеваний печени».

Поэтому для сравнения систем здравоохранения в разных странах мира лучше использовать показатели смертности от поддающихся медицинскому лечению причин. Недавно было проведено крупномасштабное исследование, в котором данные о заболеваниях, травмах и факторах риска были использованы для построения Индекса доступа и качества здравоохранения (Healthcare Access and Quality Index – HAQ) для 195 стран (GBD 2016 Healthcare Access and Quality Collaborators, 2018). Составители индекса отследили 32 вида болезней и травм, которые не должны убивать, если существует доступ к эффективной помощи, и выяснили, сколько людей выживает на самом деле. Если этих теоретически предотвратимых смертей избегут все, это будет идеальный результат. В табл. 12.1 показаны страны, набравшие наивысшие баллы.

ТАБЛИЦА 12.1

Страны-лидеры по доступу и качеству здравоохранения

Самую высокую оценку получили европейские страны, а также Канада, Австралия и Новая Зеландия. Положение США в рейтинге не отражает ни уровень их благосостояния, ни уровень расходов на здравоохранение. Кроме того, у США есть еще два отличия. Во-первых, за период с 2000 по 2016 год среди богатых стран и стран со средним уровнем дохода у США рост показателей был самым низким. Во-вторых, наблюдается относительно высокое неравенство значений HAQ для разных штатов. Ниже всего балл Миссисипи (81,5), а баллы северо-восточных штатов, Миннесоты и штата Вашингтон близки к европейским значениям.

Данное исследование неидеально и не преодолело проблему атрибуции. Трудности есть у любого показателя, но если мы посмотрим на широкий спектр исследований, то станет ясно, что у США довольно хорошие показатели неотложной помощи и очень плохие результаты в области здоровья населения.

Поэтому справедливо будет сказать, что отрасль здравоохранения США страдает от низкой производительности. Однако, если мы копнем глубже, мы также обнаружим, что система здравоохранения США дает яркие примеры нескольких экономических болезней, таких как олигополизация, конфликт интересов, захват регулирующих органов и политический захват. К сожалению, это приводит к высоким затратам и плохим результатам.

Концентрация

Больницы увеличивают свою рыночную власть путем слияний. С 2010 года таких слияний в США проходит почти семьдесят ежегодно. Сегодня около 80 % американцев, живущих в городских агломерациях, имеют доступ к высококонцентрированному здравоохранению. Недавно, например, о плане слияния объявили две крупные техасские больницы Baylor Scott & White Health из Далласа и Memorial Hermann Health System из Хьюстона. В результате данного слияния может возникнуть огромная система из 68 отдельных больниц, которая станет одной из крупнейших в США. Хотя эти больницы формально относятся к некоммерческим организациям, их совокупный доход составляет более 14 миллиардов долларов.

Менеджеры всегда оправдывают слияния тем, что они повысят эффективность, снизят затраты и улучшат уход. Они тщательно избегают вопроса о рыночной власти. Но если история дает хоть какой-то урок, то эффективность вряд ли вырастет, а рост цен очень вероятен.

Несколько поражает, что больничный сектор, похоже, рассматривает авиационную отрасль как образец для подражания. «Правильное масштабирование совершенно необходимо, – заявил Джон Старчер-младший, главный исполнительный директор Bon Secours Mercy Health, в интервью The Wall Street Journal. – Ни для кого не секрет… насколько больничный сектор отстает по кривой консолидации от других, таких как авиакомпании».

Да, вы прочитали правильно. Авиакомпании как пример, которому планируют следовать больницы? Да уж!

На самом деле важной причиной слияния больниц является стремление приобрести большую переговорную силу для взаимодействия со страховыми компаниями. Руководители последних (которые, по иронии судьбы, также обладают практически полной монополией во многих штатах США) быстро реагируют, когда больницы пытаются объединиться. При наличии в городе доминирующего поставщика медицинских услуг, все страховщики должны включать их в свои программы. Когда больничная система является единственным поставщиком стационарных услуг в регионе, у страховщика, обслуживающего людей в этой области, не остается другого выбора. Как монополия, больница приобретает практически полную возможность назначать такую плату за свои услуги, какую пожелает.

Разумеется, концентрация на одной стороне рынка порождает ее на другой. Аптечная сеть CVS, которая недавно купила медицинского страховщика Aetna за 70 миллиардов долларов, планирует продолжать покупать практику врачей.

Ограничивающие контракты

В отрасли здравоохранения повсеместно распространено антиконкурентное поведение, часто оно закрепляется в контрактах между поставщиками медицинских услуг и страховыми компаниями. Давайте рассмотрим несколько примеров контрактов, используемых для снижения конкуренции.

Принудительное включение

Больницы часто заключают контракты, которые принуждают страховые компании включать их во все предлагаемые ими программы. Это может помешать страховщикам предлагать своим клиентам более дешевые контракты. Например, страховая компания Cigna и поставщик медицинских услуг Northwell хотели разработать недорогую страховую программу, исключив некоторых поставщиков медицинских услуг. Это не удалось реализовать из-за существования отдельного контракта между Cigna и New York-Presbyterian Hospital, который является конкурентом Northwell. Данный контракт не позволяет Cigna предлагать программу, которая не включает New York-Presbyterian Hospital.

В Шарлотте, Северная Каролина, Министерство юстиции подало в суд на Atrium Health, систему здравоохранения, которая обладает огромной долей рынка в этом районе. Основанием для иска стало то, что данный больничный оператор «использует свою рыночную власть, чтобы помешать страховщикам вести переговоры о более низких ценах с конкурентами и предлагать программы с более низкой премией». Генеральный прокурор Калифорнии подал в суд на компанию Sutter Health, оператора двадцати четырех больниц в Северной Калифорнии, ссылаясь на ее антиконкурентную практику.

Запрет на перенаправление клиентов

Еще одним элементом, снижающим конкуренцию в договорах медицинского страхования, является положение, которое запрещает страховщикам направлять пациентов к менее дорогим или более качественным поставщикам медицинских услуг. Принудительное включение не позволяет страховщикам исключить дорогостоящих поставщиков из системы. В тандеме с запретом на перенаправление клиентов, эти положения препятствуют страховщикам создавать стимулы для пациентов использовать менее дорогих или более качественных поставщиков медицинских услуг.

В сентябре 2018 года The Wall Street Journal сообщила, что компания Walmart запросила у компаний, в которых она страхует своих работников, разрешения исключить 5 % поставщиков медицинских услуг с самыми худшими показателями. Три страховщика – Aetna, Arkansas Blue Cross & Blue Shield и United Healthcare – ответили Walmart, что их контракты с сетями медицинских организаций не позволят этого сделать.

Непрозрачность

В финансовой отрасли инвестиционные консультанты всегда упорно боролись за то, чтобы скрыть свои гонорары. То же самое делают и поставщики медицинских услуг. Ограничить доступ к информации о ценах позволяет еще одно положение во многих контрактах, согласно которому страховщики, предлагая своим клиентам онлайн-инструменты для сравнения цен, должны позволить некоторым поставщикам отказаться от предоставления этой информации. Контракт буквально не позволяет пациентам видеть цены, которые им придется заплатить. На момент написания этой книги американские регулирующие органы рассматривают возможность издания исполнительного указа, который потребовал бы от страховщиков и больниц раскрывать свои цены. Хочется верить, что эта инициатива будет доведена до конца.

Захват регулирующих органов

Читая раздел выше, вы могли подумать: «Почему же регулирующие органы ничего с этим не сделали?» Здесь мы переходим к другому аспекту проблемы – захвату регулятора.

В США страхование регулируется на уровне штатов, что означает, что по всей стране существуют комиссары по страхованию штатов, которым поручено контролировать отрасль. Это чрезвычайно влиятельная должность, хотя действия этих регулирующих органов не попадают в поле зрения большинства средств массовой информации. Но если широкая общественность уделяет мало внимания страховым комиссарам, страховые компании с лихвой это компенсируют.

В 2016 году некоммерческая организация Center for Public Integrity (CPI) опубликовала доклад, в котором описываются развлечения, поездки и другие вознаграждения, которыми страховые компании подкупают комиссаров штатов (Mishak, 2016). В одном из приведенных в докладе примеров, комиссар по страхованию штата Арканзас Джули Бенафилд Боуман провела несколько встреч с лоббистами United Healthcare за напитками и едой, когда рассматривала спор о больничных счетах с участием этой компании. «Я была в восторге от нашей встречи в понедельник вечером», – написала она по электронной почте одному из юристов United Healthcare. Неудивительно, что она вынесла решение в пользу страховой компании, которое только через два года было отменено судом, усмотревшим «проявление неподобающего поведения» при его принятии. К тому времени, однако, Боуман оставила свою должность, чтобы устроиться на работу в – как вы уже могли догадаться – United Healthcare.

Эпидемия опиоидов

Захват регулирующих органов может иметь более зловещие последствия. Некоторые из худших примеров этого проявились во время эпидемии опиоидов, которая быстро распространяется по США с начала 2000-х годов. Эпидемия опиоидов является самой страшной эпидемией передозировки наркотиков в истории США. Смертность от передозировки рецептурными опиоидными обезболивающими в период с 1999 по 2010 год возросла почти в четыре раза, превысив смертность во время эпидемии крэка в 1980-х годах. Смертность от крэка составляла две смерти на сто тысяч населения. Смертность от опиоидов составляет десять смертей на сто тысяч населения, а в Западной Вирджинии достигает сорока на сто тысяч.

Эпидемия опиоидов имеет как сторону спроса, так и сторону предложения. Спрос обусловлен социально-экономическими условиями США, то есть в его возникновении нельзя винить недостатки системы здравоохранения. Однако предложение усилили именно сбои в этой системе. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что стимулы и регуляторный захват совместно способствовали избыточному назначению лекарств. И спрос, и предложение имеют значение. «Смерть от отчаяния», если использовать выражение Кейс и Дитона, существовала задолго до OxyContin[81], но его избыточное назначение, безусловно, значительно ухудшило ситуацию.

Даже в разгар опиоидного кризиса производители лекарств были заняты лоббированием против ограничений на отпуск рецептов. Например, группа Pain Care Forum за десять лет потратила около 740 миллионов долларов, лоббируя на федеральном уровне и в отдельных штатах законодательство против ограничений на назначение опиоидов (Perrone and Wieder, 2016). Джулианна Голдман и Лора Стриклер сообщили CBS News в январе 2018 года, что «пожертвования от фармацевтических компаний предвыборным политическим объединениям генеральных прокуроров штатов выросли за последние три года, составив почти 700 000 долларов демократам и 1,7 миллиона долларов республиканцам». Сегодня производители опиоидов лоббируют защиту от судебного преследования за их роль в распространении эпидемии. Голдман и Стриклер добавляют: «Пожертвования легальны, но они позволяют компаниям получить доступ к генеральным прокурорам на эксклюзивных встречах, игре в гольф и банкетах». Том Марино, который должен был координировать в администрации президента Трампа политику в сфере борьбы с наркотиками, был вынужден снять свою кандидатуру, когда в газете The Washington Post и передаче «60 минут» на CBS было рассказано о его роли в разработке законодательства, препятствующему Управлению по борьбе с наркотиками действовать против дистрибьюторов лекарственных препаратов или аптек, распространяющих опиоидные обезболивающие. «Фармацевтическая промышленность, производители, оптовики, дистрибьюторы и сетевые аптеки оказывают беспрецедентное воздействие на конгресс», – отметил Джозеф Т. Ранназиси, работавший в Управлении по борьбе с наркотиками до 2015 года, в интервью газете The Wall Street Journal, – «Степень их влияния демонстрирует то, что они смогли заставить конгресс принять закон о защите их интересов в разгар эпидемии опиоидов» (Higham and Bernstein, 2017).

Распространение опиоидов, после того как оно началось, очень трудно повернуть вспять. Власти США пытались ограничить доступ, но злоупотребление этими препаратами стало настолько распространенным, что ограничения привели к повсеместной замене их на другие наркотики, такие как героин. В 2010 году была разработана особая версия OxyContin, препятствующая немедицинскому использованию этого препарата. Однако, как обнаружили несколько групп исследователей, в результате многие его потребители перешли на героин[82]. Сегодня более полумиллиона американцев страдают от героиновой зависимости, при этом 80 % из них ранее злоупотребляли опиоидами.

Провал государственной политики

Динамика концентрации в отрасли здравоохранения США вызывает тревогу. Если бы игроки этой отрасли появились в пьесе, то диалог между ними мог бы выглядеть так:

БОЛЬНИЦЫ: Мы хотим консолидироваться, чтобы, подобно банкам, приобрести системообразующее значение. Тогда мы сможем относиться к нашим пациентам так же, как авиакомпании относятся к своим клиентам.

СТРАХОВЩИКИ: Нам нужно консолидироваться. Тогда мы сможем лучше вести переговоры с больницами и крупными фармацевтическими компаниями.

BIG PHARMA: У нас уже высокая концентрация, но почему бы не продолжить? Особенно если объединяться начнут больницы и страховые компании.

Борьба за эффективное оказание медицинской помощи идет по всему миру. С этой проблемой сталкиваются все страны, а не только США. В развивающихся странах недостаточное финансирование, отсутствие инфраструктуры и нехватка квалифицированного персонала приводят к низкому качеству медицинской помощи и частым ошибочным диагнозам. Богатые страны борются с чрезмерными затратами, чрезмерным назначением лекарственных препаратов и чрезмерным применением дорогостоящих процедур. Однако даже в этом разнообразном ландшафте США являются исключением. США на сегодняшний день имеют самую высокую стоимость медицинского обслуживания, но его результаты ниже среднего. Можно было бы подумать, что американские политики посвящают все свои усилия исправлению того, что выглядит как огромный провал государственной политики. К сожалению, рациональное обсуждение здравоохранения в США почти невозможно.

Иррациональность существует во всех странах. Во Франции убеждены, что ее социальная модель вызывает зависть всего мира. Великобритания считает, что у нее особые отношения с США. Если определенное умонастроение закрепилось, рациональные дебаты по определенным вопросам становятся почти невозможны[83]. Сколько бы доказательств ни приводилось, ничего не меняется. В США одним из таких вопросов является здравоохранение, а другим – контроль над оружием. Контроль над оружием не является темой моей книги, и я определенно планировал избежать этой проблемы, но статья, недавно опубликованная в медицинском журнале, вынудила меня к ней обратиться (Schuur, Decker, and Baker, 2019). Оказывается, что РАС, связанные с организациями врачей, жертвуют больше денег политическим кандидатам, которые выступают против законов о безопасности оружия, таких как проверка биографических данных, чем кандидатам, которые поддерживают эти законы. Очевидно, что это противоречит общественной позиции нескольких групп врачей, которые публично призывают к ужесточению законов о безопасности оружия в США. Кажется правдоподобным, что эти PAC поддерживают кандидатов, которые выступают против реформы здравоохранения, и что эти кандидаты также выступают против законов о безопасности оружия. Когда вы смешиваете экономическую ренту и политику, результаты никогда не перестают удивлять.

Должен признаться, что когда я слышу некоторые аргументы, используемые в дебатах об американском здравоохранении, у меня несколько кружится голова. Позвольте мне выделить два из них. Один из аргументов, который я часто слышу, заключается в том, что США являются страной свободных рынков, где люди не хотят, чтобы правительство управляло их системой здравоохранения. Давайте поговорим об этом. Во-первых, правительство уже участвует в здравоохранении. Это Medicare. Во-вторых, не нужно далеко ходить, чтобы найти другой крупный рынок, в работу которого правительство глубоко вовлечено, хотя этого и не должно было бы быть. Это жилье. Правительство США страхует ипотечные кредиты на триллионы долларов через неэффективные и плохо управляемые компании (Fannie Mae, Freddie Mac).

Теперь спросите себя – какой рынок с большей вероятностью столкнется с рыночными провалами, которые оправдывают участие правительства? Здравоохранение или ипотека? Да, это почти риторический вопрос, потому что ответ очевиден. Рынок здравоохранения дает самые наглядные примеры внешних эффектов, неблагоприятного отбора и провалов рынка. Это должно быть очевидно для всех. На самом деле это является очевидным для всех за пределами США, и именно поэтому все правительства по всему миру так или иначе вовлечены в здравоохранение.

С другой стороны, в большинстве стран существует частный ипотечный рынок. Дания обладает ликвидным, эффективным частным ипотечным рынком и государственной, эффективной системой здравоохранения, а не наоборот. Во Франции, когда вы покупаете дом, вы получаете частный кредит в частном банке. Бедные домохозяйства получают субсидии – кстати, часто неэффективные, – но ипотечный рынок является частным. В США существуют неэффективная наполовину частная, наполовину государственная система здравоохранения и искаженный ипотечный рынок, субсидируемый налогоплательщиками. Идея о том, что американцы принципиально против государственного вмешательства в работу рынков, не выдерживает критики.

Второй аргумент, который я часто слышу, заключается в том, что значительная доля мировых исследований и разработок в сфере здравоохранения проводится американскими компаниями, поэтому цены так высоки. Американские домохозяйства, платя высокие цены, охотно субсидируют исследования новых лекарств, что, в свою очередь, приносит пользу всему миру. Помимо подозрительного самовозвеличения в этом аргументе, он не заслуживает доверия. Зачем американским гражданам субсидировать тех людей, которые имеют более высокую продолжительность жизни? Чтобы принять этот аргумент, вы должны поверить, что американские политики и регулирующие органы каким-то образом готовы нанести ущерб своим гражданам, чтобы субсидировать остальной мир. Действительно, Национальные институты здравоохранения США являются крупнейшими спонсорами фундаментальной медицинской науки, но это не оправдывает высокие цены на лекарства.

В начале этой книги мы обсуждали необходимость переоценки наших допущений, когда сталкиваемся с опровергающими их доказательствами. При обсуждении американского здравоохранения это особенно необходимо. Разумеется, при этом необходим дифференцированный подход. Каждая страна имеет свои особенности и делает собственный выбор. Но рациональный человек может увидеть, что практически все другие развитые страны приняли системы оказания медицинской помощи, которые отличаются от американской модели, и что эти страны достигают лучших результатов при меньших затратах.

И имейте в виду, что для этого не требуется система единого плательщика. Целью должен быть всеобщий охват, то есть система, обеспечивающая качественную медицинскую помощь всем гражданам. Однако путь к достижению этой цели должен быть открыт для обсуждения. Многие страны достигают всеобщего охвата без системы единого плательщика. Например, в большинстве стран Европы существуют регулируемые частные страховые рынки, где резиденты должны выбрать базовый пакет, предоставляемый частными страховщиками. Во многих из этих стран также есть частные коммерческие больницы, которые принимают застрахованных государством пациентов.

Если цель состоит в том, чтобы избежать увеличения роли государства в экономике, рациональный курс может заключаться в закрытии Fannie Mae и Freddie Mac при обеспечивающей всеобщий охват некоторой комбинации Medicaid, Medicare и регулируемого частного страхования. В этом случае правительство перестанет вмешиваться в работу рынка там, где в этом нет необходимости, и повысит эффективность рынка там, где его работа остро нуждается в исправлении.

Глава 13

Глядя на звезды: действительно ли ведущие фирмы исключительны?

Я думал, что то, что хорошо для нашей страны, хорошо и для General Motors, и наоборот.

Чарльз Уилсон

Давайте поговорим о звездах интернет-экономики: Google, Amazon, Facebook, Apple и Microsoft, или для краткости о GAFAM. Здесь нужно сказать несколько слов об аббревиатурах. В Европе эти фирмы называются GAFA. В Соединенных Штатах их называют FAANG. Мне кажется, что и то и другое дезориентирует. Обе аббревиатуры отвергают Microsoft, предположительно потому, что эта компания старше других, но Microsoft является – и останется – крупным игроком цифровой экономики, наравне с Apple и другими. Аббревиатура FAANG включает Netflix, но рыночная капитализация Netflix составляет одну треть от капитализации Facebook, которая сама по себе составляет лишь около половины от Apple. Более того, Netflix сейчас является крупным производителем контента, поэтому я не уверен, что существует смысл сравнивать его бизнес-модель с моделью Facebook. Поэтому я сосредоточусь на GAFAM.

Похоже, у всех есть свое мнение о GAFAM. Некоторые думают, что это величайшие компании на свете. Другие считают, что они представляют угрозу демократии. Однако все, похоже, согласны с тем, что эти компании имеют принципиальные отличия и что старые правила капитализма к ним просто неприменимы. Действительно ли это так?

ТАБЛИЦА 13.1

Десять крупнейших мировых компаний, весна 2018 года

Нельзя отрицать, что интернет-компании являются звездами современного рынка. В табл. 13.1 перечислены десять крупнейших мировых компаний по рыночной стоимости на весну 2018 года. Выделяются два факта. Во-первых, восемь из десяти – это американские компании, а две других – китайские. Европа и Япония полностью отсутствуют (они включены в данные, просто не входят в десятку лучших). Во-вторых, в первую шестерку входят компании, занимающиеся интернет-технологиями.

Несомненно, все эти компании являются звездами. Но в экономике всегда были звезды. Отличаются ли эти звезды?

Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф (Reinhart and Rogoff, 2009; Рейнхарт и Рогофф, 2011) прекрасно показали, что мышление «на этот раз все будет иначе» – это кратчайший путь к финансовому кризису. В макроэкономике нет такого понятия, как «на этот раз все будет иначе». Но, возможно, в том, что касается интернета, все может быть по-другому. Есть некоторые технологические причины полагать, что на этот раз все может быть иначе. Интернет-фирмы могут расти очень быстро. Snapchat понадобилось всего восемнадцать месяцев, чтобы достичь оценки в один миллиард долларов: Google потребовалось для этого целых восемь лет, а в среднем для компании из списка Fortune 500 – двадцать лет. Цифровые данные могут использоваться такими способами, которые недоступны для данных, хранящихся на бумаге. Модели обучения, основанные на очень больших наборах данных с высокой детализацией, идут дальше, чем традиционные модели обучения. Существует потенциал для создания большего объема знаний, хотя здесь мы должны признать фундаментальное различие между данными и знаниями. Миллиард твитов – это много данных, но не обязательно много знаний.

Мой взгляд на эту тему несколько более приземлен. Я заметил, что люди, которые больше всего убеждены в том, что GAFAM отличаются от других, обычно меньше всего знают об этих компаниях. Большинство из них повторяют то, что слышат, не тратя время на изучение данных. И наоборот, чем больше люди знают об этих компаниях, тем больше они склонны описывать их, используя относительно стандартные бизнес-концепции.

Понимание GAFAM имеет значение по многим причинам, но особенно при изучении концентрации рынка. Эти компании, конечно, очень успешны и инновационны, но они также контролируют значительные доли своих рынков. Я думаю, что трудно видеть растущую концентрацию в американских рынках авиалиний, телекоммуникаций и здравоохранения, не понимая при этом, что это грозит негативными последствиями для потребителей и экономики в целом. Гораздо хуже это осознается в условиях растущей концентрации на рынках GAFAM. Возможно, она эффективна так же, как вызванная Walmart концентрация в розничной торговле. Возможно, она не полностью эффективна, но является необходимой ценой за наличие крупных интернет-компаний. По меньшей мере мы должны отличать концентрацию, возникшую в результате захвата рынка фирмами-звездами, от концентрации, вызванной неэффективными участниками рынка.

Таким образом, нам необходимо понять, отличаются ли современные звезды от звезд прошлого. И что еще более важно, нам нужно понять, приведут ли эти звездные компании к выдающимся успехам для экономики в целом.

В следующей главе мы рассмотрим лоббирование и политическое влияние GAFAM. Но прежде чем углубиться в их усилия по разминанию мускулов в Вашингтоне, начавшиеся относительно недавно, стоит внимательно рассмотреть их деловую активность. В частности, это необходимо для того, чтобы поставить под вопрос два предположения, которые позволили им так долго избегать регулирования: во-первых, что они являются особой породой компаний, которым не должно мешать регулирование, и во-вторых, что они жизненно важны для здоровья экономики США, и поэтому к ним следует относиться с осторожностью.

Единственный известный мне способ сделать это заключается в изучении данных. Итак, давайте копать глубже.

Бизнес-модель фирм-звезд

Позвольте мне начать с краткого обсуждения бизнес-моделей этих компаний. Apple – это компания по производству предметов роскоши. Google и Facebook – это рекламные компании в интернете. Amazon является торговой площадкой и компанией розничной торговли с облачным сервисом. Microsoft немного более диверсифицирована.

Apple продает iPhone. iPhone пользуются спросом, потому что они хорошо работают и потому что они красивы. Они стали символом статуса, как сумки Chanel или шарфы Hermès. Apple также продает планшеты и компьютеры. Вместе эти три статьи составляют 84 % доходов Apple. Но Apple – это бренд класса люкс. Эта компания зарабатывает за счет высоких наценок, а не только больших объемов. Корейская компания Samsung продает больше смартфонов, чем Apple, – ее доля на рынке составляет 27 % по сравнению с 24 % Apple, но телефоны Samsung относительно дешевле.

iPhone на рынке смартфонов – это то же самое, что Mercedes на рынке автомобилей, за исключением того, что Apple имеет 24 %-ю долю рынка, в то время как доля рынка Mercedes в десять раз меньше. Компания Mercedes-Benz продала примерно 2,3 миллиона автомобилей по всему миру в 2017 году (рекордный год для компании). Это 2–3 % мирового автомобильного рынка. Выручка Mercedes-Benz за этот год составила около 120 миллиардов долларов, а прибыль – около 13,5 миллиарда долларов, то есть ее норма прибыли составила примерно 10 %. Apple продает около 220 миллионов iPhone каждый год. Консолидированная выручка этой компании в 2017 году составила около 230 миллиардов долларов, причем 150 миллиардов долларов поступили только от продаж iPhone. Прибыль составила около 50 миллиардов долларов, а норма прибыли превысила 20 %. Рыночная стоимость Apple более чем в десять раз превышала рыночную стоимость Mercedes. Таким образом, Apple представляет собой особый вид производственной компании: она осуществляет массовые продажи предметов роскоши. Еще одним важным отличием от других компаний-производителей предметов роскоши является то, что Apple разрабатывает множество программных продуктов и сервисов (iTunes, Apple Music, App Store), которые играют стратегическую роль в поддержании доходов от производства. Эти сервисы и программное обеспечение используются для привлечения и удержания клиентов, а также для создания эффективных барьеров для входа.

Google и Facebook получают большую часть своих доходов от рекламы – 88 % для Google и 97 % для Facebook. Их рыночная доля велика. Вместе они собирают около двух третей всех расходов на цифровую рекламу. Однако способы, которыми они привлекают клиентов, различны. Google помогает людям осуществлять поиск в интернете. По состоянию на 2018 год Google обрабатывает около 40 000 поисковых запросов в секунду по всему миру, или 3,5 миллиарда в день, или, если вы хотите такую цифру, 1,2 триллиона поисковых запросов в год. Google обрабатывает около двух третей глобальных поисковых запросов в интернете, а большую часть остальных Bing и Yahoo. Доля Google для поиска в интернете с мобильных телефонов превышает 90 %. Google не получает денег, когда вы выполняете поиск, деньги эта компания получает только в том случае, если вы нажмете на платную ссылку. Легко понять, почему рекламодателям нравится эта модель – они платят только за переходы по ссылкам. Более того, их объявления появляются не случайно, а в ответ на ваш поисковый запрос, поэтому есть большая вероятность, что вы действительно заинтересованы в том, что они могут предложить.

Facebook предоставляет контент, который привлекает ваше внимание, а затем показывает вам много рекламы. Модель Facebook не так уж сильно отличается от модели старых медиакомпаний, газет, радио и телевидения. Основное различие заключается в содержании и структуре затрат. Facebook не производит никакого контента. Контент – это вы, ваши фотографии и видео, а также фотографии и видео ваших друзей. В каком-то смысле вы покупаете у самого себя, а Facebook забирает свою долю. Это довольно остроумная бизнес-модель. Как заявил руководитель компании Марк Цукерберг: «Мы предоставляем социальные технологии. Они заказывают музыку». Другое отличие состоит в том, что Facebook много знает о вас, ваших друзьях и вашей семье. В результате Facebook может очень точно таргетировать свою рекламу. Это нравится рекламодателям, но и создает для Facebook политические риски.

Microsoft существует дольше, чем Google и Facebook. Возможно, именно поэтому она также имеет более диверсифицированный поток доходов. Она получает значительные доходы от Office, Windows и Xbox, а также от своих облачных сервисов (Azure). Компания Microsoft была звездой 1990-х годов. В 2000 году цена ее акции достигла 55 долларов. В 2009 году она снизилась до 20 долларов, а затем выросла до 25 долларов в 2011 году. Компания приняла ряд хороших бизнес-решений, таких как расширение своих облачных сервисов, и теперь снова прочно вошла в число звезд. Важное отличие Microsoft заключается в том, что она не занимается социальными сетями. Это можно считать слабостью, но также снижает для Microsoft риски данного сектора.

Amazon занимается розничной торговлей в интернете, а также медиабизнесом и бизнесом облачных сервисов. Эта компания предоставляет также торговую площадку. В некоторых отношениях Amazon сильно отличается от остальных четырех компаний. У Amazon много сотрудников, в число которых входят «синие воротнички», и она осуществляет значительный объем инвестиций в материальные активы. У Amazon все еще меньше сотрудников, чем у Walmart, но это только из-за размеров Walmart. На долю Amazon приходится большая часть роста капитальных затрат и расходов на исследования и разработки в розничном секторе США за последние семь лет. Важно помнить об этом факте. Инвестиции мы обсуждали в главе 4, где увидели, что рост инвестиций и производительности в американской экономике ослаб, а низкое соотношение инвестиций и прибыли в значительной степени объясняется действиями крупного и прибыльного бизнеса. Розничная торговля представляет исключение, как обсуждалось в главе 2. По мнению большинства исследователей, она остается достаточно конкурентной и продуктивной.

Звезды сегодняшнего дня и звезды прошлого

Можно ли сравнить GAFAM со звездами предыдущих десятилетий? Мы все время слышим, что рыночная стоимость этих компаний беспрецедентна. Apple действительно была первой компанией, которая преодолела отметку в один триллион долларов. Но это сравнение яблок и апельсинов (каламбур)[84]. Это доллары в текущих ценах, и на быстро растущем фондовом рынке.

Действительно ли рыночная стоимость Apple беспрецедентна? Нет.

В табл. 13.2 содержится информация, которая необходима для сравнения GAFAM с предыдущей когортой звезд. Если вы посмотрите на данные, то на пять ведущих фирм, как правило, приходится около 10 % от общей рыночной стоимости американских акций. В 1960-х годах на одну только AT&T приходилось более 6 % рынка. Доля Apple сегодня составляет менее 3 %. Мы увидим, что GAFAM действительно отличаются, но не так, как многие думают: они… маленькие!

Таблица 13.2 содержит много информации, поэтому давайте распакуем ее медленно. В таблице освещаются некоторые ключевые факты, касающиеся звездных компаний каждого десятилетия. Мы начинаем с 1950-х годов, потому что именно тогда запускается база данных Compustat. Для каждого десятилетия мы вычисляем среднюю рыночную стоимость каждой фирмы и выбираем пять лучших фирм для таблицы (на рисунках ниже представлено двадцать лучших фирм). Каждая колонка содержит различные фрагменты информации.

Таблица ранжирована по рыночной стоимости акционерного капитала. General Motors была второй по величине фирмой по рыночной стоимости в 1950-х годах. В то время число публично торгуемых компаний было довольно небольшим, и на долю General Motors приходилось 5,81 % от общей рыночной капитализации. В этой компании было занято 0,89 % гражданского населения. General Motors также покупала много ресурсов у других фирм. В среднем себестоимость реализованной продукции компании составляла 1,22 % ВВП США. Себестоимость реализованной продукции (СРП в таблице) – это бухгалтерское понятие, которое включает промежуточные затраты (автомобильные запчасти, сталь, энергия), а также заработную плату производственных работников. Заработная плата производственных работников General Motors составляла около 0,5 % ВВП США, а другие производственные затраты – 0,72 % ВВП США. Все это означает, что General Motors была глубоко интегрирована в экономику США.

В конце каждого десятилетия я показываю средние значения или суммы для первой пятерки. Средняя операционная рентабельность (операционная прибыль/продажи в таблице) звезд 1950-х годов составляла 20 %. Они платили 51,7 % своей операционной прибыли в виде налогов (налоги/операционная прибыль). Вместе они составляли 27,95 % рыночной стоимости зарегистрированных на бирже компаний, 2,59 % гражданской занятости (занятость), а совокупность всех их затрат, которые связаны с производством и реализацией продукции, составляла 3,04 % ВВП (СРП/ВВП).

Таблица 13.2 рассказывает нам увлекательную историю о том, как экономика менялась с течением времени. В 1950-х годах доминировали обрабатывающая и нефтяная промышленность. В 1960-е появляется IBM. В 1990-е годы уходит General Motors, но появляются Microsoft и Walmart. Google (Alphabet) и Apple появляются в 2010-х годах. Чтобы увидеть Amazon и Facebook, необходимо сделать акцент на конце 2010-х годов (табл. 13.1 и 13.3).

Вы можете задаться вопросом, не подозрительно ли отсутствие банков в 2000-х годах? Citigroup действительно была звездой в начале 2000-х годов, но в 2008 году она так сильно рухнула, что ее средний показатель за десятилетие едва достиг этого уровня. JPMorgan Chase и Bank of America входят в первую десятку в 2017 году, как показано в табл. 13.3.

ExxonMobil – единственная компания, которая остается в первой пятерке на протяжении семидесяти лет[85]. Как напоминает мать принцессы Пармской своей дочери в романе Пруста «В поисках утраченного времени», «милосердному Богу было угодно, чтобы ты оказалась обладательницей почти всех акций Суэцкого канала и чтобы у тебя было в три раза больше акций Royal Dutch, чем у Эдмона Ротшильда», и, к счастью, «род нельзя сделать менее древним, а нефть всегда будет нужна». Однако со временем ExxonMobil значительно изменилась, а доля рабочей силы этой компании в американской экономике сократилась более чем в четыре раза.

ТАБЛИЦА 13.2.

Семьдесят лет звездных фирм

ПРИМЕЧАНИЯ: Основано на данных о компаниях со штаб-квартирой в США по Compustat. Все количества в процентных пунктах. Себестоимость реализованной продукции (СРП) скорректированная на долю экспорта фирмы. Доля рыночной стоимости – это рыночная стоимость акционерного капитала, деленная на общую рыночную стоимость американских акций. Доля занятости – это величина рабочей силы компании, деленная на общую занятость гражданского населения США. Рыночная стоимость / Занятость – это отношение доли рыночной стоимости к доле занятости. Данные о СРП AT&T за 1950-е годы отсутствуют, использованы значения 1960 года. При описании исторических данных используются современные наименования фирм (ExxonMobil, AT&T).

ТАБЛИЦА 13.3.

Современные звезды в конце 2017 года

ПРИМЕЧАНИЯ: Основано на данных о компаниях со штаб-квартирой в США по Compustat. Все количества в процентных пунктах. Себестоимость реализованной продукции (СРП) скорректированная на долю экспорта фирмы. Доля рыночной стоимости – это рыночная стоимость акционерного капитала, деленная на общую рыночную стоимость американских акций. Доля занятости – это величина рабочей силы компании, деленная на общую занятость гражданского населения США. Рыночная стоимость / Занятость – это отношение доли рыночной стоимости к доле занятости. GFAM – это расчет по четырем компаниям без Amazon. *Налоговая ставка по состоянию на 2016 год в связи с налоговыми изменениями в 2017 году.

GAFAM получают слишком много?

Получают ли GAFAM сверхприбыли? Давайте сосредоточимся на их норме прибыли. Из табл. 13.2 видно, что операционная рентабельность до налогообложения двадцати пяти ведущих фирм в среднем составляла около 20 %. В настоящее время прибыль компаний до налогообложения соответствует историческим нормам. Вместе с тем средняя ставка налогов, выплачиваемых этими компаниями, изменилась. Рентабельность AT&T составляла 25 %, но ставка налогов составляла 45 % от прибыли. В 2010 году рентабельность Apple составляет почти 30 %, а ее налоги – менее 26 %. Прибыль после налогообложения значительно выросла. Характерно ли это для всех компаний или является особенностью GAFAM?

На рис. 13.1 показана рентабельность двадцати крупнейших фирм США (ранжированных по рыночной стоимости), рентабельность GAFAM, а также рентабельность двадцати лидеров без GAFAM. В последние годы рентабельность увеличилась и установилась на более высоком уровне. Рентабельность GAFAM значительно выше, чем у других двадцати ведущих фирм. Но GAFAM недостаточно велики, чтобы сильно изменить среднее значение. Прибыль первой двадцатки почти одинакова, с GAFAM или без них. Во всех случаях мы видим резкое увеличение прибыли примерно в 2000 году, о котором мы говорили ранее в этой книге. Это увеличение также происходит с GAFAM или без них.

GAFAM получают чрезвычайно высокую прибыль, но это происходило и с другими звездами в прошлом. Хотя средняя рентабельность GAFAM в 2017 году составляла 20 % (табл. 13.3), у следующих пяти фирм она была 19,8 %. Рентабельность Apple в 2017 году равнялась 25 %, но в 1960-е и 1970-е году IBM получала такую же прибыль, а рентабельность AT&T была выше на протяжении тридцати лет. Звезды делают деньги, именно поэтому они являются звездами. Вместе с тем звезды сегодняшнего дня получают немногим больше, чем звезды прошлого. Они просто больше оставляют себе.

РИСУНОК 13.1. Операционная рентабельность до налогообложения

Еще более удивляет (и противоречит многим комментариям) то, что в рыночной стоимости GAFAM немного нового. Рыночная стоимость акций GAFAM не слишком превышает стоимость звездных фирм в прошлом. В 2017 году на долю GAFAM приходилось 11,2 % рыночной капитализации американских акций. В 1980-х годах на долю General Electric, General Motors, IBM, AT&T и Exxon приходилось 9,95 % рынка. Apple, возможно, занимает почти 3 % рынка, но IBM занимала более 3 % на протяжении 1980-х годов, а ExxonMobil – 2,5 % в 2000-х годах.

Согласно имеющимся данным, предположение о том, что современные компании в сфере высоких технологий каким-то образом сильно отличаются от доминирующих компаний предыдущих поколений, не выдерживает критики.

Это подводит нас ко второму предположению, согласно которому GAFAM настолько важны для здоровья экономики США, что их необходимо защищать.

Именно здесь мы укажем на то, что отличает эти новые фирмы от их предшественников – они нанимают мало людей и мало взаимодействуют с остальным бизнесом. На самом деле здесь нужно было сказать GFAM, потому что, как мы увидим, к Amazon это не вполне относится.

Воздействие звезд на экономику

Давайте теперь рассмотрим экономическое воздействие звезд. В теории оно имеет большое значение, потому что определяет ту степень, в которой производительность компании влияет на производительность всей экономики.

Глубоко интегрированная в экономику фирма приобретает множество ресурсов у других компаний. В результате то, что хорошо для этой фирмы, хорошо и для всей национальной экономики. В этом отношении верно известное высказывание президента General Motors Чарльза Уилсона, которое он сделал в 1953 году, когда его утверждали в должности министра обороны США: звездные фирмы производят звездную экономику.

Значения воздействия фирмы объясняется во вставке 13.1. Суть в том, что звездная фирма, которая не взаимодействует с остальной экономикой, имеет меньшее значение, чем звездная фирма, которая находится в центре экономики.

Как измерить воздействие компании? Подобное измерение осложняется тем, что это воздействие зависит от сектора. Например, для промышленного производства лучше использовать себестоимость реализованной продукции (СРП), а для финансов она бесполезна. За неимением совершенного показателя я буду использовать занятость. Корреляция между долей гражданской занятости и отношением СРП к ВВП в табл. 13.2 составляет 86 %. Это не идеально, но достаточно хорошо для нашего простого анализа.

ВСТАВКА 13.1

Затраты, выпуск и экономическое воздействие

Проиллюстрируем на простом примере значение воздействия звезд на экономику (см. рис. 13.2). Представьте себе две экономики, в каждой из которых действуют три фирмы. Все фирмы выпускают продукцию, а ВВП является суммой их выпуска. (В нашем упрощенном примере относительные цены не рассматриваются). В первой экономике фирма 1 производит х₁ единиц, а фирма 2 производит х₂ единиц. Фирма 3 производит q единиц, а общий объем производства составляет x₁ + x₂ + q. Давайте подставим сюда простые числа: x₁ = 2, x₂ = 1 и q = 1. ВВП равен 4. Теперь предположим, что производительность фирмы 3 увеличивается на 10 %, с 1 до 1,1. Что произойдет? ВВП вырастет с 4 до 4,1, что на 2,5 % больше. Это произойдет потому, что на фирму 3 приходится четверть ВВП, а ее производительность выросла на 10 %. Воздействие на экономику составляет четверть от 10 %. Это хорошо, но не блестяще.

РИСУНОК 13.2. Значение воздействия фирм на экономику

Обратимся теперь ко второй экономике. В этой экономике выпуск фирмы 2 представляет собой промежуточные затраты для фирмы 3. Фирма 3 покупает у фирмы 2 ее выпуск, х₂, и производит из него qx₂. Добавленная стоимость фирмы 3 составляет qx₂ − x₂, потому что она потребляет промежуточные затраты. Доля ВВП фирмы 3 составляет одну четверть, как и в первой экономике. Поэтому вторая экономика выглядит точно так же, как и первая. Но теперь представьте, что фирма 3 становится на 10 % более производительной. В результате общий выпуск увеличится на 5 %. Это в два раза больше, чем раньше. Как это произошло? Потому что соотношение продаж к ВВП фирмы 3 теперь составляет половину. Несмотря на то что ее доля в ВВП остается прежней – и ее доля в рыночной стоимости также будет прежней, – она более интегрирована с остальной экономикой. В результате улучшения в фирме 3 имеют большее значение во второй экономике, чем в первой.

На рис. 13.3 показана доля двадцати крупнейших фирм в общей занятости с 1950 года. Воздействие звезд на рынок труда со временем уменьшается. Его рост в последнее время связан только с деятельностью Walmart. Мы уже обсуждали эффективность розничной торговли в США. Эта отрасль характеризуется высокой конкурентностью и эффективностью. Но если исключить сектор розничной торговли, то за последние семьдесят лет доля звезд фактически сократилась с 4,5 до 2 %.

Если же мы сосредоточим фокус внимания только на пяти крупнейших фирмах, то увидим еще более резкое сокращение экономического воздействия. Таблица 13.2 показывает, что доля занятости в первой пятерке сократилась с 2,59 до 0,44 % в период с 1950-х по 2010-е годы, что почти в шесть раз меньше.

Рост компаний-отшельников

Я использую еще один показатель – соотношение долей рыночной стоимости и занятости в компании. Чтобы понять эту идею, представьте себе мир, в котором все работники одинаковы, все фирмы одинаково производительны и используют одинаковое соотношение капитала и рабочей силы. В таком мире фирмы различались бы только по размеру, который можно было бы эквивалентно измерить числом сотрудников, прибылью или рыночной стоимостью. Прибыль и рыночная стоимость были бы прямо пропорциональны количеству сотрудников. Поэтому соотношение долей рыночной стоимости и занятости для всех фирм равнялось бы единице.

Разумеется, на самом деле фирмы отличаются производительностью труда и квалификацией своих сотрудников. Компании имеют высокие соотношения долей рыночной стоимости и занятости, когда они создают большую рыночную стоимость на одного сотрудника. Это может быть связано с тем, что они являются капиталоемкими, технологически развитыми и используют высококвалифицированную рабочую силу.

Когда мы фокусируемся на звездных фирмах, мы выбираем группу, которая, скорее всего, будет иметь более высокую производительность, чем экономика в целом. Они также могут нанимать более высококвалифицированных сотрудников, чем другие фирмы, и использовать высокую долю капитала (машин, компьютеров, программного обеспечения). Поэтому мы ожидаем, что звезды будут иметь высокое соотношение долей рыночной стоимости и занятости, и действительно, так было всегда. Среднее соотношение долей рыночной стоимости и занятости для ведущих фирм составляло от 7,5 до 15 в период с 1950-х по 1980-е годы.

РИСУНОК 13.3. Воздействие звезд на рынок труда

Больше всего на обычную компанию среди GAFAM похожа Amazon. Доля ее рыночной стоимости в 2017 году составляла 1,9 %, а доля занятости – 0,37 %. Соответственно, для Amazon соотношение этих показателей 1,9/0,37 = 5,2 – примерно как у General Motors в 1950-е и 1960-е годы.

Однако начиная с 1990-х годов происходит резкий рост соотношения долей рыночной стоимости и занятости. Для Microsoft, Apple и Google оно выше 25. Если мы посмотрим на GFAM (без Amazon), то увидим, что на эти четыре компании приходится 9,3 % фондового рынка, но только 0,23 % занятости. Соответственно, соотношения долей рыночной стоимости и занятости составит 40,8. Самым экстремальным примером является Facebook, для которой данное соотношение составляет 105,8. Facebook нанимает только высококвалифицированных работников и практически ничего не покупает у других фирм.

Угасающие звезды

Таким образом, можно сделать вывод о ложности представления о том, что крупнейшие технологические фирмы являются столпами экономики США. Определяющей чертой новых звезд является не то, сколько денег они зарабатывают или насколько высока их стоимость на фондовом рынке. Если исключить Amazon, то определяющей чертой новых звезд является то, что они нанимают мало работников и мало покупают у других фирм. Как заявил Ларри Пейдж, соучредитель Google: «Вам не нужно иметь компанию из ста человек, чтобы развить эту идею».

Поскольку экономическое воздействие GAFAM мало, происходящее с этими компаниями не имеет большого значения для общей производительности экономики США. Если бы в 1960 году производительность General Motors удвоилась, люди ощутили бы разницу. Автомобили стали бы дешевле, безопаснее и экономичнее, а также впоследствии выросла бы производительность всей цепочки поставок General Motors[86]. Если бы сейчас неожиданно удвоилась производительность Facebook, вы бы не заметили большой разницы. В этом случае реклама, которую вы увидите при просмотре Facebook, может стать более таргетированной, но при этом ни у одной другой фирмы не произойдет значительного роста производительности.

Герман Гутьеррес и я (Gutiérrez and Philippon, 2019a) изучили пятидесятилетнюю историю вклада звезд в общий экономический рост в США. Рис. 13.4 показывает, что сегодняшние суперзвезды вносят меньший вклад в рост производительности, чем их суперзвезды предыдущих десятилетий. Вклад фирм-суперзвезд в рост производительности в США за последние двадцать лет снизился более чем на 40 %.

К числу фирм-суперзвезд мы относим двадцать ведущих фирм по рыночной стоимости в каждом конкретном году («звезды экономики») или четыре ведущие фирмы по рыночной стоимости в каждой отрасли («звезды отрасли»). Фирмы-суперзвезды, как и любые другие фирмы, могут осуществить вклад в экономический рост двумя способами: они могут повысить производительность своих нынешних работников (внутренний вклад), или они могут быть более продуктивными сами по себе и нанимать больше работников (вклад за счет перераспределения). Общий принцип расчета вклада фирм-суперзвезд в экономический рост аналогичен объясненному на упрощенном примере во вставке 13.1. Мы обнаружили, что внутренний вклад сократился, в то время как вклад в перераспределение стал довольно значительным с середины 1990-х годов. Тем не менее, сложив их, мы получаем показанные на рис. 13.4 данные. Раньше звезды приносили около семидесяти базисных пунктов роста производительности труда каждый год (используя определение отраслевых звезд), а теперь всего лишь сорок базисных пунктов.

РИСУНОК 13.4. Вклад звезд в экономический рост США

Наши результаты опровергают общепринятое мнение о звездах новой экономики и проливают свет на дискуссию между Эриком Бриньолфсоном и Эндрю Макафи (Brynjolfsson and Andrew McAfee, 2014; Бриньолфсон и Макафи, 2017), которые считают, что цифровые технологии «имеют самое общее назначение», и Робертом Дж. Гордоном (Gordon, 2016), который скептически относится к воздействию недавних инноваций. Возможно, что историков наши результаты удивили бы меньше. Историкам хорошо известно, насколько распространены заблуждение о том, что сегодня все будет иначе (перефразируя заглавие упомянутой выше книги Рейнхарта и Рогоффа) и что наши нынешние звезды исключительны. В экономике США всегда были звездные фирмы, и они всегда были крупными и производительными. Наше с Гутьерресом исследование показало, что сегодняшние звезды не достигают (пока что) вчерашних звезд.

Требуйте у звезд большего

Facebook, Apple, Google и Microsoft меньше, чем звездные компании предыдущих десятилетий. Когда их производительность увеличивается, это оказывает меньший эффект, чем подобное увеличение производительности General Motors в прошлом. Возможно, время работы аккумулятора вашего мобильного телефона увеличится, возможно, ваш ноутбук будет работать немного быстрее, возможно, вам будет проще смотреть фильмы в метро. Конечно, такие выигрыши благосостояния имеют смысл, и экономические показатели должны их учитывать. Но они не имеют значительных последствий для ВВП или ожидаемой продолжительности жизни.

Если данный вывод разочаровывает, то это связано с необоснованной шумихой вокруг этих компаний. У меня нет никаких сомнений в том, что GAFAM – это действительно впечатляющие компании, но до них такими были General Motors, General Electric, IBM и AT&T. В GAFAM нет ничего особенного, и к ним нужно относиться с тем же уважением и с той же осторожностью, как и к другим компаниям.

Если экономическая история и может преподать нам какой-либо урок, то он заключается в том, что великим компаниям необходимо бросать вызов (и это определенно относится ко всем GAFAM, включая Amazon). Мы не знаем наверняка, почему производительность замедляется. Возможно, новые идеи становится все труднее найти, как утверждают Блум и его соавторы (Bloom et al., 2017). Но наша книга предполагает, что снижение конкуренции и рост барьеров входа позволяют действующим на рынке компаниям почивать на лаврах. Нам нужно больше конкуренции. В случае интернет-фирм проблема заключается в том, чтобы найти правильные инструменты для ее создания.

Глава 14

Регулировать или не регулировать, вот в чем вопрос

Федеральной торговой комиссии следует осторожно обращаться с Google, Facebook, Twitter или любой другой технологической компанией, учитывая динамизм нашей технологической индустрии и потенциал вредного воздействия регулирования.

Джаред Полис

В 2012 году по меньшей мере тринадцать членов конгресса США направили письма в Федеральную торговую комиссию о ее расследовании деятельности Google. В некоторых письмах отражалось убеждение, что, подобно системообразующим банкам, которые слишком велики, чтобы обанкротиться, одна из пяти крупнейших технологических фирм страны слишком важна, чтобы ее деятельность можно было расследовать. Конгрессмен Джаред Полис, демократ из Колорадо, выразил обеспокоенность тем, что «применение антимонопольных мер против Google было бы прискорбно ошибочным шагом, который поставил бы под угрозу саму целостность нашей системы антимонопольного регулирования, что в конечном итоге может привести к действиям конгресса, направленным на снижение полномочий Федеральной торговой комиссии по контролю за соблюдением антимонопольного законодательства».

В предыдущей главе мы проанализировали бизнес-модели и охват так называемых GAFAM – фирм Google, Amazon, Facebook, Apple и Microsoft. Я показал, что звезды цифровой экономики не столь исключительны, как принято считать. Или, если выразиться точнее, особенности этих фирм определяются не теми причинами, о которых думает большинство людей. Они вовсе не являются столпами американской экономики. Их норма прибыли и рыночная стоимость соответствуют историческим нормам. Новость заключается в том, что они занимают меньшее место в реальной экономике, чем звезды прошлого. За исключением Amazon, новые звезды нанимают очень мало людей и очень мало покупают у других фирм.

В этой главе мы рассмотрим спорные аспекты деятельности GAFAM – лоббирование, уклонение от уплаты налогов, вторжение в частную жизнь и антимонопольные нарушения, а также степень, в которой они создают или не создают барьеры для свободного входа. Мы также проанализируем, как используются большие данные, и рассмотрим не столь очевидную роль ценовой дискриминации.

GAFAM отправляются в Вашингтон

Федеральные власти, и конгресс в частности, первоначально были очень нерешительны в отношении попыток контролировать бурно развивавшуюся отрасль новых технологий. Законодатели сопротивлялись призывам заставить онлайн-ритейлеров выплачивать налоги с продаж и, как правило, оставались в стороне, в то время как онлайн-стартапы, такие как Amazon, Google и Facebook, делали первые шаги к превращению в тех бегемотов, которыми они являются сегодня.

Сталкиваясь с относительно низким риском серьезного вмешательства со стороны Вашингтона, важнейшие технологические фирмы не следовали примеру крупных фирм из других отраслей, создававших большое лоббистское присутствие в столице. Компания Amazon, основанная в 1994 году, начала тратить деньги на лоббирование политиков в 2005 году, а Google, основанная в 1998 году, оставалась вне игры до 2006 года. Основанная в 2003 году Facebook начала инвестировать в мощное лоббирование на федеральном уровне только в 2013 году. Apple в бизнесе с 1976 года, но примерно до 2014 года придерживалась минимального подхода к лоббированию.

Однако в последнее десятилетие GAFAM начали поход на Вашингтон. Они быстро увеличили свои расходы на лоббирование, инвестировав в 2017 году около 50 миллионов долларов. Их лоббистская деятельность связана с иммиграцией, сетевым нейтралитетом, регулированием рекламы, а также с конкретными проблемами этих компаний.

На рис. 14.1 показано, что лоббистские усилия GAFAM в последнее время увеличились. Исключение, подтверждающее это правило, представляет Microsoft. В 1998 году Министерство юстиции США предъявило этому гиганту программного обеспечения обвинение в нарушении антимонопольного законодательства. Microsoft осуществляла связанные продажи веб-браузера Internet Explorer и операционной системы Windows, что, как утверждалось, явно было направлено против инновационного стартапа Netscape, который создал веб-браузер Navigator. Судебный процесс, который занял два года, напрямую угрожал Microsoft разделением на две компании. Как видно из рис. 14.1, опыт взаимодействия Microsoft с Министерством юстиции в конце 1990-х годов, по-видимому, убедил компанию в важности присутствия в Вашингтоне, с тех пор ее расходы на лоббирование были стабильно высокими.

Почему другие GAFAM вдруг почувствовали необходимость нанять лоббистов? Как мы видели в главе 9, компании обычно наращивают свои лоббистские усилия именно потому, что чувствуют угрозу или, по крайней мере, потенциальную угрозу. По мере того как доминирующие позиции GAFAM становились все более очевидными, а также принимая во внимание череду скандалов, связанных с их обращением с данными пользователей, они начали привлекать больше внимания регулирующих органов.

РИСУНОК 14.1. Расходы на лоббирование

ИСТОЧНИК: Center for Responsive Politics.

Лоббирование Amazon усилилось после приобретения сети продуктовых магазинов Whole Foods. Facebook была втянута в несколько скандалов из-за нарушения конфиденциальности данных, один из которых касался фирмы Cambridge Analytica. Waymo, подразделение Google по разработке технологий беспилотных автомобилей, столкнулось с потенциальными проблемами гражданской ответственности, наряду с другими опасениями. Google, Twitter и Facebook также были замешаны в спорном политическом таргетировании их пользователей во время президентской кампании 2016 года.

Как правило, компании стремятся приобрести влияние в Вашингтоне по одной из четырех основных причин. Первые две причины связаны с выгодами, которые они ожидают получить благодаря своим лоббистским усилиям. Они хотят либо защитить имеющиеся у них привилегии, либо убедить политиков предоставить им новые. Две другие причины связаны с расходами, которых они надеются избежать. Компании занимаются лоббизмом, чтобы убедить политиков снять существующее бремя или помешать им навязать новое.

Мы начнем с вопроса, который имеет отношение ко всем корпорациям, – c налогов. Затем мы сосредоточимся на одном особом преимуществе, которым в настоящее время обладают технологические компании, – массовой концентрации и сетевых эффектах. Мы также рассмотрим одно бремя, которого они стремятся избежать, – новые меры защиты конфиденциальности пользователей.

Платят ли GAFAM все налоги?

Нет, на самом деле GAFAM не выплачивают справедливую долю налогов, но, честно говоря, это относится и к другим глобальным фирмам. Все ведущие компании со временем начинают платить меньше налогов. На рис. 14.2 показаны налоги, уплачиваемые крупными фирмами по отношению к их операционному доходу. Эффективные ставки налога на прибыль организаций за последние десятилетия снизились. До 1980 года они составляли около 50 % операционного дохода, а затем упали до менее чем 20 %. Налоговая ставка GAFAM изменяется точно так же, как и налоговая ставка других ведущих фирм. Замечу, на случай, если это вас заинтересует, что значительное снижение в 2016 году, видное на рис. 14.2, связано с аномалией в отчетности ExxonMobil, вызванной падением цен на нефть.

Вопрос о налогообложении корпоративных доходов довольно сложен. Согласно стандартной экономической теории, облагать налогом прибыль корпораций – это плохая идея. Обычно более эффективно взимать налоги с доходов инвесторов – процентов, дивидендов и прироста капитала, – поскольку корпоративные налоги с большей вероятностью приведут к сокращению инвестиций.

РИСУНОК 14.2. Ставки корпоративных налогов. Общее обложение операционного дохода

Это в теории. А как насчет практики? Существуют эмпирические свидетельства, которые подтверждают стандартную теорию, но не полностью. В целом исследователи обнаружили негативное влияние корпоративных налогов на инвестиции, но величина этих последствий сильно варьируется в разных исследованиях. Обзор этих работ представлен Аланом Дж. Ауэрбахом (Auerbach, 2002), а Симеон Дянков и соавторы (Djankov et al., 2010) рассматривают более свежие данные. Тем не менее среди экономистов существует определенный консенсус в отношении того, что корпоративные налоги не должны быть слишком высокими и, что более важно, они должны быть универсальны и не содержать лазеек.

В последние годы основной проблемой стало уклонение от уплаты корпоративных налогов, которое по большей части является законным, но тем не менее дорогостоящим и неэффективным. Согласно исследованиям экономиста из Беркли Габриэля Зукмана, США ежегодно теряют около 70 миллиардов долларов налоговых поступлений из-за того, что корпорации переводят свою прибыль в налоговые убежища[87]. Это почти пятая часть всех доходов от корпоративных налогов. Как объясняет Зукман, почти две трети «всей прибыли, полученной за пределами Соединенных Штатов американскими транснациональными корпорациями, в настоящее время регистрируется в шести странах с низким или нулевым налогообложением: Нидерландах, Бермудских островах, Люксембурге, Ирландии, Сингапуре и Швейцарии».

GAFAM, похоже, не платят налоги по более низким ставкам, чем другие ведущие компании. Крупные фармацевтические, финансовые и промышленные компании занимаются примерно таким же выводом прибыли и уклонением от уплаты налогов, как и GAFAM.

Однако один из аспектов данной проблемы более характерен для GAFAM, так как точно установить их прибыль и ее источники труднее. Именно это делает вопрос о налогообложении GAFAM в Европе политически взрывоопасным. Одно из предложений состоит в том, чтобы исчислять налоги на основе доходов, а не отчетной прибыли. Если компания имеет высокий оборот в определенной стране, она будет платить там больше налогов, даже если она не сообщает о высокой прибыли.

В 2018 году в США был принят Закон о снижении налогов и рабочих местах, который изменил порядок налогообложения международных прибылей. Ставка корпоративного налога была снижена с 35 до 21 %. Это не такое большое изменение, если принять во внимание, что благодаря налоговым льготам и лазейкам реальная ставка налога до 2018 года была гораздо ниже 35 %. По данным Института налогообложения и экономической политики, компании из списка Fortune 500 платили среднюю федеральную налоговую ставку в размере 21,2 % в период с 2008 по 2015 год. Но закрытие лазеек и снижение установленной законом ставки, вероятно, является хорошей идеей.

Закон о снижении налогов и рабочих местах 2018 года содержит много положений, и еще слишком рано говорить о том, насколько хорошо он будет работать (некоторые ранние оценки см. в: Chalk et al., 2018). Вместе с тем этот закон повлиял на то, как фирмы отчитываются и предоставляют информацию для начисления налогов. До 2018 года у фирм был выбор – они могли либо отчитываться об офшорных доходах для их обложения по общим ставкам, либо рассматривать эти доходы как постоянно реинвестируемые за пределами США и ничего не платить. Apple решила отчитываться о большей части своих офшорных доходов, поэтому общая ставка заявленных этой компанией налогов выглядит относительно высокой. В то же время Apple упорно лоббировала, чтобы ей никогда не пришлось платить эти налоги на самом деле. Закон 2018 года признал это право положением о репатриации, согласно которому иностранные доходы должны облагаться по сниженной ставке в размере 15,5 %, что составляет менее половины общей ставки. В результате большая часть налогов, заявленных Apple до 2018 года, никогда не будет выплачена. Все крупные компании занимаются выводом прибыли, и большинство из них используют налоговые убежища, чтобы избежать уплаты налогов. Но практика заявления о налогах, которые никто не ожидает платить, представляется особенно лицемерной.

Подводя итог нашему обсуждению налогов, важно подчеркнуть, что уклонение от уплаты корпоративных налогов представляет собой явный провал государственной политики. Уклонение от уплаты корпоративных налогов в основном законно и может быть сокращено или даже устранено при минимуме политической воли. С другой стороны, уклонение богатых домохозяйств от уплаты налогов в основном незаконно и решить эту проблему сложнее.

Необходима ли концентрация в цифровой экономике?

Рынки информационных технологий отличаются высокой концентрацией. Чтобы понять преимущества концентрации для GAFAM, нужно понять принципы сетевой экономики. Если мы оставим в стороне политическую экономию и лоббирование, концентрация рынка может быть объяснена двумя экономическими силами. Первое объяснение связано с экономией от масштаба. В сфере информационных технологий постоянные издержки высоки, а предельные низки. Это старая идея, и она не специфична для информационных технологий. Экономия от масштаба характерна также для фармацевтических компаний или производителей самолетов. В информационных технологиях экономия от масштаба может быть сильнее, потому что предельные издержки распространения информации часто невелики или даже равны нулю, но это вопрос, который требует эмпирического исследования.

Второе объяснение – сетевые эффекты, или внешние эффекты (экстерналии) на языке экономистов, – более специфично для информационных технологий. Чем больше сеть, тем больше членов сети имеют возможность взаимодействовать друг с другом. В свою очередь, люди, которые не находятся в одной сети, не могут легко взаимодействовать. Основы сетевой экономики объясняются во вставке 14.1.

Сетевые внешние эффекты представляют собой форму синергии. Положительная синергия возникает, когда сумма больше, чем части. Когда две фирмы объединяются, они могут снизить свои затраты, объединив информационные системы, управление человеческими ресурсами и другие функции. Объединив технологии, они получают возможность создавать лучшие продукты.

Сами сетевые внешние эффекты бывают двух видов – прямые и косвенные. Сеть Facebook дает пример прямых внешних эффектов. Мы ценим Facebook напрямую, потому что наши друзья также зарегистрированы на Facebook. В целом прямые внешние эффекты возникают в том случае, когда мы извлекаем пользу из непосредственного контакта с другим человеком в сети.

Косвенные внешние эффекты возникают, когда присутствие других пользователей дает сети возможность предлагать востребованные нами услуги. Непосредственно связь с другими людьми в сети нас не интересует, но у нас с ними есть общие интересы. Хорошим примером является экосистема приложений, разработанных для операционной системы, будь то телефон, планшет или компьютер. Мы не планируем напрямую взаимодействовать с другими пользователями. Но когда число пользователей растет, у разработчиков появляется стимул создавать больше приложений, и мы все от этого выигрываем. В конце концов, даже если мы не ценим прямое взаимодействие с другими пользователями, мы все равно ценим их присутствие в сети. В сети с небольшим количеством пользователей будет слишком мало приложений, чтобы она была для нас привлекательной.

ВСТАВКА 14.1

Экономика сетей

При анализе сетей ключевую роль играют два понятия – экономия от масштаба и внешние эффекты.

Начнем с экономии от масштаба. Рассмотрим отрасль, в которой потребители хотят купить Y единиц товара. Для простоты представим, что совокупный отраслевой спрос Y неэластичен, то есть не зависит от средней цены товара. Например, если Y = 10, потребители хотят купить в общей сложности 10 единиц товара, хотя они предпочли бы купить их дешевле. В отрасли конкурируют N фирм. Их предельные издержки, с, одинаковы. Результатом конкуренции и относительной ценовой эластичности потребителей является наценка m и, следовательно, цена p = (1 + m) × c. Поскольку фирмы имеют одинаковые предельные издержки и одинаковую наценку, они устанавливают одинаковую цену. Мы называем это симметричным равновесием. Каждая фирма производит Y/N единиц и получает прибыль mcY/N.

Обозначим через k издержки, которые любая фирма должна понести, чтобы войти в отрасль, и предположим, что вход свободен. Свободный вход означает, что новые фирмы будут продолжать входить в отрасль до тех пор, пока они рассчитывают окупить свои издержки на вход. Поэтому при свободном входе mcY/N = k, а число фирм в отрасли задается уравнением N = mY × c/k. Элемент c/k – это отношение предельных издержек к постоянным. Мы говорим, что экономия от масштаба велика, когда велики постоянные издержки по сравнению с предельными, то есть когда невелико отношение c/k. Таким образом, большая экономия от масштаба подразумевает низкую величину N и концентрированную отрасль. Обратите внимание, что речь идет о свободном входе, где концентрация не ведет к возникновению ренты, а прибыль просто должна быть достаточно велика, чтобы покрыть издержки на вход.

Теперь перейдем к внешним эффектам. Предположим, вы принадлежите к сети, где есть h других пользователей. Сетевые внешние эффекты положительны, если ценность, которую вы получаете от сети, u(h), растет с увеличением числа пользователей, h. Теперь предположим, что есть две сети и H людей, которые выбирают, к какой сети присоединиться. В сети 1 уже есть число пользователей h₁, а в сети 2 – пользователей h₂. Представьте, что вы один из пользователей H − h₁ − h₂, которые еще не приняли решение. Ценность присоединения к сетям 1 и 2 равна u(h₁) и u(h₂) соответственно. Если h₁ > h₂ и существуют положительные внешние эффекты, вы понимаете, что u(h₁) > u(h₂). Поэтому скорее всего вы присоединитесь к сети 1. Когда ваш друг принимает решение после вас, цифры уже равны h₁ + 1 против h₂. У него еще больше шансов присоединиться к сети 1. Все остальные пользователи также выберут сеть 1. Пользователи сети 2 заметят, что их платформа непопулярна, и, когда им представится такая возможность, они также переключатся. При отсутствии какой-либо компенсирующей силы сеть 2 исчезнет, и сеть 1 станет монополией.

Однако при дифференциации услуг сетей возможно их сосуществование. Ключевая идея состоит в том, чтобы затруднить простое сравнение h₁ и h₂, предложив функции, которые по-разному оцениваются разными группами пользователей, или ориентируясь на разные группы потребителей по доходам. Именно поэтому сосуществуют сети iOS и Android, а также сети Amex, Visa и MasterCard.

В большинстве сетей прямые и косвенные внешние эффекты существуют одновременно. Например, поисковые системы и навигационные приложения, такие как Waze, становятся более точными и надежными, когда их использует больше людей.

Часто утверждается, что сегодня, в условиях нематериальной цифровой экономики, позитивная синергия и сетевые внешние эффекты распространены больше, чем раньше. Данный аргумент используется для общего оправдания высокой концентрации и доминирующих позиций. Я думаю, что это вводит в заблуждение, так как доводы в пользу широкого позитивного синергизма слабее, чем это понимается большинством людей.

Синергия существует в новой экономике, но она также существует и в старой экономике. Лидеры новой экономики, как и лидеры старой экономики до них, склонны переоценивать положительные внешние эффекты от своей деятельности. В статье Раны Форухар о гиг-экономике (gig economy) в The Financial Times за август 2018 года упоминается, что несколько лет назад Трэвис Каланик, основатель и бывший руководитель компании Uber, предоставляющей услуги агрегатора такси, заявил группе крупных предпринимателей, что мы движемся к миру, в котором через пять лет «пробки исчезнут». Что ж, если взглянуть на Нью-Йорк, этого не происходит. Согласно отчету о мобильности Департамента транспорта Нью-Йорка, средняя скорость движения автомобилей в центре города в 2010 году составляла 6,4 мили в час, а в 2017 году она составила 5 миль в час.

Матиас Коваррубиас, Герман Гутьеррес и я (Covarrubias, Gutiérrez and Philippon, 2019) изучили гипотезу экономии от масштаба и не обнаружили значительного эффекта. Используя подробные данные об американской экономике, мы оценили степень отдачи от масштаба в различных отраслях. Данный анализ мы провели отдельно за период 1988–2000 годов, а также за период 2001–2016 годов. Мы не нашли доказательств того, что за последние тридцать лет отдача от масштаба значительно возросла. Одна модель предполагает, что отдача от масштаба сегодня примерно такая же, как и в прошлом, а другая модель предполагает, что она может быть примерно на 5 % выше. Лишь немногие отрасли демонстрируют признаки отдачи от масштаба, значительно превышающей единицу.

Также нет оснований полагать, что нематериальные активы с большей вероятностью создают положительные внешние эффекты, чем материальные. Ярким примером нематериальных активов являются патенты. Сегодня много патентов регистрируется патентными троллями, с которыми связано большинство судебных разбирательств по поводу патентов. Они злоупотребляют системой и создают негативные внешние эффекты. Другой пример представляют маркетинговые исследования и реклама, или маркетинг в целом. В цифровой экономике маркетинг приобрел большее значение, при этом доля деятельности с нулевой суммой в нем выше, чем в других видах исследований и разработок, поскольку выигрыш одной фирмы напрямую связан с потерями другой.

Это не означает, что в цифровой экономике положительные внешние эффекты отсутствуют. Она действительно предлагает более широкие возможности для позитивной синергии в обмене информацией. Замечательный пример этого представляет Википедия. GitHub и Stack Overflow предлагают помощь для программистов онлайн и доступ к миллионам фрагментов кода[88]. Но идея о том, что цифровая экономика полна положительной синергии и отдачи от масштаба, которые могут быть достигнуты только за счет высокой концентрации, по меньшей мере неверна.

В чем проблема с большими данными?

За последнее десятилетие GAFAM создали значительное сетевое преимущество перед потенциальными конкурентами. Они обладают огромным количеством данных о пользователях, которые затрудняют или даже делают невозможным для конкурирующих стартапов закрепиться на рынке. Сбор данных также дает GAFAM возможность эксплуатировать своих клиентов или поставщиков.

Как заметила профессор Корнельского университета Сауле Омарова: «Если Amazon известны ваши банковские данные и активы, [что помешает им] продать вам кредит по максимальной цене, которую, как они знают, вы можете заплатить?»[89]

Отсюда возникает проблема ценовой дискриминации, объяснение которой дается во вставке 14.2. Как оценить это явление? Ответ на этот вопрос зависит от того, существует ли свободный вход на рынок или, по крайней мере, возможна ли на этом рынке конкуренция. Ценовая дискриминация может быть эффективна, в том смысле, что она максимизирует общий излишек, получаемый от всех трансакций. Когда фирма располагает всей информацией, она может предложить цену или контракт, которые являются специфичными и приемлемыми для каждого клиента. При эффективной дискриминации будут осуществлены все экономически возможные трансакции. При отсутствии дискриминации существует перекрестное субсидирование, и некоторые люди могут быть вытеснены с рынка в результате завышения цен. Однако проблема заключается в том, что монополия, обладающая полной информацией, может извлечь весь излишек. Именно этого опасается Омарова. Ключевой момент здесь в том, что при усилении ценовой дискриминации все большее значение приобретает свободный вход на рынок.

Платформы используют различные инструменты для ограничения конкуренции, которые иногда включают в себя предотвращение ценовой дискриминации. Лауреат Нобелевской премии экономист Жан Тироль (Tirole, 2017; Тироль, 2020) подчеркивает роль ценовой согласованности, также называемой условием «режима наибольшего благоприятствования». Последнее понятие представляет собой метафору, которая заимствована из международных торговых соглашений. Идея заключается в том, что платформа не позволит своим продавцам предлагать более низкие цены за пределами платформы. Сервисы онлайн-бронирования требуют, чтобы рестораны или отели не предлагали более низкие цены на своих собственных сайтах. Amazon вводит аналогичные ограничения для своих поставщиков во многих странах. American Express требует, чтобы продавец не взимал более высокую цену с потребителей, использующих карты Amex, даже если сборы Amex часто выше, чем у других платежных систем. Здесь важно, что дополнительные расходы оплачиваются клиентами, которые не используют платформу, потому что продавцы вынуждены взимать со всех одинаковую цену. Чтобы понять, почему это происходит, представьте себе экономику, в которой половина людей богаты и пользуются дорогой картой с высокой комиссией для продавцов в размере 4 %. Другая половина использует карту с комиссией в 2 %. Если бы продавцы могли взимать эту комиссию с потребителей, то товар стоимостью 100 долларов они продавали бы обычным потребителям за 102 доллара, а богатым – за 104 доллара. В обоих случаях они получили бы только по 100 долларов с каждого клиента. Если они будут вынуждены предложить всем одинаковую цену, то будут взимать с каждого 103 доллара. В среднем они по-прежнему будут получать 100 долларов за вычетом комиссии и смогут продолжить свой бизнес. Но и бедные, и богатые будут платить 103 доллара. И это еще не конец истории. Богатые, вероятно, пользуются щедрыми бонусными программами; в противном случае они бы не стали приобретать дорогие карты. Таким образом, представленный пример говорит о том, что согласованность цен заставляет бедных субсидировать богатых.

ВСТАВКА 14.2

Ценовая дискриминация

Рассмотрим рынок с двумя типами потребителей, A и B, и одной фирмой с производственными затратами c. Потребители типа A ценят товар при va > c. Потребители типа B ценят товар при vb > va.

Сначала давайте рассмотрим случай отсутствия ценовой дискриминации. Если фирма не может отличить А от В, она вынуждена предложить одинаковую цену обоим. У нее есть два варианта. Она могла бы предложить цену p = va, и все потребители приняли бы предложение и купили товар. Прибыль фирмы будет равна (va − c) × (na + nb), где na – число потребителей типа A. Но она также может предложить цену p = vb и отказаться от потребителей A. Ее прибыль составит (vb − c) × nb. Отказ от A – лучшая стратегия, когда (vb − va) nb > (va − c) na. Выбор очевиден. Слева у вас есть дополнительная прибыль от взимания более высокой цены. Справа у вас есть убыток от того, что вы не торгуете с А. Фирма с большей вероятностью откажется от потребителей типа А, когда их немного (число na мало) или когда существует большое неравенство (разница vb − va высока). Когда это происходит, потребители типа А вытесняются с рынка, а это может быть ужасно неэффективно и несправедливо.

Теперь рассмотрим случай ценовой дискриминации. Представьте, что фирма может отличить А от В. В этом случае она может предложить две цены: pa = va и pb = vb. Риск вытеснения потребителей типа А отсутствует. В этом смысле ценовая дискриминация эффективна. С другой стороны, фирма получает большой куш, так как извлекает весь излишек потребителей. Вот почему при ценовой дискриминации так важен свободный вход. В условиях дискриминации и свободного входа рынок эффективен, что в конечном итоге благотворно сказывается также и на потребителях.

Каково же решение? Вы уже догадались – свободный вход! Благодаря эффективной ценовой дискриминации и свободному входу мы можем получить двойной выигрыш. Сочетание хорошей информации и свободного входа должно привести к созданию эффективных рынков с максимальным потребительским излишком.

В этом состоит важный урок. Большие данные делают свободный вход важнее, чем когда-либо. Большие данные без свободного входа могут быть хуже, чем отсутствие больших данных вообще. Если мы не можем обеспечить свободный вход (или надежную конкуренцию), то нам лучше ограничить способность фирм собирать данные. И если мы собираемся позволить этим фирмам использовать наши данные в больших масштабах, то мы должны обеспечить свободный вход. Что неприемлемо в нынешних условиях, так это сочетание больших данных с отсутствием реальной состязательности на рынках.

Ключевым фактором состязательности в цифровую эпоху является предоставление людям прав собственности на их данные. Именно здесь конкуренция и конфиденциальность тесно переплетаются.

Большие данные и конфиденциальность

Проблемы конфиденциальности и больших данных стали главной темой новостных заголовков. В 2015 году компания Facebook заявила, что проводит строгую политику ограничения доступа посторонних к личной информации. Три года спустя она сообщила, что предоставила десяткам компаний специальный доступ к данным пользователей. В своем отчете на более чем 700 страниц, направленном в конгресс, Facebook признала, что она предоставила данные своих пользователей 52 компаниям по производству оборудования и программного обеспечения, о многих из которых ранее не сообщалось. В новый список вошли Apple, Microsoft и Amazon, а также несколько китайских компаний, включая Huawei. Facebook предоставляла данные производителям различных устройств, мобильному оператору AT&T и разработчикам процессоров, таким как Qualcomm.

В статье Дугласа Макмиллана и Роберта Макмиллана в The Wall Street Journal (8 октября 2018 года) рассказывается, что Google хранила в секрете информацию о сбое, связанном с личными данными сотен тысяч пользователей Google+. В служебной записке, подготовленной сотрудниками по правовым и политическим вопросам Google и переданной руководителям высшего звена, говорилось, что информация об этом инциденте, скорее всего, вызовет «немедленный интерес со стороны регулирующих органов».

Возможно, им не стоило беспокоиться. Американские регуляторы мучительно медленно решали эти проблемы, а их обсуждение переместилось на другую сторону Атлантики. Европейский союз сделал смелый шаг в направлении регулирования конфиденциальности в интернете, приняв Генеральный регламент о защите персональных данных (GDPR). Этот регламент, вступивший в силу в мае 2018 года, предоставляет новые права физическим лицам и налагает новые обязанности на компании.

Генеральный регламент ЕС о защите персональных данных ограничивает возможность фирм собирать персональные данные без согласия резидентов ЕС. Люди могут попросить просмотреть собранную о них информацию и потребовать, чтобы эта информация была удалена. Фирмам приходится ограничивать сбор данных и удалять те из них, которые им больше не нужны. Регламент также содержит требование о том, чтобы хранители данных своевременно уведомляли пользователей в случае их утечки[90].

Идея такого регламента смела и амбициозна, хотя его введение и вызвало большой беспорядок. Иначе и быть не могло. Это первая попытка решить чрезвычайно важный и сложный вопрос. Одна из проблем для руководителей компаний заключается в том, что законодательство не определяет, как регулирующие органы будут оценивать соблюдение требований, что затрудняет компаниям принятие решения о том, внесли ли они достаточные изменения в свою политику в отношении данных и инвестировали ли достаточно средств в модернизацию своих систем.

Меня поразила защитная реакция на обсуждение закона о конфиденциальности данных в США. Вместо того чтобы признать проблемы и предложить улучшения, многие американские комментаторы высмеивали предлагаемые меры. Я слышал, как бесчисленные юристы жаловались на то, что расплывчатые и несовершенные определения европейского регламента затрудняют соблюдение требований. Иначе говоря, они жаловались на то, что, пытаясь защитить частную жизнь полумиллиарда человек, европейцы усложняют работу нескольких сотен сотрудников компаний, отвечающих за обеспечение соответствия требованиям. Серьезно? Это не просто глупо, это еще и признак слабости.

На трудную проблему можно отреагировать двумя способами. Один из них заключается в том, чтобы ничего не делать, прокрастинировать и искать оправдания. Другой – попытаться что-то сделать, даже если кто-то жалуется, что это не идеальное решение. Все знают, что в цифровую эпоху необходим новый порядок регламентации конфиденциальности данных. Но при обсуждении европейского регламента американские регуляторы и лоббисты выступили в роли бесполезных жалобщиков, а члены Европейского парламента как новаторы. Двадцать лет назад я бы не смог предвидеть такого поворота событий. Американцам несвойственно стоять в стороне и критиковать, вместо того чтобы выйти на середину поля и начать игру.

Как поступить с GAFAM?

Проблема концентрации в отрасли высоких технологий поднимает ряд вопросов. Используют ли GAFAM свои огромные масштабы для несправедливого подавления конкуренции? Не настало ли время для их разукрупнения? Или это принесет больше вреда, чем пользы?

Начнем с того, что Google, Amazon, Facebook и Apple своим нынешним успехом в некотором смысле обязаны Министерству юстиции, которое помешало Microsoft монополизировать интернет в конце 1990-х годов. Поэтому заявления Google о том, что в антимонопольной политике нет необходимости, представляются несколько недобросовестными. Бенефициары открытой конкурентной системы часто, достигнув устойчивого положения, начинают работать над тем, чтобы закрыть эту систему и подавить конкуренцию (Rajan and Zingales, 2003; Зингалес и Раджан, 2004). Когда успешные фирмы становятся крупными, у них возникает желание влиять на проводимую политику в свою пользу и увеличивать издержки на вход для конкурентов.

Существует три варианта политики в отношении GAFAM. Перечислим эти три варианта, которые не исключают друг друга, в порядке их спорности: ограничение проводимых ими поглощений, ограничение применения ими рыночной власти и разделение этих компаний.

Необходимость ограничения поглощений небольших компаний со стороны GAFAM на настоящем этапе представляется довольно очевидной. Оглядываясь назад, можно сказать, что позволить Google купить Waze и DoubleClick или позволить Facebook купить Instagram и WhatsApp было плохой идеей. Потенциально эти стартапы могли бы бросить вызов GAFAM. Ключевыми преимуществами действующих участников рынка являются их клиентская база и финансовые ресурсы. Ключевым преимуществом стартапов является то, что их не сдерживают существующие системы и они готовы делать рискованный выбор. В случае с GAFAM еще одним их преимуществом является понимание рынка. Они находятся в лучшем положении, чтобы раньше других понять потенциал стартапа. Они могут купить его заранее, прежде чем он станет достаточно большим, чтобы его заметили. Это позволяет им избежать контроля слияний со стороны антимонопольных органов. Как правило, предварительное уведомление требуется, если:

• одна из сторон предлагаемой сделки имеет общий годовой объем чистых продаж или общие активы в размере не менее 100 миллионов долларов США, а другая сторона имеет годовой объем чистых продаж или общие активы в размере не менее 10 миллионов долларов США;

и

• в результате предстоящего слияния приобретающая сторона будет владеть акциями и активами приобретаемой стороны стоимостью более чем 15 миллионов долларов США. Приобретение голосующих ценных бумаг другой стороны на сумму менее 15 миллионов долларов США также требует отчетности, если в результате предстоящего приобретения приобретающее лицо будет владеть 50 % или более голосующих ценных бумаг эмитента, годовой объем чистых продаж или совокупных активов которого составляет 25 миллионов долларов США или более.

Заранее приобретая своих потенциальных конкурентов, GAFAM реализуют слишком большую рыночную власть. Подобные поглощения необходимо исследовать и ограничивать, но сказать это проще, чем сделать. В эпоху Интернета существует три основных способа улучшить порядок уведомления о слияниях и их регулирования.

Один из них заключается в снижении порога уведомления и расследования. Германия недавно опробовала этот подход, и результаты не обнадеживают. Эффективный порог должен быть довольно низким, что охватывает множество самых обычных слияний компаний среднего размера, которые не представляют никакого интереса для антимонопольного регулирования.

Другая идея состоит в том, чтобы использовать в качестве индикатора не доходы приобретаемой фирмы, а цену приобретения. Компания Facebook заплатила около 20 миллиардов долларов за сервис обмена сообщениями WhatsApp. Эта цена шокировала, учитывая, что компания WhatsApp в то время имела очень низкие доходы и менее пятидесяти сотрудников. Однако у WhatsApp было более 450 миллионов активных пользователей в месяц, и Facebook лучше, чем кто-либо, знала, какую угрозу это может представлять для ее собственного доминирования. Цена показала истинную экономическую важность приобретения и могла стать основой для расследования. Проблема такого подхода заключается в том, что ценами приобретения, в отличие от доходов, можно манипулировать. Фирмы могут найти способы искусственно снизить цену сделки, чтобы избежать проверки.

Третьим потенциальным способом усовершенствовать регулирования слияний могло бы стать предоставление возможности контроля за некоторыми слияниями ex post. Преимущество такого контроля заключается в том, что он позволяет использовать информацию о конкурентном эффекте слияния, которая не была доступна на момент подачи уведомления. С другой стороны, применение средств правовой защиты ex post, как правило, сопровождается большими издержками, поскольку активы уже объединены. Контроль ex post также создает правовую неопределенность. Пока еще слишком рано говорить, какая из этих идей может оказаться наиболее практичной, но мне кажется, что значимость приобретения должна определяться его ценой и что контроль ex post полезнее в быстро меняющейся бизнес-среде.

Другой вариант регулирования GAFAM вызывает несколько больше сомнений. Ограничение применения рыночной власти этими компаниями непосредственно нацелено на их доминирование на некоторых рынках. В отличие от США, которые не желали следовать по этому пути, ЕС бросил вызов доминированию на рынке европейских компаний, а также работающих в Европе американских компаний. Исследование экономиста из Йельского университета Фионы Мортон показывает, что европейские регуляторы были более активны в новых областях правоприменения, чем американские. Генеральный директорат по конкуренции Европейской комиссии занялся рассмотрением целого ряда аспектов деятельности крупных технологических фирм, таких как скидки за лояльность, доминирующие позиции на цифровых платформах и другие. Регулирующие органы в Германии и Брюсселе начали расследование деятельности Facebook, Amazon и Google в связи с их доминированием на рынке и сбором ими данных пользователей.

Чтобы ограничить чрезмерное доминирование одной сети, такой как Facebook, власти могут потребовать наличия двух характеристик – совместимости (возможности взаимодействия с другими сетями) и переносимости данных (возможность перемещения данных из одной сети в другую). Данные характеристики очень похожи на те, которые были навязаны телекоммуникационным фирмам в прошлом.

Что касается сбора данных, регулирующие органы могут ввести положение, позволяющее пользователям отказаться от горизонтального отслеживания. Сегодня Google и Facebook – единственные компании, способные отслеживать миллиарды пользователей на миллионах веб-сайтов, нравится это пользователям или нет. Именно так они поддерживают свое доминирование на рынке интернет-рекламы. Положение о возможности отказа позволит пользователям решить, хотят ли они позволить Google и Facebook отслеживать их на других веб-сайтах. Вместе с тем маловероятно, что эффективные положения о возможности отказа могут возникнуть в результате действия рыночных сил. Как объясняет Дина Шринивасан: «Во-первых, сама Facebook не позволяла и не позволяет потребителям отказаться от отслеживания за пределами сайта. Во-вторых, Facebook решила игнорировать явные запросы потребителей, использовавших опцию «не отслеживать» в своих браузерах, чтобы их не отслеживали. В-третьих, когда потребители установили блокировщики рекламы, чтобы обойти отслеживание и целевую рекламу, реакция Facebook заключалась в обходе установленных пользователями блокировщиков рекламы» (Srinivasan, 2019). Эффективное положение о возможности отказа, скорее всего потребует контроля со стороны регулирующих органов. Это повысит конкуренцию и благосостояние потребителей.

Последний вариант политики в отношении GAFAM заключается в разделении этих компаний. Данный вариант вызывает наибольшие сомнения и связан с наибольшими сложностями. Одна из проблем заключается в том, что деятельность GAFAM более интегрирована, чем деятельность AT&T. В случае AT&T существовало четкое различие между междугородними службами и местными инфраструктурными компаниями. Неясно, как осуществить разделение Amazon или Google, и не получится ли, что телега будет поставлена впереди лошади. Приоритет должен отдаваться определению норм конфиденциальности и прав собственности на цифровые данные и предоставлению клиентам эффективных положений о возможности отказа.

Антимонопольное регулирование, вероятно, потребует большего контроля ex post, чем в предыдущие десятилетия. Осуществленные в прошлом поглощения, приведшие к возникновению монопольной власти, являются естественными кандидатами на разделение. Торговые площадки также требуют сильных средств правовой защиты. В случае Apple многие недавние споры сосредоточены вокруг ее магазина приложений, где цены скрыты, а правила неясны и изобилуют конфликтами интересов. Amazon – это и рынок (платформа онлайн-ритейла), и участник рынка (со своими собственными брендами), и эта ситуация также создает конфликт интересов.

Две «уловки-22»

В случае GAFAM я вижу одну причину для оптимизма и две «уловки-22»[91], все это связано с использованием данных. Первая «уловка-22» касается больших данных и свободного входа. Как я показал ранее, большие данные могут привести к мощной ценовой дискриминации. В результате рынки станут эффективнее, но весь излишек может оказаться в карманах монополиста. Большие данные делают состязательность рынков более значимой. Загвоздка в том, что большие данные сами по себе являются барьером для входа.

Вторая проблема связана с экономическим воздействием и конфиденциальностью. Как я доказывал в предыдущей главе, одна из причин, по которой GAFAM не увеличили темпы роста экономики США, заключается в том, что их влияние меньше, чем у предыдущих поколений звездных фирм. Это приводит ко второй «уловке-22». Если основные характеристики этих компаний останутся неизменными, то и их воздействие на экономический рост останется небольшим и разочаровывающим. Но если в результате разделения этих компаний их воздействие увеличится, то они смогут существенно повлиять на совокупную производительность. Но также при этом произойдет рост проблем конфиденциальности.

В настоящее время Google и Facebook – это просто большие рекламные машины. Они разорили многие рекламные фирмы и почти все газеты. Значительного роста совокупной производительности не произошло, но возникли политические и демократические проблемы. То же самое верно и для Apple. Благодаря iPhone доступ к цифровому контенту во время путешествий стал удобнее. Само по себе это неплохо, но не влияет на совокупную производительность. Кроме того, рынок приложений для iOS непрозрачен, а конфликты интересов широко распространены.

Чтобы оказать существенное влияние на экономический рост, GAFAM или их подразделения должны улучшить работу действительно важных рынков – транспорта, энергетики и здравоохранения. Если Google действительно поможет создать рынок эффективных беспилотных автомобилей, если Facebook действительно разрушит банковскую систему, если другие цифровые технологии позволят эффективно предоставлять медицинские услуги, тогда мы увидим реальные выгоды для всей экономики.

Однако здесь возникает «уловка-22». Во всех этих случаях вопросы конфиденциальности имеют первостепенное значение. На этих новых рынках у GAFAM будет доступ к еще большему количеству персональных данных, причем гораздо более чувствительных данных, чем те, к которым они могут получить доступ сегодня. Если уже сейчас мы с трудом доверяем им те данные, которыми они располагают, то как мы отнесемся к прямой передаче данных частным компаниям из нашего автомобиля или наших медицинских учреждений?

Вместе с тем все не так безнадежно. Технологии могут помочь решить создаваемые ими проблемы. Например, искусственный интеллект также может быть использован для борьбы с хакерами и предотвращения утечек данных. Технологии могут упростить и ускорить борьбу с кибератаками. Журналист Адам Янофски, специализирующийся на новых технологиях, отмечает, что корпорации «используют машинное обучение для сортировки миллионов вредоносных файлов в поисках общих характеристик, которые помогут им идентифицировать новые атаки. Они анализируют голоса людей, отпечатки пальцев и стили набора текста, чтобы удостовериться, что их системами пользуются только авторизованные пользователи. И они ищут улики, чтобы выяснить, кто начал кибератаки, и помешать им сделать это снова»[92].

Кроме того, проблемы конфиденциальности могут быть решены при помощи конкуренции, как это показывает Дина Шринивасан (Srinivasan, 2019): «В 2007 году Facebook пыталась отказаться от своего обещания не отслеживать пользователей, а затем сделала это снова в 2010 году, но этому помешала конкурентность рынка и наличие адекватного выбора у потребителей». Только после того, как компания Facebook приобрела монопольное положение, она смогла позволить себе игнорировать проблемы конфиденциальности своих пользователей.

Хорошая новость заключается в том, что на решении этой проблемы сосредоточены самые острые умы в политических кругах. В сентябре 2018 года канцлер казначейства Великобритании создал группу экспертов во главе с бывшим председателем Совета экономических советников Джейсоном Фурманом. В авторитетном докладе этой группы рассматриваются некоторые сложные вопросы, связанные с регулированием цифровой экономики, и предлагается набор принципов для принятия политических решений (Furman et al., 2019). В политических рекомендациях доклада особое внимание уделяется «мерам по содействию мобильности данных и системам с открытыми стандартами, а также расширению открытости данных».

Новые технологии обладают потенциалом для оживления роста производительности, который они еще не реализовали. GAFAM могут сыграть здесь ключевую роль, если мы найдем способ решить проблему защиты данных. Для этого необходимо, чтобы большие данные не были препятствием для входа, а наша конфиденциальность была защищена.

Глава 15

Монопсония и неравенство

Хозяева всегда и повсеместно находятся в своего рода молчаливой, но постоянной и единообразной стачке с целью не повышать заработной платы рабочих выше ее существующего размера.

Адам Смит. Богатство народов

Существует два вида рыночной власти – монополия и монопсония. Монопольная власть более известна. Фирма обладает монопольной властью, когда она может устанавливать высокую цену на свою продукцию, потому что у ее клиентов мало других вариантов. О монопольной власти легко дать наглядное представление, что мы и сделали в этой книге, обсудив ее последствия.

Власть монопсонии возникает у фирмы по отношению к ее работникам и поставщикам, потому что у них мало других мест для продажи своей рабочей силы или своих товаров и услуг.

Когда я учился в магистратуре, монопсонической власти уделялось настолько мало внимания, что ее даже не изучали в стандартных учебных курсах. Власть монопсонии не включалась в современные экономические модели, поскольку ее считали характерной скорее для XIX века.

Однако, к моему большому удивлению, эта проблема вернулась. В США есть свидетельства растущей монопсонической власти на нескольких местных рынках труда. Кроме того, форму монопсонии, направленной больше на поставщиков, чем на потребителей, представляет власть над ценами, которой располагают интернет-платформы, а также компании, выпускающие кредитные карты.

Монопсония и монополия имеют разные источники, но их последствия для экономики в целом схожи. Представьте себе мир, где производство требует только труда – один рабочий производит одну единицу товара. Предположим, что монополия, продавая этот товар, взимает 50 %-ю надбавку к заработной плате. При конкурентной заработной плате равной одному доллару цена товара составит 1,5 доллара. Если в экономике работает 100 работников, они производят 100 единиц товара. Номинальный ВВП составляет 150 долларов, доход труда – 100 долларов, а доход от капитала – 50 долларов. Работники получают две трети ВВП, а владельцы капитала – одну треть. Но работники также являются потребителями. Каждый работник зарабатывает 1, но может купить только 1/1,5 или 2/3 единицы товара.

Теперь представьте монопсонию. Цена товара равна 1, но заработная плата снижается до 2/3 вместо 1, потому что у работников нет альтернатив трудоустройства. Обратите внимание, что в этом случае конечный результат оказывается точно таким же, как и в предыдущем. Работники зарабатывают две трети ВВП, а владельцы капитала – одну треть. Работник может купить только две трети товара, хотя в совершенно конкурентной экономике он мог бы купить его целиком.

Таким образом, на совокупном уровне монопсония и монополия имеют одинаковые последствия для уровня жизни трудящихся. Не имеет значения, повышают ли фирмы свои цены на 50 % или работодатели снижают заработную плату на 30 %. В обоих случаях покупательная способность работников на 30 % ниже, чем должна быть.

Концентрация на рынке труда

В нескольких современных исследованиях доказывается, что на американский рынок труда возвращается власть монопсонии. Идея относительно проста. Если у потенциальных работников есть выбор только между несколькими работодателями, то работодатели имеют рыночную власть над работниками и получают возможность предложить более низкую заработную плату.

Таким образом, сначала необходимо ответить на вопрос о том, насколько концентрированы рынки труда. Хосе Азар, Иоана Маринеску, Маршалл Стейнбаум и Бледи Таска (Azar et al., 2018) изучили вакансии, размещенные в интернете в 2016 году и собранные компанией, предоставляющей аналитическое программное обеспечение. Они вычислили индекс концентрации рынка труда, используя индекс Херфиндаля – Хиршмана (HHI) для каждой зоны ежедневной миграции по шестизначным федеральным стандартным кодам классификации профессий. Средний показатель HHI на рынке составил 3953, что является эквивалентом наличия на рынке 2,5 работодателей. Более половины рынков труда оказались высококонцентрированными, с показателем HHI выше 2500 – мы обсуждали в главе 2, что именно такой лимит применяют в антимонопольной политике Министерство юстиции и Федеральная торговая комиссия США. На высококонцентрированные рынки приходится 17 % занятости. Рассмотрев также иные возможные определения рынков, авторы пришли к выводу, что доля высококонцентрированных рынков никогда не составляет менее одной трети.

Следующий вопрос заключается в том, приводит ли концентрация к снижению заработной платы. Измерить это сложно, но недавние статьи показали наличие такой возможности. Экономисты Эфраим Бенмелех, Ниттай Бергман и Хюнсоб Ким (Benmelech, Nittai and Kim, 2018) изучили влияние концентрации местного рынка труда на заработную плату, используя данные Бюро переписи населения США за период с 1977 по 2009 год. Они показали, что концентрация работодателей на местном уровне возросла, при этом существует отрицательная связь между концентрацией местных работодателей и заработной платой. Это согласуется с идеей о том, что работодатели на концентрированных рынках труда обладают монопсонической властью. Более того, авторы обнаружили, что связь между концентрацией на рынке труда и заработной платой является более негативной при высоких уровнях концентрации и при низких показателях объединения в профсоюзы. Вместе с тем рост заработной платы более тесно связан с ростом производительности, когда рынки труда менее сконцентрированы.

Интересно, что авторы также обнаружили рост концентрации на тех рынках, которые больше подвержены конкуренции со стороны импорта из Китая. Товарная конкурентность на таких рынках возросла, что дает основание ожидать снижение монопольной ренты. К сожалению, концентрация могла спровоцировать увеличение монопсонической власти, тем самым компенсировав некоторые преимущества свободной торговли. Это еще один пример общего положения, высказанного мною во введении. Существует разница между внутренней и внешней конкуренцией. Необходимость поощрения внутренней конкуренции абсолютно очевидна. С иностранной конкуренцией дело обстоит сложнее.

Литература о власти монопсонии все еще находится в зачаточном состоянии, нам еще многое предстоит узнать. Существует общее согласие в том, что власть на рынке труда наносит ущерб работникам. Дэвид Бергер, Кайл Ф. Херкенхофф и Саймон Монджи (Berger, Herkenhoff and Mongey, 2019) оценивают потери благосостояния от наличия такой власти в диапазоне от 2,9 до 8,0 % потребления на протяжении всей жизни. Вместе с тем единого мнения относительно эволюции концентрации рынка труда не существует. Бергер, Херкенхофф и Монджи обнаружили, что концентрация на местных рынках труда за последние тридцать пять лет снизилась, несмотря на общее увеличение концентрации на национальном уровне. Это возвращает нас к вопросу, который мы обсуждали в главе 2, где во вставке 2.2 мы показали, что национальные индексы концентрации могут отличаться от показателей на местном уровне и давать обманчивую картину.

Вы можете подумать, что сегодня благодаря интернету концентрация на местных рынках труда имеет меньшее значение. Ариндраджит Дубе, Джефф Джейкобс, Суреш Найду и Сиддхарт Сури (Dube et al., 2018) изучили именно этот вопрос, исследовав Amazon Mechanical Turk – одну из крупнейших платформ найма и поиска работы. Онлайн-платформы облегчают поиск работы, поэтому можно было бы предположить, что они приведут к возникновению почти идеальной конкуренции. Однако авторы обнаружили удивительно высокую степень рыночной власти даже на этом большом и разнообразном спотовом рынке труда, предположив, что большая часть излишка, создаваемых этой онлайн-платформой рынка труда, захватывается работодателями.

Ограничивающие контракты

Мы уже видели, как ограничивающие контракты используются крупными больницами для снижения конкуренции на рынке медицинских услуг. Аналогичным образом крупные франчайзеры применяют ограничения в трудовых договорах для снижения конкуренции на рынке труда. Экономисты из Принстона Алан Б. Крюгер и Орли Ашенфелтер (Krueger and Ashenfelter, 2018) изучили роль ковенантов в договорах франчайзинга, которые обычно используются такими крупными фирмами, как McDonald's, Burger King, Jiffy Lube и H&R Block.

Данные ковенанты[93] предназначены для ограничения набора и найма сотрудников из других подразделений в рамках одной и той же франчайзинговой сети. Другими словами, соглашение запрещает франчайзи McDonald's в определенном регионе переманивать сотрудников из других мест. Крюгер и Ашенфелтер обнаружили, что почти 60 % контрактов крупных франчайзеров включают в себя подобные «условия о переманивании» и что они более распространены в отраслях с низкой заработной платой и высоким оборотом. Они явно снижают конкуренцию на рынке труда и, следовательно, препятствуют росту заработной платы.

Хорошая новость заключается в том, что эти проблемы на рынке труда, похоже, наконец-то привлекли некоторое внимание. Основываясь на работе Крюгера и Ашенфелтера, двадцать генеральных прокуроров штатов стали изучать положения о неконкурентном найме во франчайзинговых договорах McDonald's.

Лицензирование профессиональной деятельности

Географическая мобильность в США снижается уже тридцать лет. Сегодня работники реже перемещаются между штатами и мегаполисами, чем в прошлом. Существует несколько правдоподобных объяснений этой тенденции. Одним из них является постоянный рост числа работников, чьи профессии требуют какой-либо лицензии или сертификации (Davis and Haltiwanger, 2014).

Моррис М. Клейнер и Алан Б. Крюгер (Kleiner and Krueger, 2013) проследили исторический рост лицензирования по ряду различных источников. В результате они обнаружили, что доля рабочей силы США, охваченной законами о лицензировании отдельных штатов, выросла во второй половине XX века в пять раз, с менее чем 5 % в начале 1950-х годов до 25 % к 2008 году. В основном такое лицензирование осуществляется штатами, но если мы добавим профессии, лицензии на которые выдаются на местном и федеральном уровнях, то требующая лицензирования доля рабочей силы на 2008 год достигнет 29 %.

Рост лицензирования объясняется двумя причинами. Во-первых, увеличением за последние двадцать лет числа работников в тех профессиях, где традиционно было необходимо лицензирование. Таких профессий много в сфере здравоохранения. Но на это приходится лишь около трети прироста. В то же время, согласно данным доклада Совета экономических консультантов за 2015 год, из-за введения новых требований произошел значительный скачок числа профессий, требующих лицензирования. Расширение таких лицензионных требований объясняет две трети прироста.

Лицензирование всегда «официально» мотивируется заботами о здоровье, безопасности и защите потребителей. И иногда это оправданно. Вместе с тем зачастую для действующих участников рынка это представляет идеальный способ защитить свои рентные доходы. Действительно, они активно лоббируют расширение лицензионных требований, потому что понимают, что такие требования являются эффективными барьерами входа.

Ранее мы уже видели, что Европа снизила барьеры для входа во многие отрасли. Отчасти это снижение было вызвано отказом от ненужного лицензирования. В Европе все еще существует много неоправданных лицензий, но, по крайней мере, тенденция идет в правильном направлении. Однако в США за тот же период лицензирование возросло.

Неравенство: рост клубной экономики

В экономике США наблюдается значительный рост неравенства, и есть много способов объяснить это. Например, мы можем исследовать отдачу от образования. Такие исследования показывают, что существует тенденция ее увеличения. Это означает, что разрыв в доходах между образованными работниками (скажем, с высшим образованием) и менее образованными (скажем, бросившими среднюю школу) растет.

Также мы можем исследовать распределение доходов между капиталом и трудом. Мы показали, что доля рабочей силы в доходах сократилась, в то время как прибыль и дивиденды фирм увеличились. Концентрация акционерной собственности выше, чем концентрация человеческого капитала. При росте прибыли происходит непропорциональное увеличение доходов немногих домохозяйств, владеющих большими портфелями акций. В результате концентрация и рыночная власть усиливают неравенство.

Еще один способ решить загадку роста неравенства заключается в сравнении неравенства внутри фирмы с неравенством между фирмами. Дже Сонг, Дэвид Дж. Прайс, Фатих Гувенен, Николас Блум и Тилль фон Вахтер (Song et al., 2019) для анализа вклада фирм в рост неравенства в доходах с 1978 по 2013 год проанализировали масштабную сопоставимую базу данных работодателей и работников в Соединенных Штатах. Они обнаружили, что одна треть роста дисперсии доходов произошла внутри фирм, в то время как две трети этого роста объясняется увеличением дисперсии средних доходов различных фирм.

Вместе с тем рост неравенства между фирмами определяется не фирмами самими по себе, а скорее увеличением различий состава их работников. Изменение состава работников можно разделить на две примерно равные составляющие – возросла вероятность занятости высокооплачиваемых работников в фирмах с высокой заработной платой, при этом они стали чаще работать с другими высокооплачиваемыми работниками. Другими словами, сортировка увеличилась, а сегрегация возросла.

Авторы исследования также обнаружили, что на две трети рост внутрифирменной дисперсии доходов произошел в мегафирмах (более 10 000 сотрудников), где наблюдалось особенно высокое увеличение дисперсии доходов по сравнению с более мелкими фирмами.

Опасности власти монопсоний

Мы видели, что на рынке труда наблюдается рост власти монопсоний. Риск такого роста существует также на онлайн-платформах. Крупные платформы обладают монопсонической властью по отношению к своим поставщикам, даже если они не обладают большой монопольной властью над потребителями.

Джефф Безос однажды сказал, что «существует два типа компаний – те, которые работают, чтобы попытаться взимать больше, и те, которые работают, чтобы взимать меньше. Мы будем относиться ко вторым». И он оказался прав. Amazon не взимает с потребителей высоких цен. Вместе с тем Amazon использует большой масштаб своей деятельности для получения скидок от поставщиков и служб доставки, что увеличивает ее рыночную власть и затрудняет конкуренцию другим фирмам, которые не пользуются такими же скидками. Макроэкономические последствия власти монопсонии не так уж отличаются от последствий власти монополии. Если платформа сможет снизить цену, по которой она покупает товары, производителям этих товаров придется снизить заработную плату. Поэтому регулирующие органы должны следить за тем, чтобы скидки и другие формы монопсонической ренты не становились препятствием для входа на эти рынки.

Заключение

Если мы хотим, чтобы все осталось по-старому, нужно все поменять.

Джузеппе Томази ди Лампедуза

«Если мы хотим, чтобы все осталось по-старому, нужно все поменять», – объясняет Танкреди, племянник князя Фабрицио ди Салина, герой романа Джузеппе ди Лампедуза «Гепард», когда войска генерала Гарибальди проносились по Сицилии[94]. Это относится и к свободным рынкам. Большинство наших проблем не новы, но для того, чтобы рынки оставались свободными, мы должны постоянно адаптироваться.

Я потратил сотни часов на свои исследования и написание этой книги. Возможно, вы потратили несколько часов, читая его, или, как я обычно делаю сам, перескакивая с рисунков на таблицы и читая текст только тогда, когда данные выглядят интересными.

После стольких трудов мы, как минимум, должны были чему-нибудь научиться. Иными словами, мы должны были изменить свое представление о некоторых вещах. И у нас должно было возникнуть несколько идей о том, как улучшить нынешнее положение дел.

Я не буду приводить длинный список политических рекомендаций. Вместо этого я расскажу вам о том, что я узнал, что меня удивило и что я понял.

Что меня удивило

Я был удивлен тем, насколько хрупки свободные рынки на самом деле. Мы принимаем их как должное, но история показывает, что они скорее представляют исключение, чем правило. Свободные рынки должны дисциплинировать частные компании, но сегодня многие частные компании приобрели такое доминирующее положение, что им могут сойти с рук плохое обслуживание, высокие цены и недостаточные гарантии конфиденциальности. Всего два десятилетия назад Соединенные Штаты фактически были страной свободных рынков и лидером в области дерегулирования и антимонопольной политики. Если Америка хочет вернуть свое лидерство в этой области, она должна обратиться к своей собственной истории и заново усвоить те уроки, которые она успешно преподала остальному миру.

Действительно, чрезмерная концентрация вредит отдельным потребителям, но ее воздействие распространяется шире. Бывший министр обороны США Роберт Гейтс рассказывает в своей книге «Долг. Военные мемуары министра» (Gates, 2014), что поощрение конкуренции среди оборонных подрядчиков представляло реальную проблему. В 2015 году начальник отдела закупок Пентагона Фрэнк Кендалл объяснил, что «можно представить себе будущее, в котором у министерства будет не более двух или трех очень крупных поставщиков для всех приобретаемых нами основных систем вооружения… Для министерства подобное развитие событий нельзя считать позитивным, что должна понимать американская общественность». Родриго Каррил и Марк Дагган (Carril and Duggan, 2018) изучили слияния оборонных подрядчиков, чтобы выяснить, как структура рынка влияет на конкуренцию и затраты. Они обнаружили, что концентрация рынка в оборонной промышленности возросла за последние три десятилетия, что привело к снижению состязательности торгов и увеличению числа контрактов, которые требуют, чтобы федеральное правительство оплачивало подрядчику все понесенные расходы плюс прибыль.

Я был удивлен убедительностью доказательств в пользу конкуренции. Мы всегда знали, что конкуренция снижает цены и повышает реальную заработную плату и уровень жизни. Но эмпирические свидетельства также показывают, что конкуренция полезна для инвестиций, а также позволяют сделать вывод о том, что она способствует инновациям и росту производительности. Вместе с тем экономическая теория предполагает возможность существования чрезмерной конкуренции. Можно ожидать обнаружения таких рынков, по крайней мере, в некоторых отраслях и в некоторые периоды времени, где конкуренция оказывает отрицательное воздействие на инновации. Но у нас практически нет таких свидетельств. Почему? Это история о собаке, которая не залаяла. Я читал и обсуждал множество работ, показывающих, что конкуренция полезна для экономического роста (Buccirossi et al., 2013). Но я не видел ни одной статьи, в которой убедительно показывалось бы, что защита действующих участников рынка при помощи патентов, барьеров входа или любой другой стратегии приводит к повышению производительности. Весьма маловероятно, что если бы существовали данные, подтверждающие этот эффект, он не был бы обнаружен ни одним исследователем. Собака не залаяла, это ключевая улика. Но почему так трудно найти хотя бы отдельный пример? Я думаю, что ответ на самом деле довольно прост. Стандартная теория не полна, поскольку она игнорирует политические стимулы компаний, которые лоббируют ослабление конкуренции и воздвигают барьеры входа. Они часто преуспевают по неправильным причинам, и именно поэтому свободные рынки хрупки. Но в тех редких случаях, когда их аргументы обоснованны, их успех почти гарантирован. В результате эмпирическое распределение отраслей смещено в сторону недостаточной конкуренции, и мы почти никогда не наблюдаем отрасль на неправильной стороне кривой инноваций / конкуренции.

Я был удивлен силой и устойчивостью институтов, выходящих за пределы их первоначального замысла. Это привлекло мое внимание при сравнении Европы и США. Прожив почти одинаковое количество времени по обе стороны Атлантики, я могу сказать, что Европа сталкивается с серьезными проблемами, вероятно, более глубокими и опасными, чем те, с которыми сталкиваются США. Кроме того, за последние тридцать лет европейские страны обычно не находились в авангарде эффективной и инновационной экономической политики. Тем не менее политика ЕС в области конкуренции стала сильнее, чем политика США, и граждане ЕС от этого выиграли. Истоки этого можно проследить до разработки Единого рынка, института, в значительной степени вдохновленного лучшими умами своего времени. Здесь есть ирония. Причина, по которой потребители ЕС сегодня находятся в лучшем положении, чем американские потребители, заключается в том, что Европа приняла американские правила игры, от которых сами США отказались.

Я был удивлен масштабами и хитросплетениями финансирования политических и лоббистских кампаний в США. Хотя такое финансирование осуществляется открыто, его трудно отследить. Оно спрятано у всех на виду, сопровождаясь шумом, который необходим для правдоподобного отрицания. Институты и группы интересов создают динамичную экосистему. Институты формируют игры, в которые играют лоббисты, и сами находятся под влиянием политических решений. В чрезмерно сложных институтах часто заложена экономическая неэффективность, которая постоянно поддерживается лоббированием. В качестве примера можно привести систему здравоохранения. Как пациент и особенно как родитель маленьких детей, я, естественно, замечал сложности, издержки и вопиющую неэффективность этой системы. Но я не до конца понимал масштаб проблемы, пока не начал исследовать данные.

Я был удивлен тем, что узнал об интернет-гигантах. Как и (почти) все, я пользуюсь редактором Word для создания документов, у меня есть приятные воспоминания о моем первом MacBook, я помню, как впервые увидел продуманный дизайн домашней страницы Google, я заказываю на Amazon и общаюсь с друзьями и семьей при помощи Facebook, Instagram и WhatsApp. Исследование этих фирм помогло мне яснее понять, насколько они исключительны, а насколько нет. Это, безусловно, замечательные компании, но их воздействие на экономику далеко не так велико, как мы могли бы подумать. По крайней мере, пока. Я очень надеюсь, что они смогут воплотить свою изобретательность в вещи, которые имеют большее значение, чем твиты, таргетированная реклама и милые фотографии. Но я также убежден, что они слишком укрепились на своих рынках и нуждаются в более сильной конкуренции.

Наконец, я был удивлен разрывом между экономическими исследованиями и политикой. Экономисты любят жаловаться, что если бы только политики прислушивались к ним, экономическая политика была бы более эффективной. В этой мысли есть доля правды, но, на мой вкус, она слишком эгоцентрична. Прежде всего, как скажет вам любой экономист, имеющий некоторый опыт в области политики, экономический советник тратит большую часть своего времени, критикуя явно плохие идеи, и редко получает возможность отстаивать хорошие. Более того, есть достаточно веские доказательства того, что экономистам не удается давать своевременных рекомендаций. Очевидным примером является финансовый кризис 2008 года, когда большинство специалистов в области финансов не смогли понять существующие риски, пока не стало слишком поздно. На большинстве научных конференций в 2000-е годы преобладало мнение о том, что финансовая отрасль является движущей силой инноваций и экономического роста, и лишь немногие экономисты подвергали это сомнению. Противостояние общепринятому мнению стимулирует, но сопровождается риском. В начале 2008 года я написал статью об измерении эффективности финансов и, к своему большому удивлению, обнаружил, что на самом деле финансы не стали более эффективными. Мы обсуждали эту идею в главе 11. Это, вероятно, одна из моих самых известных работ, но потребовалось семь лет – и много отказов, – чтобы ее опубликовать (Philippon, 2015).

Экономисты также не смогли изучить и понять рост концентрации во многих отраслях, когда он начинался. Разумеется, сегодня существует богатая литература о прибыли, конкуренции и концентрации. Но, за некоторыми исключениями, которые я выделил в этой книге, ни один ученый не стал провидцем и не бросил вызов существующему положению вещей, когда такое мнение было спорным, а значит, могло принести пользу.

Те же проблемы возникают и в других областях экономической науки. Хорошим примером является торговая политика. Я рекомендую всем послушать замечательный выпуск подкаста Trade Talks, в котором участвует Пол Кругман[95]. Кругман объясняет, что теоретические модели обычно отстают от развития мировой торговли. До 1980-х годов большая часть международной торговли велась между богатыми странами и предполагала покупку и продажу продукции одних и тех же отраслей. Стандартные модели не могли этого объяснить и предсказывали торговлю различными товарами между странами с различными сравнительными преимуществами. Новые модели торговли, основанные на специализации и отдаче от масштаба, были разработаны для учета торговли между богатыми странами… как раз тогда, когда начался рост торговли с бедными странами, что хорошо объясняется более старыми моделями сравнительных преимуществ. Когда в 1990-х годах стали выступать вперед проблемы неравенства в результате международной торговли, теоретические модели не предсказывали значительных последствий, экономисты утверждали, что беспокоиться не о чем… как раз тогда, когда Китай вступил во Всемирную торговую организацию, что оказало значительное влияние на занятость и заработную плату в развитых странах. В настоящее время китайский шок остался позади и у нас меньше поводов для беспокойства о неравенстве, но общественность считает иначе.

Все это дает нам урок смирения. Экономисты потеряли доверие общества не только из-за вводящего в заблуждение популизма. Это также связано с тем, что нам часто не удается бросить вызов научному консенсусу и своевременно дать рекомендации.

Подводя итоги

Основное положение этой книги заключается в том, что за последние двадцать лет конкуренция в большинстве отраслей США снизилась. Теперь я бы хотел ответить на вопрос на триллион долларов – насколько это важно? Если быть более точным, предположим, что мы сможем устранить барьеры входа, отменить неудачные слияния и каким-то образом вернуться к тому уровню конкуренции, который был у нас в конце 1990-х годов. Насколько улучшится наше положение?

Чтобы ответить на этот вопрос, используем относительно простую модель экономики. Когда экономисты говорят о «модели», то имеют в виду набор уравнений, который представляет поведение экономических агентов. Домашние хозяйства работают, чтобы получить средства для жизни, то есть осуществляют предложение труда. Они решают, сколько сэкономить и что купить, то есть принимают решения о потреблении и сбережении. Фирмы конкурируют друг с другом за предложение товаров и услуг, которые хотят купить домашние хозяйства и другие предприятия. Они приобретают капитал, рабочую силу и промежуточные ресурсы у других фирм. Они понимают, что спрос эластичен, так как теряют клиентов, если устанавливают слишком высокие цены. Все эти решения могут быть представлены математически. Мы также можем включить решения правительства (налоги, расходы, нормативные акты) и центрального банка (процентные ставки).

Достоинство модели заключается в том, что мы можем вычислить результат всех этих решений. Мы называем этот результат макроэкономическим равновесием. Концепция равновесия важна, потому что решения взаимозависимы. Возьмем, к примеру, рынок труда. Домашние хозяйства поставляют рабочую силу, а фирмы ее нанимают. При этом фирмы нанимают рабочую силу, потому что рассчитывают продать свою продукцию, которую покупают домохозяйства, используя свой трудовой доход. Точно так же, когда мы говорим, что домохозяйства сберегают, мы имеем в виду, что они хранят деньги на своих банковских счетах или инвестируют во взаимные фонды. При этом банки и взаимные фонды являются посредниками, а не конечными пользователями. Сбережения в конечном итоге становятся кредитами, облигациями и акциями, доходность которых зависит от спроса на капитал со стороны фирм. Поэтому все решения взаимозависимы. Практическое следствие этого состоит в том, что если мы хотим понять последствия конкуренции – или ее отсутствия – нам необходимо проследить, что происходит на всех этих рынках одновременно. Вот почему нам нужна модель.

После того как мы построим модель, ключевое значение приобретет следующий вопрос – насколько велико изменение конкуренции? Давайте рассмотрим имеющиеся у нас данные. Мы видели, что прибыль после уплаты налогов увеличилась примерно на 4 процентных пункта ВВП (глава 3). Доля рабочей силы в доходах сократилась примерно на 6 процентных пунктов ВВП (глава 6). При сравнении США с Европой, мы обнаруживаем относительное увеличение наценок примерно на 10 % (глава 7), что произошло не только из-за их роста в США, но отчасти и из-за снижения в Европе.

Затем я собираюсь ввести в модель согласующийся с полученными свидетельствами эксперимент. Давайте начнем с ситуации, которая сложилась в 1990-е годы. Наценки тогда составляли 5 % от валового выпуска, то есть фирмы, устанавливая цены, добавляли 5 % к затратам на рабочую силу, капитал и промежуточные ресурсы. В экономике существовал свободный вход, поэтому эти дополнительные прибыли просто компенсировали затраты на создание бизнеса и управление им. Давайте построим единицы измерения так, чтобы ВВП составлял 100 долларов, а общий трудовой доход – 65 долларов. Доля рабочей силы составляет 0,65.

Теперь представьте, что конкуренция снижается, а свобода входа на рынок затрудняется. Бизнес получает возможность увеличить наценки с 5 до 10 %. Что произойдет далее? Спрос на капитал, рабочую силу и ресурсы снизится. Заработная плата также снизится. Воздействие на занятость зависит от готовности домохозяйств продолжать работать за более низкую заработную плату. Я использую консервативную модель, в которой домохозяйства продолжают работать[96]. В результате основными последствиями более высоких наценок окажутся более низкая заработная плата, более низкие инвестиции и более низкая производительность, в то время как занятость остается примерно такой же. Давайте детальнее рассмотрим цифры. Из-за снижения конкуренции ВВП составит всего 95 долларов, то есть на 5 % ниже. Доход рабочей силы упадет до 57 долларов. В результате доля рабочей силы в доходах составит 57/95, что равняется 0,6 и соответствует данным из главы 6. Основной капитал уменьшится на 10 %, что также соответствует разрыву, обсуждаемому в главе 4.

Давайте рассмотрим эти цифры в перспективе. ВВП США составляет около 20 триллионов долларов. Если бы мы могли сделать экономику страны столь же конкурентной, какой она была двадцать лет назад, ВВП увеличился бы на 5 % до 21 триллиона долларов. Выплаты наемным работникам составляют около 11 триллионов долларов. В конкурентной экономике они составили бы 65/57 × 11, или 12,5 триллиона долларов. Другими словами, мои расчеты показывают, что отсутствие конкуренции лишило американских работников дохода в размере 1,5 триллиона долларов. Это больше, чем весь совокупный рост их реальных доходов в период с 2012 по 2018 год. Отсутствие конкуренции стоило американским работникам шести полных лет роста доходов. По любым меркам это большие издержки.

Еще одним способом оценить важность данной проблемы является сравнение ее с другими политическими предложениями. Когда я пишу эти строки, США вступают в избирательный цикл 2020 года. Я не располагаю программами различных кандидатов, но меня удивило бы, если бы хоть один из них внес предложение на большую сумму.

Вернуться к экономике с высокой конкуренцией непросто. Те, кому выгодно отсутствие конкуренции, будут бороться за защиту своих корыстных интересов. Позвольте мне предложить несколько принципов, которые помогут вам ориентироваться в политических дебатах.

Несколько экономических принципов для XXI века

Принцип 1: Свободный вход, всегда и везде

Рынок не может быть свободным, если он не существует, поэтому монополия, безусловно, лучше, чем «зерополия». Но если рынок существует, нет никаких оснований полагать, что рента его действующих участников нуждается в активной защите, и есть много причин полагать, что обычно эта рента слишком высока. На практике стимулирование конкуренции повышает благосостояние. Как я объяснил ранее, собака избыточной конкуренции не залаяла.

Если вы верите в свободные рынки, вам нужно быть жестким со всеми. Американские политики и регулирующие органы допустили рост ограничивающих свободный вход норм как на федеральном уровне, так и на уровне штатов. Мы обсуждали свидетельства этого в главах 5, 8, 9 и 15, но наши данные, вероятно, отражают только верхушку айсберга. Консерваторы правы, утверждая, что США нуждаются в меньшем количестве правил. Но я бы уточнил – речь должна идти о таких правилах, которые препятствуют свободному входу или росту небольших фирм.

Мы также должны быть жестче с действующими участниками рынков, даже с теми, которые нам нравятся. Сегодняшние монополии – это вчерашние стартапы. Успешные фирмы всегда прекрасны, но и всегда чрезмерно велики. Успешные предприниматели – это всегда отчасти титаны, а отчасти – бароны-разбойники. Стив Джобс однажды сказал, что хочет «оставить свой след во вселенной». И он это сделал. Но это не должно мешать нам контролировать монопольную власть Apple. Средства конкурентной политики и антимонопольной защиты не являются наказанием за аморальные проступки, по крайней мере, в большинстве случаев. Они представляют собой экономические решения, которые делают экономическую систему в целом более эффективной. Фирмы имеют право пытаться превзойти своих конкурентов и даже вытеснить их из бизнеса. Регулирующие органы обязаны следить за тем, чтобы они не препятствовали свободе рынка. Но никто не должен принимать это на свой счет, это просто бизнес.

Следствие 1. На эффективном рынке предельная фирма близка к банкротству

На конкурентном рынке предельная фирма должна находиться на грани банкротства. Это следует из определения свободного входа. Фирмы продолжают входить на рынок, пока не достигают уровня безубыточности. Финансовые трудности не являются плохим знаком и никогда не должны использоваться в качестве оправдания для ослабления антимонопольной политики. Более того, банкротство не означает ликвидацию. Проблемные фирмы обычно реорганизуются. Плохая политика почти всегда следует за временным финансовым кризисом, который используется в качестве предлога для ограничения конкуренции. Авиакомпании использовали свое финансовое положение как предлог для концентрации, и американское небо превратилось в крупную олигополию.

Принцип 2. Правительство тоже может совершать ошибки

Мы живем в мире, где существует терпимое отношение к утечке наших данных из банков, компаний кредитных карт, социальных сетей, серверов электронной почты и бюро кредитных историй. Но в этом мире неприемлема сама мысль о том, что регуляторы могут совершать ошибки. Когда их дела не идеальны, пресса ставит регуляторов к позорному столбу. Неудивительно, что они осторожны. Но этого не должно быть. Мы сталкиваемся с новыми проблемами, которые требуют новых решений. Новые решения всегда связаны с пробами, ошибками и их исправлениями. Регулирование, которое никогда не ошибается, – это нулевое регулирование. Суды должны требовать от регулирующих органов соблюдения высоких стандартов, но чрезмерно трудоемкое бремя доказывания не помогает.

В вопросах экономической политики идеальное в особенности может быть врагом хорошего. Кроме того, в глобализированном мире мы должны признать ценность опыта регуляторов из различных юрисдикций. Самым известным лоббистским скандалом в Европе стал Дизельгейт[97], который показал степень коррумпированности европейских регуляторов лоббистами автомобильной промышленности. Если бы не усилия Калифорнийского совета по воздушным ресурсам и Агентства по охране окружающей среды США, европейцы пострадали бы от более высокого уровня загрязнения, а нарушители не были бы наказаны. Отметим вместе с тем, что вовсе не случайно Дизельгейт начался в США, а Генеральный регламент о защите персональных данных был принят в Европе. В обоих случаях это свидетельствует о том, что захват политиков и регуляторов произошел на национальном, но не на международном уровне.

Принцип 3: Защита прозрачности, конфиденциальности и владения данными

Конкуренция в здравоохранении, финансах, транспорте и многих других отраслях тесно связана с проблемой данных, информации и конфиденциальности. Снова и снова мы видим, что олигополии поддерживают высокие цены и избегают возмущения и суровых мер, скрывая свои сборы. Это относится к банкам, компаниям, выпускающим кредитные карты, фармацевтическим компаниям, больницам, страховщикам и интернет-платформам. Потребитель должен знать, за что он платит и почему он платит. Если же он не платит, он должен знать, какие его данные продаются.

Какими бы сложными они ни казались, у всех этих проблем есть решения. Я твердо верю, что экономические проблемы, обсуждаемые в этой книге, можно преодолеть. Однако для того, чтобы это произошло, миру крайне необходимо, чтобы американские политики вышли на поле боя. Поэтому обескураживает тот факт, что США практически не участвуют в обсуждении самых важных вопросов регулирования XXI века, то есть конфиденциальности и защиты данных. Китайское правительство проводит политику, которая нарушает права личности на неприкосновенность частной жизни и все больше напоминает Старшего брата Джорджа Оруэлла. Европейские политики делают все возможное, но они вряд ли добьются успеха без активной помощи своих американских коллег. Откровенно говоря, решение проблем конфиденциальности и защиты данных требует такого уровня знаний, которым обладают немногие учреждения за пределами США.

Экономические проблемы, которые я выделил, носят универсальный характер. Все страны должны столкнуться с ними лицом к лицу. США выделяются наличием большей власти и большей ответственности. Они также в большей степени, чем другие страны, отступили от правильного пути, возможно, потому, что начали его раньше. В истории это не первый случай, когда страна пренебрегает тем, что стало основной причиной ее величия. Римская и Китайская империи просуществовали столетия, но распались, когда их лидеры забыли принципы, на которых эти империи были построены. Siglo de Oro – золотой век Испании – прекратился из-за непотизма, а также политической и религиозной нетерпимости. Голландцы смогли бросить вызов могуществу испанской империи, а их республика стала ведущей морской и экономической державой XVII века, движимой творчеством, предпринимательством и международной открытостью. Однако они уснули за рулем торговли, вступили в войну с соседями и позволили Англии стать центром иностранных инвестиций и инноваций. И эта история продолжается. Великие державы поднимаются, становятся самодовольными – или жадными – и падают.

Хорошая новость для США состоит в том, что для них этот процесс, по крайней мере в историческом плане, только начался, а институты, которые могут остановить падение, никуда не исчезли. Да, США пренебрегли своими свободными рынками, но у них есть возможность исправить свои ошибки. Да, проблемы, связанные с большими данными и конфиденциальностью, сложны, но точно так же, как в прошлом Европа обращалась к США за идеями об улучшении конкуренции, теперь США могут обратиться к Европе, чтобы научиться защите конфиденциальности потребителей.

И, наконец, да, в политике слишком много денег и слишком много давления со стороны групп особых интересов, затуманивающих суждения законодателей и регулирующих органов. Это может быть самой трудноразрешимой проблемой, с которой мы сталкиваемся, хотя бы потому, что она может привести к тому, что принятие решений по возвращению свободных рынков может быть сорвано. Но есть много примеров стран с развитой экономикой, управляемых законодателями, которым не приходится тратить по тридцать часов в неделю на сбор пожертвований.

США и раньше преодолевали серьезные проблемы. Вот уже более века эта страна находится на переднем крае инноваций, как частных технологических, так и политических и социальных инноваций. Американские рынки могут и должны вернуть себе свободу.

Приложение

А. Отраслевые классификации: NAICS и ISIC

Если я спрошу вас, кто является конкурентами торговой сети Sears, то вы быстро назовете Walmart, Amazon и некоторых других. Полон ли этот список? Как определить все предприятия, принадлежащие к одной отрасли? Экономисты и статистики любят создавать классификации. Мы классифицируем фирмы по отраслям, а отрасли – по секторам. В этом приложении я расскажу об основных отраслевых классификациях.

Что такое отрасль? Как мы относим фирмы к разным отраслям? Нам нужно ответить на эти основные вопросы, если мы хотим изучать фирмы и отрасли. Например, чтобы вычислить долю рынка фирмы, нам сначала нужно определить, в какой отрасли она работает (а затем выяснить ее физическое местоположение и другие характеристики).

При изучении США мы используем Североамериканскую систему отраслевой классификации (North American Industry Classification System – NAICS). Она была разработана совместно США, Канадой и Мексикой в 1997 году, заменив старый Стандартный отраслевой классификатор (Standard Industrial Classification – SIC). NAICS делит экономику на двадцать секторов, а каждый сектор делится на отрасли. В табл. A.1 описаны некоторые важные секторы экономики США.

Цель классификации состоит в том, чтобы сгруппировать экономические единицы (фабрики, заводы, магазины) со сходными производственными процессами. Например, информационный сектор NAICS включает в себя деятельность по преобразованию и распространению информации: телерадиовещание, издательскую деятельность (книги, газеты, журналы), кинопроизводство и так далее. Сектор профессиональных, научных и технических услуг NAICS охватывает виды деятельности, в которых основной вклад вносит экспертное знание (человеческий капитал): юристов, архитекторов и дизайнеров интерьеров, инженерные службы, рекламные агентства и так далее. Промышленный сектор далее делится на 86 отраслей с четырехзначными кодами. Розничная торговля разделена на 27 отраслей, а профессиональные услуги – только на девять.

Walmart относится к розничной торговле, что соответствует коду 452 по 2012-NAICS-3 (розничная торговля в неспециализированных магазинах) и коду 4529 по NAICS-4 (прочая розничная торговля в неспециализированных магазинах), который отличается от кода 4521 (розничная торговля в универмагах). Amazon также классифицируется как розничная торговля, но с кодом 454 (розничная торговля вне магазинов) и 4541 (розничная электронная и почтовая торговля).

Осуществление отраслевой классификации представляет сложную задачу с несовершенными результатами. Например, деятельность IBM первоначально относилась к производству компьютеров (334), а затем эта компания перешла к профессиональным услугам (541). Однако в некоторых базах данных коды IBM остаются неизменными с 1950 года. Как NAICS учитывает тот факт, что многие крупные компании работают в разных отраслях? По сути, этот классификатор делит их на части. Как правило, NAICS классифицирует отдельные предприятия, которые физически находятся в определенном месте – фабрики, заводы, магазины, гостиницы, кинотеатры, авиационнные терминалы и так далее. Предприятие – это наименьшая операционная единица, о которой имеются данные о затратах (численность работников, заработная плата, материалы, капитал) и выпуске. Выпускаемая продукция может быть продана или предоставлена материнской компании. NAICS представляет довольно продвинутую систему. Например, магазин, расположенный в гостинице, учитывается как отдельное предприятие, которое относится к розничной торговле, в то время как сама гостиница относится к деятельности по предоставлению мест временного проживания. В сфере транспорта или телекоммуникаций к предприятиям относятся обособленные подразделения, терминалы и станции. Компании часто владеют несколькими предприятиями и, следовательно, участвуют в более чем одной отрасли NAICS. NAICS предусматривает конкретные правила, касающиеся вертикальной интеграции (например, сталелитейный завод, который производит сталь, а также стальное литье) и совместного производства (автосалон, который как продает, так и ремонтирует автомобили).

ТАБЛИЦА П.1.

Классификация NAICS важнейших секторов экономики США

Наконец, при сравнении США с другими странами используется разработанная ООН Международная стандартная отраслевая классификация (International Standard Industrial Classification – ISIC). Принципы, лежащие в основе ISIC, аналогичны принципам NAICS. При создании NAICS США, Канада и Мексика пытались так классифицировать отрасли, чтобы по двузначному коду они соответствовали отраслям ISIC. Однако некоторые различия остаются, особенно когда мы используем детализированные определения.

Б. Измерение реального роста ВВП

Номинальный ВВП США является показателем рыночной стоимости товаров и услуг за определенный год в текущих ценах. Недостаток этого показателя связан с произвольностью базового уровня цен. В 2017 году номинальный ВВП США составил 19,5 триллиона долларов. Это если измерять его в долларах, а если измерять в центах, то получится 1950 триллионов центов. Это другое число, которое, разумеется, отражает ту же экономическую реальность. Таким образом, нам необходимо найти способ отделить понятие реального ВВП от понятия ВВП в какой-либо произвольной расчетной единице.

Предположим, что есть два товара, a и b. Их количества, произведенные в год t, равны qa,t и qb,t, а цены – pa,t и pb,t. Номинальный ВВП тогда вычисляется по следующей формуле:

Yt = pa,t qa,t + pb,t qb,t.

Если бы одни и те же товары и услуги продавались каждый год по одним и тем же ценам, мы для проведения значимых сравнений могли бы использовать номинальный ВВП. Но все меняется – меняются цены, одни товары появляются, а другие исчезают. Мы обсуждали вопрос о новых товарах ранее, в главе 2. Идея реального ВВП состоит в том, чтобы исключить при расчетах влияние цен. На практике применяется два способа это сделать.

Реальный ВВП в неизменных ценах

Традиционный способ определения реального ВВП состоит в том, чтобы принять определенный год за базовый и использовать цены этого года, года 0. Мы можем рассчитать ВВП в году t, используя цены года 0:

Yt,₀ = pa,₀ qa,t + pb,₀ qb,t.

Здесь Yt,₀ – это показатель реального ВВП в ценах базового года. Он определяет, каким был бы ВВП в году t, если бы все цены остались такими же, как в году 0. Подобный индекс, основанный на неизменных ценах (или весах) базового периода, называется Индексом Ласпейраса.

Отношение Yt,₀/Y₀ определяет реальный рост между годом 0 и годом t. Данный подход использовался в США до 1996 года. Преимущество этого подхода заключается в его простоте, но у него есть значительный недостаток – значение «реального роста» зависит от произвольного выбора базового года. Например, темпы роста экономики США в 1998 году составили 4,5 %, если принять 1995 год за базовый, но 6,5 % при использовании цен 1990 года, 18,8 % при использовании цен 1980 года и 37,4 % при использовании цен 1970 года (Whelan, 2000). Эта проблема известна как вызванное замещением систематическое отклонение, и она возникает, когда с течением времени происходят большие изменения относительных цен.

Цепные индексы

Проблема индекса с постоянной базой сравнения связана с устареванием цен. Так почему бы нам не использовать прошлогодние цены? В этом состоит идея цепных индексов:

Yt,t−₁ = pa,t−₁ qa,t + pb,t−₁ qb,t.

Здесь ВВП этого года рассчитывается с использованием цен прошлого года, поэтому экономический рост может быть определен следующим образом:

gtL = Yt,t−₁/Yt−₁.

Темп роста gtL представляет собой рост по Ласпейрасу с прошлым годом в качестве базового. Примерно так реальный экономический рост рассчитывается в настоящее время. Вместе с тем на практике применяется несколько более совершенный метод, в котором периоды t − 1 и t рассматриваются более симметрично. Поэтому ВВП за период t − 1, используя цены t, определяется как Yt−₁,t = pa,t qa,t−₁ + pb,t qb,t−₁.Затем рост вычисляется следующим образом:

gtP = Yt/Yt−₁,t.

Это так называемый Индекс Пааше. Две эти разные оценки роста вполне разумны, так почему же не использовать их среднюю геометрическую величину? Такой метод применяется Бюро экономического анализа Министерства торговли США для определения реального экономического роста на основе Индекса Фишера:

Именно на основе этой формулы вычисляются цифры, которые вы слышите каждый квартал, когда Бюро экономического анализа публикует свою оценку темпов роста ВВП.

В. Реальный обменный курс и эффект Балассы – Самуэльсона

Существует два типа обменных курсов – это обменный курс валютного рынка и соотношение валют по паритету покупательной способности (ППС), основанное на местных ценах (по данным Программы международных сопоставлений (International Comparisons Program – ICP) или в соответствии с Индексом бигмака). Прежде чем мы сможем начать сравнивать цены в разных странах мира, нам нужно сделать паузу и подумать о том, как определяются обменные курсы. Теория паритета покупательной способности гласит, что в долгосрочной перспективе обменный курс корректируется таким образом, что для корзины товаров действует закон единой цены (см. главу 7). Какова связь между теорией паритета покупательной способности и законом единой цены? Закон единой цены применяется к индивидуальным товарам (например, паре обуви), а теория паритета покупательной способности – к общему индексу цен (цене корзины товаров). Очевидно, что если закон единой цены действует для каждого товара, то теория паритета покупательной способности будет действовать для корзины этих товаров. При наличии отдельных отклонений цен на некоторые товары, теория паритета покупательной способности может достаточно хорошо работать для корзины в среднем. Итак, давайте представим себе репрезентативную корзину товаров, продаваемых как в Европе, так и в США. Эта корзина может включать продукты питания, автомобили, электронику и так далее. Если PUS – это стоимость данной корзины в долларах в США, а PEU – стоимость той же корзины в евро в Европе, то, согласно теории паритета покупательной способности, рыночный курс евро / доллара должен тяготеть к курсу по ППС:

EPPP = PUS / PEU.

Подтверждается ли теория паритета покупательной способности на практике? Это пример классической разочаровывающей истории с наполовину пустым стаканом. В краткосрочной перспективе обменные курсы изменяются по многим, по-видимому, случайным причинам, в значительной степени не связанным с относительными ценами. При этом местные цены медленно приспосабливаются к изменениям номинальных обменных курсов. Теория паритета покупательной способности может объяснить обменные курсы только в долгосрочной перспективе. Но даже в этом случае ее подтверждение довольно слабо в том смысле, что цены на аналогичные корзины могут оставаться существенно разными в течение длительного времени.

РИСУНОК П.1. Номинальный и реальный обменный курс. Реальный обменный курс – это отношение номинального курса к ППС. Когда реальный обменный курс меньше единицы, евро недооценено. Исходя из этого, евро было несколько переоценено в 2007–2008 годах и несколько недооценено после 2015 года. Волатильность представляет собой стандартное отклонение временного ряда.

Реальный обменный курс

Вместе с тем данные подтверждают, что теория паритета покупательной способности способна прогнозировать эволюцию обменных курсов – если цены в стране высоки, то ее валюта имеет тенденцию обесцениваться. Для количественной оценки отклонений евро от ППС используется реальный обменный курс, который определяется следующим образом:

RER = EMARKET / EPPP.

При помощи этого понятия теорию паритета покупательной способности можно сформулировать следующим образом – реальный обменный курс в долгосрочной перспективе должен стремиться к 1. США и 19 стран еврозоны сравниваются на рис. П.1, где показаны номинальный и реальный обменные курсы евро по отношению к доллару. В 2017 году курс евро по ППС составлял 1,33 доллара, а рыночный курс – 1,13 доллара. Соответственно, реальный обменный курс составлял 0,84. Согласно теории, реальный обменный курс должен увеличиться, то есть в ближайшие годы евро должен укрепиться (или, что эквивалентно, доллар должен обесцениться).

Обратите внимание, что реальный обменный курс ненамного менее волатилен, чем номинальный. Волатильность рыночного курса составляет 0,17 доллара, а для реального обменного курса по ICP – 0,12. В краткосрочной перспективе изменение относительных цен слабо отражает изменение рыночного курса.

Эффект Балассы – Самуэльсона

В богатых странах выше уровень заработной платы, поэтому местные цены там также выше. Данное обстоятельство называется эффектом Балассы – Самуэльсона. Многие товары и услуги не участвуют в международной торговле (например, услуги парикмахерских), а цены на торгуемые товары отражают издержки на их сбыт внутри страны (затраты на рабочую силу и аренду коммерческой недвижимости). Первым это продемонстрировал Баласса в своей статье 1964 года, показав, что у валют богатых стран обменный курс, как правило, выше, чем у бедных. Цены в богатых странах выше, чем можно было бы предсказать, основываясь на уровне рыночных обменных курсов. Это согласуется с примером со стрижками, который мы привели в начале главы 7.

Сорок пять лет спустя те же данные были проанализированы Ангусом Дитоном и Аланом Хестоном (Deaton and Heston, 2010), которые подтвердили наличие эффекта Балассы – Самуэльсона. На большинстве развивающихся рынков соотношение рыночных обменных курсов и ППС местных валют по отношению к доллару США составляет от 2 до 4, поскольку неторгуемые товары и услуги дешевы в странах с низким уровнем дохода, хотя цены на торгуемые товары (автомобили и тому подобное) в целом схожи. Эти различия означают, что при оценке на основе ППС развивающиеся страны богаче, чем на основе рыночных курсов. Кстати, это означает, что мир выглядит несколько менее неравным, когда мы смотрим на него с точки зрения ППС.

Давайте начнем со сравнения цен и заработной платы в разных странах.

Первая панель на рис. П.2 показывает, что, как и ожидалось, номинальные цены и заработная плата пропорциональны по странам – наклон линий на левой панели равен единице. На второй панели показан эффект Балассы – Самуэльсона – реальные обменные курсы выше в странах, где выше реальная заработная плата. Очевидно, что, с одной стороны, заработная плата объясняет многие различия в ценах, как это и предсказывает теория ценообразования.

С другой стороны, данные также показывают значительные различия в реальных обменных курсах между странами с аналогичным доходом на душу населения. Это согласуется с примером Ferrari, приведенным в главе 7, в котором различие цен объясняется различием наценок. Стоит отметить, что многие проблемы возникают, когда мы используем индексы цен для сравнения стоимости жизни в разных странах, как это показано в работе Дитона и Хестона (Deaton and Heston, 2010). Наиболее серьезны эти проблемы при сравнении стран с разным уровнем дохода и развития, а также стран со значительными климатическими различиями, потому что многие товары потребляются в одних странах и не потребляются в других. Например, в Азии рис входит в типичную потребительскую корзину, а в Африке не входит. Это затрудняет определение общей корзины, расчет индекса относительных цен и применение ППС. Относительное значение затрат на отопление и кондиционирование воздуха может быть совершенно разным для людей, живущих в Рейкьявике, Исландия, и в Вашингтоне, округ Колумбия. Однако в этой книге мы сравниваем США и Европу, а для этих регионов можно предположить, что предпочтения и доступные товары относительно схожи.

РИСУНОК П.2. Цены и заработная плата в 2015 году. (Слева): Логарифм ППС по сравнению с логарифмом номинальной заработной платы.(Справа): Переменные масштабируются по рыночному обменному курсу, логарифм реального обменного курса по сравнению с логарифмом реальной заработной платы.

В более широком смысле, экономисты показали значение приспособления цен к конкретным рынкам. Например, Джордж Алессандрия и Джозеф П. Кабоски (Alessandria and Kaboski, 2011) обнаружили, что «отклонения от закона единой цены для торгуемых товаров являются важным источником нарушений абсолютного ППС в разных странах… один и тот же товар, отправляемый американскими экспортерами из одного и того же порта в США, поставляется в страны с низким уровнем дохода по более низким ценам. Значение приспособления цен к конкретным рынкам примерно в два раза важнее, чем значение цен на любые местные неторгуемые ресурсы, такие как затраты на сбыт, для объяснения различий цен на торгуемые товары в разных странах».

Г. Корректировка качества финансовых услуг

Изменения характеристик заемщиков требуют корректировки, в зависимости от их качества, валовых затрат на финансовое посредничество. Например, корпоративное финансирование наряду с выпуском коммерческих ценных бумаг для компаний «голубых фишек» включает в себя привлечение капитала для высокотехнологичных стартапов. В этих двух видах деятельности требования к мониторингу на один доллар посредничества явно различаются. Аналогична ситуация и с финансированием домашних хозяйств. Кредитование бедных домохозяйств обходится дороже, чем богатых, при этом доступ к кредитам в последние годы получили относительно бедные домохозяйства. Проанализировав Обследование потребительских финансов, Кевин Б. Мур и Майкл Г. Палумбо (Moore and Palumbo, 2010) обнаружили, что в период с 1989 по 2007 год доля домохозяйств с положительным балансом задолженности увеличилась с 72 до 77 %. Это увеличение сосредоточено в нижней части распределения доходов. Для домохозяйств, по доходам относящихся к процентилям 0–40, доля непогашенных кредитов в период с 1989 по 2007 год увеличилась с 53 до 61 %. Вместе с тем наличие подобной тенденции изменения соотношения заемщиков высокого и низкого качества вызывает проблемы измерения.

РИСУНОК П.3. Валовые удельные затраты на финансовое посредничество и корректировка качества. Корректировка качества учитывает изменения в характеристиках фирм и домашних хозяйств. Диапазон данных: 1886–2015 годы.

ИСТОЧНИК: Philippon, 2015.

Поэтому я проанализировал эволюцию затрат на финансовое посредничество с учетом корректировки качества (Philippon, 2015). Результаты этого исследования показаны на рис. П.3. Скорректированные по качеству затраты ниже валовых затрат, поскольку скорректированные по качеству активы несколько больше валовых. Разрыв между этими двумя рядами увеличивается, когда появляются новые фирмы и когда происходит кредитная экспансия с большой маржой (то есть новые заемщики). Однако даже с учетом скорректированного ряда мы не видим значительного снижения удельных затрат на посредничество с течением времени, по крайней мере до самого недавнего времени.

Таким образом, корректировка качества финансовых услуг не объясняет, почему они так дороги. Удельные затраты подобной величины были обнаружены также Гийомом Базо (Bazot, 2013) для других крупных стран (Германия, Великобритания, Франция, Япония).

Глоссарий

Амортизация (depreciation). Сумма износа и устаревания основного капитала, используемого в производстве; также называется потреблением основного капитала.

Антимонопольное законодательство (antitrust laws). Законы, направленные на поощрение конкуренции и предотвращение монополизации. В США антимонопольное законодательство называется антитрестовским, так как в конце XIX века крупные компании организовывали «тресты» для подавления конкуренции. Тремя основными антитрестовскими законами в США являются Закон Шермана (1890), Закон о Федеральной торговой комиссии (1914) и Закон Клейтона (1914).

Барьеры на вход (barriers to entry). Препятствия, затрудняющие проникновение новой фирмы на рынок. Барьеры могут возникать из-за технологий (критически важных активов), из-за регулирования (например, лицензионные требования) или из-за стратегического поведения действующих участников рынка. См. также Легкость входа.

Валовый внутренний продукт – ВВП (gross domestic product – GDP). Общая стоимость всех конечных товаров и услуг, произведенных внутри страны за определенный год. См. также ВВП на душу населения, Номинальный ВВП, Реальный ВВП.

ВВП в постоянных ценах (constant price GDP). См. Реальный ВВП.

ВВП на душу населения (GDP per capita). Валовый внутренний продукт, деленный на население. Например, ВВП США в 2018 году составил 20,5 триллиона долларов. Население США составляло около 327 миллионов человек. Таким образом, ВВП США на душу населения составил 62 700 долларов.

Вертикальное слияние (vertical merger). Слияние, которое происходит между фирмами на разных уровнях одной производственной цепочки. См. также Горизонтальное слияние.

Вертикальные ограничения (vertical restraints). Ограничения, согласованные фирмами, находящимися на разных уровнях процесса производства и распределения, в отличие от горизонтальных ограничений, соглашение о которых заключают фирмы, действующие на одном рынке. Вертикальные ограничения включают в себя соглашения о максимальных или минимальных ценах перепродажи, соглашения о принятии возвратов продуктов, связывающие контракты, в которых доступ к продукту требует покупки другого, эксклюзивные соглашения не покупать у конкурентов и так далее. За последние пару десятилетий американские суды стали более терпимыми к таким ограничениям.

Внешний эффект (externality). Затраты или выгоды, понесенные или полученные тем, кто этого не планировал. Британский экономист Артур Сесил Пигу утверждал, что правительство должно вводить налоги для исправления отрицательных внешних эффектов, примером чего является налог на выбросы углекислого газа, призванный решить проблему изменения климата. См. также Сетевые внешние эффекты.

Выручка (revenues). Верхняя строка отчета о прибылях и убытках фирмы. Также известна как чистые продажи.

Горизонтальное слияние (Horizontal merger). Слияние между конкурентами на одном уровне производства и распределения товара или услуги. Может сопровождаться вызванными односторонними последствиями в результате исчезновения конкуренции между продуктами объединенных фирм, а также последствиями скоординированных действий в результате снижения конкуренции с другими производителями на том же рынке. См. также Вертикальное слияние.

Диверсификация (diversification). Метод управления рисками путем инвестирования в различные фирмы, отрасли и страны; а также изысканное наименование практики не класть все яйца в одну корзину.

Доля рабочей силы (labor share). Доля ВВП, приходящаяся на труд, а не на капитал. Доля рабочей силы обычно составляет от 0,6 до 0,7, в зависимости от особенностей расчетов.

Доход (income). Для домашних хозяйств – сумма трудовых доходов и доходов от капитала. Для фирм см. Рентабельность продаж, Норма прибыли.

Дуополия (duopoly). Олигополия с двумя доминирующими фирмами.

Закон единой цены (law of one price). Гипотеза, в соответствии с которой одинаковые товары в разных странах должны продаваться по одной и той же цене, выраженной в единицах одной валюты. Выполняется с большей вероятностью, когда затраты на доставку и сбыт товаров невелики.

Запрет на перенаправление клиентов (anti-steering). Положение контракта, которое запрещает фирмам направлять своих клиентов к тем или иным поставщикам товаров и услуг. Компании, выпускающие кредитные карты, запрещают продавцам направлять потребителей к поставщикам карт с более низкими трансакционными сборами. Больницы запрещают страховщикам направлять пациентов к более дешевым поставщикам медицинских услуг. Напротив, регламентирующая работу ипотечного рынка норма не позволяет кредиторам направлять заемщиков на получение дорогостоящих кредитов.

Захват регулирующих органов (regulatory capture). Влияние или подчинение представителями отрасли или группы интересов государственного органа, призванного регулировать эту отрасль.

Злоупотребление доминирующим положением (abuse of dominance). Использование рыночной власти доминирующей фирмой таким образом, чтобы ограничить конкуренцию, устранить существующего конкурента или воспрепятствовать появлению новых конкурентов. Это сложная и противоречивая идея, и ее определение отличается в разных юрисдикциях. Американские регуляторы предпочитают говорить о монополизации.

Концентрация (concentration). Равновесное распределение рыночных долей, возникающее в результате входа на рынок и роста новых фирм, а также выхода и слияния существующих фирм. Концентрация может быть измерена либо как доля рынка ведущих n фирм (CRn, с n = 4, 8…), либо с помощью Индекса Херфиндаля – Хиршмана (HHI).

Коэффициент асимметрии (skewness). Мера асимметрии распределения вероятностей случайной величины вокруг ее среднего значения. Для симметричного распределения коэффициент асимметрии равен 0. Отрицательное значение коэффициента означает, что график функции распределения имеет толстый хвост слева – большие негативные события более вероятны, чем положительные. При положительном коэффициенте график функции распределения имеет толстый хвост справа – большие положительные события более вероятны, чем отрицательные.

Коэффициент выплаты (payout rate). Отношение потока дивидендов и выкупа акций к запасу капитала.

Коэффициент Тобина (Tobin’s q). Отношение рыночной стоимости фирмы к восстановительной стоимости ее капитала.

Кривая спроса (demand curve). Нисходящая линия, показывающая взаимосвязь между ценой товара или услуги и его количеством, которое покупатели могут и хотят приобрести по определенной цене.

Легкость входа (ease of entry). Концепция антимонопольного регулирования, которая применяется при одобрении слияний для оценки способности будущих конкурентов существенно ограничивать действия объединенной фирмы. Предполагает учет фактора времени (менее двух лет для планирования входа на рынок и оказания значительного на него воздействия), вероятности (прибыльности при ценах до слияния) и достаточности (адекватности знания рынка и наличия финансовых ресурсов для противостояния агрессивному ценообразованию объединенной фирмы).

Лидерство через убытки (loss-leader pricing). Стратегия фирмы, которая предлагает товар по цене несколько ниже себестоимости, чтобы привлечь потребителей и стимулировать продажи других, более прибыльных товаров и услуг.

Ликвидный актив (liquid asset). Актив, который без затрат может быть обращен в денежные средства.

Лоббирование (lobbying). Деятельность, направленная на воздействие на политиков и должностных лиц. Может быть благотворна, когда связана с обменом важной информацией между бизнесом, регулирующими органами и политиками, но также может быть связана с поиском ренты и даже привести к коррупции.

Монопольная власть (monopoly power). Рыночная власть одной фирмы, даже если у нее есть несколько конкурентов. См. Чистая монополия.

Монопсоническая власть (monopsony power). Ситуация, в которой рыночной властью обладает покупатель. Например, фирма, являющаяся единственным крупным работодателем в городе.

Моральный риск (moral hazard). Ситуация, в которой предоставление страхования или социальной защиты приводит к снижению усилий или более рискованному поведению. Например, страхование по безработице или инвалидности может снизить индивидуальные стимулы к работе.

Неблагоприятный отбор (adverse selection). Ситуация, в которой некоторые участники рынка пользуются частной информацией, которой нет у других участников. Информация может быть об истинном качестве товара (например, подержанных автомобилей), истинном риске деятельности или истинной стоимости актива. Например, информированные трейдеры попытаются продать свои акции, когда раньше других узнают о проблемах компании. Сильный неблагоприятный отбор, когда все участники рынка не доверяют мотивам друг друга, может привести к разрушению рынка.

Номинальный ВВП (nominal GDP). Валовой внутренний продукт, выраженный в местных валютах (долларах, евро, юанях и так далее). При помощи рыночных обменных курсов может быть выражен в общей валюте (обычно в долларах США).

Норма прибыли (profit rate). Отношение дохода за вычетом амортизации к запасу капитала на начало года.

Ограничивающий контракт (restricted contract). Контракт между фирмами, поощряющий антиконкурентное поведение. См. также Запрет на перенаправление клиентов.

Операционный доход (operating income). Основной показатель текущего финансового состояния фирмы, определяемый как продажи (выручка) за вычетом себестоимости реализованной продукции, а также продажных, общих и административных расходов. Подобно прибыли до уплаты процентов и налогов (Earnings Before Interest and Taxes – EBIT), этот показатель игнорирует налоги и процентные платежи. Однако EBIT также включает и неоперационные доходы.

Ошибка эндогенности (endogeneity bias). Когда люди проявляют активность и реагируют на окружающую среду, результатом является ошибка эндогенности. Например, люди обращаются к врачу, когда заболевают, компании инвестируют, когда уверены в спросе на свою продукцию, корпорации лоббируют, когда им есть о чем попросить или когда они чувствуют угрозу. Эндогенность затрудняет, а иногда делает невозможной интерпретацию корреляций, что представляет фундаментальную проблему эмпирических исследований.

Паритет покупательной способности – ППС (purchasing power parity – PPP). Аналитический инструмент, используемый для сравнения уровня жизни в разных странах исходя из цен на определенную корзину товаров и услуг. ППС может применяться для определения валютных курсов и сравнения реальных доходов на душу населения. Частным случаем ППС является Индекс бигмака, вычисляемый на основе цен на сэндвичи «Бигмак».

Потребление основного капитала (consumption of fixed capital – CFK). См. Амортизация.

Промышленная революция (Industrial Revolution). Быстрые значительные изменения в экономике, вызванные массовым развитием технологий. Успех Первой промышленной революции был связан с механическим производством. Она началась в Британии около 1780 года с механизации прядильного производства и продолжилась в металлургии с использованием энергии угля и пара. Вторая промышленная революция ознаменовалась достижениями в науке и массовом производстве товаров (вспомните Ford Model T). Около 1870 года были расширены транспортные и коммуникационные сети (железная дорога, телеграф) и был создан коммунальный сектор (снабжение газом, водой и электроэнергией). В число основных изобретений входили телефон, минеральные удобрения и двигатель внутреннего сгорания. Третья промышленная революция стала цифровой – полупроводники (1950-е годы), затем мейнфреймы, персональные компьютеры и интернет. Многие утверждают, что мы вступаем в Четвертую промышленную революцию с крупными достижениями в области генетики, медицины и искусственного интеллекта.

Равновесие (equilibrium). Ситуация, стабильность которой на протяжении определенного периода времени определяется согласованностью выбора экономических агентов и взаимным сведением бюджетных ограничений. Простым примером равновесия является рынок, на котором установилась такая цена, при которой предложение равно спросу. Более сложный пример дает рынок труда, на котором уровень безработицы зависит от большого числа решений фирм, работников и потребителей.

Рассмотрение слияний (merger review). Слияния и поглощения крупных фирм в США рассматриваются на федеральном уровне Министерством юстиции или Федеральной торговой комиссией. В ЕС это прерогатива Генерального директората по конкуренции.

Реальный ВВП (real GDP). Валовой внутренний продукт с поправкой на инфляцию.

Регулирования товарного рынка индекс (product market regulation (PMR) index). Показатель регулирования на рынке товаров и услуг, включая регулятивные барьеры для входа фирм и конкуренции.

Рента (rent). Доход, полученный владельцем актива сверх стоимости воспроизводства или воссоздания этого актива.

Рентабельность продаж (profit margin). Доля прибыли в общем объеме продаж фирмы, измеряемая в процентах.

Рост совокупной факторной производительности (total factor productivity (TFP) growth). Показатель возможного увеличения выпуска при заданных уровнях применяемых ресурсов. Это самый важный показатель технического прогресса и ключ к устойчивому экономическому росту.

Рыночная власть (market power). Способность фирмы устанавливать цены на свою продукцию выше предельных издержек (затрат на производство последней проданной единицы). Рыночная власть приводит к увеличению прибыли фирмы за счет потребителей, но иногда может быть необходима для возмещения невозвратных затрат. Рыночная власть зависит от эластичности спроса и характера конкуренции на рынке.

Рыночная доля (market share). Отношение выручки фирмы к общему объему продаж на определенном рынке.

Свободный вход (free entry). Способность новых фирм проникать на рынок и начинать производство и продажу товара без вмешательства регулирующих органов или доминирующих фирм.

Себестоимость реализованной продукции – СРП (cost of goods sold – COGS). Показатель бухгалтерского учета, который представляет собой прямые затраты на производство. Для промышленного предприятия включает промежуточные затраты (например, затраты на сырье и энергию), а также заработную плату производственных работников. Расходы на НИОКР, а также заработная плата администраторов и исследователей в СРП не включается.

Сетевые внешние эффекты (network externality). Форма синергии, при которой ценность принадлежности к сети возрастает с увеличением числа ее пользователей. Это может привести к появлению доминирующей фирмы.

Слияния и поглощения (mergers and acquisitions). Юридические операции, которые приводят к консолидации двух или более организаций. При поглощении одна компания покупает другую компанию, которая при этом прекращает существование. Поглощение может быть дружественным или враждебным. При слиянии две фирмы одинакового размера объединяют усилия. Акции обеих компаний заменяются вновь выпущенными акциями совместной компании. См. также Горизонтальное слияние, Вертикальное слияние.

Стоимость чистых активов (net asset value). Разница между стоимостью активов инвестиционного фонда и величиной его обязательств. Плавающий показатель стоимости чистых активов может изменяться, а постоянный – нет.

Уведомление о слиянии (premerger notification). Заявление сторон, участвующих в слиянии или поглощении, которое делается для начала процесса его формального рассмотрения Федеральной торговой комиссией и Министерством юстиции США.

Удельные трудозатраты (unit labor cost). Средние затраты на рабочую силу в расчете на единицу продукции.

Финансовые технологии (fintech). Цифровые инновации в отрасли финансовых услуг.

Херфиндаля – Хиршмана индекс (Herfindahl-Hirschman index – HHI). Показатель концентрации рынка, вычисляемый как сумма квадратов рыночных долей фирм, конкурирующих на конкретном рынке.

Хищническое ценообразование (predatory pricing). Стратегия фирмы, которая временно устанавливает низкие цены, чтобы вытеснить своих конкурентов из бизнеса.

Ценовая дискриминация (price discrimination). Продажа идентичных товаров или услуг по разным ценам различным потребителям.

Чистая монополия (pure monopoly). Ситуация, в которой на рынке есть только один продавец, например, когда фирма является единственным поставщиком определенного продукта в определенном месте. Случаи чистой монополии относительно редки.

Чистая приведенная стоимость (net present value – NPV). Стоимость будущих денежных потоков, дисконтированных и скорректированных с учетом риска.

Чистые инвестиции (net investment). Разница между инвестиционными расходами и амортизацией.

Чистые продажи (net sales). См. Выручка.

Экономический рост, реальный на душу населения (growth, real per capita). Рост реального ВВП на душу населения. Это отправная точка для анализа изменения уровня жизни. Например, реальный ВВП США в первом квартале 2019 года вырос примерно на 3 %, так как номинальный ВВП вырос на 3,8 %, а цены выросли на 0,8 %. Поскольку население США выросло примерно на 0,7 %, реальный рост на душу населения составил около 2,3 %. См. также Номинальный ВВП, Реальный ВВП.

Экономия от масштаба (economies of scale). Ситуация, при которой средние издержки уменьшаются при увеличении производства определенного товара или услуги. Самым простым примером является производство с высокими постоянными издержками – когда его объем увеличивается, постоянные издержки распределяются между большим количеством единиц, поэтому издержки на единицу падают. См. также Сетевые внешние эффекты.

Экономия от разнообразия (economies of scope). Экономия от масштаба в случае разнообразия товаров и услуг. Простой пример – торговая точка, предлагающая более одного продукта, как в случае заправочной станции, которая также продает кофе.

Эластичность (elasticity). Изменение одной переменной в ответ на единичное увеличение другой переменной. Например, эластичность налоговых поступлений – это процентное увеличение налоговых сборов при увеличении ВВП на один процент.

Эластичность спроса (elasticity of demand). Процентное снижение спроса на товар в ответ на повышение его цены на один процент. Если эластичность спроса равна 2, то потребители при увеличении цены товара на 10 % купят его на 20 % меньше.

Эффект Балассы – Самуэльсона (Balassa-Samuelson effect). Тенденция, согласно которой рост производительности в торгуемом секторе экономики ведет к повышению уровня заработной платы в других секторах и росту цен в секторе услуг более богатых стран. Например, этот эффект объясняет, почему подстричься в Норвегии стоит дороже, чем в Индонезии.

Эффективность по Парето (Pareto efficiency). Ситуация эффективна по Парето (по имени итальянского экономиста Вильфредо Парето), когда положение ни одного индивида не может быть улучшено, не уменьшив благосостояние другого. Когда равновесие неэффективно по Парето, экономисты обычно приходят в волнение и пытаются это исправить.

Список литературы

Бриньолфсон, Э. и Э. Макафи. (2017). Вторая эра машин. Москва: АСТ.

Зингалес, Л. и Р. Раджан. (2004). Спасение капитализма от капиталистов. Москва: Институт комплексных стратегических исследований.

Кларк, К. (2022). Сомнамбулы: как Европа пришла к войне в 1914 году. Москва: Издательство Института Гайдара.

Монне, Ж. (2001). Реальность и политика. Москва: Московская школа политических исследований.

Олсон, М. (1995). Логика коллективных действий: общественные товары и теория групп. Москва: ФЭИ.

Олсон, М. (2013). Возвышение и упадок народов. Экономический рост, стагфляция и социальный склероз. М.: Новое издательство.

Пигу, А. С. (1985). Экономическая теория благосостояния. Москва: Прогресс.

Рейнхарт, К. и К. Рогофф. (2011). На этот раз все будет иначе. Восемь столетий финансового безрассудства. Москва: Карьера Пресс.

Стиглер, Дж. (2017). “Теория экономического регулирования”, в Дж. Стиглер. Гражданин и государство. Эссе о регулировании. Москва: Издательство Института Гайдара.

Тироль, Ж. (2020). Экономика для общего блага. Москва: Издательство Института Гайдара.

Acemoglu, D., D. Autor, D. Dorn, G. H. Hanson, and B. Price (2016). Import competition and the great US employment sag of the 2000s. Journal of Labor Economics 34(S1), S141–S198.

Alesina, A., and F. Giavazzi (2006). The Future of Europe: Reform or Decline. Cambridge, MA: MIT Press.

Alessandria, G., and J. P. Kaboski (2011). Pricing-to-market and the failure of absolute PPP. American Economic Journal: Macroeconomics 3 (1), 91–127.

Alpert, A., D. Powell, and R. L. Pacula (2018). Supply-side drug policy in the presence of substitutes: Evidence from the introduction of abuse-deterrent opioids. American Economic Journal: Economic Policy 10 (4), 1–35.

Al-Ubaydli, O., and P. A. McLaughlin (2017). RegData: A numerical database on industry-specific regulations for all United States industries and federal regulations, 1997–2012. Regulation & Governance 11 (1), 109–123.

Andrews, D., C. Criscuolo, and P. N. Gal (2015). Frontier firms, technology diffusion and public policy. OECD Productivity Working Papers, no. 2, OECD, Paris, 1–38.

Ansolabehere, S., J. M. de Figueiredo, and J. M. Snyder Jr. (2003). Why is there so little money in U.S. politics? Journal of Economic Perspectives 17 (1), 105–130.

Arayavechkit, T., F. Saffie, and M. Shin (2014). Capital-based corporate tax benefits: Endogenous misallocation through lobbying. Working paper, University of Pennsylvania.

Ashenfelter, O., and D. Hosken (2010). The effect of mergers on consumer prices: Evidence from five mergers on the enforcement margin. Journal of Law and Economics 53 (3), 417–466.

Ashenfelter, O., D. S. Hosken, and M. Weinberg (2011). The price effects of a large merger of manufacturers: A case study of Maytag-Whirlpool. NBER Working Paper no. 17476, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, October.

Auerbach, A. J. (2002). Taxation and corporate financial policy. In Handbook of Public Economics, ed. A. J. Auerbach and M. Feldstein, vol. 3, 1251–1292. New York: Elsevier.

Autor, D. H., D. Dorn, and G. H. Hanson (2016). The China shock: Learning from labor-market adjustment to large changes in trade. Annual Review of Economics 8 (1), 205–240.

Autor, D., D. Dorn, L. Katz, C. Patterson, and J. Van Reenen (2017). Concentrating on the fall of the labor share. American Economic Review 107 (5), 180–185.

Azar, J. A., I. Marinescu, M. I. Steinbaum, and B. Taska (2018). Concentration in US labor markets: Evidence from online vacancy data. NBER Working Paper no. 24395, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Azoulay, P., B. Jones, J. D. Kim, and J. Miranda (2018). Age and high-growth entrepreneurship. NBER Working Paper no. 24489, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, April.

Bajgar, M., G. Berlingieri, S. Calligaris, C. Criscuolo, and J. Timmis (2019). Industry concentration in Europe and North America. OECD Productivity Working Papers, no. 18, OECD, Paris, January.

Baker, R. B., C. Frydman, and E. Hilt (2018). Political discretion and antitrust policy: Evidence from the assassination of President McKinley. NBER Working Paper no. 25237, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, November.

Baker, T., and B. G. C. Dellaert (2018). Behavioral finance, decumulation and the regulatory strategy for robo-advice. Research Paper 18–19, Institute for Law and Economics, University of Pennsylvania, July.

Basu, S., J. G. Fernald, N. Oulton, and S. Srinivasan (2003). The case of the missing productivity growth. NBER Macroeconomics Annual 18, ed. M. Gertler and K. Rogoff, 9–63.

Baumgartner, F. R., J. M. Berry, M. Hojnacki, D. C. Kimball, and B. L. Leech (2009). Lobbying and Policy Change: Who Wins, Who Loses, and Why. Chicago: University of Chicago Press.

Bazot, G. (2013). Financial consumption and the cost of finance: Measuring financial efficiency in Europe (1950–2007). Working Paper, Paris School of Economics.

Bekkouche, Y., and J. Cagé (2018). The price of a vote: Evidence from France 1993–2014. CEPR Discussion Paper no. 12614, Centre for Economic Policy Research, London, January.

Benmelech, E., N. Bergman, and H. Kim (2018). Strong employers and weak employees: How does employer concentration affect wages? NBER Working Paper no. 24307, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, February.

Berger, A., R. Demsetz, and P. E. Strahan (1999). The consolidation of the financial services industry: Causes, consequences, and implications for the future. Journal of Banking and Finance 23 (2), 135–194.

Berger, D., K. F. Herkenhoff, and S. Mongey (2019). Labor market power. NBER Working Paper no. 25719, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Bergman, M., M. Coate, M. Jakobsson, and S. Ulrik (2010). Comparing merger policies in the European Union and the United States. Review of Industrial Organization 36 (4), 305–331.

Bergstresser, D., J. Chalmers, and P. Tufano (2009). Assessing the costs and benefits of brokers in the mutual fund industry. Review of Financial Studies 22 (10), 4129–4156.

Bertrand, M., M. Bombardini, R. Fisman, and F. Trebbi (2018). Tax-exempt lobbying: Corporate philanthropy as a tool for political influence. NBER Working Paper no. 24451, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Besley, T., and A. Case (2003). Political institutions and policy choices: Evidence from the United States. Journal of Economic Literature 41 (1), 7–73.

Birnbaum, J. H. (1992). The Lobbyists. New York: Times Books.

Blanchard, O. (2003). Comment on Basu et al. NBER Macroeconomics Annual 18, ed. M. Gertler and K. Rogoff, 64–71.

Blanes i Vidal, J., M. Draca, and C. Fons-Rosen (2012). Revolving door lobbyists. American Economic Review 102 (7), 3731–3748.

Blonigen, B. A., and J. R. Pierce (2016). Evidence for the effects of mergers on market power and efficiency. NBER Working Paper no. 22750, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, October.

Bloom, N., C. I. Jones, J. V. Reenen, and M. Webb (2017). Are ideas getting harder to find? NBER Working Paper no. 23782, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, September.

Bombardini, M., and F. Trebbi (2011). Votes or money? Theory and evidence from the US Congress. Journal of Public Economics 95 (7–8), 587–611.

Bombardini, M., and F. Trebbi (2012). Competition and political organization: Together or alone in lobbying for trade policy? Journal of International Economics 87 (1), 18–26.

Bork, R. (1978). The Antitrust Paradox. New York: Basic Books.

Brynjolfsson, E., A. Collis, W. E. Diewert, F. Eggers, and K. J. Fox (2019). GDP-B: Accounting for the value of new and free goods in the digital economy. NBER Working Paper no. 25695, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Brynjolfsson, E., and A. McAfee (2014). The Second Machine Age. New York: W. W. Norton.

Buccirossi, P., L. Ciari, T. Duso, G. Spagnolo, and C. Vitale (2013). Competition policy and productivity growth: An empirical assessment. Review of Economics and Statistics 95 (4), 1324–1336.

Bundestags-Drucksache (2013). Parliamentary paper no. 17/12340.

Byrne, D. M., J. G. Fernald, and M. B. Reinsdorf (2016). Does the United States have a productivity slowdown or a measurement problem? Brookings Papers on Economic Activity (Spring), 109–182.

Carree, M., A. Günster, and M. P. Schinkel (2010). European antitrust policy 1957–2004: An analysis of commission decisions. Review of Industrial Organization 36 (2), 97–131.

Carril, R., and M. Duggan (2018). The impact of industry consolidation on government procurement: Evidence from Department of Defense contracting. NBER Working Paper no. 25160, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, October.

Case, A., and A. Deaton (2015). Rising morbidity and mortality in midlife among white non-Hispanic Americans in the 21st century. Proceedings of the National Academy of Sciences 112 (49), 15078–15083.

Case, A., and A. Deaton (2017). Mortality and morbidity in the twenty-first century. Brookings Papers on Economic Activity (Spring), 397–467.

Cette, G., J. Fernald, and B. Mojon (2016). The pre-Great Recession slowdown in productivity. European Economic Review 88, 3–20.

Chalk, M. N. A., M. Keen, and V. J. Perry (2018). The tax cuts and jobs act: An appraisal. IMF Working Paper no. 18/185, International Monetary Fund, August.

Chalmers, J., and J. Reuter (2012). Is conflicted investment advice better than no advice? NBER Working Paper no. 18158, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, June, rev. September 2015.

Clark, C. M. (2012). The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914. London: Allen Lane.

Combe, E. (2010). Les vertus cachées du low cost aérien. In Ouvrage Innovation Politique 2012. Fondapol-PUF.

Corrado, C., D. Sichel, C. Hulten, and J. Haltiwanger, eds. (2005). Measuring Capital in the New Economy, Studies in Income and Wealth, vol. 65. Chicago: University of Chicago Press.

Council of Economic Advisers (2016). Benefits of competition and indicators of market power. CEA Issue Brief, Obama White House, April.

Covarrubias, M., G. Gutiérrez, and T. Philippon (2019). From good to bad concentration? U.S. industries over the past 30 years. NBER Macroeconomics Annual 34, ed. M. S. Eichenbaum, E. Hurst, and J. A. Parker.

Crawford, G. S., O. Shcherbakov, and M. Shum (2018). Quality overprovision in cable television markets. American Economic Review 109 (3), 956–995.

Crouzet, N., and J. Eberly (2018). Intangibles, investment, and efficiency. AEA Papers and Proceedings 108, 426–431.

Cunningham, C., F. Ederer, and S. Ma (2018). Killer acquisitions. Working paper, August 28. http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3241707.

Darolles, S. (2016). The rise of fintechs and their regulation. Financial Stability Review 20, 85–92, Banque de France, April.

Davis, S. J. (2017). Regulatory complexity and policy uncertainty: Headwinds of our own making. Working paper, January. http://www.policyuncertainty.com/media/Davis_RegulatoryComplexity.pdf.

Davis, S. J., and J. Haltiwanger (2014). Labor market fluidity and economic performance. NBER Working Paper no. 20479, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, September.

Deaton, A., and A. Heston (2010). Understanding PPPs and PPP-based national accounts. American Economic Journal: Macroeconomics 2 (4), 1–35.

Decker, R., J. Haltiwanger, R. Jarmin, and J. Miranda (2014). The role of entrepreneurship in US job creation and economic dynamism. Journal of Economic Perspectives 28 (3), 3–24.

Decker, R. A., J. Haltiwanger, R. S. Jarmin, and J. Miranda (2015). Where has all the skewness gone? The decline in high-growth (young) firms in the U.S. Working Papers 15–43, Center for Economic Studies, U.S. Census Bureau.

de Figueiredo, J. M., and B. K. Richter (2014). Advancing the empirical research on lobbying. Annual Review of Political Science 17 (1), 163–185.

de Figueiredo Jr., R. J. P., and G. Edwards (2007). Does private money buy public policy? Campaign contributions and regulatory outcomes in telecommunications. Journal of Economics and Management Strategy 16 (3), 547–576.

DellaVigna, S., R. Durante, B. Knight, and E. La Ferrara (2014). Market-based lobbying: Evidence from advertising spending in Italy. CEPR Discussion Paper no. 9813, Centre for Economic Policy Research, London, February.

Dellis, K., and D. Sondermann (2017). Lobbying in Europe: New firm-level evidence. ECB Working Paper no. 2071, European Central Bank, June.

De Young, R., D. Evanoff, and P. Molyneux (2009). Mergers and acquisitions of financial institutions: A review of the post-2000 literature. Journal of Financial Services Research 36 (2), 87–110.

Djankov, S., T. Ganser, C. McLiesh, R. Ramalho, and A. Shleifer (2010). The effect of corporate taxes on investment and entrepreneurship. American Economic Journal: Macroeconomics 2 (3), 31–64.

Djankov, S., R. LaPorta, F. Lopez-de-Silanes, and A. Shleifer (2002). The regulation of entry. Quarterly Journal of Economics 117 (1), 1–37.

Dolfen, P., L. Einav, P. J. Klenow, B. Klopack, J. Levin, L. Levin, and W. Best (2019). Assessing the gains from e-commerce. NBER Working Paper no. 25610, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, February.

Drechsler, I., A. Savov, and P. Schnabl (2017). The deposits channel of monetary policy. Quarterly Journal of Economics 132 (4), 1819–1876.

Dube, A., J. Jacobs, S. Naidu, and S. Suri (2018). Monopsony in online labor markets. NBER Working Paper no. 24416, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Duso, T., K. Gugler, and B. Yurtoglu (2011). How effective is European merger control? European Economic Review, 55 (7), 980–1006.

Duval, R., D. Furceri, B. Hu, J. T. Jalles, and H. Nguyen (2018). A narrative database of major labor and product market reforms in advanced economies. IMF Working Paper no. 18/19, International Monetary Fund, January.

Economides, N. (1999). U.S. telecommunications today. In IS Management Handbook, ed. Carol V. Brown, 7th ed., 191–212. Boca Raton, FL: CRC Press, Taylor and Francis Group.

Egan, M., G. Matvos, and A. Seru (2016). The market for financial adviser misconduct. NBER Working Paper no. 22050, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, February.

Elsby, M., B. Hobijn, and A. Sahin (2013). The decline of the U.S. labor share. Brookings Papers on Economic Activity (Fall).

Evans, W. N., E. M. J. Lieber, and P. Power (2019). How the reformulation of OxyContin ignited the heroin epidemic. Review of Economics and Statistics 101 (1), 1–15.

Faccio, M., and L. Zingales (2017). Political determinants of competition in the mobile telecommunication industry. NBER Working Paper no. 23041, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, January.

Feenstra, R. C., and D. E. Weinstein (2017). Globalization, markups and U.S. welfare. Journal of Political Economy 125 (4), 1040–1074.

Feinberg, R. M., and K. M. Reynolds (2010). The determinants of state-level antitrust activity. Review of Industrial Organization 37 (3), 179–196.

Flandreau, M. (2001). The bank, the states, and the market: An Austro-Hungarian tale for Euroland, 1867–1914. OeNB Working Paper 43, Oesterreichische Nationalbank, Vienna.

Foncel, J., V. Rabassa, and M. Ivaldi (2007). The significant impediment of effective competition test in the new European merger regulation. In The Political Economy of Antitrust, ed. Vivek Ghosal and Johan Stennek, 349–367. Bingley, UK: Emerald Insight.

Fouirnaies, A., and A. B. Hall (2014). The financial incumbency advantage: Causes and consequences. Journal of Politics 76 (3), 711–724.

Furman, J., D. Coyle, A. Fletcher, P. Marsden, and D. McAuley (2019). Unlocking digital competition. Report of the Digital Competition Expert Panel. UK Government Publishing Service, March.

Gates, R. M. (2014). Duty: Memoirs of a Secretary at War. New York: Knopf.

GBD 2016 Healthcare Access and Quality Collaborators (2018). Measuring performance on the Healthcare Access and Quality Index for 195 countries and territories and selected subnational locations: A systematic analysis from the Global Burden of Disease Study 2016. Lancet 391, 2236–2271.

Gerber, D. J. (1998). Law and Competition in Twentieth Century Europe. Oxford: Clarendon Press.

Goldin, C., and L. F. Katz (2008). Transitions: Career and family lifecycles of the educational elite. American Economic Review 98 (2), 363–369.

Goldschlag, N., and A. Tabarrok (2018). Is regulation to blame for the decline in American entrepreneurship? Economic Policy 33 (93), 5–44.

Gordon, R. J. (2016). The Rise and Fall of American Growth. Princeton: Princeton University Press.

Greenwood, J., and J. Dreger (2013). The transparency register: A European vanguard of strong lobby regulation? Interest Groups & Advocacy 2 (2), 139–162.

Greenwood, R., and D. Scharfstein (2013). The growth of finance. Journal of Economic Perspectives 27 (2), 3–28.

Grossman, G., and E. Helpman (1994). Protection for sale. American Economic Review 84 (4), 833–850.

Grossman, G. M., and E. Helpman (2001). Special Interest Politics. Cambridge, MA: MIT Press.

Grullon, G., J. Hund, and J. P. Weston (2018). Concentrating on q and cash flow. Journal of Financial Intermediation 33, 1–15.

Grullon, G., Y. Larkin, and R. Michaely (2019). Are U.S. industries becoming more concentrated? Review of Finance 23 (4), 697–743,

Gutiérrez, G., C. Jones, and T. Philippon (2019). Entry costs and the macroeconomy. NBER Working Paper no. 25609, Cambridge, MA, National Bureau of Economic Research, February.

Gutiérrez, G., and T. Philippon (2017). Investment-less growth: An empirical investigation. Brookings Papers on Economic Activity (Fall).

Gutiérrez, G., and T. Philippon (2018a). How EU markets became more competitive than US markets: A study of institutional drift. NBER Working Paper no. 24700, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, June.

Gutiérrez, G., and T. Philippon (2018b). Ownership, governance and investment. AEA Papers and Proceedings 108, 432–437.

Gutiérrez, G., and T. Philippon (2019a). Fading stars. NBER Working Paper no. 25529, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, February.

Gutiérrez, G., and T. Philippon (2019b). The failure of free entry. Working paper.

Guzman, J., and S. Stern (2016). The state of American entrepreneurship: New estimates of the quantity and quality of entrepreneurship for 15 US states, 1988–2014. NBER Working Paper no. 22095, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Hamm, K. E., and R. E. Hogan (2008). Campaign finance laws and candidacy decisions in state legislative elections. Political Research Quarterly 61 (3), 458–467.

Haskel, J., and S. Westlake (2017). Capitalism without Capital. Princeton: Princeton University Press.

Higham, S., and L. Bernstein (2017). The drug industry’s triumph over the DEA. Wall Street Journal, October 15.

Hirshleifer, J. (1971). The private and social value of information and the reward to inventive activity. American Economic Review 61 (4), 561–574.

Holburn, G. L. F., and R. G. Vanden Bergh (2014). Integrated market and nonmarket strategies: Political campaign contributions around merger and acquisition events in the energy sector. Strategic Management Journal 35 (3), 450–460.

Hölscher, J., and J. Stephan (2004). Competition policy in central eastern Europe in the light of EU accession. JCMS: Journal of Common Market Studies 42 (2), 321–345.

Hortaçsu, A., and C. Syverson (2015). The ongoing evolution of U.S. retail: A format tug-of-war. Journal of Economic Perspectives 29 (4), 89–112.

Huckshorn, R. J. (1985). Who gave it? Who got it? The enforcement of campaign finance laws in the states. Journal of Politics 47 (3), 773–789.

Hyatt, H. R., and J. R. Spletzer (2013). The recent decline in employment dynamics. IZA Journal of Labor Economics 2 (5).

Hylton, K. N., and F. Deng (2007). Antitrust around the world: An empirical analysis of the scope of competition laws and their effects. Antitrust Law Journal 74 (2), 271–341.

Jayachandran, S. (2006). The Jeffords effect. Journal of Law and Economics 49 (2), 397–425.

Jones, C. (2017). Discussion: Long-term growth in advanced economies. Presentation at the ECB Sintra Forum on Central Banking, European Central Bank, June 28.

Jovanovic, B., and P. L. Rousseau (2001). Why wait? A century of life before IPO. American Economic Review 91 (2), 336–341.

Kalemli-Ozcan, S., B. Sorensen, C. Villegas-Sanchez, V. Volosovych, and S. Yesiltas (2015). How to construct nationally representative firm level data from the ORBIS global database. NBER Working Paper no. 21558, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, September.

Kang, K. (2016). Policy influence and private returns from lobbying in the energy sector. Review of Economic Studies 83 (1), 269–305.

Khan, L. M. (2017). Amazon’s antitrust paradox. Yale Law Journal 126 (3), 710–805.

Kleiner, M. M., and A. B. Krueger (2013). Analyzing the extent and influence of occupational licensing on the labor market. Journal of Labor Economics 31(S1), S173–S202.

Kroszner, R. S., and T. Stratmann (2005). Corporate campaign contributions, repeat giving, and the rewards to legislator reputation. Journal of Law and Economics 48 (1), 41–71.

Krueger, A. B. (2017). Where have all the workers gone? An inquiry into the decline of the U.S. labor force participation rate. Brookings Papers on Economic Activity (Spring).

Krueger, A. B., and O. Ashenfelter (2018). Theory and evidence on employer collusion in the franchise sector. NBER Working Paper no. 24831, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, July.

Krugman, P. (1998). It’s baaack: Japan’s slump and the return of the liquidity trap. Brookings Papers on Economic Activity 2, 137–187.

Kumar, S. (2016). Relaunching innovation: Lessons from Silicon Valley. Banking Perspectives 4 (1), 19–23.

Kwoka, J. (2015). Mergers, Merger Control, and Remedies. Cambridge, MA: MIT Press.

Kwoka, J. (2017a). A response to the FTC critique. Working paper, April 6. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2947814.

Kwoka, J. E. (2017b). U.S. antitrust and competition policy amid the new merger wave. Research report, Washington Center for Equitable Growth, July 27. https://equitablegrowth.org/research-paper/u-s-merger-policy-amid-the-new-merger-wave/.

Kwoka, J., and L. J. White (2014). The Antitrust Revolution, 6th ed. Oxford: Oxford University Press.

Leech, B. L., F. R. Baumgartner, T. M. La Pira, and N. A. Semanko (2005). Drawing lobbyists to Washington: Government activity and the demand for advocacy. Political Research Quarterly 58 (1), 19–30.

Leucht, B. (2009). Transatlantic policy networks in the creation of the first European anti-trust law. In The History of the European Union, ed. W. Kaiser, B. Leuchter, and M. Rasmussen, 56–73. London: Routledge.

Leucht, B., and M. Marquis (2013). American influence on EEC competition law. In The Historical Foundations of EU Competition Law, ed. K. K. Patel and H. Schweitzer. Oxford: Oxford University Press.

Lewis, B., A. Augereau, M. Cho, B. Johnson, B. Neiman, G. Olazabal, M. Sandler, S. Schrauf, K. Stange, A. Tilton, E. Xin, B. Regout, A. Webb, M. Nevens, L. Mendonca, V. Palmade, G. Hughes, and J. Manyika (2001). U.S. productivity growth, 1995–2000. McKinsey Global Institute, October.

Lucca, D., A. Seru, and F. Trebbi (2014). The revolving door and worker flows in banking regulation. NBER Working Paper 20241, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, June.

Lyon, S. G., and M. E. Waugh (2018). Redistributing the gains from trade through progressive taxation. Journal of International Economics 115, 185–202.

Mahoney, C. (2008). Brussels versus the Beltway: Advocacy in the United States and the European Union. Washington, DC: Georgetown University Press.

Mathews, A. W. (2018). Behind your rising health-care bills: Secret hospital deals that squelch competition. Wall Street Journal, September 18.

McGrath, C. (2006). The ideal lobbyist: Personal characteristics of effective lobbyists. Journal of Communication Management 10 (1), 67–79.

Meyer, B., and J. Sullivan (2018). Consumption and income inequality in the United States since the 1960s. VOX, January 15.

Miller, M. H. (1998). Financial markets and economic growth. Journal of Applied Corporate Finance 11 (3), 8–15.

Mishak, M. J. (2016). Drinks, dinners, junkets, and jobs: How the insurance industry courts state commissioners. Center for Public Integrity, October 3.

Monnet, J. (1978). Memoirs. London: Collins.

Moore, K. B., and M. Palumbo (2010). The finances of American households in the past three recessions: Evidence from the Survey of Consumer Finances. FEDS Working Paper no. 6, Finance and Economics Discussion Series, February.

Mullainathan, S., M. Noeth, and A. Schoar (2012). The market for financial advice: An audit study. NBER Working Paper no. 17929, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, March.

Olley, G. S., and A. Pakes (1996). The dynamics of productivity in the telecommunications equipment industry. Econometrica 64 (6), 1263–1297.

Olson, M. (1971). The Logic of Collective Action: Public Goods and the Theory of Groups. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Olson, M. (1982). The Rise and Decline of Nations: Economic Growth, Stagflation, and Social Rigidities. New Haven: Yale University Press.

Papanicolas, I., L. R. Woskie, and A. K. Jha (2018). Health care spending in the United States and other high-income countries. JAMA 319 (10), 1024–1039.

Perrone, M., and B. Wieder (2016). Pro-painkiller echo chamber shaped policy amid drug epidemic. The Center for Public Integrity, December 15.

Peters, R. H., and L. A. Taylor (2016). Intangible capital and the investment-q relation. Journal of Financial Economics 123 (2), 251–272.

Philippon, T. (2015). Has the US finance industry become less efficient? On the theory and measurement of financial intermediation. American Economic Review 105 (4), 1408–1438.

Philippon, T., and A. Reshef (2012). Wages and human capital in the U.S. finance industry: 1909–2006. Quarterly Journal of Economics 127 (4), 1551–1609.

Philippon, T., and A. Reshef (2013). An international look at the growth of modern finance. Journal of Economic Perspectives 27 (2), 73–96.

Pierce, J. R., and P. K. Schott (2016). The surprisingly swift decline of US manufacturing employment. American Economic Review 106 (7), 1632–1662.

Pigou, A. C. (1932). The Economics of Welfare, 4th ed. London: Macmillan.

Piketty, T., and E. Saez (2006). The evolution of top incomes: A historical and international perspective. American Economic Review 96 (2), 200–205.

Pinkham, R. (1999). European airline deregulation: The great missed opportunity? SAIS Europe Journal (1 April).

Rajan, R. G., and L. Zingales (2003). Saving Capitalism from the Capitalists. New York: Crown Business.

Reinhart, C. M., and K. S. Rogoff (2009). This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly. Princeton: Princeton University Press.

Renkin, T., C. Montialoux, and M. Siegenthaler (2017). The pass-through of minimum wages into US retail prices: Evidence from supermarket scanner data. Working paper, November.

Ritter, J. R. (2019). Initial public offerings: Updated statistics, April. https://site.warrington.ufl.edu/ritter/files/2019/04/IPOs2018Statistics-1.pdf.

Robinson, J. (1952). The generalization of the general theory. In The Rate of Interest and Other Essays. London: Macmillan.

Schreyer, P. (2002). Computer price indices and international growth and productivity comparisons. Review of Income and Wealth 48 (1), 15–31.

Schuur, J. D., H. Decker, and O. Baker (2019). Association of physician organization – affiliated political action committee contributions with US House of Representatives and Senate candidates’ stances on firearm regulation. JAMA Network Open 2 (2), e187831.

Sen, A. (1982). Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. New York: Oxford University Press.

Shapiro, C. (2018). Antitrust in a time of populism. Journal of Industrial Organization 61, 714–748.

Snyder, J. (1989). Election goals and the allocation of campaign resources. Econometrica: Journal of the Econometric Society 157 (3), 637–660.

Snyder, J. (1992). Long-term investing in politicians; or, give early, give often. Journal of Law and Economics 35 (1), 15–43.

Song, J., D. J. Price, F. Guvenen, N. Bloom, and T. von Wachter (2019). Firming up inequality. Quarterly Journal of Economics 134 (1), 1–50.

Srinivasan, D. (2019). The antitrust case against Facebook: A monopolist’s journey towards pervasive surveillance in spite of consumers’ preference for privacy. Berkeley Business Law Journal 16 (1), 39–101.

Stigler, G. J. (1971). The theory of economic regulation. Bell Journal of Economics and Management Science 2 (1), 3–21.

Stratmann, T. (1998). The market for congressional votes: Is timing of contributions everything? Journal of Law and Economics 41 (1), 85–114.

Stratmann, T. (2019). Campaign finance. In The Oxford Handbook of Public Choice, ed. R. D. Congleton, B. Grofman, and S. Voight, vol. 1, 415–432. New York: Oxford University Press.

Stratmann, T., and F. J. Aparicio-Castillo (2007). Campaign finance reform and electoral competition: Comment. Public Choice 133 (1–2), 107–110.

Syverson, C. (2004). Market structure and productivity: A concrete example. Journal of Political Economy 112 (6), 1181–1222.

Syverson, C. (2017). Challenges to mismeasurement explanations for the US productivity slowdown. Journal of Economic Perspectives 31 (2), 165–186.

Tabakovic, H., and T. G. Wollmann (2018). From revolving doors to regulatory capture? Evidence from patent examiners. NBER Working Paper no. 24638, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, May.

Tirole, J. (2017). Economics for the Common Good. Princeton: Princeton University Press.

Tripathi, M., S. Ansolabehere, and J. M. Snyder (2002). Are PAC contributions and lobbying linked? New evidence from the 1995 lobby disclosure act. Business and Politics 4 (2), 131–155.

Tseng, P., R. S. Kaplan, B. D. Richman, M. A. Shah, and K. A. Schulman (2018). Administrative costs associated with physician billing and insurance-related activities at an academic health care system. JAMA 319 (7), 691–697.

Valletta, R. G. (2016). Recent flattening in the higher education wage premium: Polarization, skill downgrading, or both? NBER Working Paper no. 22935, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, December.

Vassalos, Y. (2017). Le pantouflage financier à la commission européenne. Savoir / Agir (3), 49–57.

Vita, M., and F. D. Osinski (2018). John Kwoka’s Mergers, Merger Control, and Remedies: A critical review. Antitrust Law Journal 82 (1), 361–388.

Welch, W. P. (1980). The allocation of political monies: Economic interest groups. Public Choice 35 (1), 97–120.

Whelan, K. (2000). A guide to the use of chain aggregated NIPA data. FRB Working Paper, US Federal Reserve Board, June.

Zeitz, D. (2009). Overview of microeconomic reforms undertaken by EU member states based on the MICREF database. Joint Research Center, European Commission. Luxembourg: Publications of the European Community.

Zingales, L. (2017). Towards a political theory of the firm. Journal of Economic Perspectives 31 (3), 113–130.

Zucman, G., T. Tørsløv, and L. Wier (2018). The missing profits of nations. NBER Working Paper no. 24701, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, June, rev. August.

Примечания

1

Понятие либерализма здесь используется не в классическом, а в принятом в США социальном понимании. – Прим. пер.

2

Стефан Цвейг (1881–1942) – австрийский писатель, в 1940 году эмигрировал в Бразилию, где написал опубликованную в 1941 году книгу «Бразилия: страна будущего». – Прим. пер.

3

Лучше всего это демонстрируют Обзоры вакансий и оборота рабочей силы Бюро статистики труда, согласно которым такое снижение происходит с 2000-х годов. Это также показывают данные Текущих обзоров населения (Hyatt and Spletzer, 2013) и Непрерывных обзоров работодателей и домохозяйств. Более длительные временные ряды говорят о том, что снижение началось в 1990-е годы (Davis and Haltiwanger, 2014).

4

Bell System – конгломерат телекоммуникационных компаний под управлением AT&T, который был разделен в результате судебного решения, принятого на основе упомянутого автором мирового соглашения, на семь независимых региональных компаний, известных также как Baby Bells. – Прим. пер.

5

Цены в США указываются до уплаты налогов, в то время как цены во Франции всегда включают НДС. Существуют также специфические налоги. Например, во Франции взимается налог с айфонов и айподов для выплат артистам и композиторам. Эта дополнительная наценка составляет около 10 евро для iPhone с 16 ГБ памяти и до 18 евро для iPhone с 64 ГБ памяти.

6

Center for Public Integrity, “US internet users pay more and have fewer choices than Europeans,” April 1, 2015, updated May 28, 2015.

7

Susan Crawford, “Bad internet in the big city,” Wired, February 28, 2018.

8

«Цены на авиабилеты в Америке выше, чем в Европе. Когда издержки падают, то американские потребители не получают от этого никаких выгод. Мировые цены на авиатопливо – затраты на которое составляют одну из наибольших статей расходов авиакомпаний – упали вдвое с 2014 года. Это спровоцировало тарифную войну европейских перевозчиков, но в Америке цены на билеты почти не изменились». «Пороки американской авиации объясняются недостатком конкуренции» (Economist, April 22, 2017).

9

Леброн Джеймс – знаменитый баскетболист, один из самых высокооплачиваемых игроков NBA, Опра Уинфри – телезвезда и продюсер, приобретшая миллиардное состояние. – Прим. пер.

10

В русском варианте – сказка «Маша и три медведя». – Прим. пер.

11

Связанные продажи товарных наборов в конкурентных условиях могут иметь удивительные последствия. Грегори С. Кроуфорд, Олександр Щербаков и Мэтью Шум (Crawford, Shcherbakov and Shum, 2018) обнаружили чрезмерное предложение «качества» на рынке кабельного телевидения. Они утверждают, что это происходит из-за наличия конкуренции со стороны новых технологий – поставщиков спутникового телевидения. Без конкурентного давления со стороны спутниковых компаний, монополии на рынке кабельного телевидения снизили бы качество своих услуг. Чрезмерное качество в данном случае означает, что клиенты кабельного телевидения предпочли бы меньшие, то есть более низкие по качеству пакеты каналов по более низкой цене.

12

Понятие экономического роста я использую здесь потому, что именно с ним большинство людей связывают свои представления о росте богатства страны. Однако здесь необходимо сделать некоторое уточнение. В стандартной экономической модели конкуренция оказывает влияние на уровень ВВП, но не на его долгосрочные темпы роста. Представим, что изменение политики привело к усилению конкуренции на внутренних рынках. Следствием станет временное увеличение темпов экономического роста в этой стране. В дальнейшем этот более высокий уровень ВВП по сравнению с ситуацией, в которой политика не менялась, сохранится, но в конечном итоге ВВП будет расти в обеих ситуациях одинаковыми темпами, потому что долгосрочные темпы роста доходов на душу населения зависят только от технического прогресса. Постоянное воздействие конкуренции на экономический рост осуществляется в том случае, когда она стимулирует технологические инновации. Этот вопрос горячо обсуждается. Данные свидетельствуют о том, что конкуренция стимулирует больше инноваций, но нет единого мнения о величине этого эффекта. Связь между конкуренцией, инвестициями и производительностью мы обсудим в главе 4.

13

Как поясняет Оливье Бланшар в своем комментарии 2003 года (Blanchard, 2003), «более одной трети роста совокупной факторной производительности (total factor productivity – TFP) с первой по вторую половину 1990-х годов в Соединенных Штатах приходилось на сектор розничной торговли». Глобальный институт McKinsey (Lewis et al., 2001) провел исследование факторов, лежащих в основе роста TFP в США в девяностые годы. В целом в отношении розничных товаров (на долю которых приходилось 16 % ускорения роста TFP) исследование показало, что «действия компании Walmart стали прямой и косвенной причиной основной части ускорения производительности за счет постоянных управленческих инноваций, которые увеличили интенсивность конкуренции и стимулировали распространение передового опыта». Аналогичным образом, сектор оптовой торговли внес значительный вклад в рост производительности после 1995 года. В оптовой торговле фармацевтическими препаратами исследование показало, что «половина ускорения была вызвана автоматизацией складов и улучшением организации».

14

Suzanne Kapner, “Sears reshaped America, from Kenmore to Allstate,” Wall Street Journal, October 15, 2018.

15

Закон Клейтона – принятый в 1914 году федеральный закон, заложивший, наряду с Законом Шермана (1890), основы антимонопольного законодательства США. – Прим. пер.

16

Заслуживает прочтения описание дискуссии на этом ужине в газете New York Times от 16 октября 1929 года. [Ужин проходил накануне биржевого краха, начавшегося 24 октября 1929 года и положившего начало Великой депрессии. – Прим. пер.]

17

Бюро переписи населения (Bureau of the Census) – центральный статистический орган США, собирающий и обрабатывающий данные на национальном уровне. – Прим. пер.

18

Рис. 3.1 отображает данные Бюро переписи населения (доступные на его веб-сайте). В статье Дэвида Аутора и его соавторов (Autor et al., 2017) используются более подробные данные экономической переписи США, которая проводится каждые пять лет на основе исследования всех фирм в отдельных секторах. Авторы статьи, отобрав данные за период 1982–2012 годов по шести секторам (промышленность, розничная торговля, оптовая торговля, услуги, финансы, коммунальный комплекс и транспорт), проводят последовательный анализ 388 отраслей производственного сектора и 288 отраслей непроизводственного сектора, вычисляя CR4 и CR20, а также HHI для этих отраслей. Выводы исследовании говорят о явном росте концентрации во всех отраслях.

19

Общее увеличение концентрации после 1995 года очевидно по обеим базам данных, но его сроки варьируются. По данным Бюро переписи населения оно происходит в основном в 1990-х годах, а по данным Compustat – в 2000-х. Согласно Compustat, в начале 1990-х HHI снижается. Это происходит благодаря росту числа зарегистрированных фирм.

20

На самом деле Nokia старше Финляндии. Эта компания была основана в 1865 году, а Финляндия получила независимость только в 1917 году, после более чем семи веков шведского и 109 лет русского правления.

21

Финстра и Вейнштейн построили подобный индикатор для промышленности (Feenstra and Weinstein, 2017). Для этого они использовали значения HHI в США по данным Бюро переписи населения, а также статистику импорта. Мы продолжили анализ Финстра и Вейнштейна во времени (до 2015 года), а также распространили его за пределы промышленного сектора. Для непромышленного сектора данные Бюро переписи населения и HHI по импорту недоступны, поэтому мы должны были использовать данные Compustat. Мы начали с «сырых» HHI по Compustat, а затем скорректировали их с учетом доли импорта, поскольку их значения относятся только к национальному рынку. Подробные расчеты описаны в следующей работе: Covarrubias, Gutiérrez and Philippon, 2019).

22

Чистых инвестиций. В стационарных условиях (при постоянной прибыли и заработной плате, а также при отсутствии экономического роста) фирмы ежегодно замещают обесценившийся капитал. Таким образом, амортизация составляет от 5 до 10 %, в зависимости от отрасли и вида капитала. По данным табл. 4.1 норма амортизации в 2014 году составила 1,583 / 20,983 = 7,5 %. Замещение основного капитала имеет большое значение, но нас в данном случае оно не интересует. Мы хотим понять, почему и как фирмы растут. Поэтому мы фокусируемся на чистых инвестициях.

23

Гутьеррес и Филиппон (Gutiérrez and Philippon, 2017) проверяют восемь возможных объяснений слабости инвестиций, начиная от ошибок измерения и заканчивая финансовыми ограничениями, и обнаруживают, что последовательное подтверждение получают только три из них. Это растущая концентрация на товарных рынках (гипотеза о снижении внутренней конкуренции), ограничения в управлении и усиление краткосрочного мышления, а также рост нематериального капитала (последнее само по себе представляет сложный феномен, включающий проблемы измерения, повышение эффективности и барьеры для входа).

24

Подробнее о нематериальных активах см. в: Haskel and Westlake, 2017.

25

Это согласуется с тем заключением, который Хаскель и Вестлейк (Haskel and Westlake, 2017) делают на основе рис. 5.6: «получается, что эффект от включения ранее неизмеренных нематериальных активов состоит в повышении соотношения инвестиций к ВВП, но не в значительном влиянии на его тенденцию». Они приходят к выводу, что «неправильное измерение нематериальных инвестиций не объясняет большую часть инвестиционной проблемы».

26

Дэвид Бирн, Джон Г. Фернальд и Маршалл Б. Рейнсдорф (Byrne, Fernald, and Reinsdorf, 2016) объясняют, что «неправильная оценка связанных с информационными технологиями товаров и услуг также имела место и до замедления, и в целом нет никаких доказательств того, что она ухудшилась». Более того, инновации, такие как бесплатные интернет-услуги, не могут объяснить замедление TFP в предпринимательском секторе.

27

“Too much of a good thing,” Economist, March 26, 2016.

28

René Stultz, “The shrinking universe of public firms,” NBER Reporter 2 (2018).

29

Министерство юстиции является элементом исполнительной власти, а члены Федеральной торговой комиссии назначаются президентом из представителей обеих основных политических партий. Хотя компетенция этих органов частично совпадает, они работают совместно и традиционно делят свои обязанности. Министерство юстиции специализируется на финансовых услугах, телекоммуникациях и сельском хозяйстве. Федеральная торговая комиссия обычно берет на себя ведущую роль в делах, связанных с оборонной промышленностью, фармацевтикой и розничной торговлей. Потенциально антиконкурентное поведение также может оспариваться в судах генеральными прокурорами штатов и частными лицами.

30

Одно из наиболее важных изменений антимонопольной политики США было произведено Разделом 7 Закона Клейтона, который предполагал создание более низкого стандарта доказательства антиконкурентных действий, чем того требовал Закон Шермана. В тех случаях, когда закон Шермана требовал доказательств того, что компания пострадала от антиконкурентной практики, Раздел 7 позволял правительству блокировать слияния, когда «тенденция к ослаблению конкуренции в сфере торговли еще только зарождается». Конгресс был вынужден внести поправку в Раздел 7 в 1950-х годах, чтобы закрыть лазейку, которая позволяла компаниям осуществлять слияния, используя их первоначальное определение в законе как приобретение «акций». Согласно этой поправке, фактические слияния путем покупки активов стали подпадать под действие закона.

31

Чтобы определить релевантный рынок, представьте себе, что произошло «небольшое, но заметное и не кратковременное» повышение цены определенного товара. Если такое изменение цены заставит покупателей заменить рассматриваемый товар другими товарами, а значит невыгодно монополисту, то определение рынка необходимо расширять, включая в него наиболее близкие заменители, до тех пор, пока мы не выявим такую группу взаимозаменяемых товаров, для которых увеличение цены было бы прибыльно для гипотетического монополиста. Ближайшие заменители включаются в эту группу товаров до тех пор, пока не останется таких заменителей, которые могли бы на практике заменить их для потребителей. На этом этапе определяются продуктовые границы рынка; перейдем теперь к географическим границам. Если при увеличении цены покупатель может приобрести товар в другой местности, то данная область слишком узка. Поэтому необходимо ее расширять до тех пор, пока мы не получим область, в которой продавец мог бы максимизировать прибыль, повышая цену.

Чтобы определить легкость входа, антимонопольные органы анализируют факторы времени (менее двух лет для планирования входа и значительного влияния на рынок), вероятности (прибыльность при ценах до слияния) и достаточности (адекватности знания рынка и наличия финансовых ресурсов, необходимых для противостояния антиконкурентному ценообразованию объединенной фирмы).

32

Против выводов Квока были выдвинуты опровержения (Vita and Osinski, 2018), но он продолжает настаивать на справедливости своих первоначальных аргументов (Kwoka, 2017a).

33

B. R. Mayes, T. Mellnik, K. Rabinowitz, and S. Tan, “Trump’s trade war has started. Who’s been helped and who’s been hurt?” Washington Post, July 2018.

34

Подробнее RegData и ее ограничения обсуждают Гольдшлаг и Табаррок (Goldschlag and Tabarrok, 2018). В частности, они оценивают объективность этой базы данных, например, сравнивая ее с такими показателями, как размер соответствующих регулирующих органов и доля занятости юристов в каждой отрасли. Гольдшлаг и Табаррок приходят к выводу, что «относительные значения индекса жесткости регулирования хорошо отражают различия в регулировании в разные периоды времени, в разных отраслях и разными ведомствами».

35

Мы должны удостовериться, что принятые в разных регионах отраслевые классификации не противоречат друг другу и мы рассматриваем одинаковые выборки фирм. Чтобы обеспечить подобную согласованность, индексы HHI здесь рассчитываются по базе данных EU KLEMS и усредняются по отраслям с использованием доли продаж США в каждой отрасли и году. Мы берем пятьдесят фирм-лидеров в каждой отрасли. Для расчета долей рынка используются отраслевые данные: доля = продажи фирмы / продажи отрасли. Данные об отраслевых продажах берутся из базы KLEMS, а данные о продажах фирм – из баз Compustat для США и Amadeus для Европы.

36

Для наемных работников оплата труда состоит из их заработной платы, а также взносов работодателя в пенсионные и страховые фонды и на социальное страхование. Для самозанятых работников определить величину оплату труда сложнее, так как их доход включает отдачу от принадлежащих им активов. Обычно она исчисляется условно, на основе предположения о том, что они получают такую же, как и наемные работники, почасовую заработную плату.

37

Небольшое снижение с 1950-х по 1980-е годы связано с сокращением самозанятости и предположением о равной заработной плате. Применение других методов делает долю рабочей силы еще более стабильной. Спад после 2000 года очевиден по всем показателям. Прекрасное обсуждение этой проблемы см. в: Elsby, Hobijn, and Sahin, 2013.

38

Безналичное обращение евро началось с 1 января 1999 года, а монеты и банкноты евро стали обращаться с 1 января 2002 года. – Прим. пер.

39

В рамках ICP проводится сбор данных о ценах на конкретные товары, а затем определяется методология агрегирования для каждой страны. Для стран ОЭСР и не входящих в нее европейских стран данные по конкретным товарам собираются каждые три года. Результаты были представлены за 2005, 2008, 2011 и 2014 годы. Общественности доступны данные достаточно высокого уровня детализации, куда входят, например, хлеб и крупы, молоко, безалкогольные напитки, транспорт и так далее.

40

Применение показателей ППС или рыночных валютных курсов определяется тем вопросом, которым мы задаемся. Очевидно, что финансовые потоки должны измеряться по рыночному курсу. Экономический рост, развитие человеческого потенциала и бедность чаще оцениваются по ППС. Основной недостаток ППС заключается в том, что его трудно измерить, и он не всегда доступен в режиме реального времени.

41

Индексы PMR сопоставимы на международном уровне. С помощью этих показателей оценивается политика, которая поощряет или подавляет конкуренцию, такая как государственный контроль над предприятиями, правовые и административные барьеры для предпринимательства, барьеры для международной торговли и инвестиций. Эти показатели доступны для тридцати четырех стран ОЭСР за 1998, 2003, 2008 и 2013 годы, а также еще для двадцати двух стран, не входящих в ОЭСР, за 2013 год.

42

В этой своей знаменитой речи Миттеран заявил: «Le nationalisme, c’est la guerre» («Национализм – это война»). Он повторит это заявление в своей последней речи в качестве президента четыре месяца спустя в Берлине.

43

Здесь я перефразирую заглавие замечательной книги Кристофера Кларка «Сомнамбулы: как Европа пришла к войне в 1914 году» (Clark, 2012; Кларк, 2022).

44

По оценкам, число погибших в Первой мировой войне составляет 10 миллионов военных и 8 миллионов гражданских. За Вторую мировую войну погибло 22 миллиона военных и 50 миллионов гражданских.

45

Уинстон Черчилль (1874–1965), лидер Консервативной партии Великобритании в 1940–1955 годах, был премьер-министром в 1940–1945 и 1951–1955 годах. В 1946 году находился в оппозиции, проиграв выборы. – Прим. пер.

46

Речь в Университете Цюриха, Швейцария, 19 сентября 1946 года.

47

“Jean Monnet, 90, architect of European unity, dies,” New York Times, March 17, 1979. Монне умер 16 марта 1979 года.

48

Примерно в то же время Германия внесла поправки в свое антимонопольное законодательство, предоставив полномочия по контролю за слияниями Bundeskartellamt (Федеральному управлению по борьбе с картелями), а конгресс США принял Закон Харта – Скотта – Родино 1976 года, который внес требующие предварительного уведомления о слиянии поправки в Закон Клейтона.

49

Римский договор был основан на Парижском договоре, учредившем в 1951 году Европейское объединение угля и стали. Статья 3(1)(g) Римского договора предусматривает «установление системы, предотвращающей искажения конкуренции на внутреннем рынке». Постановление 17 Совета ЕЭС установило в 1962 году правоприменительные полномочия Европейской комиссии, а свое первое решение она приняла в 1964 году. Статья 101 (бывшая статья 81) Римского договора касается горизонтальный действий, вертикальных ограничений, лицензирования и совместных предприятий. Статья 102 (бывшая статья 82) антиконкурентных последствий доминирующего положения. Положения о слияниях были добавлены в 1989 году.

50

Научная дискуссия по этому вопросу развивалась в три этапа. Поначалу общепринятым было мнение, что законы ЕС напрямую заимствованы в США. Гербер (Gerber, 1998) оспорил эту точку зрения и показал, что европейское право также имеет свои собственные «исконные» традиции. Затем ученые пришли к более сбалансированному представлению. Лейхт и Маркиз (Leucht and Marquis, 2013) исследовали обмен идеями между США и Европой, кроме того, Лейхт (Leucht, 2009) показал, как традиционно протекционистские экономики Западной Европы согласовали общие правила конкуренции.

51

По существующим оценкам (Zucman, Tørsløv, and Wier, 2018) около 40 % прибыли транснациональных корпораций перемещается в налоговые гавани, а главными выгодоприобретателями этого являются такие страны, как Ирландия, Люксембург и Сингапур. Главные проигравшие – страны ЕС (откуда переместилось 20 % прибыли) и США (переместилось 15 % прибыли).

52

ЕС может напрямую запретить некоторые нормы отдельных стран, например, золотые акции или контроль тарифов в транспортной отрасли. Кроме того, органы ЕС могут сотрудничать со странами-членами для достижения взаимного признания ограничений или принять прецедентное право на основе договора (примером является регулирование государственной поддержки Генеральным директоратом по конкуренции). Во всем остальном государства-члены должны проводить реформы непосредственно.

53

В так называемых Кардиффских докладах, которые составлялись с 2000 по 2004 год, делался обзор национальных программ реформ и их осуществления. Эти доклады использовались ЕС для непрерывного мониторинга реформаторского процесса. Для сбора информации и отслеживания прогресса во всех странах была создана база данных микроэкономических реформ (MICREF).

54

Подробнее об этом см.: Combe, 2010.

55

Ричард Пинкхэм писал: «Санкционированная Брюсселем либерализация европейского авиационного сектора явно достигла прогресса в своей миссии по содействию усилению конкуренции и снижению тарифов в отрасли, о чем свидетельствуют реальное падение тарифов и значительно возросший уровень обслуживания. Тем не менее общая картина сектора коммерческой авиации Европы, к сожалению, остается неизменной. Объясняется это старым порядком распределения слотов, унаследованным от менее либеральной эпохи, антиконкурентным поведением действующих перевозчиков на континенте, а также сохранением националистических настроений, которые ведут к установлению режима преференций, предоставляемых флагманским перевозчикам» (Pinkham, 1999).

56

Данный процесс начался в 1988 году и завершился в 1998 году полной либерализацией. Действующая Телекоммуникационная нормативная база в области электронных коммуникаций была принята в 2002 году и обновлена в 2009 году; впоследствии она была дополнена рядом нормативных актов.

57

Другой интересный исторический прецедент с некоторыми схожими чертами дает история Австро-Венгерской империи. Австрия и Венгрия согласились на общую валюту и центральный банк, но сделали банк независимым. См.: Flandreau, 2001.

58

Источник данных: http://ec.europa.eu/competition/mergers/statistics.pdf. Я признателен Томазо Дюзо, который помог мне понять эти факты.

59

EU Commission, “Mergers: Commission prohibits Siemens’ proposed acquisition of Alstom,” press release, February 6, 2019.

60

Игра слов – американское имя Newton сокращается как Newt, что на английском также означает «тритон». – Прим. пер.

61

Это отсылка к старому анекдоту. Полицейский видит пьяного мужчину, который что-то ищет под фонарем, и спрашивает, что он потерял. Он отвечает: «Я потерял ключи». Они вместе начинают искать под уличным фонарем. Через несколько минут полицейский спрашивает: «Вы уверены, что потеряли их здесь?» Мужчина отвечает: «Нет, я потерял их в парке». Полицейский спрашивает, почему он ищет здесь, а пьяный отвечает: «Потому что здесь светло».

62

Идеальный эксперимент должен включать случайное изменение цен, не связанное со спросом, например, в случае проблемы в цепочке поставок, которая произвольно увеличивала бы запас молока в магазине. Тогда владелец снизит цену, чтобы уменьшить запас, и вы сможете оценить реакцию потребителей (их эластичность спроса).

63

Предварительно отметим, что комитеты политических действий (PAC) в США – организации, занимающиеся сбором частных пожертвований на предвыборные и другие политические кампании. Super PAC не подлежат ограничениям на сбор средств, но не должны быть напрямую связаны с политиками или партиями. Финансирование подобных политических организаций регламентируется 527 параграфом Налогового кодекса США, поэтому их также называют «организациями 527 параграфа». – Прим. пер.

64

Гринвуд и Дрегер (Greenwood and Dreger, 2013) подсчитали, что в реестр включено 75 % предприятий и 60 % НПО, активно работающих с политическими институтами ЕС. После 2013 года регистрация в реестре выросла более чем на 50 %. С другой стороны, лоббирование может быть переоценено из-за двойного подсчета, так как данные включают как корпорации, нанимающие лоббистских посредников, так и самих лоббирующих посредников. Кроме того, есть некоторые проблемы измерения деятельности небольших фирм, чтобы их смягчить мы следуем данным LobbyFacts.eu, налагая ограничения, связанные с числом пропусков в Европейский парламент и заседаний Европейской комиссии. В частности, мы отбрасываем 5 верхних процентов лоббистских расходов в год для фирм, у которых нет пропусков в Европейский парламент и которые не присутствовали на заседаниях Европейской комиссии. Мы также учитываем всплеск значений лоббистских расходов на Университетский колледж Дублина – Национальный университет Ирландии, Дублин в 2015 году по данным предыдущего года. Итоговые цифры после применения этих ограничений примерно совпадают с теми, о которых сообщалось в таких СМИ, как The Guardian (8 мая 2014 года). Заметим также, что большинство фирм сообщают о диапазонах лоббистских расходов, а не о конкретных суммах. В наших оценках мы берем среднее значение всех диапазонов. Ежегодные итоговые данные по ЕС основаны на полном реестре, доступном на LobbyFacts.eu по состоянию на конец 2012, 2013, 2014 и 2015 годов.

65

Уилл Роджерс (1879–1935) – американский актер и шоумен. Во время президентских выборов 1928 года проводил собственную пародийную кампанию. – Прим. пер.

66

Генри Форд проиграл Труману Ньюберри выборы на пост сенатора от штата Мичиган и обжаловал их результаты, утверждая, что его соперник во время своей кампании превысил лимит в 100 000 долларов. Суд принял решение в пользу Форда, но Ньюберри обратился в Верховный суд, который встал на его сторону и снял ограничения на предвыборные расходы.

67

РАС должен быть зарегистрирован в Федеральной избирательной комиссии в течение десяти дней с момента создания. При этом должна быть предоставлена информация о названии и адресе РАС, его казначее и любых связанных с ним организациях. При определении ограничений на взносы дочерние РАС рассматриваются как один донор. Хотя РАС – это общепринятое название, федеральное избирательное законодательство определяет их счета как «отдельные сегрегированные фонды», поскольку внесенные в РАС средства хранятся на банковском счете отдельно от средств корпоративного или профсоюзного казначейства.

68

С июня 2008 года, в соответствии с Законом о честном лидерстве и открытом правительстве 2007 года, лидерские РАС должны подавать электронный отчет с указанием спонсирующих кандидатов. Организация лидерского РАС часто указывает на стремление политика занять одно из руководящих мест в конгрессе или более высокий пост.

69

Применяя принцип промежуточной проверки, окружной суд постановил, что ограничения на взносы в комитеты, исключительно независимо осуществляющие расходы, служат важным государственным интересам, предотвращая фактическую и очевидную коррупцию. Рассматривая действия в прошлом так называемых организаций 527 параграфа, которые не регистрировались в комиссии, но имели тесные связи с основными политическими партиями и потратили миллионы долларов, оказав влияние на федеральные выборы 2004 года, суд пришел к выводу, что такие «номинально независимые» организации «имеют уникальные возможности служить проводниками коррупции как с точки зрения продажи доступа, так и в обход запрета на мягкие деньги».

70

Quid pro quo (лат.) – буквально «нечто за нечто», используется в значении «услуга за услугу». – Прим. пер.

71

См.: See Issue One, “Dark money illuminated,” https://www.issueone.org/wp-content/uploads/2018/09/Dark-Money-Illuminated-Report.pdf.

72

Сильвио Берлускони пришел в политику в 1994 году и четырежды возглавлял правительство Италии (в 1994–1995, 2001–2005, 2005–2006 и 2008–2011 годах), также занимал другие должности. – Прим. пер.

73

«Вращающиеся двери» (revolving door) в американском политическом сленге означает переход политиков и государственных служащих на работу в частный сектор. – Прим. пер.

74

См. также: Corporate Europe Observatory, “Revolving door watch,” https://corporateeurope.org/en/revolvingdoorwatch.

75

Американский экономист Ирвинг Фишер (1867–1947) заявил это накануне биржевого краха, который положил начало Великой депрессии 1929–1933 годов.

76

Морган, Джон Пирпонт (1837–1913) – известный американский банкир и финансист. – Прим. пер.

77

Используется идиома “break the buck”, принятая на американском денежном рынке. – Прим. пер.

78

В 2016 году 40,6 миллиона человек, или 12,7 % населения США, находились за официальной чертой бедности, что на 6 миллионов человек меньше, чем на пике в 46,7 миллиона в 2014 году. Официальная черта бедности определяется доходом домохозяйства до налогообложения; например, в 2016 году бедной считалась семья из четырех человек, зарабатывающая менее 24 339 долларов. Определение показателей бедности осложняется тем, что они часто не учитывают должным образом социальные трансферты. Брюс Мейер и Джеймс Салливан объясняют, что «дебаты о неравенстве опираются почти исключительно на данные о доходах, которые указывают на то, что неравенство резко возросло в последние десятилетия. Но как оказалось, эти данные создают неполное и порой искаженное представление об изменении неравенства в экономическом благополучии в США» (Meyer and Sullivan, 2018). Я фокусируюсь на ожидаемой продолжительности жизни и детской смертности, потому что их легче сравнивать в разных странах.

79

См.: Papanicolas, Woskie, and Jha, 2018. Авторы анализируют данные за 2013–2016 годы по одиннадцати странам с высоким уровнем дохода: США, Великобритании, Канаде, Германии, Австралии, Японии, Швеции, Франции, Дании, Нидерландам и Швейцарии.

80

Говоря языком специалистов в области общественного здравоохранения, заболеваемость и смертность являются двумя отдельными состояниями. Заболеваемость (morbidity) – это состояние болезни. Смертность (mortality) – это состояние смерти.

81

OxyContin – одна из торговых марок, под которой производится в качестве обезболивающего препарата оксикодон, полусинтетический опиоид. – Прим. пер.

82

Эбби Альперт, Дэвид Пауэлл и Розали Ликкардо Пакула объясняют изменением формулировки OxyContin значительную долю резкого увеличения смертности от героина с 2010 года. Они обнаружили, что в штатах с более высокими показателями немедицинского использования OxyContin до 2010 года наблюдалось большее сокращение злоупотребления этим препаратом, но также и большее увеличение смертности от героина (Alpert, Powell and Pacula, 2018). Уильям Н. Эванс, Итан Либер и Патрик Пауэр также приписывают большую часть четырехкратного увеличения смертности от героина новому OxyContin: «Потребление опиоидов прекращает расти в августе 2010 года, смертность от героина начинает расти в следующем месяце, при этом рост смертности от героина был больше в районах с большим доступом к героину и опиоидам до выхода новой версии». (Evans, Lieber and Power, 2019). Изменение формулировки не привело к снижению комбинированной смертности от героина и опиоидов – каждая предотвращенная смерть от опиоидов была заменена смертью от героина.

83

Во Франции практически невозможно рационально обсуждать два экономических вопроса – государственные ограничения на продолжительность рабочего времени и производительность в общественном секторе. Многие думают, что если заставить людей работать меньше часов, то это решит проблему безработицы. Многие также (часто это одни и те же) отказываются видеть, что часто можно сократить расходы и рабочие места в общественном секторе, не разрушая всю социальную модель.

84

Каламбур автора связан не только с названием компании Apple, но и названием французской телекоммуникационной компании Orange. – Прим. пер.

85

Федеральная торговая комиссия одобрила слияние Exxon и Mobil в конце 1999 года.

86

Это могло бы дать нам более важный урок, но анализ является предварительным. Исследователи из ОЭСР Дэн Эндрюс, Кьяра Крискуоло и Питер Гал (Andrews, Criscuolo and Gal, 2015) на основе гармонизированных межстрановых данных изучили те фирмы, которые находятся на передовом рубеже. К числу таких передовых фирм в каждой стране они относят 5 % лучших фирм с точки зрения производительности труда или многофакторных уровней производительности в каждой отрасли второго порядка в каждом году с начала 2000-х годов. Передовые фирмы более продуктивны по определению. Они также более капиталоемки, крупнее, прибыльнее и имеют больше патентов. Они также с большей вероятностью входят в транснациональную группу. Авторы исследования доказывают, что замедление производительности в последние двадцать лет связано не с замедлением роста передовых фирм, а скорее с растущим расхождением в производительности между передовыми фирмами и экономикой в целом. В период с 2001 по 2013 год средняя производительность труда в передовых фирмах росла в среднем на 2,8 % в промышленном производстве и на 3,6 % в сфере услуг, в то время как соответствующие темпы роста всех других фирм составляли около 0,5 % в обоих секторах. Вместе с тем передовые фирмы из исследования Эндрюса, Крискуоло и Гала – это далеко не только GAFAM. В их выборке средний доход передовых фирм составляет около 40 миллионов долларов в промышленности и 5 миллионов долларов в сфере услуг.

87

См. его газетную колонку: Gabriel Zucman, “How corporations and the wealthy avoid taxes,” New York Times, November 10, 2017.

88

Stack Overflow – это веб-сайт, на котором разработчики могут обратиться за помощью к своим коллегам. На сайте зарегистрировано около 9 миллионов пользователей, в год задается 16 миллионов вопросов и дается 25 миллионов ответов. GitHub представляет собой веб-сервис для разработки программного обеспечения с открытым исходным кодом. 25 миллионов пользователей этого сервиса создали 50 миллионов репозиториев для хранения исходных кодов. В июне 2018 года Microsoft объявила о приобретении GitHub за 7,5 миллиарда долларов. Ожидалось, что этот шаг поможет Microsoft конкурировать с Amazon Web Services.

89

Омарова цитируется по: Rana Foroohar, “Banks jump on to the fintech bandwagon,” Financial Times, September 16, 2018.

90

Регламент требует, чтобы компании уведомляли регулирующие органы об утечках в течение 72 часов. В США федерального закона о таких уведомлениях не существует. В результате компаниям приходится иметь дело с лоскутным одеялом законов отдельных штатов.

91

«Уловка-22» (Catch-22) – проблема, решение которой невозможно из-за взаимоисключающих обстоятельств или правил (по названию романа американского писателя Дж. Хеллера, опубликованного в 1961 году). – Прим. пер.

92

Adam Janofsky, “How AI can help stop cyberattacks,” Wall Street Journal, September 18, 2018.

93

Ковенант (covenant) – понятие англо-американской традиции общего права, означающее договорное обязательство совершить определенные действия или воздержаться от определенных действий. – Прим. пер.

94

Основное действие романа «Гепард», по мотивам которого в 1963 году Лукино Висконти снял фильм «Леопард», происходит в 1860 году, в конце Рисорджименто и войн за объединение Италии. Гарибальди, захвативший Королевство обеих Сицилий, мечтал о республике, но вынужден довольствоваться конституционной монархией при Викторе Эммануиле II, первом короле объединенной Италии.

95

Trade Talks #66, декабрь 2018. Этот подкаст убедит вас, что беспристрастным экономическим анализом можно наслаждаться независимо от ваших политических предпочтений.

96

Выражаясь более строгими терминами, я использую низкую эластичность предложения рабочей силы – так называемую эластичность Фриша, которая составляет 0,1. В теории, поскольку при снижении заработной платы прибыль и выплаты (дивиденды) увеличиваются, некоторые домохозяйства рационально решат работать не так усердно, как раньше. Если бы эластичность Фриша была высокой, предложение рабочей силы значительно сократилось бы, и это усилило бы конечные результаты, приведя к большим потерям ВВП, потребления и дохода рабочей силы.

97

«Дизельгейт» – скандал вокруг крупных немецких автомобилестроительных компаний. Начался в 2015 году с инициированного властями США расследования, которое показало, что предприятия концерна Volkswagen применяли программное обеспечение, позволявшее занижать показатели содержания вредных веществ в выхлопных газах дизельных автомобилей. – Прим. пер.

Content

Тома Филиппон
Великий поворот: как Америка отказалась от свободных рынков

Благодарности

Предисловие

О данных, анекдотах и интуиции

Введение

Часть I Рост рыночной власти в Соединенных Штатах

Глава 1 Почему экономисты любят конкуренцию… и почему вы тоже должны ее полюбить

Экономический рост

Неравенство

Конкуренция и экономический рост

Конкуренция и неравенство

Почему свободные рынки хрупки

Глава 2 Плохая и хорошая концентрация

Рыночная власть и эластичность спроса

Рыночная власть и благосостояние

Дерегулирование авиалиний и телекоммуникаций

Эффективная концентрация: Walmart в девяностые годы

Измерение концентрации в отраслях с несколькими крупными фирмами

Amazon против Walmart

Концентрация не всегда плоха

Глава 3 Рост рыночной власти

Концентрация рыночных долей

Формулировка гипотез

Устойчивость рыночных долей

Рентабельность продаж и выплаты акционерам

Китайский шок

Концентрация, укрепление и прибыль

Глава 4 Снижение инвестиций и производительности

Инвестиции снижаются

Почему фирмы инвестируют?

Рост инвестиционного разрыва

Инвестиции в нематериальные активы

Производительность

Слабые инвестиции и слабая производительность

Глава 5 Провал свободного входа на рынок

Вход и выход

Слияния и поглощения

Рассмотрение слияний

Рыночная власть и эффективность

Контроль слияний в последние годы

Международная торговля и контроль слияний

Провалы свободного входа

Концентрация сверху-вниз и снизу-вверх

Часть II Европейский опыт

Глава 6 Тем временем в Европе

Растет ли Европа?

Прибыли и концентрация в Европе не растут

Доля рабочей силы в доходе

Европа другая

Глава 7 Действительно ли цены в США слишком высоки?

О стрижках и Ferrari

Насколько вы богаче? Оценка по бигмаку, ППС и рыночному курсу

Цены, предельные издержки и наценки

Да, цены в США слишком высоки

Глава 8 Как освободились европейские рынки

Освобождение европейских рынков

Черчилль против Монне: краткая история Европейского союза

Борьба против рыночного доминирования

Особый случай норм о государственной поддержке

Дерегулирование

Теория европейских свободных рынков

Европа намерена поддерживать свободу рынков

Часть III Политическая экономия

Глава 9 Лоббизм

Почему измерение влияния лоббирования представляет трудную задачу

Поступки людей имеют причину

Почему лоббизм ведет к неэффективности

Что вы знаете или кого вы знаете?

Лоббирование налоговых льгот

Лоббирование по обе стороны Атлантики

Насколько вы асимметричны?

Достигают ли лоббисты своих целей?

Воздействие лоббирования

Глава 10 Деньги и политика

Законодательство о финансировании политических кампаний

Следите за деньгами… Если сможете

Зачем это политикам и бизнесменам?

Менее заметная роль в Европе

Политика штатов США

Темные деньги, благотворительные фонды, телевизионная реклама и вращающиеся двери

Сохранится ли особое положение Европы?

Часть IV Углубленный взгляд на некоторые отрасли

Глава 11 Почему банкирам платят так много?

Чем финансисты занимаются на самом деле?

Финансы все еще стоят в 200 базисных пунктов

Что происходит с финансами?

Что технологии могут предложить финансам

Как лучше регулировать финансы

Помните о лоббистах

Глава 12 Американское здравоохранение: рукотворная катастрофа

Цены и количество

Концентрация

Ограничивающие контракты

Захват регулирующих органов

Эпидемия опиоидов

Провал государственной политики

Глава 13 Глядя на звезды: действительно ли ведущие фирмы исключительны?

Бизнес-модель фирм-звезд

Звезды сегодняшнего дня и звезды прошлого

GAFAM получают слишком много?

Воздействие звезд на экономику

Рост компаний-отшельников

Угасающие звезды

Требуйте у звезд большего

Глава 14 Регулировать или не регулировать, вот в чем вопрос

GAFAM отправляются в Вашингтон

Платят ли GAFAM все налоги?

Необходима ли концентрация в цифровой экономике?

В чем проблема с большими данными?

Большие данные и конфиденциальность

Как поступить с GAFAM?

Две «уловки-22»

Глава 15 Монопсония и неравенство

Концентрация на рынке труда

Ограничивающие контракты

Лицензирование профессиональной деятельности

Неравенство: рост клубной экономики

Опасности власти монопсоний

Заключение

Что меня удивило

Подводя итоги

Несколько экономических принципов для XXI века

Приложение

А. Отраслевые классификации: NAICS и ISIC

Б. Измерение реального роста ВВП

В. Реальный обменный курс и эффект Балассы – Самуэльсона

Г. Корректировка качества финансовых услуг

Глоссарий

Список литературы

Примечания