Юрий Никитин

Бездна

Часть 1

Глава 1

Чёрная долина с огненными провалами в обугленной земле выглядит исполинской мордой самого дьявола, где адской злобой горят багровые глаза озёр магмы и лавы.

Я наклонил голову и ломился через этот ужас. Из угольно-чёрного дыма медленно выступили и начали с каждым шагом приближаться два чёрных обугленных столба, угловатые, с застывшими наплывами камня.

То ли бывшие скалы, то ли башни, страшный жар равномерно источил и оплавил со всех сторон, у основания бугристая площадка растёкшегося, словно густой коричневый соус, гранита.

Между столбами провисает под тяжестью толстых колец оплавленная цепь, загораживая проход, но можно обойти справа и слева по застывшей корке лавы, а дальше снова кипящее море огненной магмы.

Зелёная сочная трава осталась за спиной, я остановился на миг, но заставил себя шагнуть дальше, Впереди чёрная спёкшаяся масса пережжённой почвы, попался клочок травы, но высохла и скукожилась, дальше нечто вроде вскрытого угольного карьера, пышет жаром и дымится, словно после ядерной катастрофы.

Под ногами захрустело, но не пересохшие стебли травы, а странные кристаллы, похожие на льдинки. Взвился лёгкий дымок истончающегося пепла.

Земля серая, словно под толстым слоем тумана, из впадин торчат верхушки обугленных камней. Жар с каждым шагом всё сильнее, попалась дорожка, то ли уцелевшая с древних времен, то ли протоптанная некими обитателями этого ада, очень когтистыми, судя по глубоким царапинам в камне.

Волосы встопорщились, попытался представить себе этих существ, что выныривают из кипящей магмы, выползают на сушу и гуляют, роняя с тел капли быстро застывающего металла.

Под ногами похрустывает раскалённая ярко-красная корочка, похожая на узор из тысяч крупных снежинок. Я сосредоточился и велел себе не чувствовать удушливый жар, в старые времена от меня осталась бы горстка пепла.

Часто с сухим треском трепещут молнии, тоже зловеще красные, багровые и ярко-оранжевые. Чудовищные разломы в почве уходят, как показалось, до самого центра планеты, вижу отвесные стены, похожие на срез исполинского слоеного пирога, где вслед за чернозёмом, песком и глиной идут слои палеозоя и всяких там мезозоев.

Из трещин вздымается нестерпимо сухой воздух, а на вершинах зловеще дымящихся сопок угнездились ужасающие химеры из огня и железа.

У всех огонь и дым из пастей, в любой момент готовы, судя по уже растопыренным ярко-красным крыльям, взметнуться в нестерпимо жаркий воздух. Под их раскалёнными телами земля горит, камни щёлкают, лопаясь от жара.

Я шел опасливо, там у них гнезда, любого порвут, а здесь, внизу, может, и не тронут.

На горизонте багровое зарево, огромная тяжёлая туча чёрного дыма, он не просто рвётся в небо, а быстро выстреливается из жерла вулкана, а в нем словно трепещут фейерверки, это раскалённые добела камни вылетают со скоростью снарядов, оставляя за собой шипящие и яркие, как хвосты комет, следы.

– Ну ты и гад, – прошептал я, губы пересохли, а язык уже царапает десны, – какого хрена поселился в таком аду?

Почва под ногами и вокруг, включая скалы, осыпана горячим пеплом, лёгкими облачками взлетает под ступнями и уже покрыл мне ноги до колен.

В дымном горизонте проступают обугленные скалы, словно поднялись из самого ада, над головой в разрывах низких туч проступило красное с чёрным небо, зловещее и гнетущее.

Я невольно горбился, а когда над головой громыхало и блистали багровые молнии, завидовал черепахе, что может спрятаться под надёжный панцирь.

Передвигаться пришлось по чёрной с сизым оттенкам лаве, перепрыгивал трещины, в глубине багровая лава, часто раскалённая до оранжевости.

Под ногами магма из слипшихся камней, уже остывающих, хотя всё ещё горячих, потому выглядит как крупноблочная плитка.

Если остановиться над такой трещиной и смотреть в этот раскалённый ад, начинает казаться, что это я плыву, как аэростат, а кипящая магма и есть настоящий мир, который ждёт меня.

Дальше трещины, что уже не трещины, где внизу ручьи, а ущелья с целыми реками расплавленного металла, а я пробираюсь по краю опасного обрыва, что может обрушиться в любой момент.

Преодолевая дрожь во всём теле, перепрыгивал с камня на камень, закрывая лицо ладонями от бьющего снизу нестерпимого жара.

Наконец, вот он, тот самый окружённый бурлящей лавой островок чёрного прокаленного камня. Воздух сухой и острый, я старался не раскашляться, хотя в горле не просто першит, а будто наждаком, а то и вовсе когтями.

Гавгамел, обнажённый до пояса, с красным, как у варёного рака, телом, весь в могучей мускулатуре, зачуял меня издали, даже не обернулся, только сказал грохочущим голосом:

– Что, и ты решил?

– Всю жизнь мечтал, – буркнул я.

Он опустил молот, тяжёлый, как у Тора, но с длинной рукоятью, тот блестит титановым напылением. красиво повернулся, словно позирует на подиуме, рослый и налитый силой, весь в тугих жилах, кожа блестит от пота, ещё больше обрисовывая его могучую стать, где ни капли жира.

– Что за дурь? – спросил я зло.

Он ответил с чувством:

– Лупайте сю скалу! Нехай ни жар, ни холод не остановит вас!.. Вот и лупаю, как велел Великий Каменяр.

– Хреновый из тебя лупист, – сказал я. – Такие скалы лупить – не перелупить.

Он ухмыльнулся победно, даже отвечать не стал, оба знаем, впереди у нас вечность.

– Чего здесь? – спросил я. – Вон там не так жарко. И лава далеко.

Он покачал головой, в глазах торжество человека, который умеет переломить себя и заставить делать не то, что хочется, а то, что нужно, чтобы потом гордиться собой. Психологи такое зовут эффектом отложенного удовольствия.

– Здесь алмазный карьер!.. – пояснил он с покровительственной ноткой знатока, что общается с невеждой. – Самые чистые чуть ли не в земном ядре вытворяются, а наверх их выхрюстывает с магмой и лавой!..

Я буркнул:

– Какие тебе нужны? Только скажи, наделаю хоть мешок. Могу сразу бриллиантами.

Он сказал оскорбленно:

– Не прикидывайся. Сам понимаешь, добытое своими руками – другое дело.

Опершись на молот, бросил мне в мозг яркую картинку-притчу, в которой отец сердится на уже взрослого непутёвого сынка, не желавшего работать, наконец выгнал из дома со словами, что примет только тогда, когда тот через год принесёт заработанный своим трудом рубль. Сын ушёл, работать все равно не стал, а жалостливая мать тайком от мужа дала ему серебряную монету, чтобы тот по возвращению вручил отцу.

Снова сынок год гулял и кутил, потом явился к отцу и гордо вручил ему рубль. Тот взял монету, повертел в пальцах, даже понюхал, а потом сказал, что фальшивая, и швырнул в горящий очаг.

Сын сказал: «Ну как скажешь, отец, но я её заработал». Отец ответил на это: «Иди и заработай на самом деле, тогда возвращайся!».

Мать снова пожалела, дала сыну денег на безбедное проживание и сказала: «На этот раз перепачкай руки сажей, чтобы отец поверил!». Сын так и сделал, даже морду и одежду выпачкал, но отец и в этот раз взял монету, повертел в руке, пощупал, а потом со словами «Фальшивая» швырнул в огонь и добавил: «Иди и заработай!»

Делать нечего, отца обмануть никак, пришлось идти и наниматься подмастерьем к кузнецу. Год тяжко работал, почти всё уходило на еду и одежду, но собрал медяков, обменял на рубль и вернулся к отцу. Тот взял монету, повертел в ладони, пощупал и швырнул в огонь со словами: «Фальшивая».

Тут сын вскочил, ринулся к очагу, голыми руками разгреб раскалённые угли, выхватил горячую монету, закричал: «Ты с ума сошел! Я целый год не разгибал спины, чтобы её заработать!».

Отец на это ответил: «Вот теперь вижу, что да, в самом деле заработал».

Притча промелькнула в мозгу в доли секунды, яркая и красочная, я сказал саркастически:

– Ему отец не дал бы наследства, понятно, а ради чего ты?

Он взглянул с тем же сожалением умудрённого жизнью человека, что разговаривает с молодым дурнем.

– Тебе не понять, вьюнош.

– А тебе? – спросил я.

На миг в его глазах мелькнуло смущение, спросил уже другим голосом:

– Чем обязан такому срочному визиту?.. Ты в голограмме?

– Реален, – буркнул я. – Мир меняется, Гавгамел. Нужно собраться нашему комитету.

Он не охнул, как я ожидал, но брови приподнялись, а глаза чуточку расширились.

– Что? – переспросил он прежним набатным голосом. – Неужели…

Я кивнул.

– Да. Где Новак и Явтух?.. Что-то с ними нет связи.

Он чуть помрачнел.

– У меня тоже. Уже с месяц. Свяжись лучше с Южанином и Казуальником. Они, правда, живут по старинке, никакой мыслесвязи, но лучше начни с Южанина. У меня к нему прямое окно. Хочешь?

– Куда угодно, – огрызнулся я, – только бы отсюда, мазохист.

Он ехидно оглянулся.

– Вон там, у той красной стены, видишь?

Я оглянулся, туда шагов десять, идти по тонкой корочке застывшей лавы, отсюда в щелях видны стремительно двигающиеся под ней потоки расплавленного железа.

– Ну ты и гад, – сказал я с сердцем. – Мог бы и ближе поставить. А мне надо ещё Аркашу и Тартарина предупредить. Где они сейчас?

– Аркаша в Версале, – сказал он, – но лучше сперва к Южанину. Он тоже обрубил связь. Не знаю, зачем?

Я смолчал, кора магмы как тонкая льдинка, уже пугающе потрескивает под ногами, сердце замерло в ужасе, в щели и окошки зрю под ногами не просто потоки, а багрово-красный океан с оранжевыми прожилками.

Сердце вообще остановилось, тоже боится услышать хруст, после которого корка проломится, и мы с ним вместе рухнем в этот огненный ад.

Внизу иногда булькает, на поверхность выныривают то ли всплывшие куски скалы, то ли плавники чудовищ, живущих в вечно кипящей магме.

На той стороне я повернулся к Гавгамелу, он победоносно улыбнулся, вскинул руку, демонстрируя рельефную мускулатуру, которой позавидовал бы и Геракл, вытянул пальцы и резко взмахнул сверху вниз.

В шаге от меня с треском разошлась щель в пространстве. Я поспешно вдвинулся, уже чувствуя аромат свежего воздуха и приторно сладкие ароматы изысканных цветов.

Здесь сказочно прохладно, воздух чист и свеж, как в своё время сказал Тургенев, как поцелуй ребёнка, небо уходит ввысь, прямо бездна какая-то немыслимая.

Я с удовольствием мощно вдохнул, то ли во мне выветрилась вся романтика, так красиво зовут юношескую дурь, то ли не те гормоны, но не представляю, как бы я вот стал создавать скалы, чтобы потом их «лупать». Если раньше существовало такое уродство, как спорт, то там хотя бы понятно: спортовики как бы расширяли возможности человека.

Хотя, конечно, то возможности не человека, а животного, в теле которого всажен человек, но хотя какая-то отмазка, да и мощную мускулатуру иначе было не приобрести, а для самок всегда было важно, чтобы их самец был сильным и нагибал других, но сейчас… зачем?

Понимаю, переел сладкого, но всё-таки в такую крайность… гм…

Глава 2

По дорожкам исполинского сада Южанина грациозно бродят диковинные животные, что-то вроде газелей, но ещё изящнее, у них глаза уже не глаза, а глазища, впятеро крупнее, почти на грани, а то и за гранью карикатурности.

Одно подошло, подставило шею. Я безучастно чеснул пару раз, и животное интеллигентно удалилось, в то время как простое лесное продолжало бы подставлять спинку и нахально настаивать, чтобы почесал ещё.

В сотне шагов дальше фонтан, окруженный бассейном, в центре фигура Геракла, разрывающего пасть писающему мальчику.

Водяные струи бьют высоко в небо тугими струями, там распыляются на мириады сверкающих в солнце алмазиков, те зависает надолго, а потом медленно и неохотно опускается к траве.

Я ускорил шаг, давно так много не ходил, даже покалывание в голенях чую, хотя с чего бы при наших возможностях. В черепе мелькнуло раздраженно-брезгливое насчет брынцаловщины, слишком пестро и ярко, хотя большинство строений Южанин слизал с индийских и восточных храмов, но перегрузил драгоценными камнями исполинского размера, хотя какие драгоценные, в мире давно нет ничего драгоценного, если брать во внимание материальные вещи. Хотя в духовном тоже, но по слухам, ещё где-то и какие-то есть, хотя новые уже не возникнут, что как бы нехорошо, зато здорово.

В стороны идеально ровными лучами расходятся широкие дорожки, по обе стороны генетически измененная трава, вырастает всего на сантиметр, сто лет не сохнет, не гниет и не ломается, такие же зелёные бордюры с обеих сторон, только повыше, а сама дорога, что легла под ноги, повела к исполинскому храму, действительно величественному и прекрасному, если бы Южанин не испоганил россыпями бриллиантов, изумрудов и рубинов размером в человечью голову, это чтоб были видны издалека.

Еще раздражают длинные светящиеся гирлянды между колоннами, назначения их не понял, наверное, Южанин так выражает свое понимание искусства. Если что-то строится абсолютно бесполезное, то это предмет искусства, знаем.

Южанин, неприлично толстый и в тоге римского сенатора, выехал навстречу на роскошном диване с золотыми ножками, но слез, тяжело и развалисто шагнул навстречу, раскидывая жирные руки с растопыренными розовыми пальцами, похожими на свежесваренные сосиски.

– Тютюн, – сказал он тонким голосом оперного тенора, – Давно тебя не видел!.. Прекрасно, мы как раз тут собрались обедать, аки лукуллы хреновы.

Я покачал головой.

– У тебя и так харя вот-вот треснет.

– Хорошего человека должно быть много, – сообщил он. – А я хороший, вот сколько мобов, а никого не бью, ты же сейчас от Гавгамела?.. Только чещу и глажу! У меня все в мире и согласии. Даже комары не кусаются!

– У тебя комары?

Он ответил с довольным смешком:

– Ещё какие!.. Есть с воробья в размахе. Но все на соке трав, его много, на стадо слонов хватит. А что ты, против комаров?. Они такие красивые!.. Изящные, я бы сказал. Чувствуется в них чеховская интеллигентность.

– Если не кусаются, – сказал я, – то да, изящные, согласен. Аристократы!

– Пойдём, – предложил он, – в зале накрывают столы.

– Пойдём, – согласился я.

Вообще-то последний раз я ел где-то с неделю тому, был в гостях у Аркаши Ламмера, а так я к еде равнодушен. И мне всё равно, за счёт чего всегда тот же вес, а нажраться не тянет. Так однажды восхотел, и это было организмом принято к сведению.

Он взгромоздился на диван, тот даже ножки укоротил, чтобы властелин опустился на лож без проблем, а я пошёл своим ходом, на Южанина поглядывал искоса.

Жрун и гурман, лукулловец, толстый, как Анна Каренина и Гамлет, но двигается с их же лёгкостью, часто хохочет, рассказывает анекдоты, всегда сыт и весел, нос в табаке. Когда-то был хорошим программистом, но стремительное развитие технологий и его ухитрилось оставить на обочине, хотя, подозреваю, сам виноват, успокоился, слишком погряз в удовольствиях, забыв, что удовольствия бывают не только ниже пояса и в роскошных застольях.

В нашей компашке был ещё Инфарктник, тоже программист, уступал по классу Южанину, но упорно вгрызался во всё новое, женщинам и жратве уделял не больше времени, чем того стоили, рос по левлам, сейчас где-то среди сингуляров, вряд ли помнит о таких тараканах, как мы и каким был сам.

Я вздохнул, у всех у нас свои причины, почему мы здесь, а не там.

Перед входом во дворец, у самой нижней ступени, из ниоткуда возник широкий стол, накрытый белоснежной скатертью с красными цветами по свисающим до земли краям, высокая узкогорлая ваза с пурпурными георгинами, во все стороны покатили расширяющиеся круги низкобортных тарелочек с изысканными, как предполагаю, блюдами.

Я уловил запах жареных лебедей, перепелок, ещё чего-то мелкого, Южанин мясоед, даже рыбу потребляет редко, не говоря уже о съедобных травах.

Он повел царственным жестом.

– Садись. А то в дом переть далеко.

– На диване? – съехидничал я. – Это у тебя такой зал?

– А то, – согласился он. – Когда можно здесь, почему нет?.. Тихо, никакая птичка сверху не какнет, иначе в жопу такой умной петарду.

– А как же любовь к природе?

Он сказал недовольно:

– А я не природа? Хоть Казуальник и говорит всякое заумное, но я природный, вот свою природу и люблю! А её у меня много.

– Ну да, – согласился я, окинув взглядом его безразмерные телеса, – если у тебя вместо крыши небо.

Подкатил стул, я с удовольствием опустился на мягкое сидение, у Южанина комфорт везде и во всём. Под моей задницей стул сразу превратился в кресло, чутко подстраиваясь под новую конфигурацию. Жаль, не было такого, когда сутками горбился перед экраном компа, стараясь побыстрее добраться до хайлевла, сейчас фигура была бы получше, но поправлять не стану из принципа.

Из-за моего плеча протянулась белая рука, подавая на стол широкую тарелку с гроздьями сочного винограда.

Я оглянулся, молодая женщина с идеальной для Южанина фигурой, т. е., узкоплечая и с широченным задом, улыбнулась и удалилась в сторону дома, величаво двигая могучими бедрами.

Я кивнул ей в спину.

– Аватарка или реальная?

Он отмахнулся.

– Да какая разница?.. Пусть даже реальная, я не капризный. Сами все никак не решим, не энпээсы ли в чьей-то игре?.. Казуальник задолбал своими намекабельными идеями… Так что расслабься и получай удовольствие. Если удаётся, конечно.

Я пробормотал:

– Но наш мир создан для удовольствия?

Он сдвинул плечами, мне это напомнило величавое колыханье океанских волн вдали от берега.

– Смотря кем. Господь пинком вышвырнул Адама из рая и сказал, что отныне в поте лица будет зарабатывать на хлеб. Сомнительное удовольствие! Но мы, атеисты, сказали, что мы наш, мы новый мир построим! И построили. Ну как получилось.

Я уловил в его бодром голосе нотку сомнения, сказал успокаивающе:

– Ничего, получится лучше. Мы только начали.

Он бесстыдно улыбнулся во весь акулий рот с двумя рядами голливудских зубов.

– А то!.. Я здоровый человек, но вот-вот от скуки до перверсий дойду!

Он перекрестился, мощно сплюнул через левое плечо, проследил, как плевок с треском разбил обрамляющий дорожку камень, тот через пару секунд оплавился, как воск на жарком солнце, но тут же поспешно вырос и послушно застыл в прежней форме.

– Не дойдёшь, – заверил я. – У нас рабоче-крестьянская психика. Устойчивая.

– А что случилось? – спросил он с любопытством. – Ты у меня вообще ни разу не был!

– Многое случилось, – ответил я, – и даже стряслось. Но самое важное – с завтрашнего дня можно заниматься тем, ради чего создавали наше общество.

Он охнул, даже отшатнулся, его крохотные поросячьи глазки стали размером с блюдца.

– Ты чё?

– А вот так, – ответил я. – А то уже и забыли о нём, а день пришёл!

Он радостно потёр ладони. Это было так, словно две медузы готовятся копулировать, но тут же с мягким шлепком опустил руки на край столешницы и сказал почти деловым тоном:

– Прекрасно!.. А то уже, ты прав, мы ж для высоких целей, а сами погрязли и угрузли в лукуллизме.

Я буркнул:

– Ну грязь у тебя хорошая. Наверное, целебная.

– Не знаю, – ответил он, – но, честно говоря, с каждым днем вылезать всё тяжелее. Всё целебнее… наверное. Ты ешь, ешь!.. Что, не лезет?.. Эх ты, что за молодёжь пошла… Ладно, открыть к Аркаше или Казуальнику?.. У меня даже к Явтуху есть, а он, ты знаешь, отшельник, никого видеть не желает.

– С тобой дружат все, – подтвердил я, – К Казуальнику загляну, а остальным сообщи сам, ладно?.. Встречаемся завтра у меня. Нужно решить, с чего и как начнём. Мы ж трудиться отвыкли, не так ли?

– Если не считать Казуальника, – согласился он. – Щас свяжусь… К нему так просто низзя.

Он сосредоточился, посидел в полной неподвижности, морща лоб, словно вспоминая забытые пароли и логины, наконец широкое лицо стало в улыбке ещё шире.

– Ага, вот он…

Над столом возник небольшой круг, размером с тарелку, появилось лицо Казуальника, сухое и вытянутое, как у породистой лошади, глаза ввалившиеся, взглянул на обоих по очереди с таким подозрением, словно раскрыл какую-то гадость с нашей стороны.

– О, с тобой ещё и Тютюнник?.. Что стряслось?

Южанин сказал хвастливо:

– Я для тебя два камня Вечного Огня достал. Где ты щас?.. Не кипятись, не кипятись! Так и скажи, на работе…

Казуальник ответил сердито:

– Передай их Карлсону, хорошо?.. Он где-то близко к тебе, сейчас заскочит.

Южанин сказал с сомнением:

– А ты ему доверяешь?.. У него рожа очень уж неблагонадежная. А камни эти можно добыть только раз в пять лет, сам знаешь, какими трудами.

Казуальник сказал недовольно:

– Забодал своими дурными шуточками. Сам знаешь, Карлсон и есть я.

– Это ты забодал своими твинками, – возразил Южанин. – Подумаешь, разносторонняя личность! А я вот цельная, как Эльбрус на Памире. Или в Тибете, не помню.

Казуальник поморщился, у всех память абсолютная, а ещё мгновенный доступ ко всем знаниям, что накопило человечество, но среди эстетов модно как бы что-то не помнить или забыть. Такое вроде бы придает больше человечности, прикосновенности, а то и вовсе приобщения к традиционным ценностям, так называемым вечным, хотя во вселенной нет вечного, а среди людей так и вовсе сердце красавицы склонно к измене.

– У нашего Тютюна серьёзные новости, – сказал Южанин другим тоном. – Видишь, какой он важный? Говорит, скажет только с глазу на глаз. Чтобы вражеская агентура не перехватила! Госдеп не дремлет, а болтун – находка для врага.

Казуальник взглянул на меня искоса без всякой теплоты в глазах.

– Это я враг?

Южанин сказал весело:

– Ага, уже моих изысканных шуток не понимэ?

Казуальник ответил сухим, словно пролежавшая сто лет в Сахаре коловратка, голосом:

– Хорошо, буду. Перебрось нашего генерала, если здоровье ему позволяет.

Южанин улыбнулся, здоровье нам теперь позволяет что угодно, но старая шуточка ещё в ходу, свёл ладони с растопыренными пальцами вместе, пошептал, как бабка Ванга на приёме у Мессинга, разом раздвинул.

В пространстве блеснула узкая щель, на той стороне дикий и неухоженный мир, пахнуло лесом и живицей.

Я сказал с неудовольствием:

– А пошире?

Южанин ответил бодро:

– Могу, хотя что-то устаю быстро.

Глава 3

Мне показалось, что ладони Южанин раздвигает в самом деле с трудом, но щель стала вполне, я поднялся из-за стола, все равно всегда сыт, шагнул, пока Южанин держит, а как только перешагнул на ту сторону, пространство за моей спиной с влажным хрустом схлопнулось, словно переломили подсолнух размером с секвойю.

Здесь мир не совсем дик, вдали полуразрушенный старинный замок в восточном стиле, сохранились выложенные каменными плитами дорожки, красивые диковинные цветы из щелей между ними, поддерживая очарование запущенности и неухоженности, природа как бы сама по себе.

Правда, пара цветков торчат прямо из плит, малозаметная небрежность, но я перфекционист, всегда коробят неточности.

Над ухом раздался шепот Южанина:

– Правда, красотища? Умеет создавать уют. Отыскал же дикое местечко на планете! Говорит, со времен каких-то Луёв! Ещё первых.

– Да, – согласился я, – явно с тех времен.

Что цветы растут не совсем так, как правильно, и Южанин не замечает, но, возможно, и не знает, как должны, все мы дети асфальта, так что все путём, дикое так дикое, заброшенное так заброшенное.

Чуть впереди замерцала едва видимая фигура, безобразно толстая, повернулась в мою сторону, я узнал нарочито небрежную голографию Южанина.

– Проведу тебя чуть, – прошептал он заговорщицки, – здесь заблудиться раз плюнуть. Это вот у него Сад Волшебных Колопендрей.

– Колопендров, – поправил я.

Он беззаботно отмахнулся, наяву вряд ли смог бы при его туше с такой лёгкостью махнуть бревнообразной лапой.

– Да пусть хоть колупандров! Без разницы, просто нравятся эти забавные создания Господа.

Он быстро взглянул вверх и сказал громко:

– Господи, ты слышишь? Я всеми твоими творениями доволен! Особенно что ты создал меня, такого умного и красивого.

– И скромного, – буркнул я.

– Всё в руках Господа, – ответил он со вздохом. – Возможно, он знает, что делает. Хотя для интереса мог ограничить себя во всезнании, а то жить ему будет скучно.

– Рендомничает?

– А чё? Я бы так и сделал!

Я буркнул:

– Ты не Господь.

– Но по его подобию!

– Может, – предположил я, – он вообще не живёт.

– А как же…

– А так, просто существует. Бытие – это ещё не существование.

Он не ответил, замок начал приближаться быстрее, чем должен, я не такой уж и быстрый, для проверки остановился, здание по-прежнему неумолимо двигается навстречу.

Когда широкие выщербленные ступеньки оказались в трёх шагах, замерло, всё такое же солидное, монолитное, выстроенное с расчетом на вечность.

– Всё, – прошептал Южанин, – оставляю тебя… Держись, не давай бить себя по голове. Только по жопе…

Голос его истончился, исчез, я подумал с жалостью, что хороший и компанейский друг, но что с ним, почему заметно глупеет, хотя медицина гарантирует каждому идеальное здоровье и никогда не стареющий мозг?

Видимо, дело не только в самой структуре мозга. Хотя взамен отмирающих нейронов тут же вырастают новые, так что общее количество никогда не снижается, но все же сдаёт, хотя сам не замечает, как вообще-то не обращаем внимание и мы.

Да, он наверняка пройдёт любые тесты на память, перемножит в уме сорокозначные цифры, извлечёт корень и назовет все отличия бозона Хикса от двуппера Ядзинского, но всё же что-то и как-то не так.

А вдруг меняется не только он, но и мы все, счастливые люди в счастливейшем мире?

Я зябко передернул плечами. Такого быть не должно. С нашим идеальным здоровьем и всегда работоспособным мозгом в худшем случае могли бы оставаться на прежнем уровне, но всё же вроде бы не остаёмся.

Тогда почему?

Казуальник не появился в дальнем дверном проеме или даже на ступеньках, а возник прямо передо мной, рослый и костистый, как огромный муравей в боевой стойке, с исполинским топором грубой ковки в мощной длани.

Я нервно дернулся, в прошлый раз он был худым и со злым костлявым лицом, таким в операх изображают Мефистофеля, помню и толстеньким гномом, но чтоб вот так по-детски закосить под викинга?

– Ты чего? – спросил я с подозрением.

Он пояснил совсем не по-отшельнически бодро:

– Всегда любил оружие. Видать, предки были варягами? Эта штука просто чудо!..

– Ну да, – ответил я с сомнением, – ага, чудо.

Он добавил:

– И, как говорят диванные знатоки, идеально сбалансировано. Вон смотри!

Он повернулся к каменной стене, между гранитными плитами зеленоватый мох или лишайники, кто их разберет, молодцевато размахнулся и швырнул свой двухпудовый томагавк.

Воздух затрещал, как под крыльями взлетающего сокола. Топорище дважды крутнулось в полете, стена вздрогнула от тяжёлого удара.

Острый клинок погрузился в камень на треть, рукоять гордо замерла под углом в сорок пять градусов.

– Тоже мне, философ, – сказал я с отвращением. – Что-то гавгамельничать стал.

– Гавгамельничать?

Я пояснил:

– Чую, скоро лупать скалу пойдёшь.

Он с широкой улыбкой, похожей на оскал Кощея Бессмертного, протянул мне топор.

– Попробуй! Ощути древний вкус радости викинга!..

– Это же индейцы швыряли, – напомнил я. – Тамагочи!

Он отмахнулся.

– Они бросали лёгонькие томагавки, а это настоящий боевой, можно проламывать стальные панцири. Такой даже викинги далеко не бросят, но мы покрупнее тех лохматых дикарей.

Я взял топор, взвесил в руке, от нас до стены не больше двадцати шагов. Расстояние не слишком, нужно закручивать рукоять сильнее, чтобы на два оборота, или же бросать на один, но тогда без нажима в момент выпускания рукояти из ладони.

– Ну! – сказал он подбадривающе.

Я прицелился, задержал дыхание и бросил быстро и резко. Топор пронесся залопотал, распарывая воздух, сотрясательный удар в стену, замер рядом с топором Казуальника, только рукоять задрана к потолку чуть выше.

– Классно? – спросил он живо.

Я сказал с сомнением:

– Ну на любителя…

Он сказал с ликованием:

– А я вот чую просто зверячий азарт!.. Адреналин из ушей!.. А всё так просто, да? Умели люди жить и радоваться.

Я промолчал, мой топор всажен в стену на половину клинка, бросал с силой, а рукоять задрана даже хвастливо, хотя вообще-то с моим счастьем топор должен был бы удариться либо обухом, либо вообще топорищем и упасть на покрытую каменными плитами землю.

– Красиво, – признался я, – я к тебе по важному поводу. Ты ещё помнишь, в каком обществе состоим?

Он ухмыльнулся.

– Всё ещё состоим?

– Всё ещё, – подтвердил я серьёзно, – уже завтра можем приступать. Поступил сигнал.

Он охнул, даже отступил на шажок.

– Серьёзно?

– Серьёзнее некуда, – ответил я и ощутил, что голос за долгое время прозвучал не торжественно, а почти пафосно. – Наконец-то!.. В общем, жду. До завтра!

Пространство послушно раздвинулось, я ступил в щель, успел увидеть краем глаза, что топоры в стене исчезли, а две глубокие трещины затянулись моментально.

Просто солипсизм какой-то, мелькнуло раздражённое. Скоро снова поверю, что всё за спиной исчезает, когда не смотрю, а появляется, как только поворачиваюсь.

В детстве, помню, даже старался поймать этот момент врасплох, резко оборачивался, но никогда не удавалось, и злился, представляя, как хохочут Те, Кто Сверху, наблюдая за такими наивными попытками.

Портал за спиной исчез, я ступил на твёрдую поверхность, ещё не зная, окажусь ли у себя в квартире или на улице перед домом, но вышел на площади Бутовского Центра, где по ту сторону моя берлога в двадцатичетырёхэтажном доме, а в ней мой сад на гектар и уютный домик, вокруг которого на сотни километров ни души.

Мелькнула мысль зайти к Коллекционеру, когда-то его квартира была нашим любимом местом собраний, просторная и уютная, но синтезаторы материи окончательно изменили не только мир, который и так стремительно двигался от привычного прошлого в непонятное будущее, но и всех нас.

Он всю жизнь собирал старинные редкости, пополняя унаследованную от отца коллекцию, а тот получил от деда, так что у него в руках оказалось уникальное собрание, подумывал открыть частный музей и зарабатывать на показе нехилые бабки, даже подыскал подходящее помещение, но развитие технологий не просто ускорилось, а ринулось как сумасшедшее. Ещё вчера все пользовались смартфонами, на другой день начали вставлять в ухо умную горошину, а ещё через неделю физики с гордостью сообщили о начале появления на рынке атомарного синтезатора.

Он сперва не верил в такое кощунство, но оказалось, что синтезатор собирает любую вещь из таких же атомов, не различишь образец и копию.

Таким образом можно наштамповать тысячу редкостей, и все будут подлинниками!

Настолько коварного удара в спину он не перенёс, сперва запил, потом впал в чёрную депрессию, начал видеть розовых слонов и фиолетовых черепах, а затем с концами ушёл в виртуал.

Очень активным членом общества был Коваленко, одно время возглавлял Петербургское отделение фёдоровцев, потом ещё и союз защитников животных, но так увлекся их защитой, что переделал свое тело, и теперь появляется только в теле козла, чтобы окончательно утвердить равные с людьми права.

Когда впервые появился в таком виде, я сперва полагал, что просто цифровая аватара, но посмотрел другим зрением, у каждого оно есть, – этот дурак в самом деле себе перестроил!

А так очень хороший человек, всегда всем готов помочь, позаботиться, потому и любим, хотя его вскоре унесло в дебри полунауки, а то у нас всё слишком мирно и недвижимо, деятельность фёдоровцев вообще замерла на то время…

Нет, его вызывать уже не стоит, потерян.

Глава 4

Я застал время, когда в Москве было девятнадцать миллионов жителей, а сейчас с этой автономностью и виртуалом и одного не наберётся. Остальные в пригородах, а пригородом теперь стала вся планета.

Большие города практически опустели, целые районы как бы вымерли, но здания, что странно, не разрушаются, в них всегда есть свет, вода, газ и все удобства, заходи и живи, где хочешь.

Сейчас, когда энергия берётся вроде бы ниоткуда, всё работает само по себе, принтер выдает любую еду, только прикажи, можно со всеми удобствами устраиваться хоть на вершине Гималаев, вот и оказалось, что большинство жило в мегаполисах из необходимости.

Но мы, наша дружная группа, всё-таки держимся Москвы, пусть и не центра, но так, чтобы и до него рукой подать. Зачем, не знаем, просто привычка. В квартире чтобы метров побольше, а место к Красной площади поближе, это что-то пещерное, но пусть, мы горды блюдением или даже блюдством традиций.

И вообще держимся, у нас же цель, программа, о которой практически и сами забыли, но вот вдруг оказалось, что реализация, что всегда отодвигалась, вдруг сама сделала скачок нам навстречу.

На улице вечная весна, идеальная погода, солнышко и едва уловимое движение воздуха, что даже ветерком не назовешь. Прохожие встречаются редко, такие же традиционники, как и мы, кто-то даже одет с вызовом, типа под эпоху Пушкина или древнее викинговье, кто-то в хайтековском, и не разберешь, то ли в самом деле перестроил даже тело помимо одежды, то ли держит уровень визажности, а заглянуть глубже нехорошо, приличные люди так не делают.

Мимо пронесся, обдав запахом старинного самосада, на древнем велосипеде дедуган с развевающейся, как у деда Мазая, бородищей. Крутит педали с энтузиазмом, привстаёт, лихо и азартно приподнимаясь над седлом, Все мы, дожившие до эры регенерации, обычно выбирали себе облик двадцати-тридцатилетних, какими были в лучшие, как считается, годы. Лишь потом, когда оказались в толпе одинаковых молодых дураков, начали менять внешность. Большинство выбрали в интервале от сорока до шестидесяти, когда ещё и сила в норме, и смотришься не юнцом, а солидным и повидавшим жизнь.

Некоторые пошли дальше, как вот этот, видимо что-то с этим возрастом связано особенное. Или просто выпендривается, зависимость внешности от возраста теперь давно потеряна, как у жаб хвосты.

Исчезли все эти осточертевшие деятели шоу-бизнеса, певцы, танцоры, вообще артисты кино, всё это гораздо лучше делают виртуальные персонажи, даже на встречах раздают автографы, с ними можно сфоткаться и даже пощупать, а при большем желании и повязаться.

Пока я медленно шел через площадь, дважды со мной поздоровались. Я отвечал вежливо и с доброжелательной улыбкой, оба раза приподнимал край воображаемой шляпы.

Когда в Москве осталось на район столько людей, сколько раньше жило в малоэтажном доме, вошло в обычай здороваться даже с незнакомыми, как раньше бывало только в глухих селах.

В сингуляры ушло не так уж много народу, остальные просто расселились по планете. Абсолютное большинство сейчас на берегах тёплых морей, другие возле реки или озера, где родились, но небольшая часть предпочли полнейшее одиночество в горах, пустыне или на северных островах.

Как-то получилось, что в сингуляры ушли те, с кем дружил, это Алиса Чумаченко, Мацанюк, Медведев, Батин, ещё ряд друзей, а также те, с кем знаком не был, но уважал за их работу: люди вроде Юрия Мильнера. Кононова, Турчина, а со мной в обществе фёдоровцев осталось большинство тех, кого в досингулярные времена совсем не знал.

Первоначальный кружок когда-то разросся в большое общество, в больших залах собирались энтузиасты с горящими глазами и до хрипоты доказывали друг другу, как это здорово – воскресить всех предков, как это благородно, мы же обязаны им жизнью, это наш долг, а правильные люди долги всегда возвращают, а мы правильные, мы молодцы, это другие погрязли в быту, а мы нет, мы выше.

Потом взрослели, большинство всё же уходило в быт, но самые убеждённые и стойкие остались.

Хорошие чистые люди, общаться с ними приятно, но я то ли сладкого переел, да не я один, но как-то общаемся всё реже и реже.

И вот сейчас впервые общий сбор. Впервые за все время после Великого Исхода за Предел, что разделил человечество на традиционников и ушедших в сингулярье.

О сингулярах стараемся не говорить, хотя иногда нет-нет да и прорывается. Больше всего их ненавидит Казуальник, дескать, предатели, забыли заветы предков, сперва чипировались по самое не могу, а потом и вообще онечеловечились, из-за чего ушли в космос, оставив родную матушку-Землю, что дала им жизнь и траву у дома!

В свое время технологический прогресс набрал такую скорость, что, как и предсказывали футурологи, люди перестали успевать за переменами. А те немногие, кто всё ещё понимал, сращивали себя с машинами, чтобы идти с прогрессом ноздря в ноздрю, и вскоре исчезли из нашего мира.

Мы не любим вспоминать о них, это ущемляет, как ни хорохорься. Для нас главное, как часто говорим друг другу, что прогресс обеспечил всем необходимым, а всё остальное от лукавого.

ГИИ, глобальный интеллект, безотказно исполняет все наши прихоти, если те не вредят другим. Мы не видим и не слышим, как что делается, но стоит только восхотеть и сказать, как тут же всё исполняется, будто в сказке о щуке из проруби или золотой рыбке из кувшина Али-Бабы.

Общество раздробилось, многие вообще живут в одиночестве где-то на отшибе, подальше от городов.

Впереди пара с виду молодых людей остановились, задрали головы. Я тоже взглянул вверх, высоко в голубом небе, которое принято называть безмятежном, медленно и величаво проплывает сказочно прекрасный город.

Помню, как однажды пытался добраться, но проскочил насквозь и с грустью убедился, что кто-то просто сотворил и запустил в небо прекраснейших из всех миражей.

Но есть слух, что город реален, только доступ для членов, как говорится, их клуба.

Хотя теперь жить со всеми удобствами можно везде, даже на дне моря, что многие, кстати, и сделали.

Только мы молодцы, держимся, у нас цель, программа. О которой практически забыли, но вот вдруг оказалось, что реализация ближе, чем думалось.

Я некоторое время думал, почему чистое голубое небо называется безмятежным, в голову лезут только картины старых художников, где изображен мятеж архангела Люцифера, там небо багрово-чёрное в клубах дыма и сверкающих молниях.

К дому, в котором моя квартира, примыкает скверик, роскошнейший, словно из сказок тысячи и одной ночи, пасутся и прогуливаются олени, красивые, элегантные, большеглазые и такие милые, что даже не знаю.

Один совсем молоденький подбежал, изогнул длинную, чуть ли не лебединую шею, подставляя, чтобы почесал и погладил, взглянул такими большими доверчивыми глазами, что сердце защемило, восхотелось обнять, прижать, взять на руки, поцеловать мимишную мордочку.

Правда, прошел слух, что из них падает очень редкая и дорогая травяная роса, хороша для апгрейда и расширения, потому сразу же появились охотники.

Поголовье резко снизилось, респавнятся редко, потому правозащитники выступили с требованием запретить отстрел в черте города.

Я вообще-то согласен, лучше бы отстрелили гоблинов, что научились ходить сквозь стены даже защищённых квартир, а вот стрельба по беззащитным и таким доверчивым оленчикам и оленяшкам травмирует психику не только детей, хотя у нас их почти нет, но и каких-нибудь особо чувствительных взрослых.

Остаток вечера проигрывал варианты, как сообщу радостную новость, смаковал, как отреагируют, что скажут, что отвечу, и как возьмёмся, а мы не просто возьмёмся, а ухватится!

Это же настоящая работа, а не имитация усердного труда, как вон у Гавгамела, что лупает сю скалу, а лет через сто или тысячу перейдет к следующей.

Вспыхнул сигнал вызова, я мысленно дал добро, на большом экране появились крупное лицо Тартарина, в прошлом когда-то очень активного члена нашего общества, но потом он так резко и быстро ушёл в странные дебри, где глушатся все попытки связи.

Даже ко мне не может по-свойски, только через вызов и на плоском экране, что значит, уровень доступа почти нулевой.

Сейчас он, насколько знаю, как большой энтузиаст косплеев переигрывает разные варианты сражений, от времен каменного века до самых последних, когда длилось ожесточённое противостояние беспилотников и самоуправляемой артиллерии.

Особенно любит почему-то войны эллинов с персами, а также Столетнюю войну, у него целые регионы, где сражения не прекращаются ни на минуту, а он появляется как бог, в самые важные моменты, чтобы спасти, повернуть, задать другой вектор.

Несколько мгновений всматривался с экрана в меня, я молчал, давая ему возможность хотя бы поздороваться первым, наконец он проговорил:

– До меня дошли слухи… Это верно?

– Не знаю, – ответил я, – что до тебя и как что-то дошло. Неужто передали приглашение?

Он отрезал недовольно:

– Меня никто не приглашал!.. Я что, исключён?..

– Да вроде б нет, – ответил я.

– А ты как председатель и не знаешь?

– Знаю, – ответил я. – Не исключен точно.

– Ваше общество за это время покинули чуть ли не все, кто в нем был!

– Ты сказал «ваше», – ответил я, – значит, сам не считаешь его своим.

Он сказал зло:

– Не придеровывайся к словам простого человека, что имеет все права в разных позах! Я не появлялся, потому что одна говорильня, а дел не было.

Я обронил:

– Не было технологий. Теперь есть, начнём завтра. А ты как знаешь.

– Я в деле, – сказал он твердо. – В котором часу?

– Ровно в двенадцать.

Он поморщился.

– Почему так поздно? Южанин и Казуальник любят поспать?

– Не только они, – ответил я. – Многие… изменились. Но, надеюсь, поставим их на прежние рельсы.

– Поставим, – согласился он. – Ты кремень!.. Не представляю, как ты все эти годы жил, ожидая завтрашнего дня. Я бы не смог… да и не смог.

Я вздрогнул: из стены вывалился зеленокожий гоблин с красными перьями на голове, причёска ирокеза, доспехи из блестящего металла скреплены ремнями на голом теле, в руках огромный топор викинга с отчетливым клеймом «Сделано в Китае».

– Умрите! – заорал диким голосом.

Тартарин поморщился.

– Сгинь, в марафоне не участвуем.

– Дикари, – заявил гоблин с отвращением и, прошлепав голыми ступнями наискось через кабинет, ударился в стену, продавился через неё и пропал из виду.

В комнате остался быстро рассеивающийся запах болотной тины, а на полу блестели, испаряясь в чистом воздухе, капли зеленоватой слизи.

Тартарин буркнул:

– Это от Ламмера?

– Ещё спит, – заметил я. – Разве что твинка отпустил погулять.

Он сказал с отвращением:

– Много им свободы дали!.. Нам ограничивают, а им дают!..

– Закон сохранения энергии, – ответил я философски. – Вообще-то я рад, что ты ещё с нами. Увидимся!

Кондишен едва слышно и успокаивающе зашумел, едва я переступил порог спальни, донеслись мягкие звуки то ли музыки, то ли псигоники, якобы навевает хороший здоровый сон. Воздух стал прохладнее, дескать, спится лучше всего при температуре в семнадцать с половиной по Цельсию, а в моем индивидуальном случае в шестнадцать.

Все продумано, но уже устарело. Ещё до наступления Сингулярности медицина взяла рубеж индивидуального бессмертия для каждого человека, а это значит, сон всегда будет хорошим, если кто восхочет его придерживаться, а вообще-то можно и без него, на самочувствии или вечной жизни никак не сказывается.

Без всякой охоты лег в постель, человеку ночью положено спать, мы традиционники, хотя, конечно, не семь-восемь часов, а три, сон теперь занятие чисто ритуальное, никак не острая необходимость.

Уже закрывая глаза, вспомнил гоблина. Пора бы усилить защиту личного пространства. Вообще-то в современном обществе такое старинное понятие исчезло, Большой Брат видит и слышит всё, с этим смирились, но есть запреты для простого людья, которые мы сами придумали, а он просто утвердил.

Если вмешательство Большого Брата незримо, то его как бы и нет, а вот такое непотребство, как этот вломившийся гоблин, надо тащить и не пущать. Кто-то из знакомых или дальних френдов, наивно полагающий, что если ему нравятся такие шуточки, то остальные вообще будут в восторге.

Меня ещё в ранней молодости раздражало обилие так называемых приколов в интернете, когда дебилы собирают ролики, как люди поскальзываются и падают, и эти записи выставляют на видное место как самое смешное на свете.

У дураков энергии столько, что заменили бы пару термоядерных станций, но им тоже почему-то позволено самовыражаться, вот и рассылают свои аватары по знакомым, как раньше рассылали по социальным сетям глупейшие ролики и слащаво-приторные поздравительные открытки с гороскопами.

Раньше дураков как-то сдерживали, хотя и с трудом, сейчас свобода и демократия, попробуй ограничь или прижми, сразу вой либералов о засилье, деспотизме и сатрапизме, либеральство заразнее старого доброго гриппа, но куда противнее.

Тихо и без командной строки медленно погрузился в сон, понежился в сладких грезах, а утром красивым прыжком слетел с постели, помахал руками, с удовольствием чувствуя полное сил молодое тело и быстро бегущую по жилам горячую кровь.

Глава 5

Охнул, бросив беглый взгляд в окно. По ту сторону сквера медленно поднимается прямо из земли к небу сверкающее, как Версаль, великолепное здание. Высокое, наверняка просторное, украшенное шпилями и башенками. Недостает только надписи «Институт Всемирных Воскрешений», как назвал его Маяковский, хотя и без того ясно, зачем возникло и для чего предназначено.

За три часа для сингуляров создать такое – что мне пальцами шевельнуть, хотя это даже не сингуляров дело, вряд ли снизойдут до такой мелочи, это ГИИ, присматривающий за оставшимися за Земле человеками.

– Теперь не отвертимся, – пробормотал я вслух, – всё готово. А мы?

Некоторое время стоял столбом и пожирал взглядом дворец, как внезапно в сумбурные мысли ворвался бодрый голос Гавгамела:

– Уже увидел?..

– Если даже ты узрел, – буркнул я, – из своего прекрасного и страшного далеко…

Он сказал веско:

– Твое желание услышано – и р-р-раз! Только ты какая-то дурная щука. Мог бы щукануть и получше. Золотая рыбка сделала бы изящнее. Или Али-баба, тот бы вообще натаджмахилил…

Я поинтересовался ревниво:

– В каком смысле?

– Слишком много патетики, – пояснил он. – Мы ж деловые люди, а не говно какое-то, хоть и говно, если честно, но никому не признаемся. Зато теперя взыграем, поработаем!..

– Ты и так работаешь, – сказал я, – скалу лупаешь, косплеист хренов.

– То не косплей, – возразил он, – хоть и косплей, но сейчас то, в ожидании чего жили и… что, и у меня патетика? Видно, само дело такое патетическое. Но создавали кружок для чего?

В наш разговор вклинился далекий голос Казуальника, а через секунду он и сам возник посреди комнаты, весь в блёстках, словно клоун Дуров, в шляпе с цветными камешками по тулье.

Я присмотрелся – выглядит реальным, хотя с чего бы, явно сейчас в постели или с женщинами в бассейне, консерватор, традиции блюдёт, для выхода в реал готовится особо, с утра светлый костюм, после шести вечера только чёрный, а то подумают всякое, мужчина только тогда мужчина, а не просто демократ, когда за собой блюдет.

Он прошёлся по комнате, весь презрительный, как Терсит, красиво развернулся на каблуках и пояснил авторитетно:

– Создавали для своих членов, забыли? Гусары, молчать!.. Мы жаждали быть нужными и чем-то занятыми в тупом и разлагающемся в удовольствиях обществе. Мы ж не они, верно?

Последи комнаты прозвучал гулкий голос Гавгамела:

– А щас мы в каком?

Казуальник даже по сторонам глазом не повел, неважно, где та мускулисто-пузатая мелочь, пусть слушает на удаленке:

– А дело благородное, как раз оно живо для нас, дурных, но хороших, если копнуть до спинного мозга, он у нас за главного.

– За главного у нас не мозг, – уточнил Гавгамел уже с высоты, словно восседает на облаке, – а córpus pénis. Мы же люди, что значит животные, ничего не теряем из наследства, а только развиваем, утолщаем и утолщиваем. А насчёт воскрешения давайте щас соберемся вживую и обсудим детали, в которых, как известно дьявол, а то и что-то похуже, типа вихря бозонов и айгенов. Как именно воскресим?

Казуальник сказал бодро:

– Как?.. Скажем вслух: «Воскресить такого-то!» Что, не получится? А для чего тогда царя свергали, научно-технический прогресс поставили выше таких необходимых обществу половых запросов?

Незримый Гавгамел так вздохнул в пространстве, что я ощутил, как прошла гравитационная волна и чуть колыхнула массивную мебель в комнате.

– Раньше все казалось просто, – сообщил он нам потрясающую новость. – А сейчас уже не так, а как-то вот иначе. Может быть, потому, что половые запросы нами не правят?.. Шеф, ты чего молчишь? Или тобой правят?

Я всё ещё не отрывал взгляда от величественного здания, шпили охватило пламенем восходящего солнца, те так ярко и мощно заиграли на фоне чистого неба благородным золотом, что сердце дрогнуло от причастности к прекрасному.

– А вдруг, – ответил я, не поворачиваясь, – мы уже взрослые?.. А ты там чего прячешься? Совестно стало? А как же «Долой стыд»?

Он что-то проворчал за тысячи миль, но тут же вышел из стены, громадный, как титан, что боролся с эллинскими богами, за ночь добавил мышц, подвыпуклил жилы и вены, а шею раздвинул настолько, что стала шире головы.

– То был не я! – сказал он грохочущим голосом, – Я всегда за стыд. Это же так здорово, когда все стыдливые, а я нет.

Казуальник с великим отвращением оглядел его с головы до ног.

– Ну ты даёшь… Откуда столько комплексов незрелого инфантила?.. Я тоже был хилым и слабым, ну и что? Как говорят тут некоторые, то был не я. Я за тех придурков не отвечаю.

– Я не чурка безродная, – ответил Гавгамел с достоинством. – У меня родство даже с предками, не только с собой, дураком двадцатилетним!.. Потому я настоящий фёдоровец!

– И денисовец, – поддакнул Казуальник. – Даже с неандертальцами в родстве. А сейчас ты как бы ещё и умный?

Гавгамел пророкотал красиво и мощно, сам любуюсь диапазоном своего голоса:

– Пошел ты, олень ни разу не грамотный… Шеф, пока все просыпаются, ты как насчет закусить и выпить? Вон к Южанину даже аватарой заглянешь, сразу стол накрывает!

Я проворчал:

– Он уже забыл, что кроме еды на свете есть ещё что-то. Ну которое и не снилось Горацию Коклесу.

Казуальник подошел и встал со мной рядом, всмотрелся в величественное здание на той стороне площади.

– Слава богу, – произнес он с некоторым пафосом, – вовремя нам напомнили про завещание Фёдорова!.. И что у нас большой и неоплатный долг. А то мы уже совсем оборзели. Теперь и радостно, и… тревожно.

Гавгамел сказал с тяжёлым, как его молот, сарказмом:

– Да что тебе не так?.. Что тревожно? Танцуй и пой!

– Чую, – сказал Казуальник мрачно.

Гавгамел с неодобрением покосился на его костистый, как у древней гарпии, череп.

– Тоже мне чуйствователь! – сказал он с презрением в голосе. – Всё просто!.. Весь мир насилья мы разрушим!.. Отнять и поделить!.. Тащить и не пущать!.. Чего тебе ещё надобно, старче?

Я промолчал, Гавгамел слишком утрирует, чувствуется, что и сам в ловушке, из которой давно не видит выхода, разве что воскрешение предков что-то изменит, чем-то наполнит нашу чересчур счастливую и слишком уж беззаботную жизнь.

Казуальник проворчал:

– Сам ты старче. Я, кстати о крокодилах, на три месяца тебя мудрее, хоть и косишь под седовласого Илмаринена. Согласен, сингуляры устроили всё так, что нам достаточно повелеть, и это всё появляется. Скажем: «Воскресить Наполеона!», и вот он перед наши ясны очи, хоть у тебя всегда мутные, как у пьяного осьминога.

Гавгамел прервал с тяжёлым подозрением:

– Тогда в чем проблема?

Казуальник ответил с нажимом старой цитатой:

– И говорила шепотом: «А что потом, а что потом?». Куда мы его после такого триумфального возвращения с острова святого Харона?

– Главное, – напомнил Гавгамел древнюю истину, – ввязаться в драку! А там будет видно.

На минуту стало тихо, слышно как за тысячу километров Явтух скребёт всей пятерней в затылке, унаследованная привычка от холмогорских крестьян, Новак сопит и что-то бурчит под нос, но и сам не знает что, иначе бы система трансляции воплотила в ясные и четкие слова.

Наконец с той стороны планеты донесся гулкий, словно из дупла столетнего дуба, голос Тартарина:

– Соберемся вживую прямо в этом Институте Воскрешений. Или как его назвал Маяковский?

– Институт Всемирных Воскрешений, – подсказал Гавгамел.

– Во-во, звучит! – ответил Казуальник. – Что значит величайший поэт вселенной, как определил Иосиф Виссарионович. Трибун!

Гавгамел уточнил:

– Разве трибун не Горький?

– И Горький трибун, – подтвердил Казуальник уверенно. – Хотя Горький буревестник-трибун, а Маяковский… просто трибун, зато с прописной! Через час соберёмся, хорошо?

– Через полтора, – предложил Гавгамел и пояснил: – Кое-какие дела доделаю…

Казуальник фыркнул, какие могут быть дела с приходом бессмертия в наш мир? Живём и не знаем, чем заняться, да и не хотим. Бездельничать так прекрасно, разве не о такой жизни мечтали лучшие умы человечества?

Я уже раскрыл рот, чтобы продублировать мыслесвязь, дескать, хорошо, через час, но в наши вялые мысли ворвался возмущённый голос Южанина:

– Вы чего, обалдели?.. Вот так сразу?.. Нет уж, давайте, как взрослые люди. Ровно в это же время, но завтра!.. Завтра – это не с бухты-барахты. Завтра – это солидно. За ночь что-то придумается ещё! Такое обдумать надобно!

Неожиданно услышали далекий и очень задумчивый голос Ламмера:

– Он прав, лучше завтра. Ночью приходят очищенные от суеты мысли… Мне раньше только бабы снились, а теперь всё о духовности, Отечестве, благе простого народа…

Я сказал с неохотой:

– Хорошо, завтра. Но чтоб всё вживую! Без всяких там аватарей и глюкощупов!

Связь отрубилась моментально со всеми, исчезли даже Гавгамел и Казуальник, Комната без их голосов показалась особенно пустой, хоть и не пустая, но визуально пустая, не люблю лишнего, особенно в эру доступности всего и сразу.

Сзади неслышно, но для моего объёмного зрения зримо подкатил стул, я опустился на сидение, что сразу подстроилось под мои ягодицы.

Поговорили, называется. Что-то в самом деле вкось и вроде бы даже на спуск с нехорошим ускорением. Не таким представлялся в далёком прошлом веке этот волнительный момент. А сейчас растёт странное ощущение, что все только и стараются, как бы отложить сам процесс воскрешения.

Почему? Все-таки так ждали, так ждали. А когда пришло, почему-то подрастерялись, будто всё как снег на голову с высокой крыши. Хотя, с другой стороны, конечно, неожиданно. Как всё в нашем ускоряющемся мире.

А я? Почему не настаиваю, чтобы сейчас и немедля? И почему вообще больше молчу, хотя раньше всегда влезал в любой спор?

Глава 6

В это ночь не спал, даже не делал попыток. В жопу эти традиции спунства, какого хрена должен вычеркивать из жизни драгоценнейшие часы, если могу не делать?

И что, если впереди вечность?.. Раз времени хоть жопой ешь, то вроде бы куда торопиться, все равно успеешь. Хотя и раньше не торопились. Помню, как собирались компашками, чтобы побалдеть, убить время…

Кровать, уловив моё желание взглянуть в окно, моментально вместе со мной подъехала к стене и даже чуть приподнялась на ножках, чтобы мне лишь повернуть голову.

Из окна вид на весь мир, но я требовательно вперил взгляд в действительно величественное здание Воскрешений.

Под косыми лучами утреннего солнца смотрится строго и величественно, как исполинский бриллиант в дорогой оправе короны императора. И работать в таком здании должны люди, преисполненные долга и нравственности, строгие и непреклонные, предельно отданные и вообще настоящие, какими, полагаю, мы всё-таки были в период юности, когда сердца для чести живы.

Да и сейчас живы. Просто мы первое поколение, достигшее бессмертия. Ещё то ли не можем поверить, то ли опомниться, то ли ещё что-то новое вклинилось, чего ещё не рассмотрели, но уже ощутили.

Бессмертные, наверное, не что-то застывшее в вечности, а тоже в немалой степени, как теперь начинаем понимать, пластичное.

Пока рассматривал здание, услышал, как далеко-далеко проснулся Южанин, этот любит поспать, единственный, кто ухитряется спать не ради традиции, а в самом деле получает удовольствие. Следом проснулись Казуальник и Гавгамел, Ламмер и Явтух не спят, ещё в те давние времена жаловались, что треть жизни теряется на сон, сейчас вот можно не экономиться, жизнь бесконечная, однако же всё равно глупо, по их мнению, впадать в это ненужное оцепенение, если организм всё равно всё чистит, моет и убирает, тут же заменяя каждую повреждённую молекулу чистенькой и новенькой.

– Гавгамел, – сказал я шёпотом, – если не спишь…

– Не сплю, – ответил он тотчас же в глубине моего мозга, но сразу же голос выкатился на просторы комнаты и зазвучал мощно, как орган в старинном храме. – Че хочешь?

– Явлинский, – ответил я. – Помнишь Бориса?.. Очень уж был хорош…

Он помолчал, то ли вспоминая, то ли пытаясь связаться. Я ждал, Явлинский на связь давно не выходит, что вообще дико, мы все связаны как через облако, так и вообще, каждый другого может чувствовать, хотя все мы эту способность на всякий случай блокируем.

– Не чувствую, – ответил он медленно, – как бы чего с ним не случилось.

Я промолчал, в нашем благополучнейшем мире случиться ничего не может, ИИ блюдет наши интересы и следит за здоровьем, а Гавгамел добавил с некоторым беспокойством:

– Загляну к нему.

– Только молот оставь, – посоветовал я. – Он интеллигент, может не понять твои высокие запросы.

– А ты загляни к Карасю, – посоветовал он. – Все связи оборвал, гад!.. А раньше каким был активным!

– Помню, – ответил я. – Ты давно его видел?

Он покачал головой, чувствую по движению пространства в его комнате.

– С тех пор вообще не зрел. Как умерла его Одарка, он очень даже отдалился. Если у тебя осталась связь…

– Сейчас проверю, – пробормотал я. – Да, как ни странно… Может, потому, что ни разу не пользовался?

Он буркнул:

– Всё может. Не упусти возможность. Он всё-таки умище!.. Единственный из нас доктор наук!.. И автор каких-то работ на заумные темы проблем математический комбинаторики покера.

Я смотрел, как он делает портал, нечто старинное, похожее на вход в адскую печь, пламя не просто пламя, а ещё и злобно гудит и взревывает, как под порывами ветра.

– Давай, – сказал он. – Долго держать не могу, отвык…

Я торопливо шагнул в огонь, огонь настоящий, здорово ожёг лицо и, наверное, спалил брови, что тут же отросли, а я вышел из стены огромного роскошного зала в мир мраморных колонн, статуй атлантов и нимф вдоль стен.

Да, всё в мраморе, потолок в барельефах из летающих упитанных ангелочков с толстыми жопами и крохотными воробьиными крылышками.

Зал в самом деле великоват, когда-то нам остро недоставало жилплощади, потом, когда всё стало можно, многие так и не сумели избавиться от этой зависимости, их квартиры напоминают дворцы Версаля, где легко можно заблудиться.

Этот зал тоже с ангар для самолёта, на той стороне с десяток столов с яствами и пирующих за ними женщин, все что-то вроде гурий или нимф, но есть и дебелые рубенсовки с широкими бёдрами, толстожопые и массивные, эти возлежат на роскошных ложах и лопают виноград, а тонконогие нефертитьки с весёлым щебетом снуют между столами, хохочут и бросаются виноградинками.

В зал вбежал человек в костюме десантника времен Третьей Мировой, в руках короткоствольный крупнокалиберный пулемёт, присел на корточки и с наслаждением нажал на спусковую скобу.

Его затрясло так, что едва удержался на ногах, я с отвращением смотрел, как он палит из автомата по этим нежным и сочным созданиям, широко шагнул в его сторону.

– Как ты можешь?

Карась оглянулся, охнул:

– Сиявуш?.. А ты откуда?

– Ты же оставил контакт, – напомнил я. – Рад тебя видеть. Что-то хобби у тебе какое-то слишком интеллектуальное… Тебе что, монстров мало?

Он ответил с кривой улыбкой:

– А женщины и есть самые что ни есть они самые!.. Монструозные монстры.

– Ну не совсем уж, – возразил я. – Во всяком случае, не все. Нужно в них видеть иногда и хорошее!

– Будь у Клеопатры другая форма носа, – пояснил он, – мы жили бы в другом мире!.. А ещё мою любимую Трою осадили и разграбили из-за Елены, чтоб её подняло да гэпнуло! Зря Фауст с нею связался… Хорошо хоть, Эней из Трои тогда спасся, он же парубок моторный и хлопец хоч куды козак…

Я сказал с досадой:

– Кончай оправдывать свои бесчинства. Как ни крути, а женщин убиваешь красивых и с вон какими сиськами! Что-то в этом сдвинутое. Чем они тебе так досадили?

– А тебе нет? – спросил он. – Ты просто терпел эти феминизмы, как же иначе, а я вот революционер, корсар, вьётся по ветру Весёлый Роджер, я не терплю!.. Хорошо, что размножаться теперь можно и без самок!.. А им без нас.

– И много ты наразмножался?

– А зачем?.. Чтоб было кому наследство оставить? Нет уж, теперь всё моё – моё!

Я покрутил головой, интеллигент же вроде, я помнил его заботливым и чутким, не склонным к насилию, а тут то ли выход тёмной стороны натуры, то ли мстит всем женщинам за какие-то обиды, или что живут, а его Одарка нет, но это к психиатру, а я председатель общества Фёдорова, пусть хоть всех поубивает в своем мире, мне нужно, чтобы сами фёдоровцы не прыгали в кусты от благородного дела воскрешательства.

– Понял, – ответил он покорно. – Говоришь, началось?.. Это же здорово! Я буду.

– Точно? – спросил я.

– Клянусь, – ответил он и посмотрел честными глазами.

Я преодолел соблазн пройти через стену или сразу терепортнуться во Дворец Воскрешений, человек должен хоть малость трудиться, Гавгамел раньше всех и острее всех ощутил, лупает скалы, совсем одурел, а я степенно поднялся с постели, растопырил руки, чтобы одежда налипла без морщин и складок, пошёл к выходу из спальни.

Удобные башмаки появились на втором шаге, не люблю нагибаться и зашнуровывать, хотя пуза нет, ничто не мешает, но когда можно без, все мы выбираем варианты полегче, хотя и вроде бы понимаем необходимости хоть какого-то труда.

На выходе из дома ступеньки попытались понести меня на площадь, но я одёрнул, сам сбежал весело и бодро, солнцу и ветру навстречу, расправив упрямую грудь, жизнь хоршо, и жить хорошо…

Массивные ворота Дворца, углядев мое приближение и рассчитав скорость, раздвинулись медленно и торжественно, как и подобает для такого почти собора.

Распахнулся простор величественного холла, по-старинному помпезного и со статуями в нишах. Я скользнул по ним взглядом, сразу узнавая великих деятелей, внесших вклад в науку. Расширенная память хранит всех-всех, но количество мест в стене ограничено, мысленно сотворил ещё пару ниш и добавил двух из эпохи Аменхотепа, все полагаем, что иерархия составлена не совсем верно, каждый из нас перетасовал бы по-своему.

За холлом главный зал, такой торжественный, несколько рядов кресел, таких роскошных, что все тысячу мест должны занимать не меньше, чем короли эпохи Возрождения, а на сцене, где стол под красной скатертью и двенадцать стульев, – там вообще должны восседать не знаю кто, архангелы, не меньше.

И вообще зал собрания в такой готовности, что вот-вот распахнутся двери, войдут во фраках и смокингах за неимением королей лауреаты нобелевок и тузы промышленности, заполнят все ряды, а поместится здесь точно тысяча человек, а то и больше.

– Прекрасно, – пробормотал я, – даже стол для президиума с пурпурной скатертью!.. Или кумачовой?

За тысячу миль отсюда с постели вскочил Казуальник, взъерошенный, в самом деле спал, растопырил руки, позволяя одежде красиво укрыть его атлетическую фигуру, посмотрел в зеркало, фыркнул, одежда тут же преобразилась из спортивной в подчёркнуто торжественную, словно для приёма у королевы, где ему пожалуют титул рыцаря.

– Чё, – спросил он, – в самом деле?..

– Увидишь, – буркнул я. – Не спи на ходу.

– Все любим традиции, – заявил он знающе, – даже гордимся незыблемостью и непокобелимостью! Мы – настоящие.

– Поторопись, – сказал я. – Кто придёт раньше – того и тапки.

– За стол? – уточнил он.

– Остальных в общий зал, – пояснил я. – Ну разве что Южанина к нам, а то ни в одно кресло не поместится, а ужиматься не восхочет, он Достоевского недолюбливает.

Я ждал первым Казуальника и Гавгамела, но в зале первым появился Явтух, бодрый и весёлый, пошёл между рядами почти танцующей походкой уличного канатоходца, запел красивым баритоном:

– Закурим перед стартом, до старта осталось четырнадцать минут… Это что же за дворец унутри? Тютюн, неужели и ты решил пожить как магараджа?

Я некстати подумал, что в те совсем не такие уж и давние времена нещадно не просто курили, а дымили как паровозы все, как мужчины и женщины, даже дети тайком от родителей, да что там дети, вон космонавты, которым как никому бы беречь лёгкие, и то даже перед стартом, надо же…

Потом как обрезало, стали жозничать, каждую морковку взвешивать на весах из опасения лишних калорий, бросили курить, перестали бросаться под танки, закрывать собой амбразуры, идти на таран, гордо и красиво отвечать на предложение сдаться: «Нам жизнь не дорога́, а вражеской милостью мы гнушаемся!», или «Гвардия не сдается!»

Всё это промелькнуло в доли секунды, я усилием воли приглушил режим турбо, договорились же не пользоваться, сказал наигранно весело:

– Явтух, я тебя сто лет не видел!

Он проворчал:

– Ну да, сто лет. Два месяца тому, а при вечности впереди это меньше секунды, потому и не спешим… Что случилось, почему такое экстренное? И дворец такой зачем вдруг?

Я кивнул на стулья вокруг стола с красной скатертью.

– Садись, остальные уже в пути, сейчас будут.

Он покосился на стол.

– Это же для президиума?

– Кто пришел первым, – пояснил я, – те и президиум. Здесь двенадцать стульев! Остальные в общий зал. Для рядовых.

Он ухмыльнулся, пошёл к столу, убыстряя шаг. Если из рядовых в руководство можно перебраться таким простым способом, нужно пользоваться.

– А чего, – спросил он, не оборачиваясь, – Каратоз исчез?.. Никаких следов!..

– Так он же связь отрубил, – напомнил я.

– Да не связь, – уточнил он, – его вообще нет. Я везде проверил. Так только в сингуляры уходят.

Сердце моё сжалось, я помолчал, предчувствие недоброе, да и зависть шелохнулась, сам чувствую, что помрачнел даже с виду, но Явтух смотрит с ожиданием, я с трудом выдавил:

– Да кто знает. Он мог. В последнее время вообще помалкивал, больше слушал. А то и не слушал, а так, просто сидел, как Ермак на диком бреге Иртыша.

– Я тоже заметил, – ответил он нехотя. – И никогда не спорил.

– А что с нами спорить? – сказал я. – Мы ж все, как облупленные!.. И знаем, кто что скажет, что ответит, как среагирует. Сколько лет, уже притерлись, всё обо всех знаем.

Он сказал примирительно:

– Зато уютненько. Зачем неожиданности? Неожиданностей хватит. Предсказуемый мир, как и мечтали великие люди прошлого. Мы, во всяком случае, точно.

Я промолчал, о предсказуемости говорилось в другом контексте, как и о прозрачности, но он прав, каждый уже утвердился в своем мнении, и со своей точки зрения стащишь разве что трактором.

– Так что Каратоз мог, – проговорил он словно для самого себя, – а жаль, умный хлопец. И рассудительный, без всяких там. Хоть и молчаливый.

Я сказал со вздохом:

– А что нам с его рассудительности? Так и до сингулярности можно дорассуждаться. У нас же какая цель? Просто жить и радоваться, пока не придёт время воскрешать предков!.. А тогда только поднимем жопы с диванов и поработаем.

Глава 7

Вспыхнул приятный розовый свет, девчачий, как его называли в детстве, расширился, из проёма вышел Ламмер, привычно вальяжный и манерный, пахнуло дорогими духами, такими мощными, чтобы и мы, грубые люди, ощутили и оценили его изысканность и хаевский, а то и хаевый, если не сказать крепче, вкус.

Улыбнулся весьма мило, пошёл к нам настолько весь из себя доброжелательность и любовь к миру, что явно держит в подвалах замка мятежников и пытает их со всем сладострастием, как может только утонченная и возвышенная натура.

– И чего это кистеперые, – сказал он доброжелательно, хотя и с укором, – полезли на сушу?.. Жили бы и радовались!

Явтух покосился с подозрением, Ламмер привычно язвит и подкалывает, но как-то уж слишком горько получается, будто и он перестаёт радоваться привольной жизни, которой не будет конца и края.

Я спросил:

– Слышал о Каратозе?

Ламмер сказал бархатным голосом:

– Да, мог бы и попрощаться. А то взял и. Свинья в сафьяновых сапожках!

Явтух буркнул:

– Чтоб мы отговаривали? Тоже знает нас, уже облупленных.

– Фу, – сказал Ламмер.

– Да я не в том смысле облупленных, – сказал Явтух обиженно, – что ты всё о секасе?.. Я имею в виду круто сваренные яйца!.. Куриные!..

– Чревоугодник, – сказал Ламмер с отвращением. – Ещё раз фу на тебя.

Явтух сказал обиженно:

– Чего фу?.. Я морально устойчив и не замечен!.. Стойкий не тот, кто не пьёт, а кто весьма даже и бросил!.. Я вот попробовал это всё… ну да, даже и то, на что вон Сиявуш гадко намёкивает, посмотрите на его мерзкую рожу, ну вылитый либерал, но я как некобелимый реднек вернулся к исконно-посконным устоям демократического домостроя!.. А это что-то да значит для моего психологического креатива.

– Да, – подтвердил Ламмер и постучал костяшками интеллигентных пальцев по толсто-дубовой столешнице, что исчезла так же быстро, как и появилась. – Ты этот… устойчивый. Краеугол!.. Шеф, у нас хорошие новости?.. Рад, а то как-то не совсем у нас фортепианно.

– Хреново, – поправил грубый Явтух. – И где наши идеалы?

Ламмер картинно вскинул красиво обрисованные под Чайльд-Гарольда брови.

– В благополучном обществе, – уточнил он бархатным голосом, – какие могут быть идеалы? Они потребны в яростной борьбе, а у нас всё хорошо, всё хорошо… Даже дворец, надо же! Но шеф не вещист, так что нас ждет что-то особенное…

Со стороны входа раздался грохот, мощно распахнулись двери, словно ударили тараном, что сбивает все запоры.

В зал плечом к плечу вошли Казуальник и Гавгамел. Казуальник весь из себя молодой красавец, атлет, выпуклая грудь и вздутые бицепсы, белоснежная улыбка на весь рот, неизжитый комплекс тех лет, когда все мы качались, стараясь восполнить недостающую мускулатуру хилых интеллигентов, а Гавгамел ещё круче, Геракл удавится от зависти.

Правда, теперь допустил седину на висках и посеребрил прядь над лбом, красиво, уступка как бы мудрости, что связывается с возрастом, но всё же бицепсов многовато. Даже там, где вообще-то у людей не растут, но не зря же человечество справилось со всеми болезнями в том числе и потому, что умеем перестраивать свои организмы как изволится!

– Привет, – сказал Гавгамел мощным голосом трибуна, повелевающего армиями, – что, можно за стол?

– Можно, – разрешил я. – По праву феодальной раздробленности.

Он красиво и мощно сел, царственно кивнул в сторону пустого зала.

– А что так?

– Время, – ответил я.

Он нахмурился, когда-то наше общество насчитывало сотни только активных членов, а вообще числилось больше пятидесяти тысяч человек. Участвовали в дискуссиях по видеоконфам, встречались вживую на местах, писали статьи и обширные комментарии к ним, помогали чем могли и всячески распространяли благородную идею воскрешения наших предков, но вот пришло это время, а где наш огонь?

– Ещё подойдут, – заверил Казуальник бодро, – а вон, легки на помине…

В зал вошел Новак, с ним ещё четверо, что обычно посещают все собрания, но помалкивают, только внимательно слушают, потом ещё двое, этих видел последний раз до Перехода, время летит…

– Время летит, – произнес Гавгамел гулко, словно прочёл мои мысли, – но что-то остальные не спешат.

– Подойдут, – заверил Явтух. – Теперь никто никуда не спешит. Время остановилось, и все в нём как мухи в янтаре. Это мы всё ещё барахтаемся.

Я с тоской окинул взглядом стол с красной скатертью. Двенадцать стульев только для президиума. Но одно всё ещё свободно.

Нет многих активных членов общества, исчез старый друг Котельников, перебрался на южные острова, нет Антошенко, был неразлучен в студенческую пору, но потерял интерес к нашему общему делу, ещё трое-четверо из старой группы как-то затерялись в этом мире, хоть мы здесь отстранились от всех новшеств, но кому-то и этого чересчур, ушли с головой в виртуальный, в котором всё так, как было в эпоху нашей молодости.

Гавгамел посмотрел на меня с сочувствием, мысли мои прочесть нельзя, у меня блок, но смотрюсь достаточно выразительно, внимательному человеку много не надо, а он, несмотря на мощную мускулатуру, всё тот же хлипкий чувствительный интеллегентик.

– Мы костяк, – напомнил он сочувствующе, – скелет!.. Мясо может сползти, арматура остаётся. Мы не поддадимся!

– Конечно, – согласился я. – Человек не животное, у него есть цели и правила.

– Точно, – подтвердил он. – Цели есть!.. А что, правда есть?.. А что тогда бесцельное существование?

Я ответил сердито:

– У нас не бесцельное!.. Сейчас подойдут остальные, увидишь.

Он хмыкнул.

– Подойдут ли?

Парадные двери распахнулись, въехал роскошный диван, на ней в позе отдыхающего патриция Южанин, даже с кубком вина в одной руке и кистью винограда в другой.

Но, уловив укор в наших взглядах, бодро соскочил с дивана, тот моментально исчез, а Южанин пошёл широкими шлёпающими шагами к нам, вместо ступней широкие ласты, явно только что из бассейна, а по рассеянности благородного человека вернуть всё взад забыл.

Гавгамел сказал сурово:

– Видишь, для тебя последнее место держим!.. Всех отгоняем!

Южанин оглянулся на пустой зал.

– Думал, вы их вообще перебили. Спасибо, ребята, тронут.

Он потер ладони одна о другую, мощно зачмокало, посмотрел на меня в подчёркнутом недоумении.

– Шеф!.. Сколько лет не собирались!.. А где шашлыки?

Я не успел ответил, Казуальник сказал бодро:

– Будут!.. Шеф, а в самом деле, мы же так долго не виделись… С общего позволения, возьмусь?

Я отмахнулся:

– Давай, обжора. Куда в тебя столько влазит? У Южанина хоть видно.

Он повернулся к столу, напрягся, даже лоб наморщил. В последнее время даже у меня мысли не всегда удается сосредоточить так, чтобы желаемое появлялось именно в виде, какое изволю, это у Казуальника мысленные команды всегда четкие и ясные, чем и бахвалится.

На столешнице начали появляться широкие блюда из тончайшего венецианского фарфора, теперь синтезировать можно всё, вещи потеряли цену, что многих вогнало в тягостную тоску и сделало жизнь бесцельной.

На широких тарелках почти без паузы возникли одно за другим блюда, по большей части из жареных птиц, мясные рулеты, редкие виды рыб. Все добротно и без выпендренов, мы консерваторы, никаких штучек насчет лягушачьих лапок в соусе японской змеи хата-юмга.

Наконец он с облегчением вздохнул, на лбу мелкие бисеринки пота, повернулся к нам.

– Feci, – произнёс он чуточку хрипловатым голосом, – quod potui faciant meliora potentes.

Я сказал быстро:

– Ты лучший!..

Гавгамел рядом хрюкнул, но смолчал, только в его взгляде я прочел иронию. Дескать, когда-то Казуальник был лучшим в своей работе, а сейчас всего лишь стол накрыл – и то вспотел, будто двойную спираль Лоренса-Гардера перекроил.

Толстая рожа Южанина расплылась в широчайшей улыбке. Ароматы зажаренного гуся ему самому шибанули в ноздри с такой мощью, что едва не закашлялся, но удержался, вдохнул глубже и сказал с чувством:

– Хорошо… Как в старое доброе время!

На столе вокруг блюда с гусем зажаренные перепёлки, зелень, печёная и варёная рыба, множество хлебобулочных, как пишут в документах, вкусностей и просто хитроумной выпечки, Южанин обычно жрёт всё подряд, даже солёное со сладким, ему всё идет и всё лакомо.

Вкусностей много, но сейчас можно жрать сколько угодно. Вес не изменится, фигура тоже, чему особенно рад пока что отсутствующий Тартарин, у него от каждого пончика раньше сразу по два мощных Змеевых Вала на боках, а морда становилась шире, чем у Лукулла вместе с Валтасаром.

Как и принято у нас ещё с тех времен, начали с жареного гуся, всё как в старину. Южанин сыто похрюкивает в кресле, очень довольный, что снова собрались в реале, а то за последнее время что-то совсем, но сейчас повод и даже как бы необходимость, судя по торжественному виду председателя, меня то есть.

Явтух помалкивает, как обычно на сходках, но по нему тоже ясно, доволен и жизнью, и здоровьем, и всеми нами. Всё хорошо, всё хорошо, прекрасная маркиза.

Гавгамел покосился на Казуальника, сказал брюзгливо:

– Перестань вертеть комнату!.. Я уже не понимаю, где юг, где север!

Казуальник сказал с беспечностью в голосе:

– А оно тебе надо? Извозчики на что?.. Ты ещё по коре деревьев начни определять: если обросло мхом, то юг!.. Хотя, может, и север, не помню. Но в школе чему-то учили.

Гавгамел изумился:

– Ты и те времена застал?.. А я уже из века навигаторов, были такие коробочки. Указывали, где ты есть и куда тебе идти.

– Куда идти, – сказал Казуальник, – и я могу послать и отправить! С напутствием насчет барабана на шее и паровоза навстречу!.

– Девочки, – сказал Ламмер сладким голосом, – не ссорьтесь. Если что, я знаю, как вас помирить.

– Бесстыдник, – ответил Гавгамел с чувством. – Иди к своим грекам или франкам, а мы лучше всего миримся после хорошей драки!

Я ел быстрее всех, всё вкусно, но я из тех, кто если может обходиться без еды – обходится с великим облегчением, и мне совсем неважно, какой энергий подпитывается организм.

Казуальник сыто рыгнул, погладил себя по вздувающемуся животу и ни к селу ни к городу пропел довольным голосом:

– И кто его знает, зачем он моргает, зачем он моргает…

– Нервный тик, – сказал Ламмер язвительно. – Признак одухотворенной натуры. Как вон у Гавгамела. Ты видел с каким зверски просветлённым лицом он лупает сю скалу?

– Зверски просветлённым, – согласился Казуальник. – Он такой у нас. Смотри, как смотрит, вот-вот вдарит! Для просветления.

В трёх шагах от стола прямо из пола выметнулся огненный столб, пахнуло жаром, донесся грохот артиллерии и треск крупнокалиберных пулемётов, а из огня вышел Тартарин в маскировочном комбинезоне десантника, с длинноствольной винтовкой за плечами и хищной раскраской на лице, превращающей его в дикого зверя.

Слева на поясе к широкому поясу приторочен топор с оттянутым в обе стороны лезвием, справа две гранаты, по три тонких кинжала на груди по обе стороны.

Ламмер взглянул с брезгливым упреком.

– Как ты можешь, – сказал он с мягким укором вечно недовольного интеллигента из глубинки, – там же тоже люди! С конституционными правами.

Тартарин возразил:

– Я сражаюсь с нечистью, нежитью и Вселенским Злом!.. Опять жрёте?

Ламмер горестно вздохнул и поднял взор к потолку, а ехидный Казуальник сказал ему:

– Привыкай, Аркаша, так всегда в мире недалёких людей!.. Нет чтобы искать, найти и не сдаваться насчёт путей взаимопонимания!.. Ну и что, если у них нет сисек, а жизненно важный нам орган за ухом, как у натурщицы Пикассо? Мы же демократы или хто?.. Значит, должны их демократить во всех отношениях и позициях. Ага, понял? Да, во всех, не морщись, ты же не реднек, а податливый интеллигент, что принимает и сам все нужные гуманизму и обществу позы. Все равны и равногендерны в либеральном мире! Нужно учиться жить совместно, сосуществовать, учитывать чужие интересы и кунилингусы, а не вот так грубо женщину топором по голове, как питекантроп какой из фитнес-центра!..

Тартарин опустился на последнее свободное кресло, комбинезон неуловимо быстро сменился смокингом, винтовка, топор и гранаты с кинжалами исчезли.

– Шеф? – сказал он вопросительно.

– Я тоже не понимаю, – сказал я с отвращением, – как это вот так подбежать к женщине и топором, топором!.. Я понимаю потом, но не сразу же!.. Не по-мужски.

Тартарин отмахнулся.

– А я за равноправие!

– Демократ, – сказал я с осуждением. – Хуже того, либерал!.. Разве мы не поклялись оставаться старомодными якорями этого неустойчивого мира? И должны стоять, как утесы на Волге?

Он сказал скептически:

– Да где те утесы? Уже и Волги почти нет. Да и вообще, байма есть байма. Отдушина, что значит – от души идёт и никуда не свёртывает. В ней можно и того, чего низзя и не принято.

Ламмер, подбодрённый поддержкой Казуальника, сказал с жаром:

– Все с этого и вот, ага!.. А потом один другого или вон как ты топором Дездемону. Нет, надо билль о полном запрете. А то, хитроанусные, находите лазейки! Нет на вас товарища Сталина.

Тартарин вздохнул.

– Сам по тем временам скучаю. Правда, не застал, но дедушка что-то рассказывал…

– Что?

– Уже не упомню.

Южанин довольно хрюкнул в своем углу и сказал со смешком:

– А мне дедушка… или дедушка дедушки рассказывал, что видел самого Чапаева!.. Сижу, говорит, за пулемётом, веду огонь, а командир кричит: вон по тому пальни!.. Вижу, человек речку переплывает, я по нему очередью, он оглянулся, тут я его и увидел…

Я ощутил, что мое невмешательство уже чересчурно, напомнил со строгостью:

– Господа товарищи, предлагаю опоздунов и прочих опоздателей не ждать. Больно жирно им. И плохой пример для молодёжи.

– Ну их, – сказал Казуальник бодро, – но всё же новые запреты надо! Потолще и побольше, побольше! А то вот некоторые всобачили интеллект и мыслительные способности своим кошкам и песикам. Перестроили им речевой аппарат, чтобы те могли говорить… И что? Уже не совсем держать их в конуре и кормить из миски!.. Добро пожаловать за стол вместе с хозяевами. Да и не хозяева уже, а как бы друзья, партнёры, равные… Но лапы не приспособлены держать ложку и вилки, пришлось им менять лапы на руки…

Ламмер зябко передернул плечами.

– Уроды, – сказал он с чувством. – Пришлось и всё тело менять. И что?.. Хрень какая-то. Зачем мне собака в теле человека?.. Да, не хватает нам товарища Сталина. Как потомственный сраный интеллигент заявляю, что всегда был против, а сейчас вот за!

Глава 8

Я поднялся во весь рост, сердце стучит молодо и мощно, даже учащённо. Чуткая нервная система реагирует на величие момента, отодвинул опустевшую тарелку, оглядел собравшихся, они, в свою очередь, время от времени бросают на меня заинтересованные взгляды, хотя жевать не перестают, это дело святое и праведное.

– Как сказал великий Явтух, – произнес я веско, – до старта осталось четырнадцать минут.

Казуальник ввернул:

– Чуть больше, надеюсь. Поспешишь – сингуляров насмешишь, хотя они и так с нас ржут, как конница Буденного вместо с лошадьми.

– Или чуть больше, – согласился я, – всё зависит от того, как стартанем. А мы должны! Иначе для чего копили силы, лежа на диванах?

– Насчёт четырнадцати сказал не Явтух, – уточнил сварливо Казуальник, – а Войнич. Хотя нет, Войнич писала не то про Слепня, не то про Овода, а Войнович – про Марс… Шеф, ты ещё Гурченко вспомни с её пятью минутами!.. Не гони лошадёв, нам некуда больше спешить! Всё сделаем с чувством, толком и расстановкой фигур по квантовой доске жизни.

– До какого старта? – спросил Тартарин. – Старт дал Фёдоров, а мы доведем до финиша.

Южанин посмотрел на меня критически.

– От нас зависит? – уточнил он с сомнением. – Мне кажется, от нас, к великому нашему счастью, больше ничего и никак. Только живём и чирикаем. Как птички божьи, что ходят по дорогам и говно клюют.

Ламмер сказал серым, как карандашный рисунок, голосом:

– Но кому-то такое щасте уже прёт взад.

Гавгамел надменно улыбнулся, красивый и могучий, смахивающий на титана, что дрались с эллинскими богами.

– Кому-то прёт, кому-то не прёт, а кто-то и сам прёт.

– От нас, – возразил я, – именно от собравшихся в этой комнате, зависит, каким быть человечеству. Что, прибалдели?

Казуальник сделал большие глаза, как у трагика Каратозова в пору его расцвета на сцене Александрийского театра.

– Че, че?

– Каким станет, – пояснил я. – И станет ли вообще. В целом и в частности.

– Глобалист, – сказал Тартарин с удовольствием, но обвиняющим тоном. – На госдеп работаешь? Слушаем в нетерпении!.. Впервые глобальная цель!

– И вообще, – сказал Явтух, вечный пессимист. – Жги, Тютюн. Хоть Рим, хоть Москву, хоть глаголом наши сердечные мышцы и клапаны. Нас теперь ничем не удивишь. Да и мы тоже никого.

Я промолчал, только загадочно улыбнулся, ещё чуть потяну, вдруг да подойдут опоздавшие, только Южанин не выдержал, бросил на опустевшую тарелку нож и вилку.

– Тютюн, ты чего?.. Говори!.. Зачем собрал?

Гавгамел возразил:

– Погоди, там наверняка ещё народ на подлёте!.. Сколько старых членов давно не видели, имеют право узнать первыми.

– Да, – сказал я, – понаслаждаемся малость, а потом предстоит то, чем давно не занимались… В смысле, нас ждёт работа.

Южанин откинулся на спинку стула, даже перестал жевать, вечно сонные глаза заблестели.

– Серьёзно? Всем нам?

– Ещё какая, – сказал я таинственно. – Для Котельникова весточку передали? А то о нём что-то давно не слышал.

– Я тоже, – прогудел Гавгамел мрачно. – Может, махнул в сингуляры?.. Свинья, даже не попрощался.

Казуальник сказал грустно:

– Это мы для него теперь свиньи. Даже амёбы. А то и вовсе туфельки. Ну которые инфузории.

Дальняя стена вспыхнула цветными огнями, раздались бодрые звуки пионерского горна. Прямо из камня вышел Драндерин, за ним улыбающийся Феликсин, это он любитель запускать световые и прочие эффекты.

Драндерин в том же облике, в каком видел его всё это время, а Феликсин не удержался от позерства, сейчас в облике Калигулы, каким помним по реконструкциям. Хорошо, мелькнуло у меня, хоть не в образе своего коня, хотя и конь мог бы посоветовать ему вести себя пристойнее.

Казуальник бодро потер ладони, от них пошёл декоративный дымок с ароматом эвкалипта, мол, сильный энтузиазм, так предки огонь добывали. Или вроде бы так.

Гавгамел заулыбался, пошевелил пальцами, и у нашего стола появились ещё два кресла, не сидеть же таким исконным членам в пустом зале.

Драндерин заявил высокопарно и звучно, так, чтобы прозвучало на весь огромный зал, а ещё и эхо пометалось под высокими сводами:

– Я слышал… да было такое, шеф созвал для чего-то весьмачного?

– Кофе? – спросил я.

– Покрепче, – ответил он бодро, в старое доброе время избегал кофе, сахара, соли и каких-то гликированных нитратей, чтобы дожить до этого времени, когда можно не избегать и вообще можно всё, хоть и не нужно. – И со специями!

– Обойдёшься, – отрезал я. – Эта крепость фёдоровщины признает только наши добротные вкусы. А ты уже извращенец, чтобы ещё и специи?

Гавгамел прогудел мощно:

– Всем бегом учиться у Южанина! Он так наизвращался, что оставшуюся жизнь проживет пуританином и мормоном.

Явтух уложил вилку и нож крест-накрест на тарелку, так в старину давали знак хозяевам или официантам, что наелись, больше подкладывать не надо, вскинул голову и вперил в меня требовательный взгляд.

– Ну, – сказал он звучно, – говори! Все уцелевшие в сборе. Остальных спишем на сопутствующие потери. «Яблочко» песню допоём до конца!

Южанин снова с огромным куском уже поджаренного бараньего бока в обеих ладонях повернулся в мою сторону, тоже посмотрел с живейшим интересом.

– Да-да, – сказал он плямкающим голосом, – ты такой важный, словно в школе хорошо учился. В чем дело, шеф?

Их взгляды скрестились на мне, я сказал медленно:

– Должен сказать пренеприятнейшее известие… хотя приятнейшее, но неприятнейшее для лодырей, всё-таки придётся поднять жопы и кое-что сделать для счастья всего человечества.

Казуальник прервал:

– Да говори же!.. У меня уже ладони вспотели.

– Вчера пришло известие, – сообщил я. – Со вторника можем приступать к воскрешению предков!.. Чё, обалдели?

Все умолкли, думаю, не все и вспомнили с ходу, что мы и есть инициативный кружок имени Фёдорова. Того самого, что завещал потомкам воскресить своих предков и вообще не только своих, но и человечество, которому обязаны сегодняшним благополучием, прогрессом, счастьем и вообще жизнью.

Тот кружок давно стал многочисленным обществом, а когда мода прошла, снова вернулся в состояние кружка, зато остались самые убеждённые и настойчивые.

Когда-то мы из партии трансгуманистов выделились в отдельную структуру, что занималась только пропагандой необходимости воскрешения всех людей на свете.

За это время прокатились три быстро сменяющие друг друга волны научно-технического прогресса, но мы всегда были уверены, что воскрешение наших родителей и нас самих – дело внуков-правнуков, однако прогресс нарастал настолько стремительно, что и мы успели воспользоваться, как пишут в СМИ, возможностями неограниченной продолжительности жизни, а это значит, что и предков воскрешать нам.

Я с интересом поглядывал на их лица. Как-то в быстро меняющемся быту многие даже забыли о том, что именно наше общество должно бы заниматься воскрешением. Кучковались просто по старой дружбе, основанной на общих вкусах, предпочтениях, интересах.

Я ощутил как где-то в вышине сгущаются темные тяжёлые тучи, но сказал наигранно бодро:

– Ну что, квириты?.. Мы как?

Южанин ответил, явно не подумав:

– Конечно!.. Давно. Как только, так сразу. Хоть и погодя.

– А как это будет? – спросил Гавгамел с явным интересом.

Я сдвинул плечами.

– Не знаю. Видимо, если не передумаем, а это вряд ли, то сегодня-завтра будет создано всё необходимое. Инфраструктура, как говорят, если вы ещё можете выговорить такое длинное слово. Дворец воскрешений уже есть, как видите, но пуст, осталось только поставить…

– Криокамеры? – подсказал Казуальник.

– Какие крио, – возразил Южанин, – воскрешатели!.. Типа больших таких пылесосов. Это в Версалях травили, душили, а то и без всяких фокусов ножом под ребро, а у нас всё наоборот.

Ламмер сказал сладким мечтательным голосом:

– Хотя травить и душить интереснее…

– И романтичнее, – согласился Южанин, вздохнул, – ах, Версаль, я вас пердю… Но здесь всё проще и сложнее, так что заниматься нам от и до. Кто бы подумал!

Гавгамел проворчал:

– Что значит от и до?.. Так говоришь, будто лопатами будем котлованить под фундамент! Хотя я могу, не всякие тут белоручки…

Я подумал, сказал без особой уверенности:

– Думаю, это как по щучьему велению, но только щуки теперь мы.

– Не нащучить бы, – буркнул Казуальник. – В этом мы впереди планеты всей.

Гавгамел сказал уверенно:

– Не нащучим и не наалибабим. Теперь возможности! Даже не знаем сколько. И защита от дурака!

– Слишком много, – сказал Южанин с тревогой. – А Федора Михалыча нет, чтобы сузил.

Казуальник, который всегда позиционировал себя как тайного лидера в нашем обществе, сказал быстро и уверенно:

– Предлагаю составить список первой десятки, с кого начнём. Пробные, так сказать.

Гавгамел спросил с подозрением:

– Предполагаешь, выйдут бракованные? Или с дефектами? Брюсов предупреждал!.. И сам оставил завещание, чтобы его ни в коем случае не воскрешали!

Переглянулись, посмотрели на меня, я сказал с великим неудовольствием:

– Знаете ли, я бы не воспринимал заявление Брюсова всерьёз. Учитывайте эпатажность творческих людей. Жизнь он любил и не так уж ненавидел науку.

Казуальник предложил:

– А давайте всё же воскресим Брюсова… нет, сперва подправим ему загубленную алкоголизмом печень, уберем мучающий его артрит, покажем, как жизнь…

Ламмер подсказал:

– И покажем, сколько вокруг доступных женщин…

– Да-да, – согласился Казуальник, – покажем, что все женщины доступны, что таких слов, как «разврат», «извращения» и всякие там девиации вообще не существует, так как всё можно, а потом спросим, дескать, хочет ли взад в могилку?

Ламмер запротестовал:

– Это нечестно!.. С другой стороны, если человек в полном уме и ясной памяти выразил свою волю…

– Насчет этого сомневаюсь, – отрубил Казуальник. – Он часто писал в пьяном виде.

– В пьяном виде мы тоже человеки, – заявил Ламмер гордо и вскинул голову, как коза под деревом с сочными листьями.

– А в трезвом? – спросил Казуальник ехидно.

Ламмер развел руками.

– В трезвом – то, чего желает от нас общество и общественность. И эти, как их… заповеди!.. Мы нечто искусственное, как все созданные законами люди!.. Шеф?

Я пробормотал:

– Естественна только природа. А мы… что мы, что-то вывихнутое. Человек же вычленился из природы…

– Выделился, – поправил Ламмер с неудовольствием. – какие-то слова гадкие подбираешь!.. Чему тебя улица учила?.. Шеф должон быть безукоризненным!

– Потому он чаще всего помалкивает, – сказал Казуальник уличающе. – Шеф, техника теперь умная, это мы со своим человеческим фактором… Мы же мудрые, да?.. Особенно Гавгамел, когда пьяный.

Гавгамел ответил с ленцой:

– Я всегда мудрый и красивый. А вы как были козлами соплеменными, так и остались, бараны тонкорунные. Я бы начал воскрешение со своих бабушки и дедушки.

Казуальник высоко вскинул брови, они для этого момента стали шире и гуще.

– Ты же их воскресил?

– Только отца и мать, – уточнил Гавгамел, – и не воскресил, а разморозил, это да. А бабушку и дедушку захоронили. Думаю, сохранилось и ДНК, и всё прочее. Жил у них в детстве, самое счастливое время… но лучше всего испробовать аппаратуру и методику на ком-то, кого не жалко. Потому предлагаю первым воскресить Пушкина!

Глава 9

Все умолкли на мгновение, я тоже молчал и поглядывал по сторонам, пусть народ выказывает инициативу, наконец Казуальник спросил с некоторой оторопью:

– Почему… Пушкина?

Южанин уточнил:

– Это тот негр, что нигде не работал, писал рэп и погиб в перестрелке?

– Тот, – ответил Гавгамел серьёзно, не реагируя на ерничество. – Потому что Пушкин – это наше всё, как сказано в программе.

– Программе КПСС?

– Нашей проге. Откуда мы её списали, не смотрел, больно красивая. Наверно, из Библии.

Казуальник сказал тем же наглым тоном:

– Пушкин и в квантовой физике разбирался лучше всех, если он наше всё? Но я предложение Гавгамела всё же поддерживаю. Гавгамел хоть и дуб, да ещё и зелёный, но угадал. О Пушкине слышали все. Даже те, кто не знает, человек это или лошадь. Начинать воскрешение нужно со знаковой фигни, т. е. фигуры. Тогда нашу работу увидят, оценят, получим поддержку, хоть на хрен она, но одобрение приятно даже таракану, пусть их не одобряет престарелая Грета.

– А она почему?

– Люди меняются. Только мы, как орлы соплеменные, всё те же, чем и горды, как арабские скакуны Фернанделя.

Ламмер протянул сладким и тягучим, как патока голосом:

– С Пушкина, так с Пушкина. Главное, наконец то, о чем мечтал ещё Всё Видавший. Он даже гадюку убил, чтобы проверить насчет воскрешения!

Гавгамел хмыкнул:

– Я бы гадюку и так просто за то, что гадюка, хоть это и расизм. Мы млекопитающие или нет?.. Командир, что спишь? Начинай голосуванье!

Я нехотя поднялся, что-то в последнее время совсем не тянет начальствовать, как в старые времена, спросил строго:

– На первое воскрешение выдвинута кандидатура Пушкина. Кто «за»? Кто «против»?

Руки начали подниматься медленно, с неохотой, у кого-то есть и другие кандидатуры, но предлагать не стали, совсем инертный народ, хотя вроде бы хорошо пообедали.

Я окинул взглядом зал, наша горстка на сцене смотрится совсем сиротливо.

– Большинством голосов, – сказал я, не поднимаясь с места, – утверждаем кандидатуру Пушкина!.. Прекрасно, голосование закончено… Завтра, надеюсь, вся инфрю… инфру… тьфу, всё необходимое будет готово. И наконец-то покажем предкам, что благодарны им за подаренную нам жизнь!.. И отвечаем той же монетой. На том наша… В общем, стояли и стоять будем, как наши пращуры на поле Куликовом!

Южанин молчком-молчком заставил стол закусками, совсем уж стал деревенщиком, кто же закусывает шампанское, да ещё из погреба самого Людовика Четырнадцатого, перед каждым на столешнице возник фужер из стекла тончайшей работы.

– За Пушкина, – предложил он. – За наше усё!

Казуальник сказал лихо:

– Да хоть и за Пушкина!.. В такой день грех не выпить!

Гавгамел проронил ехидно:

– У тебя все дни такие. Давайте всё-таки о деле. Сингуляры дают нам возможности, а как воспользуемся, это уже наше дело, деликатно не вмешиваются. То есть воскресить теперь можем любого.

Казуальник с сухим треском потёр ладони, костистые, как сучья омелы.

– Быстро работают!.. Неделю назад начали выводить из заморозки крионированных, три дня тому стало возможным оживлять недавно умерших и похороненных в могилах, лишь бы уцелела хотя бы косточка, а лучше кусок плоти, а сегодня уже и вообще любого?.. Даже Навуходоносора?

Гавгамел сказал с неудовольствием:

– Зачем он тебе?

– А это он гордится, – пояснил Ламмер ядовито, – что такое имя сумел выговорить. Он же американец, а те уже на трёхсложном слове спотыкаются!

Казуальник сказал в раздумьях:

– Надеюсь воссоздают не абсолютные копии, а именно оживляют. Хотя не представляю…

– Почему нет? – спросил Гаагамел. – Если понимаем и представляем, то для сингуляров раз плюнуть. Хотя плевать вряд ли умеют.

Южанин сказал от стола авторитетно:

– Должны все уметь!.. Я бы не отказался даже от привычки мочиться в раковину для мытья рук. Это же наше мужская привилегия!..

Я похлопал ладонью по столу.

– Тихо!. Вернёмся к нашим баранам. Я не вас имею в виду, Валентин Борисович, не надо вот такие взгляды, как Отелло на Дездемону. Пришло время, о котором писал Фёдоров, о котором мечтали лучшие умы… Вы это чувствуете? Время пришло, а мы сидим!

– Можем встать, – предложил Казуальник. – Поприветствовать. Или ты возжелал прохрюкать что-то другое?

Гавгамел сказал гулким голосом древнеримского трибуна:

– Воскрешение сингуляры оставляют нам. У них своих дел хватает. Нам дают все технические возможности. Освоить проще простого. Никакого мыслеуправления, только голосовые команды, как мы привыкли. Аппаратура, как я понимаю, появится по нашему слову в том месте, где укажем. И встанет в нужную позу.

Ламмер вздохнул.

– Снова он за своё… Сексуальный маньяк, лечить пора.

Южанин провозгласил:

– Все за стол! Нужно за начало такого великого дела сделать что?.. Вижу по довольным мордам, догадались…

Квартира обрадовалась моему возвращению, как верный пес, которого хозяин оставлял на целую неделю. Я небрежно повел ладонью, дескать, оценил, я тоже вас всех люблю, а сейчас успокойся, Чапаев думает.

Кресло пару раз попыталось незаметно превратиться в роскошный диван, но я пресек поползновения сделать меня Южанином, мозг пашет вовсю, пытаясь понять, что же не так с нашим великим делом воскрешения.

Это же не просто великое, может быть, самое великое из того, что сумели человеки! С прогрессом понятно: открыли огонь, изобрели колесо, водяные мельницы, электричество, атомную энергию, смирили термояд, но это всего лишь долгий и неизбежный подъём со ступеньки на ступеньку, а вот воскрешение – это нечто особое!

Весь прогресс вызван простейшими инстинктами доминирования и захвата новых кормовых участков, а воскрешение – высочайший акт духовной мощи, так как вовсе не является необходимостью для выживания и захвата всего, до чего можем дотянуться.

Это первое и пока единственное доказательство, что человечество думает не только о себе, своих потребностях, но и вспоминает, кому вообще обязано жизнью. И не просто вспоминает, а старается вернуть хотя бы часть долга.

Так почему же… так мало энтузиазма? Это же повод для такой гордости собой и человечеством, что даже не знаю!

Квартира как бы даже шевельнулась и вильнула хвостом, извиняясь, что вмешивается в ход моих мыслей, голос её прозвучал просительно:

– Просит аудиенции господин Зеро, известный на форумах ещё как Абырвагал и Золотой Меч… Говорит, по важному делу.

Золотой Меч, мелькнула мысль, мальчишка какой-то, но кивнул, дескать, допусти, бывают исключения…

В комнате свет стал ярче, в самом центре проступила фигура высокого и крепкого сложения мужчины. Лицо мужественное, два шрама на подбородке, взгляд прямой и взыскующий, одет несколько консервативно, чисто выбрит, ноздри уловили аромат мужских духов… нет, скорее одеколона.

Я сделал шаг навстречу, протянул руку.

– Здравствуйте. Что привело к нам?

Рукопожатие давно вышло из употребления, но вообще-то это лишь добавочный тест с моей стороны, он ответил без колебаний умеренно крепко, это чтобы не вызывать чувства соперничества. Если пожмёт мою ладонь слишком сильно, это минус в карму, как и если чересчур вяло, в древние времена тоже считалось дурным тоном, как бы признаком неуважения и вынужденным следованием надоевшим ритуалам.

И, похоже, понимает, что я присматриваюсь, как ко всякому незнакомому человеку.

– Чем обязан? – спросил я. – Прошу, садитесь.

Он с некоторой церемонностью опустился в кресло, движения сдержанные, хотя держится с достоинством, но подчеркивает, что в гостях у человека, который выше по рангу.

– Рад с вами пообщаться лично, – произнес он приятным, но с отчётливыми мужскими нотками голосом. – Всегда трепетно относился к идее Фёдорова о всеобщем воскрешении предков. Правда, в вашем обществе не состою…

Я полюбопытствовал:

– Что помешало?

Он мягко улыбнулся.

– Я бизнесмен, уже в свои неполные двадцать пять лет заработал первый миллион долларов. Появились яркие девочки, которые раньше на меня внимания не обращали, множество друзей, но я шел дальше и в тридцать пять сколотил первый миллиард.

– Ага, – сказал я понимающе, – но всё ещё развлекух избегали?..

Он чуть наклонил голову.

– Верно. И к пятидесяти у меня было состояние в семьдесят миллиардов. Даже не женился, чтобы при разводе не потерять половину, как чаще всего случается в нашем сволочном мире… В общем, к моменту перехода в сингулярность у меня было больше сорока металлургических заводов, десяток авиалиний и вообще много чего, перечислять нет смысла.

– Понял, – ответил я, – потому формально в нашем обществе не состояли, но как-то участвовали?

Он улыбнулся чуть шире.

– Ощутили? В донате вашему обществу часть была с моей стороны. Так проще, чтоб никаких обязательств.

– Всё понятно, – сказал я, стараясь сократить преамбулу, – а сейчас что вас привело к нам?

– Услышал новость, – ответил он и прямо взглянул мне в глаза. – Воскрешение! Мне как-то не повезло с родителями, но бабушку с дедушкой безумно люблю и обожаю. Для меня будет самым большим счастьем увидеть их снова! И устроить им комфортную жизнь, которой были лишены в своё время. Я всё отдам, только бы они жили и радовались…

Я ответил осторожно:

– Массовое воскрешении – следующий этап. Сейчас пока отрабатываем саму методику, просчитывает последствия.

Он сказал мягко:

– Мы с вами не массовые люди, не так ли?.. Это мы решаем, кого воскресить первыми, кого позже, а кого вообще отложить на неопределенное время. Есть же вообще преступники, с которыми, думаю, и вам вполне понятно.

Как раз непонятно, мелькнула мысль, об этом вовсе не думал. Да и никто, похоже, не думал. У нас есть идея, воодушевление, чувство долга, а детали потом, как-то разрулим.

В его взгляде на мгновение мелькнула мольба, я всей кожей ощутил его стыд, неприлично вот так раскрываться перед незнакомым человеком, мужчины в наши времена держались доминантно, были столпами и опором семьи и общества, а сейчас по лицу вижу, что готов встать на колени.

– Простите, – ответил я со вздохом, – но это и огромные затраты, которых не видим, но они есть… Да, потом себестоимость воскрешения резко снизится, но в этот начальный период ещё не всё просчитано.

Он прервал:

– Простите, но с этим у вас затруднений не будет.

– Финансирование, – сообщил я, – ещё не главное. Нужны огромные мощности…

Он снова сказал быстро, успев вклиниться в короткую паузу:

– Я владею двумя атомными станциями. Конечно, их мощь не идёт ни в какое сравнение с нынешними термоядерными установками, но зато к ним внимания меньше.

Я умолк на мгновение, он не сводит с меня взгляда, и чувствуется, что приготовил ещё ответы на мои следующие вопросы и возражения, явно умелый предприниматель, такие все просчитывают загодя.

– Это большой риск, – начал я, он улыбнулся и прервал, ухитрившись сделать это так непринужденно и даже элегантно, словно просто продолжил мою фразу: – Признайтесь, вам же тоже хочется запустить как можно скорее!.. Ещё до того, как вас местные законодатели обложат инструкциями, законами, предписаниями.

Я умолк, он попал в самое больное место. Вообще-то общество реагирует в целом правильно, хотя и как-то инстинктивно, заранее отгораживается забором из законов от возможных угроз, а их с каждым днем всё больше, всё глобальнее и страшнее, но мы оптимисты, всегда уверены, что с нашим видом ничего опасного не случится.

– Хочется, – ответил я честно.

Он сказал с мягким напором:

– Мы же не атомную бомбу создаем!.. Какой вред обществу, что воскресим моих дедушку и бабушку раньше других?..

– Наверное, – сказал я осторожно, – не вред, а какой-то ущерб? Не знаю, но предполагалось, что не будем пользоваться какими-то лазейками в законе о воскрешении… которого ещё нет.

Он воскликнул:

– Мягкие интеллигентные люди, он преподавал в школе математику, а бабуля как окончила музыкальное училище, так всю жизнь и оставалась учительницей музыки! Я очень по ним скучаю.

– Да понятно, – протянул я, – и чувствуете вину, что живёте роскошно… да вообще живёте!

Он прервал живо:

– Вот-вот! Вы все прекрасно понимаете. А они, которые дали мне жизнь, прожили в бедности и даже не успели увидеть, как я начал выбираться из нищеты! Я только собрался помогать им финансово, как оба умерли в пандемию.

Я отвел взгляд, у меня такое же чувство к своим бабушке с дедушкой. В молодости все мы эгоисты, это биология, родителей воспринимаем только как забор на пути к нашему будущему, подсознательно желаем им смерти, чтобы освободили нам дорогу, да и жилплощадь вся станет нашей, плюс какое-то наследство, но с возрастом это уходит на задний план, начинаем чувствовать любовь и нежность к ним, таким старым и беспомощным, которые заботились о нас.

– Верно, – сказал я со вздохом. – Родителям мы обязаны всем. Уже тем, что существуем. И, конечно, хорошо бы наш долг вернуть при малейшей возможности.

Он встрепенулся, взглянул с надеждой щенка, которого человек возьмёт на руки, приласкает и скажет, что возьмет в дом, а не утопит.

– Вот-вот, – сказал он жарко, – иначе это нечестно!.. Они дали нам жизнь, а мы…

– Все равно это сложно, – сказал я. – Такое начинание не спрятать. Даже простой перевод средств… Сингулярам, конечно, все пофигу, но местная власть сразу же протянет лапу.

Он встрепенулся.

– Предоставьте эту сторону вопроса мне!.. Я в своё время создал благотворительный фонд, деньги там почти все мои. Спонсировал новые разработки в медицине, химии, даже в математике. Внимания не привлечёт, если перечислю какие-то суммы в ваше общество.

Я подумал, сказал в нерешительности:

– Может, не привлечёт, а может и привлечь. Тогда лучше вам стать официальным партнером. Со стороны будет, что вкладываете средства как бы в свое дело.

Он сказал жарко:

– Да-да, спасибо!.. Мне достаточно одного процента или одной акции. Дело же не в прибыли, но для проверяющих органов важно именно участие. Спасибо, что поверили!..

Я сказал сварливо:

– Да просто вы пришли в нужный момент. Мы в самом деле уперлись в сложные вопросы.

Он улыбнулся, у меня мелькнула догадка, что отслеживает наши действия и в самом деле сегодня не просто мимо шел, но это неважно, явился и предлагает именно то, из-за нехватки чего пришлось бы раскрывать карты перед теми, перед которыми все равно придётся, но пусть это будет чуть позже.

– Финансирование, – сказал он, – моя проблема. Сингуляры все видят, но, как боги, не вмешиваются, а мои юристы знают, как провести всё так, что комар носа не подточит. В моих хранилищах двадцать экзаватт мощностей, на первый раз хватит?

Я отшатнулся в кресле.

– Свят-свят!.. Нам этого даже не знаю на сколько!

– Берите, – сказал он, – Заполнено под крышу, хранить негде. Так изголодались в прошлые годы, что теперь, как хомяки, копим и копим.

Я сказал быстро:

– На первом собрании утвердили первым к воскрешению Пушкина, но обещаю, ваши родители… то есть дедушка и бабушка, следующие на очереди!

Он поднялся, вежливо поклонился.

– Спасибо за понимание!

Рукопожатие было таким же крепким и дружеским, но я проследил за ним взглядом и успел заметить, что он сразу же растворился в воздухе, едва переступил порог.

Кольнула лёгкая досада, не распознал цифровую аватару, очень качественная, более реальная, чем многие натуральные люди. Вон даже тяжёлое кресло придвинул к столу, как сделал бы человек его возраста и комплекции.

Возможно, и создана специально для разговора со мной, а в реальности это крепко сбитый бык, жестокий и бесцеремонный, всегда идущий напролом, но со мной такое вызовет отторжение, потому выбрал личину, что вызовет максимальное расположение.

– Хорошо, – сказал я себе тихохонько, – сперва Пушкина, потом выполним пожелание этого донатера.

Глава 10

Изначально, ещё в конце двадцатого века, когда сами были смертными, но видели сверкающий край Эры Бессмертия, уже тогда ощутили вину перед предками, что доживём, а они не смогли.

И с этой виной дотянули до времени продления жизни, потом до нынешнего бессмертия. Сперва стариками, затем омолодились каждый в меру своей дурости, сейчас вот пьём и гуляем, а для них ничего не делали, оправдываясь, что такова жизнь и возможности ещё не созрели.

Но вот время наконец-то сказало бодро: ребята, распахивайте ворота, щасте прибыло! Ваши предки, ближние и далекие, и вообще все-все люди, наконец-то смогут вернуться.

Раньше были только переносчиками жизни из прошлого в будущее, а сейчас станут полноценными участниками жизни и общества, вот обрадуются, да что там обрадуются, это же лучше любого рая!

Дальше мысли начали путаться, я ощутил, что засыпаю, подумал в который раз, что пора избавиться от этой рудиментарной привычки, зачем только и вставили в устав это правило держаться старых обычаев, переосторожничали.

Утром подошел к окну, там вместо Версаля высится воздушно лёгкое, словно дворец королевы эльфов, здание. Высокое, подобно Кельнскому собору, из зелёного мрамора, хотя, конечно, какой сейчас мрамор, с хорошими подъездными путями и тремя площадками для вертолётов между остроконечными шпилями.

Похоже, ГИИ проанализировал за ночь наши пожелания, что-то подправил, что-то изменил, и теперь вот это чудо, как ни крути, но лучше того, что было. Похоже, во сне мы умнее бодрствующих.

Правда, парк исчез, уступив место величественной площади, мелькнуло короткое сожаление, но и деревья появились однажды вот так же за ночь. Просто как-то поговорили, что хорошо бы парк со зверюшками, оленями и белочками, незримый обслуживающий персонал подсчитал голоса или как-то ещё, как всегда делает, когда что-то делает, основываясь на наших пожеланиях, даже невысказанных, но как-то считываемых им, и построил.

Пока я рассматривал здание, перед глазами высветилась емейлишка: «Уже видишь? Ну и вкусы у тебя!.. Разве так выглядит реабилитационный центр для воскрешаемых?»

Я ответил с досадой:

– А кто знает, как он выглядит?.. Маяковский не дал подробностей, а сам Фёдоров о здании и вовсе не упомянывал… И вообще, чего так вверху торопятся? Мы же ещё не обсудили, как и что.

Голос Гавгамела в ухе хохотнул:

– Видимо, полагают, что это нам раз плюнуть. После обеда начнем, к вечеру тяп-ляп, всё сделано, поперли к цыганам с медведями!.. Или начнем плясать с бубнами вокруг костра!

– Иди ты, – сказал я с досадой. – Всё ещё не представляю, с чего вообще, а ты уже к предметам своей демократической похоти, что Заветы осуждают, как Старый, так и Новый.

Он сказал бодро:

– А какие проблемы?.. Называем имя, в камере что-то жужжит, а через минуту-другую выходит Наполеон или Навуходоносор с гаремом. Любой, кого закажем!

На стене между широкими окнами появилась дыра с обугленными краями, в глубине мелькнул Казуальник, приблизил лицо, ещё больше худое и с заостренными, как у горгоны, скулами и нижней челюстью.

– Жужжать не будет, – заявил он с ходу. – Не заметили, все вокруг бесшумное и почти незримое?..

– И чё?

– Соскучился по жужжанию, – сообщил он. – И грюканью-звяканью.

На стене высветилось рыхлое лицо Южанина, огромное, как тыква-переросток, но аватаренное, с массивной челюстью и зачем-то остроконечными ушами.

– Хочу Навуходоносора, – прорычал он и посверкал хэллоунски горящими красным огнем глазами. – С гаремом!

– Не юродствуйте, – оторвал я. – А что потом?.. Увидят наш мир, скажут, что в ад попали. Или что их инопланетяне похитили!

– Тогда ещё не было инопланетян, – объяснил он авторитетно. – но насчёт что потом… А потом суп с котом!.. Давай сделаем, а потом разберемся! Когда делали иначе? Да и нам впервые, что ли?

Я сказал серьёзно:

– Такое впервые. Нет уж, соберёмся, обсудим, тогда и начнём называть фамилии…

– Все-все? – спросил он с иронией. – Вплоть до лемуров?

– Первый десяток, – ответил я.

– Лемуров?

– Человеков. В качестве тестового процесса. А потом уже массово по Фёдорову.

– Строем в колонне по двое, – сказал ехидный Казуальник. – И у всех красные барабаны на груди!..

Южанин сказал бодро:

– Были сборы недолги, от Кубани до Волги мы коней поднимали в поход… Хорошо, завтра все как штык!.. Явимся, блестящие и трезвые.

Он отключился, никто из нас не может подолгу вести разговоры на одну и ту же тему, те книжные времена в далеком прошлом.

Некоторое время пытался заняться привычными развлекухами, консерваторы спят долго, но мысли то и дело возвращаются к воскрешению, что как снег на голову. До этого хоть и было нашей целью, но больше декларированной, далёкой, что, как звезда, сияет и манит, а мы, гордые и благородные, идём к ней, несмотря ни на что, хоть и стоим, а то и лежим.

Но одно дело – искренне хотеть, другое – вот так столкнуться с реальностью. Время пришло, уже можно засучить рукава!

Раньше все было норм, мы часто и со вкусом говорили о том, какое это благородное дело, рассуждали, как воскресим Ньютона, Архимеда и даже кроманьонца Васю, что изобрёл колесо, как все было здорово, и какие мы молодцы, всё сделаем, это же наш долг, без них бы не только не создали эту сверхвысокотехнологичную цивилизацию, что уже бороздит просторы космоса на звёздных тракторах, но и нас самих бы не было.

Но сейчас какая-то странная тревожность, и не пойму, с какого вдруг бодуна. Всё будет безукоризненно, к этому уже привыкли, это у них там наверху могут и наверняка накладки, то звезда не так взорвётся, то чёрная дыра не пустит унутрь, а здесь всё давно отлажено, в нашем мире ничего не случается.

– Сделаем, – сказал я вслух. – Всё сделаем. Сами!

Квартира ответила заботливо:

– Чем-то могу помочь?

– Береги усё, – сказал я. – От ворья, инопланетян и зелёных человечиков. А сейчас свяжи с Тартарином…

Голос Тартарина прозвучал моментально:

– А сам уже разучился?.. Нет, давно не сплю.

– Тогда вставай, – велел я. – Отечество зовёт и кличет. Народ собирается… наверное.

На всю стену, даже перекрыв окна, появилось остроугольное, словно собранное из металлических треугольников лицо Тартарина. Посмотрел прищурившись, яркий солнечный свет режет глаза, сказал хриплым с пересыпу голосом:

– Сейчас-сейчас… Только покормлю зверушек, они только из моих рук привыкли… Меня любят, это ты как был бобылем, так им и остался. Хотя бы собаку завел… Или земноводных.

Я ответил недовольно:

– На хрена мне чирикающие крокодилы, что у тебя не деревьях?.. Бусуку бы, да и то некогда.

– Чирикающие крокодилы, – возразил он, – это вызов устоявшимся вкусам троглодитов. А мы, молодые и сильные, творим новое искусство для интеллектуальной элиты!

– Хотя сам ещё тот пролетариат, – уточнил я. – Ты кем был, таксистом?.. Хотя вообще-то таксисты и домохозяйки в последнее время уже правили миром, тут ты прав. И диктовали вкусы.

Он хрюкнул сердито:

– Я был визажистом!.. Или стилистом, уже не помню. Словом, дизайнером!

– Ландшафтным? – спросил я ехидно.

Он недовольно хрюкнул, оскорблен до глубины фибров, и оборвал связь.

На улице тепло и солнечно, ветер с ближайших деревьев срывает и кружит в воздухе красные, багровые и пурпурные листья, те приятно шелестят под ногами, напоминая, что пришла осень, хотя температура весь год одинаковая, а осень и зима – всего лишь медленно сменяющиеся декорации.

Дорогу часто перебегают сикарашки, в этом районе их множество, хотя вроде бы сами по себе размножаться не могут.

Сердито пнул одну, что сунулась навстречу, нога прошла сквозь вроде бы массивное тело. Я нелепо взмахнул руками, словно поскользнулся на банановой кожуре, зло ругнулся, а сикарашка продолжила бег на ту сторону асфальтированной дорожки.

– Я бы этим, – сказал я мысленно, – руки ломал!.. И пальцы!

В воздухе впереди повисло нагло ухмыляющееся лицо Явтуха, смотрится бодро, даже шевелюру успел расчесать на косой пробор.

– Сикарашкам? – спросил он невинно. – Такие милые.

– Не подсматривай за начальством, – огрызнулся я. – А конечности нужно ломать тем умникам, кто выпускает на дорогу!.. Что у нас такое неповоротливое законодательство?..

– Тащить и не пущать? – уточнил он.

– В каменоломни! – подтвердил я. – Лупать скалы. Там всему научатся.

До величественного здания Всемирных Воскрешений, всё по Маяковскому, рукой подать, только площадь пересечь, но сикарашки лезут под ноги все чаще.

Не удержался, пнул ещё разок, но взвыл и, ухватившись за ушибленные пальцы, запрыгал на одной ноге.

Явтух исчез, но из пространства донесся его насмешливый голос:

– Веселятся люди. Значит, счастливы.

– Сегодня же подниму вопрос, – пообещал я. – Пусть вычистят район, совсем засрали своими самоделками, придурки!..

– Ну что ты, – возразил он. – Вот так и обозвать всё человечество придурками?.. Для простого человека самое смешное, когда кто-то поскользнется и брякнется.

Я сказал зло:

– Помню, раньше вот так банановые шкурки по дорогам и даже в коридорах разбрасывали! А потом снимали на приклеенные к стенам видеокамеры! Почему эти идиоты полагают, что это жутко смешно и для других?

– Не полагаю, – уточнил он, – а уверены. Дураки всегда во всём уверены! И, как видишь, стараются для народа, для населения, для общества… Торопись, Новак и Гавгамел уже прибыли!

– А ты?

– Буду раньше тебя, – сообщил он гордо. – Я освоил прыгалку!

– Молодец, – сказал я искренне. – Старайся. Все дальше и выше, а там и до сингуляров доскачешься.

– Тьфу на тебя!

Один из наших, Х-61, однажды высказал мысль, что ИИ, работая на сверхскоростях, быстро эволюционирует и неизбежно выйдет из-под контроля слабого и глупого по его меркам человека.

Это впечатлило, всё так и будет, это как бабка в воду смотрела, но мой холодный и безэмоциональный мозг напомнил, что сингуляры теперь сами на сверхсветовых скоростях, всё время впереди, и как бы ИИ не развивался, видят его, как жука на тарелочке, в любой момент могут остановить, перепрограммировать и вообще отбить охоту устраивать бунт на корабле.

Так что этот дворец создан нами, человеками, а не искусственным интеллектом, тот лишь послушно воплощает придуманное нами в песок и камень, а то и в мрамор, как в данном случае.

Можно бы, конечно, что-то посовременнее, но мы верны традициям, дворец – это дворец, а не казино, а мы люди, а не какие-то там постчеловеки.

Впереди сгустилось облачко, вышел Явтух в облике молодого красавца с выпуклой до неприличия грудью и вздутыми бицепсами, улыбка тоже на весь рот и во все шестьдесят четыре зуба.

Он помахал рукой, я сказал сварливо:

– Ты бы ещё из морской раковины!

– Но-но, – сказал он строго, – без намёкиваний. Я человек старой ориентации… А здание отгрохали классное.

Я сказал мирно:

– Да ладно, это же всё цифровое, хоть и реальное.

Его лицо чуть помрачнело.

– Для них это нетрудно. Как и для нас. И вообще не бери в голову, все мы пиксели.

– Брось, – ответил я с твердостью в голосе, как и положено руководителю или хотя бы председателю. – От таких мыслей рукой подать до буддизмей всяких там и тут.

Он вздохнул, проговорил так горестно, даже трагически, на мгновение показалось, что отвечает без всякого ёрничания:

– А что такое мысли? Тоже пиксели. Только невидимые, если без микроскопей. Тебе хорошо, ты начальник, ничем не прошибёшь, а я натура тонкая, чувствующая. Меня вдарь – сразу обижусь. От этих пиксельных мыслей, как Гойе от ночных птиц, даже наяву не спрятаться.

Вдали мимо мраморных ступеней дворца прошла и сразу же скрылась женщина в лёгком просвечивающемся платье.

– Это кто? – спросил он живо.

– Наверное, сотрудница, – предположил я. – Хотя… зачем?

– Она хороша, – сказал он с видом знатока.

– Теперь все хороши, – ответил я безучастно. – На одно лицо. И одну фигуру.

– Хороши, – согласился он, но тут же добавил, – но этой я бы добавил пикселей в корму. И трусики не стал бы светить!

– На них снова мода, – напомнил я.

– Да сейчас хрен разберешь, что моднее, – сказал он. – Этих модистов хоть анусом ешь, хоть афедроном. Все безработные в них ломанулись, в моде мы все знатоки!.. Соревнование стилистов почти как бои ММА в нижнем ярусе истинных человеков.

– Не отставай, – сказал я.

Глава 11

Здание неспешно приближается, даже быстрее, чем мы к нему. По широким ступенькам из белоснежного мрамора бежать наверх легко, сердце работает хорошо и ровно, не ускорилось, дыхалка тоже лучше некуда, о таком только мечтал в свои девяносто.

На входе в здание широкие и массивные двери, такие створки должны раздвигать с натужным скрипом по шестеро крепких мужчин с обеих сторон либо мощный рычащий механизм, но распахнулись с лёгкостью крыльев бабочки.

Я поморщился, диссонанс, надо медленно и величаво, желательно со скрипом перемалываемого в пыль песка. Несоответствие замечают даже менее артистичные натуры, чем я, но все же коробит не всех, большинство предпочли удобство. Совсем распустились, каждый мнит себе Корбюзье, как в моем детстве пели «Много у нас диковин, каждый мудак Бетховен…».

Здание великолепное, даже прекрасное, хотя мы за последние годы и пережрали прекрасного и прекраснейшего, но все равно возвышенно и здорово, ГИИ умеет вытаскивать из глубин наших душ то, что сами считаем красивым и величественным.

Однако иногда всё же проскальзывает ощущение некой фальши и помпезности. Хотя, понятно, я бы сделал строже, но при проектировании и создании Дворца учитывается коллективное наших фёдоровцев, так что уже хорошо, а то могли бы вообще намудрить смесь готики с индуистскими храмами в стиле дрек-панка.

Потому да, здесь больше от луев и каролингов, чем от чего-то необычного, мы же консерваторы, основа основ, храним традиции, старое вообще привычнее и безопаснее.

В глубине зала красиво и чинно, а потом словно исполняя торжественный танец перед императором вышел из пространства Аркаша Ламмер, тоже освоивший прыгалку, огляделся с надменностью во взоре и всей фигуре, человек же теперь в самом деле царь природы.

Я неспешно шёл к сцене, там всё тот же стол с красной скатертью, Аркадий произнес звучно, но нежным, как бархат от Марго Генер, голосом:

– Быстро они! Хотя с их возможностями…

В двух шагах проявился Х-61, такой же худой и с жёлтым лицом, быстро огляделся, на живом подвижном лице крупными буквами написана страсть спорить обо всём и со всеми. Яростный апологет науки и прогресса, но почему-то здесь, а не в сингулярах, Я не спрашивал, у нас это не принято, у каждого свои скелеты.

Быстрый и живой, как ртуть, он стремительно развернулся в нашу сторону.

– Ну наконец-то!

– Мог бы и прошлый раз прийти, – напомнил я.

Он сказал живо:

– Да я вообще не поверил, что сдвинемся с мёртвой точки! Совсем было примерзли. Даже разговоров не было.

Втроем пошли через зал, спокойные и невозмутимые, словно сенаторы древнего Рима. На лице Х-61 некоторое изумление и даже разочарование, дескать, а где же величественная аппаратура, гигантские механизмы, что-то сингуляры совсем ушли в фемтометронику…

Из дальней стены вышел из незримого телепортера Тартарин в облике старца. Весь седой, даже косматые и красиво вздернутые брови словно из снега, такие же белые волосы из ушей, старчески длинный и крючковатый нос, но атлет под два метра, с проступающими под тонкой рубашкой мускулами и гордой поступью Тамерлана. В левой руке широкая тарелка с малосольными огурчиками, по одному бросает в рот, хрустит так, что мне самому захотелось сожрать хотя бы парочку, но одернул себя, не стоит идти в поводу памяти, на самом деле в еде никто из нас не нуждается.

– Ты от Южанина? – спросил я.

Он ухмыльнулся издали.

– Догадался?..

– Нетрудно, – буркнул я. – Кого он ещё не заразил жрунством?

– А тебя?

– У меня иммунитет, – отрезал я. – А вот вы растеряли.

– Ты у нас утёс, – сообщил Тартарин одобрительно, Х-61 и Ламмер кивнули, а Тартарин пояснил, – что диким мохом оброс. Где-то на Волге, там ещё Стенька Разин персидскую княжну утопил…

Ламмер сказал примирительно:

– Тьфу-тьфу. Мы вот никого не топим.

Тартарин сожрал последний огурчик, отшвырнул тарелку, что моментально растворилась в воздухе.

– Ещё бы, – сказал он издали, но голос прозвучал так, словно стоит с нами рядом, ритуально поплевал через левое плечо, подчеркивая знание таких древних традиций. – Но мы же не истинные человеки, а настоящие?..

Х-61 сказал сварливо:

– Но ты и сам бои смотришь!

– Только цифровые, – пояснил Тартарин гордо. – Я гуманист с человеческим лицом и с остальными неоцифрованными органами.

Он моментально переместился к нам через пространство зала, словно голография, хотя мы с Х-61 и Ламмером помним, не любит эти штуки и является везде во плоти.

– Это на тебя тьфу, – ответил он. – Вживую – это вживую!.. Пока не запретили, надо смотреть и записывать. Потом будем пересматривать, меняться, коллекционировать запретное и даже запрещенное.

Ламмер жеманно сдвинул плечами.

– Запретят здесь, перееду в другую общину, где посвободнее. О, Марат явился!

Марат не явился, а возник сразу в цвете, запахе и объёме, чуть ли не баскетбольного роста, в плечах ширь, грудь колесом, квадратная челюсть, надбровные дуги как у неандертальца.

Я вздохнул, в моё время даже нобелевские лауреаты каторжанились хотя бы по часу в тренажерном зале, пыхтя с гантелями и штангами, а сейчас любые мышцы по желанию. Такое из нас не вытравить никаким прогрессом, потому всякий самец в первую очередь вздувает себя мышцы до карикатурности, хотя и понимаем, что когда все вокруг атлеты, то никто не скажет тебе вслед: «Ух ты, какая мускулатурища!»

Марат пошёл к нам бодрый и пружинящий, Ламмер поморщился, когда тот бодро запел фронтовую песенку сороковых годов прошлого столетия:

– Вот сижу на дне окопа, что-то грустно стало мне, у меня промокла жопа, потому что в молофье…

Х-61 сказал недовольно:

– Ты панк, что ли?.. Откуда у тебя эти песни Генделя?

– Сам ты Гендель, – ответил Марат оскорбленно. – Это Шуберт, не иначе!.. А то и сам Мендельсон.

Х-61 смолчал, как и Ламмер, вижу по их лицам, что Марат слишком уж утрирует и подчеркивает, что отключен от мировой копилки знаний, да пошла она, сами с усами, от умностей голова болит, и вообще меньше знаешь – лучше спишь.

Ламмер сказал с ехидной льстивостью:

– Батюшка, у вас барсетка горит.

Марат поинтересовался с ленцой в голосе:

– А что это?

Х-61 хмыкнул, разленились настолько, что даже не посмотрят в инете, хотя это наносекундное дело. Все мы постоянно во всемирной сети, знания мира наши, стоит только мысленно восхотеть что-то узнать, как тут же вот оно прямо в мозгу, но мы из тех осторожничающих, кто побаивается рухнуться и потеряться под массивом информации, перед которой Гималаи просто песчинка малая и просто никакая.

Тартарин буркнул:

– Беда с этой молодежью. Глыбже Сюсюндры никого не знают. Даже про Аню Межелайтис, стыдно сказать, не слышали!.. Sic transit gloria mundi.

Ламмер посмотрел искоса, но смолчал. Он тоже, как и многие, слегка подчистил память, а то и не слегка. У каждого из нас есть стыдные моменты прошлого, в которых не признаемся даже лучшим из друзей.

Я тоже чуть было не, но в последний момент не то, чтобы остановился или отказался, а чуточку отложил, чтобы сперва ещё раз обдумать, как бы чего не вышло.

В конце-концов решил, что то был не я, а прошлый я, что не совсем нынешний я. Тот был совсем молодой гусеничкой, плохо ориентировался в отношениях, потому и накосячил. Теперь все понимаю, но исправить поздно, можно только вымарать из памяти. Вымарать – это хорошо, но плохо, вторжения в память очень не любим и по возможности не допускаем, хотя в этом случае вторгаться будет не чужак, а сам к себе, но всё-таки в этом есть что-то трусливое, а я же из поколения, когда мужчина должен быть дубом и защищать женщин, как бы они не суфражистили.

В стене напротив вспыхнуло, из звездного проема вышел Новак. Явно рисуется, у всех у нас страх перед телепортами, всё-таки входит один человек, а выходит совсем другой, т. к., на входе распыляется на атомы, а на другом конце пространственного туннеля собирается из тех атомов, что поблизости.

Для нас всех это тот же Новак, хотя на самом деле тот был безболезненно убит, а этот только думает, что он тот же самый, это нам пофигу из чего собран, если разницы не видно.

Тартарин сказал вполголоса:

– Гордец. Но у него есть работа.

Марат буркнул:

– У всех нас, кто хочет, есть. Вон Гавгамел даже стену лупает.

Тартарин покачал головой, голос его стал торжественным:

– У него настоящая.

Явтух и Ламмер переглянулись, Явтух спросил с недоверием:

– Хочешь сказать, даже знает, что делает?

Тартарин кивнул.

– Знает. По крайней мере так говорит.

– Врёт, – сказал Марат безапелляционно. – Я слышал, снова разрешили глушилки, закрывают мысли.

– Да какой ему смысл? – спросил Тартарин. – В нашей компании престижа не добавится, знаем, кто где срал.

– А вдруг? – ответил Ламмер. – Да и другие узнают. Тоже лут в закрома личной родины.

Новак приблизился, широко улыбаясь и раскидывая объятия, словно хотел бы всех обнять разом и задавить.

– Друганы, – сказал он с чувством. – Вижу новые морды! Давно не виделись, верно?.. Командир, что стряслось?

Загораживая ему дорогу, из пространства выдвинулся роскошнейший диван с короткими позолоченными ножками, Южанин в своей обычной позе возлежащего на пиру сенатора древнего Рима, только венка на челе недостает, в белой тоге с пурпурным подбоем, толстый и довольный, как кабан, что отыскал целое поле со спелыми желудями.

Перед ним явно только что созданная женщина, повертел её справа налево и обратно, изменил прическу, сделал бёдра шире, подумал и расширил ещё.

Явтух сразу же посоветовал:

– Родинку на видном месте. И ещё одну на невидном.

– Зачем? – спросил Южанин.

Явтух сдвинул плечами.

– Так принято. Нельзя быть безукоризненны, это недемократично. А когда на таком вот чистом личике родинка, то это аристократическая небрежность, как если у нас рукав в говне или ширинка нараспашку. Помнишь эту древнюю формулу?. Шарм назы вается.

У меня сами по себе стиснулись кулаки, ну что за хрень, мы же на такое важное дело собрались, все чувствуют, но всё равно тут же отвлекаются, как в моё время подростки отвлекались на смартфоны.

Я вообще-то сам такой, но всё же не настолько…

Южанин буркнул:

– Не знаю, но мне чистое рыльце нравится больше.

– Мне тоже, – согласился Явтух, – но почему-то издавна женщины мушки на харьку ставили?.. А то и по две-три!.. Даже мужчины в эпоху Просвещения… Ничего себе просветители!

Господи, мелькнуло у меня злое, мы же собрались впервые за несколько лет по делу!.. По нашему делу. И всё равно из колеи не выходят. Можно подумать, что мы в самом деле энпээсы.

– Какая эпоха, – сказал Ламмер значительным голосом и даже поднял кверху палец, – такие и просветители!.. Или наоборот.

– Не знаю, – отрубил Явтух, – я не жил в ту странную эру мезозоя. Нам не надо той эпохи. У нам своя эпохальная эпоха.

Южанин вздохнул, поморщился, женщина исчезла, оставив аромат тонких афрозиантых духов.

В стене рельефно обозначилась фигура титана, поддерживающего свод, налилась красками, и уже Гавгамел громоздко и мощно вышел к нам.

– Всё, – прогрохотал он мощным раскатистым голосом, – больше никто не придёт!

Сердце мое сжалось, но Южанин сказал безразличным тоном:

– Редеют наши ряды… ну и хрен с ними. Тютюн, приступим?

– Да, – ответил за меня Южанин, – наливай!

Все неспешно, но без суеты, мы же почти патриции, величественно заняли места вокруг стола. Южанин моментально уменьшил висящую в воздухе столешницу и опустил ножками на пол, получилось уютно, как раз по числу собравшихся.

Гавгамел сел рядом с Явтухом, положил перед ним на столешницу ярко-жёлтый камень с синими прожилками.

– Этот?

Явтух охнул.

– Это же берсокрит!.. Где взял?

– Не скажу, – ответил Гавгамел таинственно. – Подлинный, проверь.

Я привстал, сказал властным голосом ведущего собрание:

– Прекрати и спрячь!.. Мы собрались для серьёзного дела.

Тартарин сказал мощно:

– Серьёзно для серьёзного? Тогда начинай с главного!

Южанин сказал с готовностью:

– Щас только фужеры расставлю.

Я промолчал, обычно застолье в конце заседаний, но в нашем мире как-то всё сместилось, забот нет, а это значит, сплошные пирушки в собственных дворцах, что пошли от простых шашлыков на убогих дачах.

Южанин напрягся, даже дыхание задержал, под его застывшим взглядом в широкие фужеры хлынуло вино. Кому красное, кому белое, только он один из нас умеет одновременно вот так, каждый получает своё любимое. Наливает по полной, мало ли что этикет велит всего на треть. Те, что ограничивали себя этикетом, сейчас зовутся сингулярами.

Глава 12

Я взял бокал за тонкую ножку, встал, все тут же затихли и повернули ко мне головы. Обычно сразу начинаем жрать и пить, мы из поколения, когда правила этикета с торжеством повергнуты в пыль и подвергнуты осмеянию, мы – вольные альбатросы и флибустьеры, нам никто не указ, живи и радуйся, давай жить всему на свете, и всё будет на мази.

– Друзья, – сказал я с торжественностью в голосе и общей приподнятостью, – наша мечта сбылась. На прошлом собрании мы утвердили первым на воскрешение великого поэта-бунтаря Пушкина Александра Сергеевича!.. За это время не передумали? Возражений нет?

– Нет, – сказал Гавгамел в нетерпении. – Поехали!

– Нет возражений, – буркнул Явтух и, не глядя, любовно погладил кончиками пальцев левой руки берсокрит. – Ты ж моя прелесть…

Гавгамел, Тартарин и Южанин уже подняли бокалы и требовательно смотрят в ожидании тоста.

– Раз нет возражений, – сказал я, – то двигаемся дальше…

– Возражений нет, – сказал и Новак, но вдруг отшатнулся, словно ударился лбом о прозрачное окно витрины. – А чего вдруг Пушкина? Есть и подостойнее из того дремучего времени всеобщего угнетательства!.. Циолковский, Менделеев, Мечников…

Южанин сказал с иронией:

– Вообще-то те из другой эпохи, но дело не в птичках. Кто такие Циолковский и Менделеев для простого народа?.. А вот Пушкин, как сказал кто-то из очень простых, но обладающих властью, наше усё!..

Я помолчал с бокалом в руке, давая возможность высказаться, а то совсем что-то как в болоте, но остальные молчат с неподвижными лицами, только Тартарин поинтересовался с некоторым недоверием:

– Так и сказал? Наше всё?

– Именно так, – подтвердил я за Южанина и ощутил, что в моём голосе, которым стараюсь всегда держать бесстрастным, прорезалась злая ирония. – Потому о Пушкине знают все, а о Менделееве помнят только, что водку изобрёл. Да и то единицы. И ещё чемоданы делал! Так что под Пушкина получим и финансирование, и поддержку, и вообще всё, раз уж он наше всё.

Явтух спросил подозрительно:

– Это у тебя такой юмор? Какое финансирование?.. У нас и так хоть афедроном кушай прямо с пола. Но Пушкина так Пушкина. Лиха беда начало.

Я осушил бокал, вино приятно щекочет горло, а пьянеем только по желанию, опустился на сиденье, Южанин сказал очень серьёзно:

– Пушкин – наша икона! А с ними принято снова с придыханием, это как бы наше Возрождение местного разлива. Для простых и державных, минуя нас, гнилую прослойку. Так что первым воскресим Пушкина. Надо квириты! Во избежание и поползновения.

– Решено, – поддакнул Гавгамел, хотя энтузиазма в его голосе я не заметил, – Перерешивать не будем. Мы тверды, как моя мифриловая броня!

– Моя берсовая круче, – сказал Тартарин ревниво, но тут же добавил, – но согласен, перерешивать глупо. Нафига?.. Пушкин так Пушкин. Хотя все мы тут Пушкины.

Явтух сказал мечтательно:

– А я с детства мечтал его воскресить, раз его так гнобило и угнетало деспотичное царское самодержавие. Пусть, дескать, увидит светлый мир, о котором мечтал… Потом, правда, узнал, что не так уж и гнобило, и сам он не был тихим зайчиком, а задиристой свиньей, но симпатий к нему не убавило, я сам свинья ещё та. И вот теперь технически можем восстановить… именно его восстановить, а не копию!

Южанин осушил уже пять фужеров, есть повод, вино слаще, на шестом хмыкнул и пробормотал с сомнением:

– Насчет копии я бы умолчал. Для меня не всё ясно. С другой стороны, когда с той стороны стены всегда ясное небо… зачем усложнять?

Гавгамел проронил гулко, будто вещал из глубокого погреба:

– Восстановить вместе с его имением и крепостными? Которых от скуки порол на конюшне?.. И дворовыми девками, для половых нужд, у которых не спрашивал согласия?

Я запнулся, К-61 кашлянул громко, привлекая внимания, заговорил быстро и желчно:

– Настаиваю на цифровом варианте. В виртуале запросто создадим любой мир, и там может жить, как жил. И разницы между реальным и цифровым не заметит. А выдернуть в наш мир, где совсем не барин?.. И не может для забавы выпороть ни вас, ни меня?.. Ну вас ладно, не возражаю, раз вы такие марксистские материалисты, но я за цифровой вариант. Он сразу снимает все шероховатости.

– Кроме этических, – сказал Южанин. – Можем ли позволить человеку жить по тем законам, когда он стоял выше крестьян просто по праву рождения?

Хотя мне та эпоха ндравится.

Гавгамел уточнил:

– Можем ли позволить цифровому человеку пороть цифровых крепостных? Хотя ты прав, мне та эпоха тоже очень даже ничего так. Если, конечно, сам барин, а не крепостной.

Южанин повернулся ко мне. морда красная и довольная, колышется, как студень, в глазах веселье.

– Шеф?

– Воскрешаем в реале, – отрубил я. – как и требовал Фёдоров. Мы не уклонисты и не оппортунисты. Проводим линию партии в жизнь строго и некобелино!

– Непокобелино, – поправил Южанин. – А вообще насчет цифровых… это демагогия. Цифровые тоже люди. Как и остальные сингулярные… И должны соблюдаться права всех и каждого! Шеф, ты услышал голоса простого народа? Запиши теперь и в протоколе, первым воскресим Пушкина в его естественном виде!.. Что уже железно, таково нашего решение участников общества Фёдорова. И никаких гвоздёв.

Тартарин захохотал, широко раскрывая красный мясистый рот с белоснежными зубами в два ряда.

– Ну ты задвинул, – сообщил он довольно. – Мощно задвинул!.. Даешь Пушкина, буревестника р-р-революции!

По залу медленно ползёт тёмно-багровая тень, это по небосводу медленно сползает на отдых огромное и всё ещё оранжевое с переходом в нездоровую багровость солнце. Петиция либералов о том, чтобы сменить ему цвет, так и не прошла, наше консервативное большинство победило. Правда, за счёт безразличия к вопросу, мало кто вообще поднимает взгляд к небу, да хоть квадратное, всем пофигу.

Раздражение во мне нарастает, хотя все вроде бы норм, но почему собравшиеся так раздражающе неспешны, величавы и без огня в душе?

Да, конечно, впереди вечность, спешить некуда, всё задуманное успеем при любой скорости, так что куда торопиться, можно и полежать, но всё же как-то не так представлял я начало всемирно воскрешения предков.

Теперь даже вспомнить страшно то недавнее время, когда были смертными, когда каждый прожитый день приближал к могиле. Да что там каждый день, каждый час, каждая секунда!

Нельзя было ни отменить, ни замедлить, разве что чуточку затормозить всевозможными диетами, фитнесами и отвратительно праведным образом жизни, а сейчас ешь и пей все что угодно и сколько угодно, мы бессмертны!

Разве что какой астероид врежется в планету, но такие угрозы сингуляры, как говорят, ликвидировали ещё в самом начале до Перехода, а сейчас разве что Солнце взорвется, но и ему такой вольности не позволят.

Явтух и Новак сдвинули стулья и совещаются с самым заговорщицким видом, сблизив головы и поглядывая на других искоса и опасливо, словно замыслили заговор с целью свержения власти.

Я прислушался, уловил, как Явтух говорит быстро и с неудовольствием:

– Но начиналось, если ещё помнишь, на прекрасной ноте? Сперва удалось запретить бить и убивать в баймах людей, хотя мы поначалу были против! Потом нам запретили уничтожать крупных животных… ну да, сперва млекопитающих, затем всяких крокодилов, а сейчас нашлись умники, хотят запретить фармить пауков, сколопендр и всяких там сороконожек…

У меня сами собой стиснулись кулаки. Мы для чего собрались?.. Ради великой идеи, можно сказать, жили, пусть и звучит высокопарно, а о чём эти двое в такой исторический момент?

– Убивать нехорошо, – ответил Новак солидно. – В Библии сказано, что грешить нельзя даже в мыслях!.. Представил, как пялишь Людмилу Васильевну на людной улице, – уже грех. Нехорошо.

Тартарин услышал, спросил с живейшим интересом:

– Чё, правда?

Я выдохнул ярость и сказал сдавленным голосом:

– Не отвлекивайтесь, не отвлекивайтесь!.. Мы для чего здесь?.. То-то. Это уже настоящая работа, которую так раньше жаждали, а сейчас, как посмотрю, что-то не. С вами как, окейно?

Тартарин отодвинулся от Явтуха и подтвердил со строгостью во взоре, даже плечи раздвинул, аки орёл перед взлётом:

– Ещё как! Ибо надотьно, мои дорогие сотоварищи и сосотрудники вчерашне-завтрашнего дня. Мы же наконец-то!.. Можно сказать, для этого дня всеми фибрями!..

Новак пробормотал:

– Да теперь уже и не скажешь, для чего ползли. Это раньше ради какой-то цели, а сейчас просто так, потому что можно ничего не менять и ничего не делать. И пока ничего так, довольны, если смотреть на ваши морды, а не на вселенную.

Я ощутил чье-то появление за спиной, не успел оглянуться, как рядом подпрыгнул К-61 и дико оглянулся.

– Чего подкрадываешься?

Всего в двух шагах вышел из пространства Казуальник, в обществе его не видели уже с год, рослый и загорелый, сложен как античный бог, сказал приветливо красивым голосом шоколадного оттенка:

– Драсьте!

К-61 сплюнул трижды.

– Не выношу, когда респавнятся за спиной, аки тати в нощи!.. Тоже мне, Кентерберийское привидение!.. Морда в дверном проёме застрянет, а строит из себя «Лебединое озеро».

Казуальник сказал укоризненно:

– Какие вы… неинтеллигентные!

– Не умничай! – сказал К-61 всё ещё сердито. – Тоже мне, декабрист нашёлся! Обойдёмся без инсургентов из Конотопа. Я тебе кучу документаризма отправил насчет этого негра, ты её всю перелопатил?

– До последнего атома, – ответил Казуальник. – А что жрёте?.. Ого, представляю, сколько выпито.

Южанин, что всегда берёт в свои руки насчет выпить-закусить и вообще полукуллствовать, пояснил с удовольствием:

– Не так часто собираемся, чтобы без выпить и добавить. А докумэнты да, субъект сразу должен проснуться в привычной обстановке. В которой и заснул… вечным, как тогда говорили, сном. Засранное имение, ночной горшок под кроватью, кривая мебель той эпохи, грязная одёжка из натуральной ткани…

– Всё уже сделано, – заверил Казуальник бодро. – Осталось только нажать кнопку. Сперва можно посмотреть в цифре!.. Прогнать туды-сюды в ускоренном режиме, словно тараканов по кухне.

Я смолчал, давая возможность членам оргкомитета проявить хоть какую-то инициативу, но отозвался лишь Южанин, да и то слишком уж вяло:

– Ты же смотрел? Главное, чтобы воссоздали поточнее.

Спросил для проформы, все понимаем, Пушкин не отличит созданную нами квартиру от прошлой своей, даже царапины гвоздём на ножке кухонного стола будут восстановлены в точности.

– ЭВМ клянётся, – пояснил он, – что до последнего атома. Наблюдательная ретроказуальность рулит, и хорошо, что нас до неё не допускают, а то бы я там наретроказуалил.

Я кивнул, система выполнила наш заказ, а сколько ушло на это энергии, не наше дело. Сейчас всё для человека и ради человека, был такой лозунг в прошлом веке. Всё задуманное совершается, хоть и попозже, чем хотелось, попозже.

Сейчас это да, в законе, а обеспечили нечеловеки, те самые, что попёрли дальше и в том «дальше», как у нас заявлено, растеряли человечность, духовную суть и нравственные корни. Зато мы вот всё сохранили, хоть и не умножили, потому что дальше некуда, мы и есть венцы творения.

Все помолчали, переглядываются искоса, наконец непривычно Ламмер сказал со вздохом:

– Ну тогда пора. Хотя из меня ещё тот воскрешун! Чует моё трусливое сердце, хлебнём с этой задачей не только супа с котом Шредингера, но и бульон из варёных яиц. Но Фёдоров сказал, это наш долг.

Я поднялся из-за стола, все устроились в креслах, словно вросли, я сказал с усилием:

– Подъём, подъём!.. Да, отвыкли что-то вообще делать, но вспомним, что когда-то работали!.. И не всегда в минус.

Поднимались нехотя, словно я прерываю заслуженный отдых после тяжёлого дня в шахте.

Казуальник пошёл рядом, я услышал его тихий голос:

– А может, этот как бы долг переложить на следующее поколение? Мёртвым всё равно, сколько ими ещё побыть, у них часики не тикают.

Гавгамел взглянул с пониманием, но голос произнёс тяжело и недобро:

– Что мелешь, смерд?.. Я бы переложил тоже, но мы и есть то самое поколение. Шеф?

Я сказал невесело:

– Не только следующее, но и последнее.

Оба посмотрели с укором, будто я брякнул нечто непристойное, но я только развел руками. Жизнь продлена до бесконечности, надобность в рождаемости отпала. Конечно, будут чудаки, что и в наше время продолжат рожать детей, но это единицы, на поколение не потянут.

Глава 13

Дворец прошли насквозь, поленившись сделать крюк к парадному выходу, домик для Пушкина установим с той стороны, хотя это вообще-то имение, такие строения считались признаком принадлежности к высшей касте, зажиточному дворянству.

Гавгамел сказал тем же громыхающим голосом:

– Вообще-то мы и все следующие, если будут, уже одно нескончаемое поколение, верно? Но с Пушкиным хлебнём, хлебнём. Чует мое большое пылающее сердце, как чуется и трусливой душонке Ламмера. Если честно, из-за этой сладкой развлекательной жизни отвыкли делать полезное, как и вообще. Я нашей сладкой жизни настолько пережрал, что уже говна хочется.

Казуальник спускался по ступеням с другой от меня стороны, сказал ехидно:

– Пушкин – это говно?

Гавгамел посмотрел на него из-под насупленных бровей.

– Думаешь, всё просто?.. Потому что техническую сторону за нас всегда делают сингуляры? Как и сейчас, хотите воскресить предков? Вот, пожалуйста, вас окружает невидимый инструментарий из миллиардов нанитов. Только прикажите, аппаратура всё исполнит!.. А вот потом…

– Что потом? – спросил Казуальник.

– Суп с котом, – ответил Гавгамел сердито. – Как дальше? Вывести Пушкина в наш мир?

Казуальник сказал с удовольствием:

– А чё нет? Он же обрадуется. Нет царского гнёта, свобода встретит радостно у входа, и братья меч свой отдадут, нате… Мы и есть эти братья! Я не только меч отдам, но и лук с доспехами. Себе новые скрафтю с усиленными бафами на дальность и скорость. Шеф, верно я глаголю?

Я промолчал, ёрничанье ёрничаньем, но Гавгамел говорит вообще-то дело, что после воскрешения, как-то не думали.

– Иногда мне кажется, – сказал Гавгамел зло, – ты в самом деле придурок, а не просто под него косишь. А как объяснишь, что государя императора не просто свергли, а ещё и расстреляли со всей семьей?.. И что теперь у Пушнина нет имения с крепостными, где мог каждого пороть просто для удовольствия, а девок трахать по праву барина?

Казуальник картинно вытаращил глаза.

– А чё, не обрадуется? Он же за революцию, за свободы!..

Гавгамел громыхнул:

– Ни один из декабристов не освободил даже своих крепостных! Для этого не надо было никаких разрешений или революций!.. Но им, как и Пушкину, такая нелепица и в голову не приходила. Наш умный дом, конечно, клёво, за это Пушкин похлопает по плечу, усердные слуги всем надобны, но крепостных отняли – это уже преступный режим!.. Даже декабристы тут же возжелают вернуть крепостное право, государя императора и крестный ход по воскресеньям!

За нашими спинами неторопливо переговариваются, как-то слишком степенно, словно мы в самом деле римские патриции, что и на прогулках вели себя так, словно расхаживают на сцене.

Я спускаюсь на площадь неспешно, но никто нас троих не обогнал, то ли чтут субординацию, то ли лень уже внедрилась в каждого крепко и надёжно, дескать, впереди вечность, спешить некуда, все равно успеем все.

Один только Тартарин всё же наконец поравнялся с нами, сказал живо:

– Да что вы все рассиропились?.. Давайте сделаем, а потом решим, что дальше.

– Как всегда? – спросил Гавгамел мрачно.

– А когда у нас было иначе?

– Да вроде иногда бывало…

– То всё немцы, – заявил Казуальник. – Ещё с принцессы Софии Фредерики Августы, что Ангальт-Цербстская, началось это трусливое высчитывание всего наперед. А у нас всё на романтическом авось да небось! На том стоит и будет стоять святорусская земля!. Ибо раз всё ещё существует, то ею наверняка управляет в ручном режиме сам Господь Бог, ибо иначе не получится, хоть тресни!

Гавгамел сказал кисло:

– Ладно-ладно, потом – суп с котом. Главное – ввязаться в драку, когда у нас было иначе?.. Шеф?

Отмолчаться не удаётся, я ответил рассудительно, как мне показалось, но получилось все равно вяло и неубедительно:

– Но вроде бы сперва планирование, расчёты… Хотя у нас это идёт на интуитивном левле… Но всё же…

Тартарин прервал:

– А что тут рассчитывать? Взять и поделить!.. Это же все просто. Наших предков, что дали нам жизнь и вот эти усе блага, воскресить в оплату счёта. Мы что, свиньи неблагодарные?.. Что думает наш Тютюн, не скажу, шеф последнее время тёмен, как грозовая туча при Трафальгаре, но я за то, чтобы это праведное дело не затягивать. Ездием же быстро?

Казуальник сказал с повышенной живостью:

– Ну вот и хорошо!. Давайте завтра и начнем.

Гавгамел хрюкнул, сказал с тяжёлым сарказмом:

– Может, с понедельника?.. А для чего мы сюда сейчас вышли?.. Шеф?

Я сказал с неудовольствием:

– Ещё бы предложили с Нового Года. Галактического. Нет, у нас нет повода откладывать. Алиса, всё слышишь?.. Суммируй и копи мощности. Начнем, как будешь готова.

Через мгновение в пространстве прозвучал мягкий женский голос:

– Будет сделано.

Я промолчал. Сделано будет не Алисой, она всего лишь донесет наше желание до тех, кто обеспечивает этот мир всем необходимым. А может, и в самом деле всё делает Алиса, её возможности постоянно росли с того дня, как научилась включать нужную музыку и сообщать сводку погоды.

Хотя, конечно, это мы рулим, как свободные квириты, она только выполняет наши желания, если те, конечно, не подразумевают войн и прочего демократического каннибализма.

Подошли остальные, все не совсем такие, как обычно, на лицах наконец-то ожидание, а в глазах огоньки, что могут разгореться в пламя. Не настолько уже пресытились возможностями нового мира, воскрешение до этого дня было невозможно, а вот сейчас впервые совершим то, о чем мечтало всё человечество.

Ну пусть не все, но понимают все, что вообще-то в долгу перед теми, что дал нам жизнь, что теперь не просто жизнь, как была у них раньше, а вечная, нескончаемая.

В пространстве прозвучал мягкий женский голос:

– Всё готово.

Казуальник потер ладони, выпрямился, весь из себя, лицо оживилось, а в глазах торжествующие огоньки, как у кота, что спёр большую жирную рыбу.

– Не чувствуете, – сказал он звенящим, как кимвал, голосом, – торжественность момента?.. А я чую. Со времён Фёдорова человечество мечтало о воскресении предков!.. И вот это время наступило. И мы, наша группа, берёмся осуществить это великое Действо!

Гавгамел поморщился.

– Аркадий Аркадиевич, не говори так красиво.

Ламмер сказал обиженно:

– Попрошу без намеков.

Южанин с дивана пробормотал:

– Ну да, нам же пафосность всегда как нож у горла. Но и обыденность сейчас как-то не весьма достойно. Мы даже не при галстуках! А надо бы вообще во фраках говорить о воскрешении Пушкина! А то и в зипунах.

Гавгамел сказал саркастически:

– Встретим во фраках.

– Я надену зипун, – сообщил Казуальник, – как только узнаю, что это.

– Тогда при встрече Пушкина, – сказал Гавгамел злорадно, – должон шапку ломать? Понял?

– Как это, – спросил Казуальник в недоумении, – ломать?

– Не знаю, – ответил Гавгамел. – Но не будешь ломать, сразу выпорет на конюшне.

Южанин сказал с плывущего вместе со всеми дивана голосом утомлённого солнцем сибарита:

– Да ладно вам. Вообще не знаем, кто из нас мы, а кто не мы, а вы о предметах туалета.

Гавгамел прорычал:

– Разговорчики в строю!.. В две шеренги б вас построить…

Я сказал в нетерпении:

– Ты прав, хватит болтовни. Начинаем строить для него инфраструктуру. Его барское имение, псарню, где будет брать борзыми щенками… или это не он брал?.. конюшню для орловских рысаков, ванную, туалет…

Казуальник прервал:

– Какую ванную? Тогда мылись в кадке. А туалетом служил горшок под кроватью. Днем проще было помочиться с крыльца. Ради такого дела стоит посмотреть в википедии, что тогда было и каким.

Гавгамел вышел вперед, могучий и кряжистый, как бессмертный олимпийский бог, что уже создавал мир, красиво и мощно раскинул руки.

– Готовы?

Я сказал в нетерпении:

– Начали!

Глава 14

И хотя всё это можно было создать за минуту, даже за секунды, будь мы пособраннее и дисциплинированнее, но провозились полдня, убирая асфальт и брусчатку и заставляя возникать на их месте убогие строения, чахлые деревца тогдашних садов, стаю худых и горбатых собак, такими были борзые, а потом насажали вдоль едва заметной дороги мелкие уродливые домишки крестьян.

Головной дом имения, массивный и весь из неотёсанного дерева, обзавёлся крышей, некоторое время в ускоренном темпе менялись наличники и ставни, а когда всё застыло в неподвижности, мы некоторое время почти не дышали, словно страшились, что все рассеется.

Наконец Гавгамел, сияющий и торжественный, широким жестом указал на главный дом усадьбы.

– Всё вроде бы… Шеф?

Я произнес сдавленным голосом:

– Проверим.

Южанин пояснил с дивана:

– Все восстановлено по документам, щас вот просматриваю. Пушкин очнётся в своем кабинете и на той кровати, где… склеил ласты. Или испустил дух.

– Отдал Богу душу, – уточнил Гавгамел. – Он был религиозен, несмотря на бунтарство. В загробную жизнь верил, но при таком обилии баб-с, шампанского и мирской суеты особо в мракобесие не вникал.

Южанин сказал предостерегающе:

– Ш-ш-ш… только не при Казуальнике. Он всё ещё верит в Бога.

– Не ещё, – поправил Казуальник педантично, – а снова. На новом уровне самопознания себя и своего места во вселенной.

– На том самом, – согласился Гавгамел, – что ниже, хоть и выше. Нам это знакомо, проходили. А вот Пушкину ещё предстоит.

Я всё ещё мысленно сравнивал созданное с документами той эпохи, где сохранилась обстановка пушкинского имения. С виду всё верно, умом понимаем, что воссоздано с точностью до атома, но неужели в такой убогости жили даже дворяне?

Тартарин всматривался с великим подозрением. На лице отчётливое желание найти хоть что-то, к чему можно придраться и показать своё превосходство, наконец сказал с апломбом:

– А где конюшня?.. Ну место, где порол крепостных?.. Кстати, как насчёт этичности в данном варианте?.. Пусть не реальные, но все же как-то коробит моё пролетарское воспитание в стиле кантианства.

Гавгамел ответил обиженно:

– Мы же сейчас просто восстановители прошлого, технические работники! Нас моральные проблемы не копулируют.

Я вздохнул, как раз моральные проблемы и будут доставать всё больше, их решать труднее, а Казуальник, видя мои насупленные брови, сказал поспешно:

– Шеф, алмазно ясно, каждый воскрешённый должен получить обстановку своей эпохи! Так?.

– Так, – ответил я с неохотой. – Это аксиоматично.

– Это первый шаг, – заявил Казуальник, – мы его сейчас сделали! Не скажу, что очень трудный шаг, но всё равно никто ещё не топтал сюда тропу!

– В неизведанное, – подсказал Южанин.

– В неизведанное, – согласился Казуальник. – А дальше решим, что… ага, дальше и глыбже.

– Что решим? – спросил Ламмер, вид у него был такой, что одновременно насилует наложниц в своем виртуальном мире, – С чем решим?

Казуальник пояснил терпеливо:

– То ли оставить наше всё в том привычном мире, я о Пушкине, если некоторые тут недопонимают, то ли приобщать к нашему.

Я обдумывал, всегда у нас так, сперва делаем, а потом думаем, что же натворили, а Гавгамел сказал весело:

– Ты что, как это приобщать к нашему? Пушкин повесится или под паровоз скакнёт, как Анна Каренина, если не дать пороть крепостных и трахать деревенских девок по его законному и неотъемлемому праву господина и барина! Вообще-то я по своей мудрости умнейшего из пескарей не взялся бы решать.

Я спросил с подозрением:

– Что не взялся бы?

Он ответил с заметным сомнением в голосе:

– Тащить воскрешённых в наш разноцветный мир или оставлять в их однотонном… Но мне хорошо, я не начальник.

– Наше счастье, – пробормотал Южанин, – а то бы ты наначальствовал. Шеф, твоё решение?

Я ощутил себя на перекрестье взглядов, смотрят так, словно я у расстрельного столба. Хреновое чувство, воскрешение предков не совсем уж и виновато, что-то в последнее время грызёт и гложет не пойми что, словно я сраный интеллигент какой, хотя вообще-то он и есть, но признаваться стыдно, я же в своё время в качалку ходил, вспомнить стыдно…

– А что остаётся? – проговорил я с усилием. – Только надежда, наш компас земной!.. И удача наградой за смелость. Авось удачнется. Разве у нас не в крови, что как только можно, так делаем сразу, а потом думаем, то ли сделали? Человек – это звучит гордо и даже местами красиво! Если смотреть сбоку не вприщур и не всматриваться, а то глазам вредно.

Гавгамел спросил со вздохом:

– Ещё кто-то хочет узнать, почему мы здесь на грешной земле, а не с сингулярами?

Ламмер сказал сладким голосом:

– Шеф уже объяснил предельно ясно, хотя и туманно. Это чтоб не обидеть здесь некоторых.

Казуальник сказал бодро:

– И вообще, не стоит присматриваться! Пусть лошадь присматривается, у неё голова большая и уши торчком. Мы же люди, а не?.. Так чего думать? Давайте делать! Имение вон какое отгрохали! Вот так и Пушкина воскресим, он же поменьше имения. А там посмотрим. Если не так, переиграем.

Южанин уточнил с кривой ухмылкой:

– Пушкина в распыл, сделаем другого, посовременнее?.. А как же насчёт этой, как её… ага, аристотелевской этики?.. А то и вовсе гегелевской? Нехорошо делать нехорошо, хоть и весело. Хотя вообще-то иначе бывает совсем редкостно, да и то в легендах. Но мы же должны стремиться, иначе что, Бога нет?

– Давай без всяких вообще-то, – прервал Тартарин. – Мало ли что нам хочется, надо делать что надобно, старче!

Остальные помалкивают, ждут. Я переминался с ноги на ногу, всё ещё в тягостных раздумьях, как Некрасов о судьбе русского языка, сами делаем только то, что хочется, куда только столько и влезает, но хотелки всё ещё не кончились.

Гавгамел окинул взглядом группу, как-то все овечатся в тесную кучку, но с виду совсем не могучую, словно черпают друг в друге уверенность, сделал несколько шагов взад-вперед, с силой топая в каменные плиты площади, словно статуя командора на пути к Дон Жуану..

– А почему нехорошо, – прогрохотал он, – если сам Пушкин знать не будет? Может быть, нас самих периодически пускают в распыл! И знать не знаем, что возрождают уже нас не такими, какие были. А то и вовсе не нас!..

Южанин огляделся, облачился в величавость и по-императорски повёл дланью. На высоте его роста сформировался роскошный стол с позолоченными ножками в виде львов и драконов, плавно опустился на землю.

– Имение к приёму Пушкина готово, – сказал он громко, – остался последний штрих!.. Воскресить самого Пушкина. Перекусим червячка, а то что-то под ложечкой сосёт… и сделаем этот великий исторический шаг!

Я смолчал, задержал дыхание, а потом выпустил его вместе с гневом как можно незаметнее.

Все оживились, понятное и приятное действо, кресла уже оформляются из воздуха, мягко подплыли под задницы. Расселись, переговариваются, столешница торопливо заполняется королевскими блюдами, только перед Южанином опустилась широкая тарелка с малосольными огурчиками.

Он тут же запустил лапу в самую середину, заулыбался, довольный по самое не могу, смачно захрустел, человек должен быть счастлив, за это боролись и умирали сотни тысяч борцов за свободу и права человечества.

Казуальник, напротив, нахмурился.

– Гавгамел, ты рухнулся? Как это в распыл?.. Нас нельзя!..

– Почему? – спросил Гавгамел с интересом.

– Потому что нельзя, – отрубил Казуальник. – А где тогда этика?.. И вообще на эту тему лучше прекратить разговорчики!.. А то дороетесь до всяких там солипсизмей, вольнодумцы хреновы. Мы есть и будем. Мы – краеугольный камень мира, даже если он на черепахе или трёх слонах. И чтоб никакого якобинства!

Гавгамел сказал со вздохом:

– Хорошо-хорошо. Ты прав, нельзя умничать. Умным жить невесело, ещё Грибоедову кто-то сказал, хоть он и дворянин.

У меня мелькнуло: а в самом деле, почему воскрешаем именно Пушкина?.. Глупо как-то. Говорим, что Пушкин – наше всё, но это по привычке, так говорили наши родители. Мы лишь повторяем, но на другие времена – другие песни, а мы всё тянем прежнюю, гордимся своим консерватизмом. Привычно гордимся, так проще. С другой стороны, не пытаюсь ли я как-то отсрочить, оттянуть воскрешение?

Южанин, продолжая с хрустом пожирать малосольные огурчики, словно орешки, вдруг спросил с набитым ртом:

– А как насчет того, что новость о воскрешении пойдет дальше? Захотят и другие заняться таким смешным для кого-то делом. У нас же нет запрета на уровне законов! Сейчас свобода ждет нас радостно у входа. И у выхода тоже.

Гавгамел нахмурился.

– Намекаешь, что могут заняться воскрешательством и всякие там? С соплями до полу?

Южанин промплямкал:

– Разве намекаю? Я прямо в твой медный лоб!.. Молотом Тора, что всё равно так красиво отскакивает, залюбоваться можно… Мне как-то неприкольно, когда несколько Пушкиных. Хотя если для тех, кто разбрасывает в коридоре банановые шкурки……

Ламмер красиво отставил в протянутой руке фужер с вином и сказал с тревогой интеллигентного человека:

– Законодательство не успевает, а простым советским людям заняться нечем. Там что вполне может в нашем мире появиться и пара сот Пушкиных, тысяча Мерилин Монро, миллион Креопетр…

– Свят-свят, – сказал Гавгамел зло.

– Клеопатрей, – поправил Южанин и пояснил с барской снисходительностью, – Была такая египетская царевна…

– Царица, – поправил Гавгамел. – По слухам, даже Нефертити перенефертитит, у той сисек почти не было. Нынешний пипл скажет, что не надо нам таких нефертитей. Но успеет навозрождать и нефертить, и всяких там гейш типа Таис Афинской, до того, как федорианство устаканят в правовое русло.

Гавгамел прогремел тяжёлым голосом:

– Дров наломать успеем, в этом гомо сапиенсы мастера. Ничего в наших предках интересного нет, но воскресить всё же надо, хотя уже не так и хочется, по мордам вижу. Фёдоров прав, это наш долг, хоть и тягостный. Предкам обязаны своими жизнями. Они не дожили, но дали ростки в наших не очень-то благородных лицах, что рандомно дотянулись до этого времени бессмертия и всеобщего благоденствия.

Ламмер посерьёзнел, даже возникший в ладони новый фужер с вином задержал в отставленной наотмашь руке.

– Вообще-то, квириты, даже стрёмно, что время всё-таки пришло и даже как бы нагрянуло… Помните, в те времена с таким подъёмом говорили, что наступит час, когда снова увидим родителей! И вот это время, поверить трудно, уже вот оно, драсте вам! Надо открывать двери настежь, а нам стрёмно, хотя должны ликовать и в воздух чепчики.

Южанин победно ухмыльнулся.

– Мои уже копаются в огороде!.. Но я, правда, криогенил сразу же, а не хоронил. А как только дождался надежной разморозки, то сразу… Но я и деда хочу воскресить, и бабушку… Помню их, они меня любили. А как я их обожал, таких больших, тёплых и любящих!

– Похоронены или кремированы?

– На кладбище, – подтвердил Южанин. – Так что воскресить проще пареной репы, а вот с двоюродным дедом посложнее. Кремирован, а прах рассеян над полем Курской дуги, где воевал в молодости и был дважды ранен… Я у него в детстве на коленях сидел, обязательно воскрешу.

Гавгамел сказал подбадривающе:

– Всё получится. Будут как новенькие! А если бы ещё и ретроказуальность…

Южанин слегка помрачнел, видно по лицу, толстому и широкому, но выразительному, как у породистого шарпея.

– Ретроказуальность, – сказал он тихо, словно опасаясь подслушивания, – как я понимаю, ещё не существует, хотя в будущем уже есть. Но такая мощь будет всегда в руках сингуляров, ребята.

– Думаешь, – буркнул Гавгамел, – нам не дадут и притронуться?

– Даже не покажут, – сказал Южанин. – Quod licet Iovi, non licet bovi.

Часть 2

Глава 1

Пили и ели некоторое время молча, наконец Ламмер сказал с достоинством:

– Свинство и нарушение человеческих прав со стороны этих заносчивых сингуляров. Нечего что-то захапывать только для себя, зло осуждаемо даже при капитализме… Неравенство в обществе – нехорошо. И порок. Я вот не расист, уверен, что и сингуляры тоже люди… хоть и немножко тронутые.

Гавгамел с философским видом стоика грыз что-то наподобие пермского пряника, неспешно сдвинул глыбами плеч.

– А разве, – рыкнул он громыхающе, – у нас с ними общество? У нас своё, у них своё. Мир не меняется, друг мой голубых кровей. Всегда были богатые и бедные. Богатым было доступно то, до чего не дотягивались бедные и умные. Теперь вот мы и сингуляры. Нам тоже всё доступно… на нашем левеле! Который считаем, три ха-ха, высшим!.. А сами мы вроде боссов, которые повелевают… ну, силами природы.

Ламмер сказал с великим отвращением:

– Нет уж, не для того мы… Всё человечество жило мечтой о счастье, а счастье – это жить в радость, в удовольствие, наслаждение. Как сказал великий Минченко, счастье в современном гедонизме, а это великое достижение… Сингулярам оно недоступно.

– Счастье? – уточнил Казуальник коварным тоном.

– Гедонизм, – сказал Ламмер патетически. – Гедонизм – это богатство чуйств!..

Я оглядел их, уже отдыхающих, кто с фужерам вина, кто с пивом, перед Южанином после малосольных огурчиков десяток блюд, всё никак не наестся после ужаса кетоновых диет.

– Люди, – сказал я с тоской, – когда же вы нажрётесь?.. Время творить, мы же о нём так мечтали!

В добрых коровьих глазах Южанина проступил мягкий укор…

– Ну что ты так? – спросил он плаксивым голосом. – Впереди вечность, все можно успеть и ещё раз успеть!.. А ты гонишь, гонишь лошадев… Ямщик, не гони!

С дальнего стола Явтух подхватил весело:

– … нам некуда больше спешить!

А Новак, тоже добрый, но почему-то всё ещё мудрый, сказал мне благожелательно то, что хотел бы сказать каждый, но почему-то помалкивает:

– Тютюн, мы встретились сегодня, обсудили наше общее дело и даже создали весь антураж для Пушкина. Куда уж больше для одного дня? Мы вообще так много не работали с тех ужасных дней всеобщего капитализма и либеральности с жутким человечьим оскалом!

Южанин почти сумел повернуться к нему всем телом, сказал сытым голосом:

– Дело глаголишь, старче. Можно бы и отдохнуть недельку, но мы свободою горим, сердца для чести живы, потому остаток дня отдохнём, а завтра с утра…

Тютюн, он дело говорит. Посмотри на их счастливые, но подусталые морды!

Я покосился на сытые хари этих остальных, в самом деле выглядят помятыми. Полдня пришлось сосредотачиваться на одном деле, что немыслимо для людей Предсингулярной эпохи, когда в мир ворвалась эпоха с её гаджетами и смартфонами, а человечество перешло на блиповое сознание.

– Ладно, – сказал я разочарованно, – будем считать, что смертельно устали, хотя что-то мы вообще как-то очень даже не очень… Но если у всех настроение уже нерабочее, то завтра с утра, хорошо?

Гавгамел пробурчал:

– Что-то ты, командир, вялый какой-то. А где кулаком по столу? А в две шеренги всех построить?.. Раньше был ого-го, а теперь охо-хо.

Я вздохнул, развел руками. Все мы, как теперь всё чаще кажется, были огогее, боролись за жизнь, да вообще за всё, а сейчас как бы утонули во всеобщем и безмятежном счастье и довольстве. Всё исполняется по нашему щучьему слову, и жизнь настолько прекрасна, что уже хочется швыряться грязными камнями вслед за Федором Михайловичем во все прекрасные и удивительные дворцы из хрусталя и патоки.

Гавгамел сказал властно:

– Всё-всё, расходимся!.. До завтра!.. Что, не желаем?.. Ну тогда, раз естество требует, продолжим эту часть работы челюстями за столом. Это мы любим и умеем, в таком интересном деле вообще мастера и гроссмейстеры.

У многих лица посветлели, словно решили невесть какую проблему, а Тартарин отрапортовал:

– Всё сделаем, шеф! Отоспимся от трудов праведных, явимся свежие, как корнишоны. Это такие муромские огурчики, если кто не знает. Но по вкусу другие, понимать надо тонкости гедонизма.

– Совсем другие, – согласился Явтух, – но корнишоны хрустят смачнее. Хотя вкуснее муромские.

Я сказал горько:

– Народ, да что с вами?.. Великий день наступил, могли бы всё за час, а мы тянем целую неделю!

– Впереди вечность, – напомнил Тартарин, – но соберёмся завтра, шеф, и всё сделаем!.. Пушкин жил, Пушкин относительно жив, Пушкин будет жить в нашей цифровой эпохе!

Гавгамел проревел мощным голосом:

– Всем одеться по той эпохе! Ещё раз посмотрите, как тогда разговаривали… Будем общаться с самим Александром Сергеевичем! Проникнитесь величием момента!

Большинство промолчало, я подозреваю, что уже и не слушают, устали, только Южанин кивнул, на лице глубокомысленное и несколько отрешенное от мирской суеты выражение, явно частью сознания уже в одном из своих виртуальных миров.

Я увидел сквозь толстую стену из цельного кипрского мрамора, как в соседнюю комнату вошла молодая красивая женщина с чувственными формами, Явтух вылез из кресла и пошёл к ней, тоже пройдя стену насквозь, а потом совокуплял незнакомку прямо на полу, там роскошный ковер. Голова её запрокинулась, и верхняя часть наполовину погрузилась в стену, я видел только улыбающийся рот, чувственные губы и красиво вылепленный подбородок.

Возможно, баг в самой стене, недоработанные структуры, или же нарочито так, чтобы Явтух не видел её глаза, некоторые мужчины теряются, когда видят устремленный на них взгляд.

Наконец женщина исчезла, словно впиталась в роскошный ковер, Явтух вернулся к столу.

Я с силой хлопнул его по плечу, он вздрогнул, посмотрел дикими глазами.

– Не забудь, – сказал я раздельно, как разговаривают с глухими идиотами, – завтра с утра!.. Ты молчун, но твоя голова всех наших стоила, забыл?..

Он некоторое время продолжал смотреть на меня непонимающе, потом его расслабленная улыбка идиота погасла, а лицо стало достаточно осмысленным.

– Прости, – сказал он с виноватостью в голосе, – перетрудился… Но что-то в самом деле мы слишком… Или только кажется?

– Уже никому не кажется, – сообщил я мрачно. – Но сейчас шанс выпрыгнуть из трясины счастливого ничегонеделанья. Или хотя бы выползти. Не упустим?

– Зубами вцеплюсь, – пообещал он, но я не уловил уверенности в его всё ещё расслабленном голосе. – Счастье у нас какое-то не такое, а этакое, а это не совсем то, что мечталось и грезилось.

Я воспользовался моментом, когда никто в мою сторону не смотрит, скользнул в Переход. В определённых случаях лучше вот так по-английски.

В традиционном уходе что-то от демонстрации, чего избегаем, а то не так поймут, мысли же обычно не раскрываем, консерватизм – опорный столб нравственности.

С другой стороны, какой же я председатель общества, если вот так увиливаю, должон быть с коллективом и в бою, и в пиршестве, что-то маловато сделано для пиршества. Раньше казалось, будем не спать, не есть, а воскрешать предков при первой же возможности, пока не свалимся от усталости…

От стола шагнул через стену сразу на середину городской площади, что между Дворцом Воскрешений и моим скромным домиком, в котором я разместил поле для гольфа, которым никогда не пользовался, конюшню и роскошный фруктовый сад на площади в два гектара, всё рудимент тех времен, когда шло выцарапывание каждого добавочного метра, квартирный вопрос, что важнее всех мировых событий.

Давно не припомню себя в таком странно тревожном состоянии. Вроде бы всё идёт, мир всё же не стоит на месте, вон и всеобщее воскрешение подоспело, но что-то гнетет и угнетает. Да, угнетает, хотя это и звучит как-то непривычно и пугающе в нашем великолепном и угождающием человеку мире, но всё-таки хреново и тоскливо.

Или потому, что давно не видел друзей, точнее, соратников по обществу? Незримая медицина следит, чтобы ничем не болели, а параметры наших тел подстраивались под наши желания, но все же изменения видны невооружённым глазом, хотя у нас и глаза вооружены добавочными возможностями видеть в ранее недоступных диапазонах, чем мы, понятно, не пользуемся.

В чём изменились?.. Переели сладкого? Тоже не скажешь, пока только Гавгамел ушёл лупать скалу, да ещё Тартарин возвращается с дальних окраин Москвы, весь прокопчённый пожаром войны, похудевший, но с радостным известием, что наконец-то выдержали натиск Бездушных и даже отбили у них целый район, теперь перевести дух, перегруппироваться – и можно в контратаку.

Когда я из своего мирного благоустроенного района в Южном Бутово плавно перехожу в места, где бухают взрывы, небо в зареве пожаров, а на горизонте боевые машины врага, то смутно чувствую, что в этом что-то есть нужное нашей психике, но сам пока до такого ещё не дошел и даже пробовать не хочу, чувствуется то ли отступление, то ли сдача старых добротных принципов.

Через площадь навстречу молодая женщина, столкнёмся, вся в солнечных лучах, походка лёгкая, но неспешная, сразу видно, никуда не спешит, на лице довольная улыбка, всё хорошо, всё хорошо.

Она спросила вдруг:

– Ты чего такой злой? Пчела укусила?

Я от неожиданности остановился, окинул её взглядом. Смотрит с доброжелательным интересом, лицо милое, но простое, без дизайнерских изысков, как и обычное платьице, такие носили наши бабушки или прабабушки в молодости.

– По мне видно? – спросил я. – Наверное, в самом деле стою на асфальте я в лыжи обутый…

Она засмеялась.

– Встряхнись, мир прекрасен!

– Только сейчас заметила? – спросил я. – Ты из новеньких? Хотя откуда им взяться?

– Только сейчас в этот район прибыла, – сообщила она. – Люблю менять места, а здесь красиво!..

Лицо у неё чистое и открытое, смотрит с доверчивостью ребёнка, для которого все взрослые прекрасные и добрые люди, от них и конфеты, и добрые толстые ладони, что подхватывают с земли и прижимают к большой и тёплой груди.

– Красиво, – согласился я. – Кто-то из нашей местной власти продавил решение, чтобы дураки и гении не лезли с самопальным творчеством. Ты смотришься здорово. Но… ты реальная?

Она засмеялась.

– А тебе не всё равно? С цифровыми интереснее.

Я пробормотал в неловкости:

– Да вот почему-то… и как-то… вдруг заинтересовало.

Она прищурилась, спросила с интересом:

– Почему?

Я сдвинул плечами.

– Не знаю. Просто вдруг стало любопытно.

– Пройдёт, – пообещала она.

Я сказал медленно:

– Да, конечно. Но жаль… Почему-то не хочется, чтобы проходило.

Она улыбнулась несколько польщённо, глаза засияли, а голос стал доверительным:

– Брешешь?

– Сам удивляюсь, – ответил я. – Кто ты?

Она чуть сдвинула плечиками.

– Да вот присматриваюсь. Новые места, новые возможности… А ты чем занят?

– Головной болью, – ответил я честно. – Пришло время воскрешать предков, как было нам завещано ещё два века тому, и вот теперь вдруг оказалось, что трудности совсем в другом месте.

– Каком?

Я пояснил со вздохом:

– Отвыкли.

– От воскрешений?

– От всего, – ответил я. – Мы теперь только развлекуны. Ничто не колышет. А высокие идеи где-то очень далеко за спиной.

– А впереди, – поинтересовалась она, – идеи ещё выше?

Я покачал головой.

– Впереди бесконечная жизнь… если сами не изволим прервать, и… ничего. Когда-то бесконечность пугала, потом радовала, а сейчас… Уже знаю два случая, когда сами прервали жизнь. Дико, нелогично, но как-то вот…

Она улыбнулась.

– Такие перепады настроения бывают. У всех. Но у вас справятся, уверена!

– А я вот не уверен, – сообщил я упавшим голосом. – Да ладно, это работа… А тебе как новенькой могу чем-то помочь?

Она подумала, смешно наморщила носик.

– А что, помоги. Что здесь за община, какие правила? Чем живёте, чем дышите? Какие цели?

Я посмотрел с интересом.

– А что, есть места, где у людей другие цели, кроме как жить-поживать да добро наживать, которое и так девать некуда?.. Безмятежное существование? Сам туда пойду.

Она лукаво улыбнулась.

– А воскрешение?

– Как только закончим, – уточнил я. – Вообще-то само воскрешение проводят сингуляры. Даже не представляем, как это делается, нам только выбрать, кого воскрешать, а потом принять и… разместить. Им же среди нас жить! Сингулярам даже мы не нужны.

– Справитесь, – ответила она лёгким, как взмах крыльев бабочки, голосом. – Вся трудность, как понимаю, в самом воскрешении?..

– Тоже так думал, – признался я. – Наверное, так и есть, но мы той колоссальной работы не видим, а в своей… чуточку споткнулись.

– Справитесь, – повторила она тем же беззаботным голосом и улыбнулась мягко и сочувствующе. – Мне нравится, когда мужчины занимаются делом. Это так… непривычно! И трогает. Будто древние киноленты смотрю. В те времена женщины были женщинами, а мужчины – мужчинами.

– Тебя как зовут? – спросил я.

Она подумала, ответила с некоторым сомнением:

– Здесь побуду… Вандой.

– Ванда? – переспросил я. – Тебе идёт. Есть в тебе нечто… Завтра как?

– Увидимся, – пообещала она.

Она не растаяла в воздухе, села в подкативший по мысленной команде блинкер, тот чуть скользнул по проезжей части улицы, взлетел и быстро скрылся за облаками.

Приятное чувство не рассеялось, я ощутил, что иду и глупо улыбаюсь, как бывало только в юности, когда молод, глуп и рад буквально всему на свете.

Глава 2

На другой день собирались неспешно, первыми пришли Гавгамел и Южанин, кивнули мне, сразу уселись за стол. Стулья под ними моментально превратились в кресла, под Южаниным вообще в лежбище, как у зажиточного римского патриция.

Стол переместился к ним ближе, столешница моментально заполнилась блюдами с яствами. Южанин протянул руку, жареная куропатка моментально оказалась в его ладони, что и понятно, в прошлые времена любой сбор друзей превращался в пирушку, а мы храним традиции.

Через пару минут сквозь стену телепортнулся Тартарин, весь бодрый и пружинящий, грудь выпячивает, как боевой петух, всё ещё помнит, как раньше мощно горбился, весело запел:

– А у нас во дворе есть девчонка одна, среди шумных подруг неприметна она, ничего в ней нет, а я всё гляжу, глаз не отвожу!

Южанин проглотил ком мяса и сказал сочувствующе:

– Подслеповат стал?

– Ты чего? – оскорбился Тартарин. – У меня глаз как у собаки, а нюх как у орла!.. Ничего не понимаешь, в женщине должна быть непонятность!

– Но на самом видном месте, – уточнил Южанин авторитетно. – А иначе как?.. Все женщины мира, все эти Клеопетры и Нефертити были видными цацами!.. У каждом было на что посмотреть!

– И за что подержаться, – поддержал Южанин.

Из стены вышел Ламмер, скривился, сказал мне, аристократически морща нос:

– Не помню разговора о политике или экономике, чтоб не сошел на сиськи.

Южанин сказал примирительно:

– Скоро увидим, какие они у Нефертити. И есть ли вообще.

– Если что, – сказал Тартарин, – подправим!.. Думаю, Нефертити возражать не будет.

– Ещё как не будет, – согласился Южанин. – Даже сейчас одни доярки, а в нефертитье время такие бы на вес золота. Каждая бы королевой стала всего Средиземья. Или что там у них в египтах было?

Незаметно подошли Явтух и Новак, тоже поглядывают на обоих сиськоведов с неудовольствием. Все любим о женщинах, особенно вторичных половых признаках, но надо же и меру знать, сисек тоже может оказаться чересчур, хотя такое и представить трудно, в какие-то моменты не до сисек, хотя для них всегда есть время, но иногда и мы всё ещё ставим себе ограничения.

Уже не ставим, мелькнула слабенькая мысль. А старые постепенно снимаем. Счастливое время, когда можно всё. А можно в самом деле очень даже много. Федора Михайловича бы сюда.

Тартарин вдруг сказал громко:

– А я думаю, чего это мне вдруг о девчонке с нашего двора вспомнилось?.. А это я нашего генералиссимуса вчера с женщиной видел!.. Прямо на улице, подумать только, какое падение ндравов! Нет-нет, ничего особого почему-то не, хотя кто знает, вдруг да в теневом варианте, но всё-таки уже знак… Понять бы какой. Женщина не простая.

Я насторожился, а Южанин спросил живо:

– В чем?

– Многопиксельная, – объяснил Тартарин с чувством.

– А-а, – протянул Южанин разочарованно, ему многопиксельность ничего не говорит, повернулся ко мне всем телом, на лице начал проступать вялый интерес: – Наш шеф с женщиной? На улице?.. Да быть того не может, потому что такого не может быть никогда!.. Шеф, как прошло?

Я сдвинул плечами.

– Никак. Перекинулись парой слов, разошлись, как в море осьминоги.

Рядом спросил шепотом Тартарин:

– Недостаточно хватабельна?

За меня ответил со вздохом Южанин:

– Я целиком за нынешнюю тенденцию менять и перестраивать тела… Однако же как бы вот…

– Ну-ну! – сказал Тартарин нетерпеливо, – быстрее хрюкай, зануда!

– Но как подумаю, – сказал тем же тянущимся, как патока, голосом Южанин, – что любая красотка с вот такими вчера могла быть толстым вонючим мужиком… что-то у меня всё ближе к абсолютному нулю по шкале Мендельсона, который так и умер девственником.

Тартарин фыркнул, как большой толстый морж.

– Он подумает, видите ли!.. Думатель, прям Аристотель, такой же нежный! Мало ли кто вчера кем был. Кто был ничем, тот станет всем!

– Я всегда был собой, – сказал Южанин гордо, подумал, уточнил степенно, – вот этим, сегодняшним. Я не меняюсь. Казак степной, орел лихой… Кто-то должен быть столпом!

– Неотёсанным, – добавил Тартарин. – Ибо!.. Мы же хранители истоков?.

Ламмер взглянул на обоих с неодобрением, но смолчал, Явтух крякнул и отвернулся, только Новак покивал с одобрением. Он тоже не меняется и не собирается что-то револтить или турничить в наконец-то счастливейшей жизни.

Я встал, огляделся по сторонам.

– Все подошли? Ясно, не все… Ждать не будем. Подойдут, присоединятся. Вообще-то нам оставили самое лёгкое!.. Само воскрешение сингуляры взяли на себя, это для вас не новость, мы только скажем, с кого начинаем, кем продолжаем. И ещё примем под белы руки.

Южанин посмотрел на свои ладони, повернул руки кистями вверх.

– У меня не белые, – сообщил он. – Хороший загар продляет жизнь, ха-ха! А кому и продлевает.

– Продлевывает, – уточнил Ламмер коварным тоном – Но у меня ладони белые, а кровь голубая, всё-таки два диплома и степень бакалавра!

– Но брать в руки придётся, – сказал Гавгамел сурово. – Вы коммунист, товарищ Сухов, или хто?.. Партия скажет – и за говно возьмётесь, не только за Пушкина. Ради ещё более светлого будущего всего человечества в лице нашего общества.

Он требовательно посмотрел на меня, я промолчал, делая вид, что всё ещё тяну время, чтобы за эти пару минут подошел хоть кто-то из опоздунов, а то как-то неуютно от осознания, что наши ряды поредели, словно при лобовой атаке на защищенный дзот.

Казуальник застыл, взгляд отрешённый, явно вошел в инет и роется там, как койот в помойке. Тартарин толкнул его локтем, Казуальник виновато улыбнулся, взгляд прояснился.

Ещё в наше прошлое время ученые убедительно доказали, что пользование интернетом и смартфонами сокращает размеры мозга и вообще отупляет, потому мы в свое время договорились отключиться от всемирной Паутины Знаний, а заглядывать только в моменты острой надобности.

Хотя, конечно, соблазн слишком велик, вон Казуальник оттуда не вылезает, все анекдоты мира пересмотрел, хотя и не признаётся, но видно же, когда вдруг начинает беспричинно улыбаться, а то и глупо хихикнет, но тут же спохватывается и делает вид, что внимательно тебя слушает.

Южанин всегда знает все спортивные новости, вот уж не понимаю, как можно заниматься или даже интересоваться спортом в наше время. Любой может перестроить себя хоть в Поддубного, хоть в Гаккеншмидта, да я и сам в ту хронику заглядываю чаще, чем нужно, а вообще-то совсем не нужно, но да ладно, хотя всё-таки стараюсь держаться, как в моё время держались зожники, видя на столе роскошный торт или запеченную в тесте пекинскую утку.

Южанину было лениво вылезать из кресла и тащиться к скромно возникшему в сторонке холодильнику, сложил пальцы полупучком и повернул в воздухе, зажимая ими незримый вентиль.

Комната послушно сдвинулась с места и повернулась так, что ему только протянуть руку, но поленился шевельнуться, только уставился бараньим взглядом на дверцу холодильника.

Та послушно распахнулась, он придирчиво осмотрел содержимое, только тогда растопырил пальцы, и одна из бутылок пива соскользнула с полки и переместилась ему в растопыренную ладонь.

Он отхлебнул из горла, засиял, сказал хрипловатым от наслаждения голосом:

– Клёво… Не зря наши предки жилы рвали, царя свергали и строили совершенное общество!..

– А будет ещё совершеннее, – заверил Ламмер, но подумал и сказал с аристократическим недоумением, – только куда уж?

Казуальник подвигал задом в роскошнейшем кресле, императорские рядом с таким просто наскоро сколоченные деревенские лавчонки, сказал неспешно:

– Так что вообще… с воскрешением?.. В перспективе?

– По Фёдорову? – уточнил Южанин.

– Ну да, – ответил Казуальник, – а то замороженных уже всех оживили. Без всяких фанфар, даже обидно. Великое дело, а прошло так буднично.

Южанин ответил лениво:

– Замороженные – это ж все равно что заснувшие. Разбудили, только и делов.

– Я слышал, – спросил Казуальник, – их всё ещё не выпускают?

– Период реабилитации, – напомнил Гавгамел. – Потом выпустят. А вот с нашим всеобщим воскрешением всё-таки ожидаю трабловость. Вон у Ламмера уже руки трясутся.

– У Ламмера всё трясется, – сказал Казуальник. – Но и с нашими оживлёнными все будет путём. Понятно же, у сингуляров всё ускорено. Пусть нам сказали насчет воскрешения в первый же день, как стало можно, но с того момента у них прошли годы! Так что всё путём.

Гавгамел отмахнулся.

– Не лезь в мою чистую голову грязными сапожищами. Траблы с тем, что дальше. Я же участвую в программе. Забыл?.. Техника уже с нетерпением ждёт, когда наконец поднимемся из-за стола. Хоть и спряталась.

– Ага, с нетерпением!.. Думаю, сингуляры захапали всё, никакой тебе техники!.. Это у нас всё ещё есть, да и то где-то спряталась, будто мы ещё и луддисты. Или пока рассыпалась на атомы, а в нужное время сразу соберётся в терминаторов.

Южанин выпустил из пальцев пустую бутылку, что тут же растворилась в воздухе, цапнул другую и сказал живо:

– Тогда всё путём. Жду с нетерпением, но торопиться не надо. Это великий день и великое деяние!.. Мы обязаны запомнить каждое мгновение, потому не надо суетиться, как мыши у кормушки.

– Мы и не спешим, – сообщил Гавгамел, – но и не затягиваем, хотя и не укладываемся… а что, нам кто-то ставил сроки? У нас всё на волонтерской основе. Может начать прям щас, не дожидаясь опоздунов!

Южанин в непритворном испуге дернулся так, что лицо заколыхалось, как молоко в пластиковом тонком пластике.

– Ты сдурел?.. Я ещё пиво не допил. Кощунство. Предки нас любят, потому подождут. Для них все равно, сколько спать вечным сном, а пиво нагреется.

– Подождут, – согласился Казуальник. – День больно хороший, некрасиво транжирить на работу. Это вон Гавгамел сумасшедший. Про шефа молчу, ему положено, хоть и не хочется, по глазам вижу.

Гавгамел запротестовал:

– Какая же это работа, придурки!.. Это же так клёво – воскресить родителей, великих людей… а потом можно и остальных, нам не жалко. Не трудиться, только рукой водить! А пальцами так и вовсе.

– Остальных можно и не воскрешать, – заметил Явтух глубокомысленно. – Но можно и воскресить, раз они остальные. Но если фёдоровцы, то воскресим всех, хотя сейчас вот думаю, а нафига?

Южанин вздохнул так тяжко, что даже на мгновение оторвал губы от банки с пивом.

– Тоже так думаю, – сообщил он, – но это как бы нехорошо. Фёдоров считает, нужно всех. Потому что, грит, и от дураков дети бывают, а те не всегда идиоты, бывает, рождают и вовсе гениев. Так что и дуракам мы обязаны! И вообще, они же строили этот мир, хотя что понимали!..

Ламмер обронил в сторонке:

– Муравьи вон тоже строят. Их воскресим?

Гавгамел прорычал с великодушием льва, царя зверей и всего леса:

– Всех-всех!.. Возможности теперь хоть анусом вкушай, техника без дела ржавеет, занять её надо, а то насчет бунта размечтается. Да и мы наконец-то сделаем доброе дело, о котором так мечтал Фёдоров и этот, как ты его назвал, ага, Маяковский!

– И к которому столько готовились, – сказал в сторонке Новак. – Правда готовились?

Южанин отхлебнул пива, на лице проступило мечтательное выражение.

– Всё верно, мы можем, и потому надо. Даже надобно.

Я молчал, тоскливое нетерпение поднимается волнами, но до цунами далеко, со мной тоже что-то не совсем. Раньше бы рвал и метал из-за любой задержки, а теперь стал понимающим и прощающим отдельные недостатки соратников. Да и вообще остальных двуногих, что ошалели от счастья вечной жизни и всеобщего изобилия, дуреют не по-детски, а то и совсем за гранью.

Казуальник словно прочёл мои мысли, проговорил как бы нехотя, словно и не хочет, но что-то пока заставляет:

– Возможности у нас велики, да только дуракам дали. И вот так сразу. То жрать было почти нечего, а потом много и всего! А мы ж сперва делаем, а потом думаем, а на хрена?..

– Что на хрена? – спросил Южанин с интересом. – На хрена думаем? А в самом деле, зачем человеку думать? Мы что, немцы какие-то?.. Ещё инструкции, скажи, читать надо!

– Уже не надо, – сказал дотоле молчавший Тартарин. – Не получилось – брось в переработку, получи новое и поправленное. Сейчас любая дурость поправима, потому и дураком жить можно. Вот Явтуху раздолье…

Явтух буркнул:

– На себя посмотри, визажист.

Ламмер сказал тихонько, но мы с нынешним слухом даже с другой стороны планеты слышим все, что касается нас:

– Но злоупотреблять и дуростью не стоит…

Южанин изумился:

– Почему? А как же жить в удовольствие?.. В правильности какое счастье?.. Мы пьем за яростных, за неспокойных, за презревших… ну с этим те ребята переборщили, ну а так вообще любое дурачество – отдушина от этой скучной и слишком правильной жизни!

– Иди лупать скалу, – предложил Гавгамел.

– Сам иди, – ответил Южанин. – Я лучше буду не лупать, а лопать. Я бы Лукулла воскресил, чтобы угостить. Вот бы мужик обалдел за моим столом!.. Люблю смотреть, когда мне завидуют, такому сытому и толстому. Вот ты завидуешь, только помалкиваешь, я же вижу!

– Иди в жопу, – сказал Гавгамел беззлобно.

Глава 3

Южанин не ответил, только довольно улыбнулся, поглаживает живот, сытый и счастливый, как медведь, что спёр у пчеловода не улей, а всю пасеку.

Он вообще-то шел от победы к победе, а первая была ещё в те времена, когда в дикие времена Хрущёва волков впервые объявили санитарами леса, начали продавливать мнение, что не всех диких животных нужно убивать при встрече.

Южанин тогда встал в рядах самых яростных и непримиримых защитников дикого мира, хотя старшее поколение и ворчало, очень уж грубое нарушение традиций, но Южанин везде кричал о необходимости доброго отношения к зверям, собирал митинги, выступал на конференциях и в конце концов победил, дикие животные начали заходить даже в города, и там их не убивали и даже не гнали, а сбитых на дорогах машинами подбирали, лечили и выпускали в лес, это тоже дико и непонятно для старшего поколения.

И, наконец, вершина всего, когда ободрённые успехами правозащитники начали требовать, чтобы запрет убивать животных ввели и в баймах, а то при каче ради фарма убивают тысячами, подростки начинают привыкать к мысли, что убивать животных вообще недопустимо, нельзя даже в отношении самых опасных и чудовищных.

Гавгамел одно время тоже был с ним, но потом неожиданно для всех переметнулся в лагерь противников этой чересчурной идеи. Точно так же сумел возглавить и объединить разрозненные протесты и общее недовольство реднеков, дескать, надо различать реал и виртуал, а то совсем свихнемся. К тому времени от всеобщей толерантности стало тошнить и самых терпеливых, и он, ко всеобщей неожиданности, ту исполинскую битву в обществе сумел выиграть с заметным перевесом.

Победила трезвость, мобов продолжили мочить ради лута, игроделы тоже против запретов, как это отказываться от такой простой и понятной составляющей любых байм?

Я тогда промолчал, Гавгамел пока что прав, но этики все равно победят, мир катится в ту сторону. Уже побеждают, хотя и без широкой кампании. Виртуал становится таким близким к реалу, что можно и промахнуться в выборе, если, конечно, встретил на улице не орка или зомби.

Южанин прогудел довольным жирным голосом:

– О чем задумался?.. Видел с какой я вчера забавлялся?

– Да видел, видел… Ты же так бахвалится!

– И как тебе?

– Весьма, – сказал я. – Но всё-таки вешай на ней какую-то бирочку, что виртуальная штучка. А то Ламмер вчера клеил одну полчаса, ломалась и жеманничала, а потом просто ушла сквозь стену.

Он поморщился.

– Возможно, у нее только вторичные, первичных нет, потому и отказала?.. А так, может, и реальная, если знает, где баг, а где фича. Строители у нас ещё те. То в лестнице ступеньку пропустят, то в стене такие щели, олень пройдёт!

– Наверное, – предположил Явтух наивно, – сами не видят. Понабирают гастарбайтеров!

Никто не среагировал на шуточку, а Южанин заверил:

– Пусть виртуальная, какая разница?.. Для самоутверждения разве что. Виртуальную совокуплять комфортнее, сами знаете. С их стороны никаких запросов.

– Уже есть и с запросами, – ответил Явтух недовольно. – На хрена, спрашивается?..

– Для эстетов, – ответил я. – Всегда найдутся любители пожрать говна.

– Или для этиков, – согласился он. – Ну этих, которые ратуют за права виртуальных персонажей!.. В Сибирь бы этих дураков.

– В Сибири нынче тропики, – напомнил я. – По крайней мере, на трети земель.

– Тогда на Новую Землю!.. Или на урановые рудники!.. Добывали же декабристы зачем-то уран в глубине сибирских руд?.. Пусть знают, гады, что мы были людьми и останемся!

Он сказал это с напором и твёрдостью, вычеканивая каждое слово, будто вырубая в граните, как Адам свои заповеди, даже выпрямился и оглядел всех гордо, словно орёл с высоты.

Я промолчал, тоже так говорю, хотя всё реже, но только потому, что так говорили все в нашем окружении и всё ещё говорят, а повторяться – дурной тон, пусть повторение – мать учения, но это уже не повторение, а что-то вроде мантры.

Но все равно, мы – люди, ими и останемся. Человек – это звучит гордо. Хотя и трагически, а иногда и вовсе как совсем уж смешно, когда выглядим пародиями на обезьян.

Южанин небрежным взмахом длани удлинил и без того протяжённый стол, движением брови сменил скатерть на багрово-красную, это чтоб добавочно раздразнить аппетит, все шесть ножек сделал в стиле эпохи луёв, а столешницу без всякой величавости в быстром темпе заполнил блюдами из чистого золота, где жареные фазаны, рябчики и коричневые комочки мелких птичек, обжаренных в специях, я всё ещё не научился смаковать, твёрдо усвоив с юности насчет пережитков пещерного времени.

Гавгамел с интересом посмотрел на Южанина.

– Опять жрать? Как в тебя столько влазит?

Южанин ответил с достоинством:

– Мир тыщи лет голодал!.. То недород, то засуха, то мороз… Голодоморы стаей, как тараканы! Теперь мой долг есть вволю в память тех, кто умер в те страшные годы. Это я выказываю почтение предкам, ясно?

Гавгамел фыркнул, как огромный рассерженный слон.

– Это ж сколько надо сожрать?

Ламмер заметил с лицемерным сочувствием:

– Так поголодал бы в их память!.. Как иудеи в память Исхода.

– А как же наши традиции? – возразил Южанин. – На Руси веселие пити!

– Ты ж не русский, – напомнил Ламмер, – ох уже эти перевертни… С таким хорошо наперегонки говно есть, всегда всё сожрут сами.

Казуальник сказал благодушно:

– Девочки, не ссоритесь. Все будем лопать, разве не чуете аромат? Таких блюд и Навуходоносор не пробовал. Я за гедонизьм!

Гавгамел принюхался, ответил сумрачно:

– Ну… разве для сократить ожидание… А опоздавшим покажем только обглоданные косточки. Ты же готовил настоящих, непринтерных?

– А то, – ответил Южанин с гордостью. – Всё как в былые времена!.. Даже кое-где подгорело малость, полная натуральность!.. А вино, посмотри, какое вино!.. Не вино, а уже не знаю что. Прямо из подвалов Наполеона Бонапарта!

Я ощутил, как и во мне проклюнулся аппетит, молча ем вместе со всеми. Жареный гусь хорош, явно каплун, очень уж нежное мясо, просто тает во рту, непристойно для мужчины наполняя сладостной негой.

В стене напротив вспыхнуло, хотя входить можно и скромно, но это же Х-61, как не привлечь внимание к своей персоне, вышел из портала, бодро напевая:

– А путь и далек и долог,

и нельзя повернуть мне взад,

держись, геолог, крепись, геолог,

ты солнцу и ветру брат…

Казуальник сказал с иронией:

– Ты опять эти древние песни западных славян?

Х-61 сказал укоризненно:

– Да разве сейчас песни? Говно, а не песни!.. А вы всё жрёте?.. Для того ли Томас Мор положил голову на плаху, а Христа распяли?..

– И за это тоже, – заверил Южанин. – Они отдали жизни в борьбе за светлое будущее, а оно сейчас такое светлое, что глазам больно!

Казуальник сказал с пониманием:

– Любим песни, что слышали в детстве. А для новых душа, как устрица, захлопывает створки. Наверное, чтобы восторгаться песнями, нужно быть юным и глуповатым. А мы теперь уже как бы умные, местами даже мудрые. Садись, отрок!

Х-61 сел рядом с Южанином, у того самая широкая и вместительная тарелка, да ещё и раздвигается по мере надобности, а тащит туда всё, что в пределах досягаемости рук. Для нового гостя Южанин тоже раздвинул посудину и приподнял ей края, словно собирается заполнить супом, но вместо этого с торжеством опустил туда толстого и роскошного рябчика, размером с гуся, зажаренного в смачно пахнущих восточных специях.

– Чё, правда? – спросил он с надеждой. – Нужно быть юным и глупым? Как вон Гавгамел?

6—61 довольно хрюкнул, но смолчал, не желая обижать лупателя скал.

Ламмер сказал через стол:

– Это, как бы вот, общее мировоззрение нашего круга. Иначе совсем тошно. Так далеко пройти… и всего лишь изобилие?.. Хотелось бы чего-то ещё, но нам дают только то, что желаем сами.

Казуальник сказал ехидно:

– Долой демократию, дайте нам диктатуру!

– Ну типа того, – ответил Ламмер мрачно, – Я же теперь понимаю, почему в детстве родители навязывали мне «Травиату», а я хотел слушать, как в траве сидел кузнечик, что совсем как огуречик…

Я помалкивал, зло оглядывал пирующих. Это чертово изобилие из ушей лезет, но все равно хапаем. Трудно признаться, что уже переели. Потому и не признаёмся, жрём, жрём, уверяем друг друга и себя, что об этом мечтали с тех времен, когда ненавистной работе отдавали по восемь часов в день пять раз в неделю.

Х-61, быстро насыщаясь, торопливо пробубнил с набитым, как у хомяка в августе, ртом:

– Изобилие и бессмертие! Разве не о нём страстно и неистово мечтали? Ещё с Гильгамеша. Даже раньше! Ноги всех религий растут из идеи вечной жизни. Чё, впервые слышите?

Гавгамел сказал с заметным раздражением:

– У нас не бессмертие, а даже больше! Умереть можно в любой момент, стоит только восхотеть, это и есть примат свободы воли. Или что-то ещё. Но бесконечная жизнь даже лучше бессмертия! Только как-то быстро привыкли и уже не пляшем.

Раздражение у меня уже едва не выплескивается через уши, я поднялся так резко, что все затихли и повернули в мою сторону головы.

Я звучно хлопнул по столу.

– Все-все, хватит!.. Мы ещё не обабуинились в этой свободе, что уже не свобода, а хрен знает, так что не надо всякое тут!.. Какие замечания, предложения?.. Никто ничего нового не придумал? Тогда посуду в утиль, все из-за стола! Арбайтен, арбайтен!

Х-61 вскинул руку, как первоклашка на первом уроке.

– Погоди, вон что-то ломится через пространство, как кабан через камыши…

– Яфет, – сказал Южанин знающе. – Он всё ещё отказывается пользоваться порталами. Подумаешь, там распыляют на атомы, а здесь собирают! Нам-то всё равно, а он, эгоист, только о себе думает, хотя должен обо мне.

Некоторое время ждали, но свечение в стене погасло, словно кто-то в последний момент передумал, Казуальник вздохнул и повернулся ко мне.

– Шеф, – сказал он со странным выражением в голосе, – а тебе не приходило в голову, почему исполинский проект, который Фёдоров считал основной задачей будущего человечества, поручили нам, срединникам?.. Основной задачищей!

Я спросил с подозрением:

– А что не так?

Он сказал с нажимом:

– Разве сингуляры не могли в два счёта? Да это им проще, чем два пальца об асфальт!

Я нахмурился.

– Поясни.

Он сказал с мрачным торжеством:

– А потому, что нам больше и заняться-то нечем. Это из милости нам подкинули! Чтоб наши мозги совсем не засохли. Для нас это свершение всех чаяний, как же – решаем самую исполинскую задачу, которую несколько веков вынашивало человечество! Да только для них это не задача, даже не семечки.

Он умолк, подбирая слова, но не нашёл, только покрутил пальцем в воздухе, словно вертел на нём кольцо с ключами от подаренного правительством автомобиля.

Я спросил зажатым голосом:

– Какие?

Он поморщился, из-а чего костистое лицо стало неприятно гротескным.

– Шутишь?.. А хрен его знает. Они же совсем уже не люди, хоть и люди. А с нами как с рыбками в аквариуме. Сыплют корм и уходят. Или там автоматическая кормушка, что подбавляет корм и вытирает сопли, мы даже её не видим.

– Ну-ну, – сказал Ламмер с достоинством, – не перегибай, ямщик…

– Потому, – продолжил Казуальник, – решать задачу по воскрешению всех предков оставили нам. Технически для них это раз плюнуть и не попасть в звезду, чтобы не взорвать нечаянно, а вот всякие там этические сложности лучше мы, они хренью не заморачиваются.

Ламмер вклинился с обидой в голосе:

– Но-но!.. Никогда нас не называли недоразвитыми. Просто по молодости и горячности сдуру начали сращиваться с машинами, а мы поступили мудро, придерживаясь традиционного пути развития человека и людства, что ведёт нас к вершинам. Хотя, конечно, хоть у нас и разные пути, как были у коммунистов и социалистов, но все мы люди, все человеки.

Я буркнул:

– Всё-всё, понимайтесь. Да поднимайте же задницы!.. Уже забыли, для чего собрались?

Глава 4

Из-за стола вылезают с такой неохотой, словно сейчас добывать антрацит в сибирских рудниках, что же с собой делаем, того ли ждали от будущего, хотя сейчас и непонятно, чего ждали, но всё же не этого хрюканья у корыта.

Казуальник бодро пошёл со мной рядом, поглядывает искоса.

– Шеф, а что насчет массового воскрешения?.. Это же чёртова уйма энергии… Думаю, даже сингулярам понадобится не меньше недели, чтобы собрать для нас достаточно для массового подъёма из мёртвых. Да и нужно сперва будет всех-всех выявить и пересчитать, занести в картотеки, чтобы все были как жуки под микроскопом.

Ламмер зашел от меня с другой стороны, сказал манерно-пламенно:

– А я жду, когда начнем восстанавливать людей Средневековья! Именно тогда заложили все основы и фундамент нашего мира. Да и вообще… Рыцарство, турниры, прекрасные дамы, верность и честь, преданность… А мы увидим дивный мир, когда ещё не было адвокатов!

Я отмахнулся.

– Адвокаты были недолго. Их расцвет достиг пика в двадцатом веке, в двадцать первом начал резко падать, уже к середине почти не осталось, а потом и вовсе ушли за извозчиками и трубочистами. Но рыцарский мир был наивным и честным, ещё верили в справедливость, которую не требовалось подтверждать договорами.

Он вздохнул.

– Разочаруемся. У нас вся жизнь из разочарований. Казалось бы, всё улучшается, а сумма счастья не растет!..

– Зажрались, – ответил я.

Двигаемся медленно и величаво, но усадьба всё равно приближается, по лицам соратников не видно, чтобы горели желанием войти, как раз наоборот, мы же из тех, кто в прошлом избегал работ, как собака мух, но всё же работали, ибо надо.

За спинами послышался мощный хлопок, в сотне шагов позади выпрыгнул из пространства, как из люка самолёта, Яфет, рослый и подтянутый, он и был всегда таким, следил не только за здоровьем, как все мы, но и за фигурой.

Пока мы таращили на него глаза, он за одно чуть смазанное движение оказался рядом с группой, быстро окинул всех хозяйским взглядом.

– Вы чё все такие? – голос его прозвучал насмешливо. – Я слишком рано?

Южанин заулыбался, я сказал недовольно:

– Опоздун ты ещё тот. Но есть совсем несознательные товарищи… Мы начали без них, и так ждали чересчурно.

Он спросил быстро:

– А чем оправдываются?

Ответил за меня Гавгамел:

– Узбекин и Феликситур слишком заняты, придут попозже… если успеют освободиться.

Яфет сказал понимающе:

– Дипломаты. Не успеют, к цыганке не ходи. А Власенко, Гудбай, Шпигун, Коротич? Что-то не вижу.

– Вообще не отзываются, – сообщил я мрачно. – Что-то неладно в Датском королевстве. А были самыми активными.

– Зато в Багдаде всё спокойно, – сказал он с намеком. – Ты же понимаешь почему?

Остальные, словно обрадовавшись Яфету, а на самом деле, как прекрасно вижу, оттягивают время, это ж что-то делать и за что-то отвечать, окружили нас, взяв в плотном кольцо, словно именно для того и собрались, а сейчас нечто важное обсудим и утрясём, хотя в последнее время всё то же чесание языками и переливание из пустого в порожнее.

– Не понимаю, – отрезал я. – Раньше работали, стискивали зубы, ломились и пробивали хрен знает что, не только стены!.. И решали проблемы, какими бы нерешаемыми кому-то ни казались.

Он сказал мрачно:

– Прошли времена бури и натиска. Мы настолько уже, что в рабочее состояние уже ну никак.

– Да какая работа, – возразил я. – Никого же не заставляем лупать сю скалу? А возрождать предков – это счастье!

– Теперь даже мыслить, – сказал он, – работа. Не чувствуешь?

Я смолчал, даже в дружеских разговорах все перескакивают с темы на тему, живем легко, как птицы небесные, потому поинтересовался без всякой надежды:

– Кто-то ещё подойдет?

Он взглянул с невесёлой иронией в мудрых и понимающих глазах много повидавшего и пережившего человека в этом молодом теле.

– Не стоит. Не случайно большинство вообще перекрыло связь. Нас пугает даже разговор о чем-то ещё, кроме как просто жить и получать удовольствие. Просто жить и получать.

Я сказал решительно:

– Тогда всё! Чего остановились?

Новак пошёл со мной рядом, шепнул тихонько:

– Я и есть Феликситур. Накосячил в прошлой ипостаси, попробую в этой.

Я ответил так же шепотом:

– Ладно-ладно, никому не скажу.

Гавгамел опередил всех, вытянул руку, демонстрируя мощные бицепсы-трицепсы, но едва коснулся двери головного дома, в котором должен лежать на кровати раненый Пушкин, я хлопнул себя по лбу:

– Стой-стой!.. Выглянет наше солнце русской поэзии из окна, а там туман войны?.. И не рассеивается?.. Давайте выстроим прочую инфрю… инфру… в общем, дома соседей на должном расстоянии, лесок и вон в той стороне луг с гусями и другими пернатыми.

– Верно, – проронил Казуальник. – Хоть все жили и на просторе, но за окнами не должна быть пустота.

По моему сигналу все встали в одну линию, посерьёзнели, притихли. Я восстановил в памяти описания местности, как жаль, что тогда даже фотоаппаратов не было, проговорил тихо:

– Подключайтесь… Начали!

Очень медленно километрах в пяти начали выдвигаться из земли стены серого неопрятного здания, унылого и заброшенного, Пушкину досталось по наследству, никто в нем не живёт, но уже примелькалось как часть пейзажа, исчезновение нужно будет как-то объяснять, так что пусть, когда-то было достаточно добротным строением зажиточного барина, а сейчас одни стены с проёмами вместо окон.

Никто не шевелится, накосячить легко, стоит хрюкнуть под руку, все нервные, что вроде бы хорошо, мы же люди, а не тупые животные, но у чувствительности есть и тёмная сторона, а воображение у дураков даже богаче, чем у гениев.

Я посмотрел во все стороны, не поворачивая головы, Пушкин увидит привычный пейзаж настолько, насколько хватит его несовершенного зрения.

Остальные довольно сопят, отхрюкиваются, наконец Южанин сказал плямкающим голосом:

– Пейзаж вроде бы вполне. Куды ни глянь. Шеф?

Я сказал почти твёрдым голосом:

– Входим. Ничего не трогать, ничему не пугаться!

В молчании прошли группкой через двор, остановились, давая мне первому подняться по скрипучему крыльцу из натурального дерева, ступеньки тёмные, с въевшейся в щели грязью.

Дверь сама не распахнулась, пришлось взяться за ручку и потянуть на себя. Отворилась с неприятным скрипом, тяжёлая и сырая, доски серые, шероховатые, тоже вобравшие на поверхность пыль и грязь.

Я перешагнул порог, сделал ещё пару шагов, давая возможность войти и остальным фёдоровцам.

– Это сени, – сказал шёпотом за спиной Южанин. – Не сенник, где хранят сено, а сени… что-то вроде холла.

– Так бы и сказал, – буркнул Гавгамел. – Прихожая, если без фокусов. Шеф, всё нормально?

– Всё по описаниям, – подтвердил я, хотя под ложечкой екнуло. – Имение было стандартным, так что всё путём.

Казуальник выдвинулся чуть вперёд, ткнул пальцем в сторону большого медного сосуда, что-то среднее между кастрюлей и кувшином с широком горлом.

– А это чё?

– Ночной горшок, – пояснил за меня с готовностью Гавгамел. – Хотя, конечно. в него срали не только ночью. Не выходить же всякий раз во двор? Хотя с крыльца тоже удобно.

Казуальник посмотрел по сторонам, но никаких труб от горшка к септику во дворе не видать, хотя да, кусты везде ещё те, будто снова времена царя Гороха.

– А потом?

Гавгамел объяснил обстоятельно, важный от знания деталей жизни дворянства эпохи царизма:

– Слуги выносили во двор и выливали под кусты роз, чтобы благоухали мощнее. Потому дамы изобрели духи, чтобы аромат перебивать уже запахом. Интересной была у Пушкина жизнь, Федя!

– Аромат и запахи не одно и то же?

– Одно и то же, – подтвердил Гавгамел, – но разное. Как тебе обстановочка?

Казуальник огляделся, поморщил нос.

– Не верю, что в таком вот… могли жить поэты!.. Как же стихи писал, если срал в ночной горшок?..

– Не обязательно писать стихи на горшке, – пояснил Гавгамел грохочущим голосом. – Стихи писал с венком на черепе и арфой в руках на веранде!.. И даже видел муз с лирами в руках. Это тоже арфы, только поменьше, потому и лиры.

Южанин всё осматривался, поворачиваясь на месте, как цирковой слон, величаво и неспешно, наконец проговорил с сомнением:

– Как-то не весьма. А нельзя ли…

Все повернулись ко мне, я ответил твердо:

– Низзя!.. Он жил в этом счастье. А в эпохе почти победившего коммунизма с ума сойдет или рухнется. У нас умалишённых и так хватает, вон на Гавгамела посмотрите.

Гавгамел отмахнулся.

– Все мы малость, а кто и не малость. Разве нормальные бы с деревьев слезли? А в пещерах было вообще щасте.

Южанин осматривался, пробормотал озадаченно.

– Вот в таком жили? Брешешь, наверное? А где прикол?

Тартарин огляделся, сказал с чувством:

– Всё в точности!

– А конюшня с крепостными? – спросил Казуальник въедливо.

Я кивнул в сторону глухой стены.

– Слева на участке. У Пушкина была где-то пара сотен крепостных, среди них половина женщин, вполне достаточно для половых нужд болдинской осени. Не всех, конечно, взяли бы в эскортницы, хотя кто знает вкусы тамошней аристократии, но молодых девок полста наберется! Вряд ли Пушкин страдал перверсиями, хотя он же поэт… гм… творческая личность…

Казуальник вздохнул.

– Чует моя душа в пятках, с этим воскрешением ещё накопулируемся. А как прекрасно в лозунгах! Всеобщее воскрешение – ура!.. Гуманизм на марше!.. Строем по двое в колонне марш к светлому будущему всего человечества!

Я указал на дверь, ведущую во внутренние помещения.

– Там главная комната. Полагаю, Пушкин лежит там. Или в следующей, что спальня. Готовы?

Южанин вдруг хохотнул, сказал весело:

– Погоди. Слыхал, в компании Яндекс-Аэро подали заявку на воскрешение Ален Делона!

Я дёрнулся, словно в спину ткнули шилом.

– Чего? Не имеют права!..

– Потому и подали заявку, – пояснил он, – это мы без неё, мы же сами фёдоровцы. Нам по чину положено.

Гавгамел спросил лениво:

– Хто это?

– Вроде бы певун, – ответил Южанин безразлично. – Был в тренде. Женщины балдели. Певун и красавец. Конечно, по тогдашним нормам.

– Зачем? – спросил Гавгамел.

Поморщился, а Южанин сказал саркастически:

– А зачем Пушкина?.. Наверное, всё потому, что так считалось правильным. Воскресить всех предков – благородное дело!.. Вот мы эти, как их, благородные. Даже очень. Делаем то, что было завещано.

– Как бы завещано, – уточнил Казуальник. – Нигде юридически не зафиксировано.

Гавгамел было шагнул к заветной двери, за которой в постели распростерто солнце русской поэзии, но остановился, повернулся к нам.

– Фиксируются только подзаконные толкования, а сами заповеди остаются нерушимыми и без подписей заинтересованных сторон, типа «не укради», «не убий», «не прелюбодействуй». Так что не надо копать, все равно сделаем. Хотя предки, давая такую заповедь, не представляли, как это. Технически со вчерашнего дня уже несложно, но вот эти грёбанные этические заусеницы…

Гавгамел сказал нетерпеливо:

– Да что там решать? Всё просто, отнять и поделить!.. Сделаем, а потом посмотрим, что получилось. Может быть, и не Пушкин окажется на постели, а лорд Чемберлен с сиськами Греты Гарбо!..

– У Греты Гарбо были мелкие, – уточнил Южанин и заулыбался мечтательно. – А вот у Памелы Андерсон…

Я звучно похлопал ладонью по его спине, получилось противно, словно морж шлепает ластом.

– Но-но, умолкли!.. Что вы все сразу на сиськи?.. Скоро до кистеперых рыб докатимся, такие умные. Вон Ламмер себе уже аквариум присматривает…

Ламмер сказал обидчиво:

– Это для домашнего крокодила!.. Сам в аквариум ихтиандрить не полезу. Не дождёшься.

Южанин зевнул, сказал лениво:

– А вдруг дождусь? Мы же теперь бессмертные.

Глава 5

Лицо Ламмера посветлело, больше всех нас страшился умереть, не дожив какие-то недели до внедрения бесконечной продолжительности жизни. Тогда это шло как болезненная вакцинация населения, многие отказывались, опасаясь «непредвиденных последствий», которыми так любят пугать с многозначительным видом те, кто как бы умеет заглядывать в будущее, но Ламмер побежал в пункт приёма в первый же день и даже постоял в образовавшейся очереди, а потом неделю маялся с температурой.

Сейчас все мы, избавленные как от болезней, так и старости, свободны от давления времени, когда нужно было планировать оставшуюся жизнь, чтобы успеть жениться, родить детей, увидеть внуков и хорошо бы правнуков, а дальше обеспеченная старость под присмотром заботливой медсестры и ежедневные прогулки в компьютеризированной коляске.

Сейчас не спешим, дети давно выросли, как и внуки, впереди вечность, в которой можно успеть всё задуманное и даже то, что задумано будет позже и позже.

Потому можно не спешить и с задуманным.

Я дёрнулся, сам тоже чувствую страх вот так взять и открыть дверь в комнату, где воскрешённый Пушкин, пусть ещё во сне, но всё равно в нашей однообразно счастливой жизни впереди излом, а мы не готовы, мы уже ни к чему не готовы.

Казуальник, не сдвигаясь с места, сказал брюзгливо:

– Похоже, новости технологий сообщают не только нам. Из центра Изящных Искусств вот сейчас сообщают, что на днях приступают к пробному воскрешению Блохина. И хотя «на днях» у них понятие тоже натяжимое… или растягнутое?.. но со временем кто им помешает совершить эту дурь, что у нас не дурь, а у них дурь?

Гавгамел прорычал угрожающе:

– А хто это?

– Школота, – сказал Казуальник покровительственно. – Ясно же, что родился позже!.. Это был самый великий футболист мира, призер «Золотого Мяча», чемпион Европы и всяких состязаний! Кумир в их понимании.

Гавгамел хмыкнул, но смолчал, а Южанин сказал уважительно:

– Тогда да, заслужил. А то я уж подумал на академика Блохина, что создал все лучшие сорта стали, и мир стал иным… Такие люди, как футболист Блохин, нужны в нашем обществе!.. Непреходящие ценности не должны переходить, а обязаны стоять, как вон твои скалы для лупания. Но нам нужно поспешить. Нашему Пушкину надо появиться раньше. Мы должны быть круче!

Казуальник поморщился.

– Рассуждаешь, как сингуляр, это они всегда спешат. Ничего страшного, если Пушкин выйдет из камеры позже, хотя, насколько я знаю этих изящноискусственников, они осторожничают и перепроверяют всё ещё дольше нас.

Ламмер хмыкнул, бросил в мою сторону иронический взгляд. Разве мы проверяем, было в его печальных глазах. Просто оттягиваем момент, когда в самом деле нужно будет что-то делать. Вдруг да не получится, разучиться быть полезным обществу можно очень быстро.

Делая над собой титаническое усилие, я заставил ноги сдвинуться с места, а то как приросли подошвами, задержал дыхание и, как статуя командора, прошёл через сени к двери из натурального дерева.

Никто не сдвинулся с места, смотрят молча, я поднял тяжёлую руку и заставил негнущиеся пальцы взяться за такую же, как и дверь, деревянную ручку.

– Шеф, – сказал издали Гавгамел, – у тебя руки трясутся. Курей крал?

Я заранее пригнулся, народ в старину был мелковат, медленно приоткрыл дверь. Пахнуло тёплым застоявшимся воздухом, резко потянуло неочищенными лекарствами.

Комнатка крохотная, такие отапливать было проще, минимум примитивной мебели, под противоположной стеной – грубо сколоченная деревянная кровать.

Неприятно пахнет затхлостью и гнилью, на кровати на спине укрытый до пояса одеялом мелковатый мужчина с худым лицом. Чёрные бакенбарды, высокий лоб, пухлые капризные губы, глаза закрыты, хотя видно, как слегка приподнимается одеяло в районе груди.

Я слышал, как за спиной медленно и осторожно входят в комнату остальные. Казуальник всё же стукнулся лбом о притолоку, остальные успели пригнуться.

– Надеюсь, – прошептал я тревожно, – всё получится.

– Если что, – ответил Ламмер тихо, – виноваты сингуляры!

Казуальник сказал тихим голосом:

– Их техника работает – комар носа не подточит. Лишь бы нам самим не обделаться.

Гавгамел улыбнулся во всю ширь, такой бывает только Волга во время половодья.

– А чё? – сказал он нормальным гулким голосом – Уже всё сделано… Александр Сергеич, вы там как?.. Всё ещё баинки?.. Пора просыпаться! Отечество ждет и жаждет!

Сердце мое стучит всё чаще, вот он, исторический момент, когда воплощается самая величайшая и самая благороднейшая мечта человечества. Возрождаем к жизни предков, воздавая им за то, что живём и завоёвываем вселенную. Хотя принято говорить не «завоёвываем», она пуста, а «осваиваем».

Человек с бакенбардами распахнул глаза, глазные яблоки сдвинулись в одну сторону, потом в другую, но сам не шевелится, выжидает, прислушивается, затем с бережностью, заранее скривив лицо в ожидании резкой боли, пощупал бедро, где пуля перебила шейку и дальше проникла в живот.

Глаза его расширились, спросил быстрым хрипловатым голосом:

– Где рана?.. Что со мной?

– Был перитонит, – сообщил я, – пустячок. Это такое пустяковое воспаление, но мы справились.

В чёрных, как спелые маслины, глазах человека на кровати проступило непонимание.

– Но Аренд, – сказал он тем же быстрым голосом, – говорил…

– Сказал правду, – подтвердил я, – рана смертельная… но не во всех случаях. Сейчас всё в порядке, вы же чувствуете?

Он пробормотал настороженно:

– Да, но… как?

Я отмахнулся.

– Стоит ли вам, дворянину и творческой личности, интересоваться такими мирскими делами?.. Просто сейчас лекари умеют больше, лучше и глыбже. Даже не обязательно лейб-медики.

Он сказал потрясенным голосом:

– Но все равно не разумею…

– Всё потом, – заверил я благожелательно. – Сейчас отдохните, наберитесь сил…

Он приподнялся на локте, встревоженный и недоумевающий, спросил хрипловатым голосом:

– Что… Где я?

Я ответил с подкупающей, надеюсь, любезностью:

– В постели, Александр Сергеевич, в постели. Постель на кровати.

Он быстро оглядел нас исподлобья. Явно не нравимся, все высокие в сравнении с ним, а мужчины инстинктивно не любят тех, кто выше ростом, да и вообще крупнее, а он и в своё время не был великаном, в обществе от жены держался на расстоянии, чтобы малый рост не был так заметен…

– А что… я же умирал!.. Я причастился!

Гавгамел раскрыл рот, чтобы ответить, не соблюдает, гад, субординацию, я быстро ответил:

– Причастие не обязывает умереть, Александр Сергеевич. Причастие – всего лишь очищение от грехов. Вы очистились, всё в порядке. Возможно это и помогло, что мы в последний момент успели спасти вас.

Он пробормотал:

– Но я же помню, что уже умирал…

Я перебил льстивым голосом:

– Александр Сергеевич, всё так и случилось, но мы в последний момент успели. Мы хоть и медики, но высоко чтим ваши стихи и даже прозу. Если бы не та злосчастная дуэль, каким бы вы стали великим прозаиком!.. Мы все просчитали на… в общем, на счётах. Очень хороших! И больших в четыре руки. Или в шесть, неважно. И теперь очень постарались для вас…

Он сел на постели, свесив ноги на пол, пощупал живот на том месте, куда попала пуля и где тогда шёл обширный абсцесс, приведший к смерти.

– А рана, – прошептал он в великом изумлении, – где рана?.. Почему даже шрама нет?

– А зачем он вам? – спросил я. – Перед женщинами бахвалиться?.. Вы величайший из поэтов!.. Перед вами даже Шекспир ну совсем карлик…

Он спросил быстро:

– Кто такой Шекспир?

Казуальник сказал быстро и небрежно:

– Да так, простолюдин, пьески писал.

Лицо Пушкина чуть утратило настороженность.

– А-а, из простолюдинов… Ну простолюдины тоже иногда бывают умные, хотя, конечно, до высокой поэзии никому из них не всползти. Требуется благородное происхождение и особое строение души… Но… нет, ничего не понимаю!.. Я что, был без памяти очень долго?.. Потому и рана зажила?..

– Плюс косметические процедуры, – сказал я. – Для сокрытия шрама. Вы же величайший поэт, национальное сокровище!.. Ваш памятник вознёсся главою непокорной выше Александрийского столпа, а к нему и калмык, и тунгус… и программисты!

Казуальник хмыкнул за моей спиной, я хватил лишнего, программисты разве что к памятнику Алана Тьюринга, да и то по своей рациональности вряд ли поднимут жопы из уютных кресел, им достаточно и того, что помнят и чтят.

Пушкин посмотрел на ноги, рядом с кроватью изящно скроенные по тогдашней моде то ли сапоги, то ли туфли, мы предпочитаем увиливаемо называть это башмаками, а то и вовсе обувью, перевёл взгляд на меня, на моих соратников, все одеты по тогдашней моде, держимся почтительно.

– И что же… теперь?

Я сказал с жаром:

– Александр Сергеевич, вас любят и почитают ещё больше, чем в том далёком году, когда пуля Дантеса шандарахнула вас в абдомен.

Он дёрнулся, глаза чуть расширились, словно от резкой боли, но это лишь воспоминание, тут же пришел в себя и спросил хриплым от волнения голосом:

– Не могу поверить… Не сон ли это?.. Как это в далёком году? А сейчас какой? Как долго я был в небытии?

– Да, Александр Сергеич, – сказал я угодливо. – Небытие – это тоже сон, хотя и более… плотный. Недаром же это состояние называют вечным сном. Сейчас всё путём, можно разбудить, всё-таки сон есть сон, хоть и как бы вечный, но разбудить всё же можно…

– Как долго? – спросил он тем же торопливым голосом.

Я сказал с благожелательной улыбкой:

– Помните, господин Одоевский написал роман-утопию?.. Там он описал вообще 4338-й год!.. Хотя да, простите, не написал, но пытался, что говорит, как трудно писать утопии… Мы, конечно, куда ближе к вашему времени. Хотя, конечно, вы хорошо поспали, долго. Мощно поспали! Что и понятно, потрудились знатно, можно и поспать.

Он охнул:

– Что же… я как спящая царевна из сказки?..

– Да, – согласился я, – только никакая лягушка вас не целовала. И вот вы здесь и сейчас, уже в полной силе, как цирковой атлет. Недельку побудете на карантине под надзором лейб-медиков императорского престола.

Он спросил так же быстро:

– А что с моей женой?.. Моими детьми?

Я ответил мягко:

– Прошло много лет, Александр Сергеевич.

– Но что с ними?

Ламмер кашлянул за моей спиной и осторожно шагнул, встал со мной рядом.

– Наталья, – произнес он почтительно, – вышла замуж за генерала Ланского, прожила долгую и, надо сказать честно, счастливую по их меркам жизнь. Дети выросли, постарели, у них самих появились дети, у тех ещё и ещё… Никто из них не унаследовал вашего таланта, Александр Сергеевич. А вас в самом деле знают и финн, и калмык, и даже тунгус, хотя не знаю, что это, человек или лошадь.

Он дёрнулся, смуглое лицо заметно побледнело, а голос задрожал:

– Так сколько же… ничего не понимаю…

– Вы лягте, – посоветовал Гавгамел, – чтоб кровь к мозгу, значит, а то у вас как у поэта она в другом месте… В области сердечной мышцы, имею в виду. Прошло много лет, это правда, но вы проснулись после долгого сна среди друзей и почитателей вашего таланта. Потому всё хорошо, всё хорошо.

– Но, – спросил он тревожно, – им была оказана помощь?

Ламмер с почтительнейшим поклоном, даже ножкой шаркнул, протянул ему пожелтевший листок бумаги.

– Вот распоряжение государя, Александр Сергеич. Написано собственноручно и, как говорят в народе, даже его собственной рукой в знак согласия.

Пушкин порывисто схватил листок, быстро просмотрел, что значит грамотный человек, потом ещё раз. Мы молча ждали, знаем, там на первом месте распоряжение оплатить многочисленные и беспорядочные долги Пушкина, дальше – очистить от долгов имение отца, Наталье и дочери – пенсион по самое замужество, сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступлении на службу.

Главное же, что Пушкина точно заинтересует больше всего как творческую личность, там же распоряжение императора издать за казённый счёт всё им сочинённое, а гонорары передать вдове и детям.

И, конечно, в довесок выдать семье десять тысяч рублей, огромные по тем временам деньги.

Пушкин читал, лицо светлело, из груди вырвался облегчённый вздох.

– Спасибо государю-императору… Наталья в самом деле была… счастлива?

Гавгамел перевел взгляд на меня, вопрос сложный, я ответил осторожно, но с рассчитанной долей патетики, всё-таки говорю с творческой личностью:

– Как можно быть счастливым, потеряв такого человека, как вы, Александр Сергеевич?.. Но время шло, нужно жить и заботиться о детях. Ваша супруга вышла замуж за достойного человека, генерала, как вы и предсказывали в «Евгении Онегине»… ну, там, где он поёт, что любви все возрасты покорны, её порывы благотворны…

Гавгамел посмотрел на меня косо, но смолчал, бывшая жена Пушкина в самом деле была счастлива в замужестве за человеком, с которым жизнь потекла ровно, без скандалов, страстей, вызовов на дуэли и отвратительных тяжб с кредиторами.

Ламмер добавил льстиво:

– Всё путём, Александр Сергеич! Её новый старый муж оберегал её и заботился о ней. Она прожила долгую жизнь и в какой-то мере счастливую, хотя какое без вас щасте?

Лицо Пушкина потемнело, Казуальник даже отступил на шажок под его недобрым взглядом.

– Сволочь, – прохрипел Пушкин. – Никто не смеет касаться её…

– Так вы же Богу душу вручили, – напомнил Гавгамел жизнерадостно, – что ей оставалось? Женщина нуждается в защите!.. Ей нужно опереться о крепкое мужское плечо, а потом сесть на шею… Разве вы не хотите, чтобы её кто-то взял под защиту?

Он отрезал с высокомерием:

– Никто не даст больше, чем государь император!

– Государь император далеко, – напомнил Казуальник, – а женщина должна чувствовать дружеское плечо постоянно и под собой. В общем, всё хорошо, Александр Сергеевич! Все устроены, теперь нужно устроиться вам самому.

Пушкин взглянул с высокомерием.

– Мне? Первому поэту России?

– И первому прозаику, – подтвердил Ламмер льстиво. – Быт есть быт, Александр Сергеевич. Кушать надобно и поэту, и крестьянину, а в туалет даже государь император ходит… как я предполагаю. У вас были трудности с публикациями в «Современнике», долги, слишком мелкие гонорары, но сейчас всё в непотребном прошлом!.. Вам не нужно думать, чем заработать на жизнь и весёлые шалости с цыганками и медведями. И шампанского сколько – хоть ванну в ней принимай, хоть бассейн наливай…

Он взглянул исподлобья.

– Чё, правда?

– Истинная, – подтвердил Гавгамел. – Вам усё можно, Александр Сергеич!.. Репутация, как и деньги в банке под процентом, растёт и множится. Можно и ванну с шампанским, и бассейн! Вам усё можно, это нам низзя, а вам что, вы поэт, лучшая лира и даже арфа Российской империи от можа и до можа!

Глава 6

Пушкин осторожно встал с кровати, сделал два шажка к окну, выглянул. Гавгамел показал мне большой палец, дескать, всё в порядке, там всё так засрано, что точно девятнадцатый век на дворе и даже в саду.

– Значит, – проговорил он в тревоге, – государь император тоже представился… Хотя мой допуск во дворец в качестве камер-юнкера наверняка в силе, кто посмеет отменить волю императора?.. Ги, разве что наследник… Как я хотел бы вечной жизни государю императору Николаю Первому, он же мой личный цензор, великая честь для творческого человека!

Мы переглянулись, Ламмер сказал таким сладеньким голосом, что отчётливо запахло патокой, а я даже ощутил её привкус во рту:

– Всё хорошо, Александр Сергеевич, всё хорошо… Государь император и его дети перемёрли, но не беспокойтесь, никакой чумы. Старость есть старость, золотая пора осени, за которой, как вы мудро и прозорливо заметили, всегда почему-то зима. Видимо, по непонятной нам Божьей мудрости.

– Но государь император Николай…

Гавгамел прервал:

– Это для него было великой честь быть вашим цензором, Александр Сергеевич!.. Сейчас спроси кого на улице, кто правил Россией в эпоху Пушкина, мало кто вспомнит!.. Потому так важно, что вы живы, а всё остальное тлен…

На лице Пушкина, как я заметил, да и другие тоже, борются тщеславие с неприятием не совсем уважительных слов насчет перемерлости императорской семьи, хотя, конечно, доволен, даже счастлив упоминанию насчет «эпохи Пушкина».

– Так что же теперь? – спросил он тревожно. – Я, говорите, здоров?.. Тогда велите заложить лошадей, я немедленно во дворец перед светлы очи нынешнего государя императора!.. Сейчас должен править его сын или даже внук?.. Хотя нет, если так много времени, то кто-то из праправнуков? Я камер-юнкер!..

Ламмер подпрыгнул, ответил с замысловатым поклоном, словно оказался в эпохе Ренессанса при королевском дворе Людовика Четырнадцатого:

– Да-да, вы правы!.. Поэты всегда правы, Александр Сергеевич, а весь этот скотский мир неправ! Но всё же вам необходимо ещё полежать, потом заново ходить и выглядывать в окна. Это я вам как лекарь говорю.

Пушкин спросил с подозрением:

– Вы лейб-лекарь или земский?.. Из дворца прислали или из губернских?

Ламмер ответил с пафосом, которого хватило бы Гомеру и ещё пара щепоток осталась бы Овидию:

– Что вы, что вы! С самого верху. Мы, Лександр Сергеич, спим и видим, как вам сделать лучше и приятственнее как камер-юнкеру Его Императорского Величества!.. Ибо и никак иначе. На том стоим, а иногда и вовсе лежим. Всё во имя Отечества и его грядущей славы!.. Где и финн и ныне дикий тунгус помнит и чтит ваше имя! Особенно тунгус!

Помалкивающий Тартарен наконец-то шевельнулся, сказал проникновенным тоном:

– Что камер-юнкер?.. Вы – Пушкин!.. Это намного выше, как вы сами сказали, Александрийского столба.

Пушкин выпрямился, словно в самом деле хотел стать выше Александрийского, а то и Фаросского мая ка, глаза блеснул дьявольской гордостью.

– Вы можете идти. Я пока помыслю о жизни и творчестве.

Я поклонился, сказал вежливо, но всё же голосом председателя фёдоровского общества:

– Отдыхайте, Александр Сергеевич!

Покинули комнату со всей почтительностью, на крыльце я было остановился с соратниками, надо бы обсудить, как шагнём дальше, затруднения уже видны сейчас, хотя ещё не сформулировали, однако Аркадий аристократически наморщил нос и сказал томно:

– В Москву, в Москву, в Москву!..

Казуальник, которому тоже явно хочется подальше от этой пещерно-средневековой дикости, сразу же возразил:

– Ну чего тебе, Аркаша?.. Все тут с крыльца ссали. Ты подумай только, сам Александр Сергеич мочился через перила!

Южанин усомнился:

– С его ростом?

Тартарин за нашими спинами сказал уязвлено:

– Никто тут ещё не мочился! Это я как специалист создал соответствующие эпохе и дворянским усадьбам ароматы и запахи.

– Мочи и говна? – уточнил Казуальник.

– Отходов, – заявил Тартарин. – Помои тоже с крыльца выплескивали. Так что всё здесь пахнет и благоухает как надо. Идентично времени, как говорят недобитые нами умники. А вы что, ждете канализацию?..

Гавгамел поддержал сочувствующим голосом:

– Верно-верно. Здесь и дворянки удобряли сад неплохо так. Присядет такая Татьяна Ларина за кустиком, накинет длинный подол платья себе на голову, иначе наложит на край парчи или из чего их шили, и удобряет, выпучив красивые невинные глазки.

– А потом Онегин вляпывается, – сказал со вздохом Казуальник. – Хорошо хоть, не чувствительный Ленский!.. Тот бы не то запел своей Ольге. Нет уж, вернёмся!

Прямо на крыльце он создал щель, мы же перетрудились, устали, сам вошел последним, гордый, что сумел раздвинуть и удержать для всей группы.

В зале Дворца Воскрешений он вздохнул всей грудью, обвел нас орлиным взглядом, морда довольная и преисполненная.

– У нас, – произнес он с чувством, – лепота!.. Лепотее уже и не залепотить. Не зря питекантроп Вася изобрел колесо, а Пётр прорубил окно… Всё для нас, потомков!

– Пётр не был питекантропом, – возразил Гавгамел, но помрачнел и тут же добавил, – хотя мы всё ещё, а некоторые и вовсе кистепёрые.

Южанин подтолкнул его в спину.

– Сам кистепёрый. Марш к столу, там сразу станешь человеком будущего, пока не заэлоишься!

Не дожидаясь отклика от тормозящего Гавгамела, он торопливо направился к сверкающему на возвышении столу. За ним потянулись остальные, на лицах гордое удовлетворение от проделанной колоссальной работы.

Сегодня уже отработали, мелькнула у меня тоскливая мысль, теперь будут отдыхать неизвестно сколько. А как раньше пахали! Сейчас и вспомнить страшно. А считалось нормальным работать каждый день, кроме трёх выходных и праздников.

Но уже тогда, сказал внутренний голос, счастьем считалось ничегонеделанье. Потому праздность считалась счастьем, а дни безделья именовались праздниками.

Так что да, сейчас мир благополучнее. Но настолько благополучнее и счастливее, что смутно начинаю понимать Достоевского, что, по собственному признанию, бросал из вонючего подвала грязные камни в сверкающий хрустальный дворец Чернышевского.

Южанин, к моему изумлению, не сел, выпрямился во весь объёмный рост, красиво раскинул руки, как разжиревший Христос на горе в Рио-де-Жанейро, и сделал картинно задумчивое лицо.

Со стола исчезла красная скатерть вместе с посудой, взамен на белоснежную столешницу начали опускаться блюда и тарелки с изысканными яствами.

По залу потекли смачные запахи. Казуальник шумно втянул ноздрями, а сам Южанин глотнул слюну с таким звуком, словно проглотил сома.

– Ну ты даёшь, – сказал кто-то за спиной.

Южанин потер ладони с таким энтузиазмом, что эхо зачмокало по всему залу.

– Мы просто обязаны после трудов праведных…

Казуальник оглядел великую армаду блюд прищуренным глазом.

– А где шампанское со вкусом коньяка и запахом «Шипра»?

– То в прошлом, – напомнил Южанин, – в наших рядах нет предателей-новоделов! Только старый добрый коньяк времён Наполеонов и шампанское от самого Дона Периньона.

– И бормотуха, – добавил Гавгамел таким елейным и поддакивающим голосом, что Южанин, не разобравшись, благожелательно кивнул. – И никакого искусственного мяса, что не мясо, а черт знает что!

Я тоже ел, всё-таки председатель, должен вести за собой массы, а это значит всегда быть впереди, чтобы выглядело, будто идут за вожаком и лидером.

Еда так себе, что значит желудок к роскоши привык быстро, и просто отбирает из нее нужные аминокислоты и микроэлементы… если вообще-то продолжает отбирать, я вот могу не есть месяцами, вес тот же, голода нет, словно получаю недостающее просто из воздуха.

Южанин, Гавгамел, Казуальник и даже вот ко всему равнодушный Тартарин едят с чувством, на лицах выражение довольных охотников, что завалили мамонта, разделали и, поджарив огромные куски мяса, жрут, чмокают и чавкают, а мамонта хватит ещё на пару недель жратвы с утра до вечера.

Что со мной не так, мелькнула мысль. Как будто всё больше отдаляюсь от нашего общего дела… и вообще эта счастливая жизнь, за которую боролись и умирали сотни поколений предков, как-то уже не в кайф, если говорить без мата. То ли перчика недостаёт, то ли острой аджики.

Даже такое великое свершение, сколько было раньше яростных споров, сейчас как-то буднично в перерывах между завтраком, вторым завтраком, обедами и всевозможными перекусами, что те же пиры без всякого повода.

Тартарин и Гавгамел, не забывая жадно хватать из общих блюд лакомые куски жареного мяса, заговорили о своих косплейных битвах. Пушкин благополучно забыт, уже давно научились часть информации сгружать в облако, освобождая место для оперативной памяти, и с каждым годом сгружаем всё больше и больше, оправдывая себя там, что гора информации растёт, а в облаках места всегда хватит.

Похоже, подумалось тревожно, сгружаем слишком уж. Конечно, стараемся разгрузиться, как с женщинами, так и с информацией, но не перестараться бы, как у нас чаще всего. Загружать хотя бы столько, сколько разгружаем, но пока не вижу, чем можно загрузиться полезным.

Ещё беда, никто из нас ничем не может долго заниматься. Такое у людей бывало при прогрессирующей деменции, но у нас её быть не может по дефолту, здоровее нас нынешних вообще никогда никого не существовало.

Казуальник, продолжая есть жадно и бурно, сказал прямо в тарелку:

– Ну вот воскресили, а что дальше?..

– Придумаем, – ответил Тартарин бодро.

– Раньше надо было думать, – сказал Ламмер едко, – что потом и как потом, а не просто суп с облезлым котом Шредингера.

Казуальник передразнил:

– Раньше!.. Когда это мы думали раньше? Мы что, немцы какие-то?.. Сперва делаем, а потом смотрим, что получилось. А получается у нас всегда здорово, хотя и не то, что задумывали. Вот и сейчас Пушкин есть, а куда мы его?..

– А никуда, – ответил Казуальник бодро. – Пусть живет себе! Фёдоров себе как это представлял?

Гавгамел сказал рассерженно:

– Во времена Фёдорова жизнь была той же, что и у древних славян и всяких там полабов!.. В его время хоть древних лютичей воскрешай, и в русской деревне приживутся, быт тот же. А сейчас?.. Да они с ума рухнутся!

Ламмер напомнил:

– Он рвётся в Петербург к императору!

– Перервется, – ответил Казуальник так же уверенно. – Сообщим, что из-за дуэли, которую в Российской империи запрещены, подвергнут опале и должен оставаться в имении вплоть до высочайшего помилования. На тыщу лет.

Они переглянулись, Гавгамел сказал раздумчиво:

– А что, это мысль, наш Казуал жжёт, а я думал, он только по бабам спец. Не творить же ещё и Петербург с императором и двором придворных? Можем, но такое даже для Пушкина чересчурно. Не по рангу!.. Не Менделеев всё-таки, а поэт, для общества человек бесполезный, хоть и красиво чирикающий. Но разве у нас в чести не всегда были актёры и шоумены, а не ученые?

– Не всегда, – отрубил Гавгамел. – Во времена Пифагора всё-таки… Ладно, с этим решим. Но, будучи невыездным, начнёт творить непотребства в своём имении!.. Как думаешь, шеф?

Я ответил нехотя:

– Тогда это были потребства. Крепостных пороли и за дело, и просто для забавы, продавали, как животных, использовали для половых нуждей… В общем, следовать нам тем царским правилам или же начинать прививать воскрешаемым советско-трансгуманистическое мышление?

Ламмер сказал испуганно:

– Только не советское! Нам самим до него ещё расти и расти. Разве что демократические с почти человеческим лицом, что все, мол, равны, но некоторые равнее.

– Всё равно дров наломаем, – заметил Гавгамел.

Южанин, не переставая жрякать, почесал голову блестящими от жира пальцами.

– Если с Пушкиным такие проблемы, какие будут с Навуходоносором?.. Пушкин для забавы крестьян только порол, а Навуходоносор на кол сажал!..

Ламмер добавил невесело:

– А женщины смеялись и в воздух трусики бросали.

– Чепчики, – поправил Казуальник. – Трусиков тогда не было. А снять чепчик в людном месте – что чуть погодя трусики.

– Знаток, – сказал Гавгамел с отвращением. – Убивать пора.

Казуальник спросил:

– За что?

– Слишком много знаешь, – ответил Гавгамел многозначительно. – Давайте решим, можно ли воскрешённым цифровых людёв пороть и сажать на колья?..

Южанин проглотил кус и с усилием проплямкал жирным ртом:

– Закон запрещает даже животных мучить. Цифровых или реальных – без разницы.

– Сейчас и цифровые реальные, – напомнил Ламмер. – Пока, правда, по закону.

– То нам запрещает, – возразил Казуальник, – сознательным людям всегда жить труднее в любом обществе! А как насчёт этих выходцев из тёмного прошлого капитализма?.. Можем, им какой-то период реабилитации?.. Дескать, сперва и на колья, потом только пороть, затем штраф, а после недели наблюдений и на выход, где братья меч им отдадут?

– Какая неделя, – протянул Ламмер уныло, – оптимист ты у нас! Такое на годы. Вообще, смотрю и сомневаюсь. Новое время – новые проблемы. А можно ли вообще человека тех эпох внедрить в наше общество? Реально ли? Не ломая ему психику?

Все примолкли, наконец Тартарин сказал так же бодро:

– Подростка – точно!

– А взрослых? – уточнил Ламмер. – С устоявшимся мировоззрением?

– Хэзэ, – сообщил Тартарин. – Но разве что в мозгах кое-что подрихтовать… а если нас допустить, мы из них таких строителей коммунизма сделаем!

Ламмер и Казуальник посмотрели как на придурка, а Южанин вытер жирные пальцы о скатерть, сказал с брезгливостью, словно взял в руки большую толстую жабу:

– Синги почему-то против. Думаешь, нам бы не подправили? Но щепетильничают. Есть такое слово, его даже Ламмер знает.

Всех и всегда подозревающий Гавгамел прорычал:

– Уверен? А если как раз подправили? Чтобы смотреть сверху и хихикать, как в зоопарке. Может, у нас и хвосты, как у обезьян, только нам их не видно!

Ламмер поморщился, обронил с аристократической небрежностью:

– Не умничай, умнее тебя в тюрьме сидят.

Гавгамел поморщился, но промолчал. Во владениях Ламмера в самом деле может быть всякое, к себе пускает с великой неохотой, да и то не дальше стерильного дворца, выстроенного как бы напоказ. А тюрьмы да, могут быть переполнены. Он у нас интеллигент из интеллигентов, а их внутренний мир очень даже не как у всех, сами признаются.

Глава 7

Тартарин на всякий случай пощупал у себя сзади, искал хвост, а я похлопал ладонью по столу.

– Тихо-тихо!.. Подправили или нет, не узнаем. Давайте всё-таки с Пушкиным. Печень и поджелудочную, испорченные неумеренными возлияниями, рихтанули сразу, это приемлемо… как мне кажется, а насчет психики… нельзя, неэтично!.. Тогда это будет уже не Пушкин, хоть и Пушкин, но не той теперь Миргород, как уверяет Южанин, Хорол-речка не та…

Тартарин сказал бодро:

– И что, если подправим?

– Тогда зачем? – спросил я. – Если нам нужны исправленные копии Пушкина и прочих навуходоносоров, можно наделать хоть тыщи одним щелчком пальцев.

– А двумя? – спросил въедливый Ламмер.

– Двумя вообще можно изменить мир, – ответил я. – Вот раскольники пытались, только не знали как. Но-хау не было. Стали пользоваться тремя пальцами, чтобы можно было скрутить известную фигуру, а дело пошло. Вы же понимаете, мы обязаны проявить уважение к предкам? Они донесли из пещерных времен жизнь до наших дней!. А теперь, выходит, стоим на плечах всех тех, кто создавал цивилизацию, и не проявим к ним благодарности?

По их лицам вижу, устыдились, даже Тартарин опустил взгляд и пошаркал под столом ногой по полу, хотя раскаяния в глазах не вижу. Все мы неблагодарные по самой сути выживаемости человеческого люда, надо успевать хапать, первыми вымирают застенчивые да совестливые.

– Сделаем, – сказал Гавгамел со вздохом. – Сегодня не пойду рубить алмазы, Пушкину должно быть хорошо!.. Не потому, что Пушкин, а что такой великий и не дожил до этого дня вечной жизни, а у нас и всякое говно живет и пользуется!..

Казуальник подтвердил:

– Пушкин тоже имеет право на дожитие до конца вселенной. Ему просто не повезло, что родился в тёмные времена проклятого царизма и зажима толерантных ценностей.

– Все имеют, – сказал Ламмер, но в голосе прозвучало сомнение, все ли равны в своем праве или же кто-то равнее. – Как бы вот так, в общем. Не вдаваясь в мерехлюндии.

Я перехватил его взгляд, в нём недосказанное насчет дьявола, что в деталях, но оба смолчали, уже видим, проблема воскрешения почему-то не так проста, как казалась Фёдорову, хотя всё ещё возвышенна и благородна.

– А у нас настоящее воскрешение? – сказал вдруг Тартарин, в голосе отчетливо прозвучало сомнение. – А если это всего лишь цифровой двойник?.. Да, как бы оригинал, но все равно дубель. А сам Пушкин умер. И Менделеев умер.

Казуальник запротестовал:

– Это вы не понимаете!.. Техника сингуляров позволяет проследить путь каждого атома во вселенной, ни одно слово не бывает потеряно, ни одна мысль любого когда-либо живущего!.. Каждый может быть восстановлен со стопроцентной точностью не только телом, но и мыслями, характером!..

Тартарин сказал упрямо:

– Всё равно. Если умру, то как бы ни восстанавливали, это будет моя абсолютная копия, но не я. Дубель тоже может считать себя мною, а вы тем более, но то буду не я, как не извращайте логику и здравомыслие, первестники мы мои сладострастные!..

Ламмер коротко хохтнул.

– Значит, если что, тебя не воскрешать?

Тартарин посмотрел лесным зверем.

– Как это не?.. А вдруг всё-таки то буду я? Это я сомнение высказываю, разумный человек всегда сумлевается, как сказал великий Карл Маркс вслед за Томасом Мором… Шеф?

Я вздохнул, опустил нож и вилку на опустевшую тарелку, скрестив должным образом, как знак незримым официантам, что было вкусно, но всё прекрасное когда-то кончается, пора убирать посуду.

– Болтуны… Увидимся завтра. Решим, что делать дальше.

На улице позднее лето с переходом в осень, так уже последние лет десять, если точно – одиннадцать, подсознательно хочется перемен, хотя вообще-то не люблю ни зиму, ни весну с осенью с их дождями и промозглым ветром.

Но, как говорили в моем детстве, хоть гирше, абы инше. Сейчас бы не отказался и от хрустящего молодого снежка под подошвами.

А вот с Пушкиным в самом деле чисто по-русски, сперва делаем – потом думаем. Но если уже сделали, то нужно очень быстро решить, что же дальше, но здесь, чувствую, сплошной туман не только у меня.

Я медленно брёл по направлению к дому, голова опущена, взгляд под ноги, дедушка спрашивал в таких случаях, не копеечку ли ищу на дороге, но лучше бы копеечку, даже царской чеканки найти проще, чем осмысленное решение, что же делать дальше с Пушкиным и вообще с воскрешением всех предков.

Я вздрогнул, хотя голос раздался рядом очень мягкий и сочувствующий:

– Случилось что?

Я вскинул голову, Ванда в трёх шагах, странно, что не услышал, как это вдруг так близко, должен был услышать, что-то со мной не так… или с нею.

– Привет, – ответил я. – В жизни должно что-то случаться, иначе это разве жизнь?

– Глубокая мысль, – согласилась она. – Сам придумал?.. Чем таким занимаешься, что мировая скорбь на челе?.. А мухи вообще на пять шагов вокруг дохнут.

– Что такое мухи? – пробормотал я. – Ах, эти… Исчезли, как только был принят всемирный закон, что их тоже нужно защищать от истребления человека человеком.

Она полюбопытствовала:

– Чем таким грустным занимаешься?

Светлая и солнечная, словно светится изнутри, как тёплая бабушкина лампа в моем детстве, она всматривается в меня с интересом, словно и я тоже что-то непривычное, будто муха в нашем стерильном мире.

Я лишь глупо растянул губы в улыбке, чувствуя её неуместность, но Ванда очень уж смотрится счастливой и радостной, с моей стороны свинство оставаться Чайльд-Гарольдом.

– Странный вопрос, – произнес я всё ещё вяло. – Как и всё человечество, убиваю время. То есть живу счастливо в мире, где всё для человека, всё во имя человека.

Она засмеялась.

– Как в раю?.. Беспечно и бездумно?

Я сдвинул плечами.

– Это же время, о котором мечтали!.. Когда Господь пинком отправил Адама из рая, он сказал вслед: «В поте лица своего будешь есть свой хлеб!» И всю жизнь с тех пор человек в поте лица ел, спал, трудился, трудился, трудился… И только вот сейчас наконец-то вернулся взад в рай.

Она поинтересовалась с интересом:

– Не наскучило?.. Сладкого можно и переесть.

– Пока вроде бы не переели, – ответил я чересчур твёрдо. – От одного сладкого переходим к другому, никто вслух не жалуется, хотя некоторые бурчат, но ещё не знают, на что. А ты не инопланетянка, случаем?.. Таких простых вещей не знаешь.

Она рассмеялась задорно и весело, запрокидывая голову и показывая нежную белую шею, почти не тронутую загаром.

– Знаю, но интересно, как относишься ты?

– Почему я?.. Все наши человеки так.

Она ответила с загадочным голосом:

– Ты – не все. Тебя я вот почему-то выделяю.

Я спросил с настороженностью:

– Почему?

– А этого не скажу, – сообщила она всё так же таинственно. – Есть причины.

– Какие?

– И не пробуй догадаться, – ответила она уверено.

Я посматривал со всё большим интересом, хотя теперь удивить чем-то трудно, да и не отличается она от большинства особей женского пола.

Хотя нет, отличается. Именно простотой, сразу видно, не гонится ни за модой, ни за трендами. Что-то в ней от той старой эпохи, которую вспоминаем с ностальгией, совершенно не желая помнить, что вообще-то время было по нынешним временам просто ужасное.

– Делать тебе нехрена, – сказал я, – как и всем нам. Но когда подворачивается дело, то уже как обухом в лоб, это же потрудится надо!

– А нужно это в раю?

– Нужно, – сказал я со вздохом. – Везде, хоть в раю, хоть в аду. Без этого нет человеков. Кто сказал, что труд создал человека?.. А человек хитрая и ленивая тварь, тут же автоматизировал всё, чтоб не перетрудиться. И проиграл.

В её взгляде проступило глубокое сочувствие. Поняла или нет мою замысловатую хрень, но видит, как мне пенисно, инстинктивно сочувствует, у настоящих женщин это в ДНК. Господь не зря разорвал гигандроморфа пополам, так эволюционно оправданнее для выживания вида и поддержки друг друга.

– Ты странный, – произнесла она наконец в задумчивости. – Не думала, что в раю можно страдать.

– Тоже не думал, – сообщил я. – Но из рая уже не убежать, увы.

– Сходи на спектакль, – посоветовала она. – Я видела афишу в небе… Премьера, «Крекондавль и гигилетка». Вроде бы грядущий хит на все времена!

Я поморщился, она улыбнулась, я запоздало сообразил, что даму вообще-то нужно пригласить хотя бы в кафе на чашку кофе, уже отвык от таких жестов, торопливо повёл правой дланью, и в двух шагах из булыжного покрытия площади поднялся небольшой столик и два лёгких кресла по обе стороны.

– После трудов праведных, – сказал я виновато. – Экспрессо или латте?

– Латте, – ответила она без раздумий. – Спасибо.

Опустилась на сидение легко, словно облачко, ладони чинно опустила на колени, улыбнулась чуточку смущённо, словно это вот питье кофе вдвоём уже к чему-то обязывает.

На столе появились две изящные чашки из тончайшего фарфора, жидкость цвета чёрного жемчуга начала подниматься снизу и послушно остановилась возле золотого ободка. Я не силен в создании роскошных обедов, там у нас король Южанин, но кофе я научился создавать лучше всех.

Она с такой осторожностью взяла чашку, что мне почудилось, будто боится раздавить хрупкое изделие, улыбнулась мне сияющими глазами.

– Какой аромат… Давно кофе не пробовала.

– Мой рецепт, – сказал я скромно.

На мой взгляд, держится всё ещё чуточку скованно, словно из прошлого века кто-то её воскресил раньше нас, сделала пару мелких глотков, взглянула поверх края чашки смеющимися глазами.

– У нас чисто мужская компания, – сообщил я. – Нет, не нарочито, так сложилось.

Она сказала мирно:

– Когда-то мужчины группами на мамонта, потом на шашлычки и на рыбалку. Женщины с подругами предпочитали шоппинговать, перемерять сапожки и серьги… Но у вас получается?

– Со скрипом, – признался я. – И работать разучились и, хуже всего, ощутили, что всё не так просто, как казалось в дурной юности.

– Воскрешать?

Я сделал большой глоток, кофе в самом деле получился, я в ударе, да и настроение приподнялось, покачал головой.

– То дело техники, а вот что дальше?.. Техника ждет указаний, а мы увязли. Раньше надо было продумывать. И не нашей группой, мы не самые мудрые на свете, хотя это обидно, а как бы вот шире круг, детки…

Она спокойно выслушала, даже показалось, что чисто из вежливости, отпила чуть, но ответила серьёзным голосом:

– Похоже, это у вас серьёзно. С наскока не решить.

– А мы привыкли с наскоку, – угрюмо сообщил я. – Жизнь разбаловала. Либо с наскоку и одной левой, либо в кусты, сославшись на высокие принципы и эту… этику. На неё ссылаться лучше всего.

– Но жизнь прекрасна? – спросила она с любопытством. – И ночь нежна?

– Тошнит, – признался я. – Но и не выбраться из этой сладкой неги. Это ещё не погрязли в виртуальных мирах!.. Ну некоторые из нас да, но остальные нет. Это как алкоголь, что уже не отпустит. Но мы держимся! Хотя уже непонятно, для чего.

– Просто жить, – сообщила она, – уже прекрасно. Хоть и просто так. Без всякой цели?

– Тоже так думал, – ответил я. – Но всё-таки… что-то в нас заложено изначально. Раньше хотя бы корм добывали!

Она опустила опустевшую чашку на стол, прямо взглянула мне в глаза. Мне почудилось, что сейчас скажет что-то серьёзное и важное, от чего мы прячемся, как собаки от мух в жаркий день, поспешно наполнил чашки снова, аромат шибанул в ноздри.

На её губах промелькнула едва заметная улыбка, я ощутил, как у меня даже спина покраснела, нехорошо, когда женщины нас так хорошо понимают. Особенно когда лажаемся и ныряем в кусты, как только на горизонте появляется что-то серьёзное.

Глава 8

Утром я проснулся с широчайшей улыбкой на морде, снилось что-то радостное и светлое, как бывало в детстве, и сразу же в мозгу проступило витиеватое сообщение, все в рюшечках и цветочках, от Ламмера:

– А наш казуалист, – прозвучал в сознании вкрадчивый голос, – в самом деле самый из нас наблюдательный… Вчера видел тебя с женщиной, да и все заметили, но он больше всех усомнился в её реальности.

Я пробормотал сонно:

– Ну и что?

Он сказал уже громче, чувствуя как я, стряхиваю остатки сна:

– Попытался прощупать так и эдак, но, как ехидно сообщил Южанин, даже не заметила его попыток.

– А он подключался?

– Даже со всеми мощностями Управляющего Центра мордой об асфальт!

Я промолчал, уже увидел в его мыслях молодую симпатичную женщину с несколько грустными газами, но весёлой улыбкой, платье и туфли самые обычные, да и вообще не чувствуется, что её заботит её внешность, что ни в какие ворота для женщины.

И что, больше ничего, мы же все прозрачные, как медузы под жарким солнцем!

– А в Реестре? – спросил я.

Он покачал головой.

– В том всё и дело, шеф. Всё на свете есть в Реестре, он же медцентр и всё прочее, но она где? В Реестре всё живое и неживое, каждая плавающая бактерия в воде или воздухе на учёте, а те, что фемтосекундно рождаются, сразу же встраиваются в четко просматриваемую картину мира.

Я пробормотал, чувствуя холодок космического пространства:

– Но тогда… что…

Он сказал упавшим голосом, в котором я ощутил и затаённый восторг:

– А вдруг она… оттуда?

Он указал пальцем вверх, как в старину показывали на небо, где обитает Господь Бог, хотя небо вообще-то со всех сторон нашей планеты.

– Сомнительно, – пробормотал я.

– Ну да, – согласился он совсем слабым голосом, – она легко могла бы создать любой образ и вставить в наш реестр.

– Могла, – согласился я. – Тогда почему?

Он пробормотал:

– Кто знает ход мыслей этих инопланетян, если они мыслят, а не инстинктничают. Может быть, у них инстинкты выше левлом, чем наш когито эрго сум?

Пока созванивались насчет встречи, какое старинное слово, утолковывались, в каком часу соберёмся, Гавгамел уже без уведомления побывал у Пушкина, тот просыпается с птичками, и сообщил нам по мыслесвязи, что светило русской поэзии рвется в Петербург к императору. Он же камер-юнкер, допущен к особе, в списке привилегированных, в цензорах был сам вседержитель всероссийский, понимать надо, потому желает представиться новому самодержцу Российской империи.

Мелькнула шальная мысль насчет сообщения, как кончила вся царская семья, но нашего поэта-демократа удар хватит, окажемся бонапартистее бонапартистов, так что да, помягше надо, помягше.

Я ещё сонный, приучил себя спать по целых четыре часа в сутки, компромисс со старыми традициями, сказал, морщась:

– И как ты с ним?

Он появился в стене в виде барельефа, весь из себя одни мускулы, сказал со смешком:

– Обещал сделать всё для его удовольствия. Но сперва, дескать, дождемся вердикта врачей. Его долгий сон мог иметь последствия!

– Вот-вот…

– Но обещаем всё решить быстро, – договорил он. – Иначе ну никак. Говорит, что никогда не чувствовал себя таким здоровым! Зря мы так, надо было ему какие-нибудь колики или изжогу оставить, а то и ревматизм покруче. Рвётся ехать немедленно!.. Велит заложить для него карету, а ещё лучше повозку, чтоб можно было возлежать в дальней дороге, аки Южанин за столом.

– Что-то ещё?

Он фыркнул, как большой рассерженный морж.

– Он же барин, не забыл? Удивился, что к нему дворовых девок не пустили для растления, но я заверил, что уже завтра допустим, для нас главное – здоровье любимого императором поэта, а его плотские утехи на втором месте…

– С девками проще, – буркнул я, – таких можно наделать, что и Торквемада ахнет, но сейчас уже поздно. Раз уж встрял, то организуй ему по-быстрому Петербург и всё, что тогда было. Но не в реале, а цифре! Сколько понадобится?

– За полчаса управлюсь, – сообщил он.

Слева тоже в стене появилось висящее в красном ореоле крупное лицо Южанина, уже красное и в бисеринках мелкого пота.

– На полчаса задержу, – пообещал он уверенно, я ощутил аромат дорогих вин и запечённой в пахучих травах урюпинской утки. – А то и больше. Такой стол накрою, брюхо не даст подняться. И в ногах будет приятственная такая слабость…

Гавгамел вздохнул.

– Какого хрена в том грёбаном Петербурге, где сточные канавы на улицах прямо под окнами?..

– Тогдашние люди привыкли к вони, – пояснил Южанин.

– Счастливые.

– Будь у них наши рецепторы, – добавил Южанин, – мёрли бы, как мухи на морозе. А наше светило русской поэзии воскресили именно в том виде, в каком оно преставилось?

В воздухе появились и повисли широкие окна, в каждом свой интерьер помещения, только у Ламмера везде зелень, он как бы ближе к природе, потому и спит в лесу, остальные же в царских хоромах, а кое-кто и в императорских.

Все смотрят испытующе, я же шеф, когда-то в самом деле правил весело и круто, предлагал головоломные решения, всегда побеждал, моими стараниями созданное мною общество разрослось, вырастило ячейки в других городах и охватило всю Россию, а теперь как будто я уже не я, изобилие действует или что, но все мы уже не те пламенные энтузиасты.

– Всё в точности, – заверил я, – разве что подправили ему печень, была на грани цирроза. Как понимаю, это у него впереди. Оставить человека с больным телом… это немыслимо, черти не ему, а нам будут сниться. И карму бы вам попортить, а то мою грызёте…

Гавгамел прорычал с угрозой:

– Теперь понимаю, почему сингуляры не восхотели! Для них раз щёлкнуть пальцами, или что у них теперь, и все поколения вплоть до австралопитеков встанут из могил, запоют и запляшут, живёхонькие, как Устав Коммунизма, что бродит по Европе и соплеменным странам.

– Ну и что? – спросил Южанин лихо. – А ничего! Пусть живут и бродят!

– В нашем времени? – спросил Гавгамел с интересом. – И декабристы, и те, кто их вешал?..

Южанин умолк, не найдя с ходу ответа, а Гавгамел проговорил с тяжким вздохом:

– Фёдоров смолчал. Остановился на том, что сформулировал задачу: воскресить надо, это долг потомков. То есть наш.

Южанин вздохнул.

– В его время жизнь текла, как и тыщи лет раньше!.. даже не знаю! Древние славяне сразу бы нашли себе место в его времени, как и всякие там хетты и мидяне… А вот в нашем… да мы сами всё ещё тычемся, как слепые щенки, хоть и уверяем друг друга, что владеем ситуацией.

Гавгамел поморщился.

– Мы владеем?

– А что не так?

– Это мир, – прорычал Гавгамел, – подстраивается под нас! Даже слишком угодничает, суетится. Кому-то такое рай, а мне как серпом по известному даже лауреату нобелевской премии по литературе месту.

– Это кому? – полюбопытствовал Южанин.

– Не скажу, – отрезал Гавгамел. – Он в сингулярах, оттуда если вдарит, то вдарит!.. Но нехорошо, когда слишком хорошо.

– Ты чё? – спросил Южанин. – Как это нехорошо, когда слишком хорошо?.. Это забота природы о нас, её лучшем порождении! И вообще теперь все о нас должны и обязаны! Потому что мы наконец-то докарабкались, обламывая ногти, до этого мира!

Гавгамел сказал сумрачно:

– Забросаете камнями, но я уже не тот дурак, каким был полста лет тому. Сейчас всё, наверное, оставил бы как есть… Вот дерево растет, растет, веточки новые и новые, и что? Сок перенаправляется к ним, надо же расти и развиваться! А старые отмирают, засыхают. Везде так. А человечество – это такое огромное дерево, как Иггдрасиль… Хотя да, какой я тогда фёдоровец, если у меня такое кощунство?

Появился Казуальник, широко зевнул, блеснув двумя рядами роскошных зубов, все акулы мира позавидуют.

– Сейчас, – сказал он с достойной венца творения солидностью, – сока на всех хватит. Можно и те, что засохли и уже на земле, восстановить и прилепить на старое место.

Гавгамел поинтересовался:

– Как? Там занято.

– Люди не дерево, – ответил Казуальник рассудительно. – Или этакое раздробленное, дискретное! Земель свободных хоть анусом, расселим ещё сто миллиардов запросто!.. Если не тысячу. Тут дело в другом.

– В чем же?

– Жизнь изменилась, – изрек он глубокомысленно. – Не знал? Так вот знай. Фёдоров сказал в первую очередь о родителях, а уже потом вообще о нашем долге возродить усех, раз уж обязаны своим существованием. Но с его родителями было просто, не заметили бы никаких изменений!.. А вот мои ещё тогда не могли привыкнуть к появившимся компам, интернету, электронным книгам… А как с воскрешёнными египтянами?

Гавгамел поморщился.

– Иди в жопу со своими клеопетрами и нефертитями, гедонист хренов. И без твоих баб тошно.

– Мне тоже, – произнес Казуальник. – Но всё-таки… возрождать как бы надобно, хоть и не понимаю, почему такой прерогатив. Это одно из основополагающих… какое слово длинное, поневоле перейдешь на английский!.. А основы отменять нельзя, иначе какие мы тогда держатели?..

– Если Бога нет, – согласился начитанный Ламмер, – какой я тогда штабс-капитан?.. Потому возрождать надо. Несмотря.

Я вылез из постели, рубашка возникла из воздуха сразу на мне, а снизу ощутил, как бёдра плотно охватывают тугие брюки, которые мы и сейчас ещё называем штанами, непристойные слова даже здесь вытесняют пристойные и захватывают мир.

– Идём к нему, – сказал я с отчаянной решимостью. – Думаете, мне хочется вот так сразу?.. Я бы тоже увильнул, но уже никак, время пришло.

Все промолчали, я прошел через комнату, дверь послушно распахнулась, площадка моментально опустила на нижний этаж и услужливо выставила на крыльцо.

Солнце уже жарит, не только греет, а когда я начал спускаться по ступенькам на улицу, рядом из пространства вышел Казуальник, а минуту спустя вблизи возник Гавгамел.

– Вы как хотите, – прогудел он мощным голосом, – но что-то мне, как Понтию Пилату, хочется умыть натруженные непосильным отдыхом руки и вообще самому смыться.

– Ты чё? – спросил Казуальник.

– Вы с Южанином пошли жрать, – напомнил Гавгамел, – а я весь день ломал голову, даже ночью думал, вон как раскалилась! Как чугунок с казацким кулешом. Воскрешать, как мне теперь кажется, можно без особых проблем только недавних. Чтобы руку набить с трудоустройством.

– И недалёких, – добавил Казуальник. – Во временном смысле, а не в том, что вы сразу подумали со своими свихнутыми ганглиями… Где линия отсечения?

– Кто умер перед Переходом, – пояснил Гавгамел. – Кто хотел, но не успел вскочить в поезд бессмертия. В нашем мире приживутся, пусть и с трудом. Шеф? Что-то из тебя слова приходится клещами. А раньше твой язык был вроде детской трещотки в руке малолетнего хулигана.

Я пробормотал:

– Кто-то из воскрешённых попытается и дальше пройти. Из недавних. Дальше, чем мы, которым повезло.

Некоторое время шли молча, усадьба Пушкина выступила из пространства и двинулась навстречу. Ворота, против ожидания, не распахнулись, пришлось протискиваться через узкую калитку, за нашими спинами ворчал Южанин насчет игольного ушка и приличного бегемота, Ламмер ехидно улыбался и ещё больше подтягивал несуществующий живот.

– Держитесь, – сказал я строго. – А то в последнее время мы все что-то…

– Всё будет путём, – заверил Гавгамел. – Если что не так, я тут же всех поубиваю!

Ламмер сказал живо:

– А что? Шеф нас всех восстановит!.. Или не всех?.. Интересно, а штраф за такое накладут?

Казуальник первым подошел к крыльцу усадьбы и оглянулся.

– Шеф вперёд?.. А ты мы всё чаще забегаем поперед отца-основателя.

Я молча поднялся по ступенькам, слышу, как топают за спиной, толкнул дверь. В сенях стойкий запах овчины, на длинной лавке цветной кушак, конская упряжь, но я прошел мимо и толкнул дверь в помещение, обычно именуемое залом.

Всё, как и вчера, спёртый воздух, хотя окно открыто настежь, целая стая мух вьётся и жужжит под потолком, большой стол посреди зала и дюжина вычурных кресел с изогнутыми резными ножками и неудобными прямыми спинками, тоже щедро украшенными резьбой и россыпью мелких скульптурок поверху.

– Накрыть на стол, – распорядился я. – Или накрыть стол?.. Южанин, ты у нас мастер…

– Погоди, – сказал Казуальник, – сперва я.

Явно бахвалясь знанием той эпохи, он начал неспешно создавать на столешнице целую россыпь ложек, ложечек и вилок, все из благородного серебра, тяжелые и неудобные, а ещё с витиеватыми завитушками и даже скульптурками на рукоятях, красиво, но мыть такое неудобно, да и в пальцах такую держишь, как гранату с выдернутой чекой.

– Вот, – произнес он наконец, – как бы ага… Feci quod potui faciant meliora potentes.

– Я могу, – сказал Тартарин горделиво и посмотрел на него сверху, – но нашему светилу не понравится.

– Тихо, – сказал я. – Южанин, что это на тебе за фрак?

– Так уже носили, – заверил Южанин. – Правда, во Франции. Пушкин хоть и националист, но галлов уважал.

– Ладно, – сказал я. – Дантес был не галлом.

Дверь в спальню отворилась легко, хоть и с противным скрипом. Ещё сквозь щель я увидел Пушкина за столом, торопливо пишет большим гусиным пером на большом листе бумаги, именно такие были тогда в ходу, дышит часто, словно бежит, на скрип двери вскинул голову.

Я торопливо вошел и отвесил учтивейший поклон.

– Лександр Сергеич, – сказал я почтительно, – мы с консилиумом лекарей долго совещались и пришли к выводу, что вашему здоровью ничто не угрожает, уже завтра можем позволить вам покидать здание для пеших прогулок.

Он некоторое время смотрел на меня бараньим взглядом, всё ещё в том мире, где музы с крыльями открывают ему дивные миры, наконец произнес с некоторым высокомерием:

– Я сам себе разрешаю, что можно, что нельзя!.. Но полагаю, что государь император в данном случае больше прислушается к вашему мнению, чем к моему, потому со всем бунтующим смирением соглашаюсь с решением, что наверняка будет поддержано высочайшим именем.

Я поклонился снова, спина не переломится, сказал льстиво:

– Вот-вот, все мы кровно заинтересованы, чтобы ваше здоровье было в отменности!..

Южанин кашлянул, сделал шажок и встал со мной рядом.

– Лександр Сергеич, – сказал он сладеньким голосом, – вы солнце нашей поэзии и вообще словесности, но и вам питаться надобно, потому мы в зале накрыли для вас стол.

Он взглянул с подозрением, но вид Южанина, похоже, понравился. Такой толстый и розовощекий наверняка в гастрономии сведущ не меньше, чем в лекарстве, однако уточнил:

– Что-то лекарское?

– Отнюдь, – возразил Южанин. – Просто ничего вредного, мы отбирали тщательно, но вам понравится, заверяю со всем тщанием, лепо ли не бяше!.. Прошу вас, оцените нашу работу. На этот раз она видна воочию.

Пушкин со вздохом положил перо у чернильницы, хотя рядом тяжёлый граненый стакан для перьев. В самой чернильнице, кстати, чернила не отличишь от обычных, но никогда не высыхают и не оставляют клякс, как бы небрежно ни макала перо рука странствующего в облаках поэта.

Мы расступились, Пушкин с гордо вскинутой головой прошёл вперёд, при его росте иначе ходить нельзя, а такая поза может вызвать укоры в надменности, а мы двинулись за ним, как почтительнейшая свита.

Глава 9

В зале стол сверкает золотом, столешницы ломится от тяжёлых серебряных блюд с грудами яств, а в центре хрустальный графин с наливкой, любимым напитком тех лет, а созданный Южанином отличается лишь тем, что дает лёгкое опьянение без всяких следов похмелья.

Судя по лицу Пушкина, стол понравился, ещё больше восхитился роскошью на столешнице, выглядит так, словно только что доставили из императорской кухни. Расцвёл и даже стал выше ростом, сразу видно, ценят, ещё как ценят его небесный дар, которым Провидение одарило только его.

Малую ложечку взял довольно ловко, такому обучаются с детства годами, а чему ещё учиться благородному человеку, не математике же, погрузил кончик в подрагивающий студень желе, достаточно умело отделил ломтик, на миг задержал в пальцах, любуясь завитушками и бесполезными украшениями.

Мы с замиранием сердца следили за каждым движением, но всё вроде в порядке, донес до рта, координация в норме, не промахнулся, пальцы не дрожат, осторожно посмаковал, воскликнул в изумлении:

– Божественно!.. Это что за блюдо?

За моей спиной перевели дух, а я ответил так же трепетно-почтительно:

– По рецепту с кухни Его Императорского величества…

Успел ввернуть слово «рецепт», а это можно понимать по-разному, в том числе как и рецепт из кухни Ашшурбанапала.

– Да, – ответил Пушкин, напыжился и принял значительный вид. – Как сейчас помню, Его императорское высочество сообщило Его Императорскому величеству, что мне вполне пора бы пожаловать высокий чин, дабы я был допущен ко двору…

На его лицо набежала лёгкая тень. Мы сочувствующе промолчали, понятно, светило поэзии вспомнило, что пожаловали только младший чин камер-юнкера, могли бы и больше лучшему поэту России. С другой стороны, это поначалу, а потом можно и повыше, субординацию нужно соблюдать, иначе завистников будет ещё больше, а камер-юнкер вполне, всё-таки благородное происхождение, не простолюдин какой-нибудь…

Аппетит у светила прекрасный, слопало даже больше, чем полагали, а когда наконец откинулся на спинку стула, тяжело отдуваясь и отсапываясь, Южанин заботливо промакнул ему рот салфеткой, заодно вытер нос, сказал льстиво:

– Хорошо кушаете, Лександр Сергеич!.. Что значит, завтра точно вам можно гулять.

Пушкин прервал:

– Что значит гулять?.. Мне надо в Санкт-Петербург!.. Представиться государь-императору, поклониться императрице, войти в свет…

Все помалкивали, кто-то даже стыдливо отвел взгляд. Что с предка возьмёшь, для него весь свет был при царском дворе, а в адрес остальных как-то сказал с непередаваемым презрением крылатое: «Умолкни, чернь непросвещённая!»

А мы эта самая чернь, мы же лекари, специалисты, а это значит – самый низший уровень, благородные никогда не опускаются до полезной работы.

– Отдыхайте, – сказал я льстиво и вместе с тем важно, как надлежит главному лейб-медику, – отдыхайте, Лександр Сергеич!.. А мы тут пока решим, как всё это сделать для вас, нашего гения, со всеми удобствами и приятностями.

За моей спиной начали поспешно выходить из комнаты, я поклонился и тоже повернулся к двери.

Закрывая за собой, успел увидеть, как Пушкин снова поднялся из-за стола и в нетерпении двинулся в направлении к кабинету.

Вся группа толпится в сенях, двери узкие и низкие, выходили по одному, я успел подумать с некоторой виноватостью, что главное у человека – его дело.

Дело Пушкина – стихи, а они у него прекрасные, просто гениальные. Он же не только поэт, но и практически создатель общероссийского языка. Но воскрешаем не его стихи, они и так бессмертны, а человека, а им Пушкин был довольно дрянным, склочным и неуживчивым.

Два десятка вызовов на дуэль, большинство из которых удалось уладить друзьям-посредникам, желчный и нетерпимый характер, заносчивость, завышенные требования к обществу, оскорбительное обращение даже с друзьями, что смиренно терпели выходки гения.

В сенях все помалкивали, но уже на крыльце Казуальник, слушая мои доступные для других мысли, сказал шёпотом:

– Ты чего?.. Нам плевать на его чванство, не в свою же компанию принимаем?.. Воскресили, теперь пусть живёт себе.

– Как? – прервал я. – В нашем мире?..

– Ну…

– Не нукай, – сказал я с несвойственным себе раздражением, – ещё не запряг. Ему подай сотню крепостных, не хочешь к нему псарем или конюхом?.. А он пороть тебя будет в конце каждой недели и приговаривать: «Помни день субботний!»

Казуальник не нашёлся чем парировать с ходу, а Гавгамел сказал с неудовольствием:

– Ну эту ерунду обсудим. И решим. Трудно, что ли? Да с нашими возможностями!.. Наделаем ему крепостных, он не отличит! Даже мы не отличим.

– А как же права виртуальных персонажей?

Он остановился, все собрались в кучку, Пушкин если и увидит нас в окно, то решит, что лейб-медики советуются насчет его драгоценнейшего здоровья, какие ещё у нас могут быть заботы, как не рачительствовать о нем, лучшем поэте и вообще лучшем во всей России?

Гавгамел оглянулся на здание, такое неряшливое для нас, поморщился, это было так, словно в недрах каменного лица произошло лёгкое землетрясение.

– Попробуем обойти, – рыкнул он недовольно. – У нас исключительный случай! Не для себя, для Пушкина стараемся. А Пушкин – это же наше всё?

Тартарин сказал ехидно:

– Но и для себя тоже. Ну на хрена воскресили именно его? Надо бы для начала кого-то из его крестьян. Никаких претензий, чванства! Жили бы и радовались. А тут столько заносчивости.

Ламмер сказал деловито:

– И вообще, что с ним дальше? Мы так были зациклены на самом воскрешении, что не подумали, а что потом, а что потом…

Помолчали, Тартарин сказал неожиданно:

– Распылим, сделаем другого. Без амбиций. Че такова?

Все молчали ошарашенно, Ламмер вскрикнул тонким голосом, весь взъерошенный и потрясенный до глубин своих изящных туфлей в стиле эпохи поздних Луев:

– Что за дурацкие шуточки!.. Это же человек!.. И не просто человек, тех можно, а сам Пушкин! Это другое!

Гавгамел сдвинул глыбами плеч, похожими на головы откормленных моржей, прикрытых тканью рубашки.

– Ну и что? А мы сами точно человеки, а не цифровые копии? Другого сделаем, только и делов!..

Ламмер задохнулся в великом возмущении, даже лицо пошло пятнами, а Казуальник с сожалением покачал головой.

– Не весьма в гуманном русле. Мобов уже нельзя, а Пушкина можно?..

– Насчет Пушкиных нет законодательства, – громыхнул Гавгамел, голос звучал с той мощью, с какой в старину ораторы зажигали и переубеждали массы электората. – Значит, можно.

Тартарин поддакнул с непроницаемым видом:

– Да и какое законодательство? Мы же сами лепим законы!.. Вот введем подзаконный акт, что мобов нельзя, а Пушкиных можно, и у всех законопослушных будет совесть чиста, как жопы у нерождённых младенцев!

Я прервал:

– Стоп-стоп. Мы только что вышли от Пушкина!.. Свершилась наша величайшая мечта, двухсотлетний замысел, а мы снова в каких-то теоретических мерехлюндиях. Надо думать, как его устроить в нашей жизни!

Гавгамел посопел, брови разрослись и нависли над пещерами, куда в обеспокоенности начали втягиваться глаза, лицо потемнело, как грозовая туча с градом.

– Взгляни, – сказал он могучим голосом, – вот оживим всех Платонов и быстрых разумом Невтонов! Можно полюбоваться ими и погордиться собой, верно? Но на самом деле, если по правде, то не Ньютоны и Платоны, а их точные копии! А сами Ньютон и Платон как умерли, так и умерли. Мы просто не желаем это признать! Что, если исходить из этого факта?

Я поморщился, все избегаем сложностей, только Гавгамел как будто нарочито их отыскивает.

– Во времена Фёдорова, – сказал я недовольным голосом, – ещё не было цифровизации. Возможно, согласился бы с нашим вариантом. И вообще… если рассуждать приземлённо, нам не все равно, если копии абсолютные?

Он взглянул в упор злыми глазами.

– А надо приземлённо? Хотя да, мы уже эти… которых раньше сторонились. Но я всё-таки ещё не прячусь под стельку сапог. Понимаю, вам всем, конечно, по фигу, если склею ласты, а взамен меня будет точная копия, но мне вот как-то не всё равно. Я умру, исчезну, а будет ходить и даже лупать скалу моя копия, что всё-таки не я… А меня нынешнего не будет. А это жутко и безнадёжно.

Я сказал с настойчивостью, которую не испытывал:

– Да ты это будешь, ты!.. Вся информация о тебе уже сейчас распылена по вселенной в миллионах копий!.. Даже о тебе будущем! Собрать и восстановить для сингуляров – раз плюнуть!.. Здесь склеишь ласты – и тут же очнёшься через какие-то миллион лет таким же точно неумытым лупальщиком скал!

Он покачал головой, подумал, остальные молчат, либо обдумывают ситуацию, либо удалённо играют в созданными ими мирах.

– Это для вас, – проговорил он медленно, – буду я, а на самом деле буду сдохнутый, и меня вообще не станет!.. А здесь неотличимый клон. Не-е-ет, что-то в этом не то, дружище. Для общества всё равно, если какую-то единицу заменят такой же точно, или даже все, но мы не доски в заборе! У нас не только интеллект, но и что-то особенное…

Я промолчал, это «особенное» тоже из таких же атомов или кварков, теперь всё собрать легко, но в его словах, даже за ними, очень тревожащее. Пусть даже это «особенное» не само расположение кварков и бозонов, это скопировать просто, а на порядок более сложные импульсы между ними, но и те нетрудно заидентичить до абсолютности.

– Давайте, – попросил я дрогнувшим голосом, – оставим эту тему… Слишком уже тягостная и пугающая. Просто не хочу о ней думать, а то взвою. Мы же сейчас фактически бессмертные?

Казуальник ожил, сказал с гордостью в голосе:

– С неограниченной продолжительностью жизни! Хотя, конечно, это никакое не бессмертие, но почти, почти.

– Да ладно, – сказал я как можно успокаивающе, – что нам теперь может грозить?.. Астероид сингуляры распылят ещё в космосе, а до угасания Солнца шесть миллиардов лет…

Казуальник улыбнулся сияюще, исчез так беззвучно, словно вместо него была цифровая аватара, а Гавгамел буркнул:

– Всего-то шесть миллиардов. А потом?

– Не бери в голову, – сказал я. – Иди лупи скалу.

Он почесал голову, пробормотал:

– Хотя Солнце теперь вряд ли погаснет. Не дадут. Ладно, бывай!

По взмахну его руки в пространстве прорезалась щель, я успел увидеть красный и грохочущий мир молодой планеты, пахнуло жаром и гарью, но Гавгамел быстро протиснулся на ту сторону, края щели тут же схлопнулись с такой силой, что под ногами дрогнула почва.

Я огляделся, все ушли ещё раньше, даже в незримости никого, под ложечкой тянущее предчувствие, что на следующую встречу явится народу ещё меньше.

Мелькнула мысль о Ванде, хорошее имя подобрала, есть в ней нечто удивительное, хотя я даже не пытался её прощупывать, как въедливый Казуальник.

Сердце дрогнуло, остро восхотелось увидеться, однако не оставила контакта, теперь если только захочет сама…

По дороге к дому прошёл через небольшой парк, просматривается насквозь, но там прямо на траве кафешка под открытым небом, уютно настолько, что захотелось тоже присесть за столик и заказать незримому джину мороженое или шипучий квас. Нет, лучше мороженое. Пломбир или вафельное в стаканчике с шоколадной крошкой…

За ближайшим столиком милая молодая женщина с приятным меццо-сопрано, щебечет с подругой, копия не то Мерилин Монро, не то Клеопатры, кто их разберет, у обеих и фигурки точёные, и сиськи на месте, но, на мой консервативный взгляд, эта иссиня-чёрная щетина на щеках и подбородках несколько портит чистые розовые мордочки.

Старомоден я, что-то внутри противится таким вывертам, хотя, понимаю, в нашем прекрасном и ароматном мире иногда хочется и говна нюхнуть.

Обе покосились на меня, но уловили, что не в моём вкусе, снова защебетали о своем, вечно женском, ибо весь мир, как известно, создавался для них, женщин, а первый самец послужил только материалом.

За моей спиной раздался весёлый голос:

– После трудов праведных?

Сердце моё ликующе подпрыгнуло, а душа взлетела до небес и растопырила крылья, не то белоснежные, не то кажанистые.

– Привет, – сказал я и торопливо обернулся. – Как я рад тебе, Ванда, кто бы подумал…

В двух шагах в пространстве возникло свечение, я нечётко увидел женское лицо.

– Ого!.. – произнесла она. – Словно давно ждешь!

– Вечность, – ответил я.

Глава 10

Ванда вышла из пространства, как Афродита из раковины, но целомудренно в плотно прилегающем платье из чего-то старинного, то ли шёлк, то ли вообще лен.

Лицо её безмятежно, но что-то подсказало, что и она тоже после трудов праведных, хотя не могу предположить, чем занимается, сейчас в мире ГИИ все только отдыхают, а потом отдыхают после отдыхания.

– Что будешь пить? – спросил я. – Смотри, тут неплохо.

– И даже поем, – ответила она с весёлым вызовом. – Что-то проголодалась, полдня в беготне… Заплатишь за женщину?

– Чем угодно, – заверил я. – Хоть жизнью.

Она улыбнулась.

– Да, это теперь самая ценная валюта, ценность её растет.

– Бесценная, – уточнил я.

Она улыбнулась, я указал взглядом на свободный столик. Она кивнула и послушно шагнула к ближайшему стулу, но я успел отодвинуть, она подошла к столу, и я придвинул, только тогда сел сам.

Сердце моё подпрыгнуло в детском ликовании, когда она поблагодарила сияющей улыбкой, словно тоже помнит этот ритуал или знает о нем.

Незримые руки, управляющие глобальным искусственным интеллектом, быстро вынули из воздуха две фарфоровые тарелки с мелко порубленным жареным мясом и гречневой кашей, раньше это казалось чудом, хотя умом понимали, что всё делается из окружающего нас воздуха, всего лишь перестраивая атомы в другую структуру.

Вилки возникли рядом с опустившимися на столешницу тарелками, а на отдельных блюдцах – вкусно пахнущие ломти хлеба, аккуратно поджаренные, только что из тостера.

Она мило улыбнулась, глаза засияли, как две утренние звезды.

– Ой, как здорово!.. Как в детстве у бабушки в деревне!

– Застала? – поинтересовался я.

Она кивнула, осторожно взяла вилку.

– Да. В городе у нас уже перешли на синтетику, тоже вкусно, но у бабушки долго оставалось по старинке…

Я взял горячий ломтик хлеба, аромат помню с детства, хотя, конечно, сейчас всё синтетика, но отличить от натурального невозможно, как бы мы себя и друг друга не уверяли, что в те времена еда всё равно оставалась лучше.

– Вот так и живём, – сообщил я. – И кашу такую лопали… Кто в детстве, а кто и почти до старости.

Она умело зачерпывала вилкой, не рассыпая ни крупинки, гречка зёрнышко к зёрнышку, ядрёная, я смотрел с удовольствием, как все мы смотрим, когда подобранный на улице котенок хорошо ест из блюдечка.

– Очень вкусно, – произнесла она с набитым ртом, – значит, живёте вот так? Всё время лопаете?

Я хотел было возразить на автомате, в моё время было стыдно признаваться перед женщиной в безделье, существовало даже такое презрительное прозвище «тунеядец», к их носителям применялось не только общественное осуждение, но даже в какой-то период уголовное. Потом это сочли перегибом сознательности, не все могут быть правильными, для человека нужно оставить и улицу красных фонарей, казино и адюльтер, а уж право на безделье стало основным правом, как только быстрыми темпами пошла развиваться автоматизация.

– А что ещё? – спросил я с некоторым стыдом. – Когда-то в мое время считалось, что как только всё производство автоматизируется, оставшиеся без работы таксисты, слесари и грузчики уйдут в творчество, начнут играть на скрипках, рисовать картины, писать стихи… Сейчас даже вспомнить смешно! А говорили такие авторитетные личности…

Она улыбнулась, молча доскребла остатки каши, потом взяла тарелку в обе руки и слизнула последние крупинки розовым язычком.

– Очень вкусно, – сообщила весело. Щёчки порозовели, а голос прозвучал задорно. – Везет вам!.. Не побаиваетесь… переесть сладкого?

– Уже переели, – сообщил я мрачно. – Когда всё хорошо, это нехорошо.

– Чё, правда?

– Представь себе, – буркнул я. Показалось, что ёрничает, слишком уж беззаботно спросила. – А ты как?

– Я что, – ответила она так же беспечно, – это у вас интереснее. Важным делом занимаетесь!.. Наверное, другие завидуют?

Я сдвинул плечами.

– Не знаю. Мир дефрагментировался, всё в осколках. У нас своя группа, у других свои, остальные вообще поодиночке. Каждый творит свой мир, в нем и кукует. Да ты знаешь…

Она посерьёзнела, кивнула.

– Знаю. Но вы не они, вы трудитесь и творите. Воскрешение предков… это же эпохально!..

Я сказал с тоской:

– Да, но… как с проблемой реабилитации?.. Все больше голосов за то, чтобы поселить того же Пушкина в цифровом мире. Но это не жизнь в прежнем понимании, а условность… Ну Пушкина ладно, не жалко, а моих родителей в цифровую условность как-то не совсем.

Она спросила с интересом:

– А почему другие за виртуальный мир?

– Условность, – ответил я нехотя. – Мы вроде бы все в ней. Со дня рождения. Миры творили ещё безымянные сочинители мифов и сказок, Гомер и Гесиод, а Гуттенберг просто поставил это дело на широкую ногу. Дальше кино, жвачники, баймы… Мы всегда с охотой прятались в придуманные миры… Потому есть мнение, что предки будут счастливы. Обеспечим. Ну как сумеем.

– А ты?

Я ответил нехотя:

– Пушкина я готов поселить в виртуальном мире, не заметит разницы, но своих родителей хотелось бы без обмана.

Она засмеялась снова весело и беспечно:

– Какой ты гибкий!.. Вижу добротные взгляды на православную консервативность. Так называлась?..

Я сделал ещё по чашке кофе, на этот раз покрепче, нам всё равно не повредит любая крутость, зато аромат и вкус ощутится получше.

Не чинясь, она тут же взяла свою, сделала большой глоток. Я ощутил холодок в груди, кофе нарочито сделал почти кипятком, но, увлечённая разговором, даже не моргнула глазом.

– Просто не любим перемен, – ответил я осторожно, – которых не понимаем. Конечно, можно принять лемму, что всё новое лучше старого, тогда конфликта ноль, но в нашей памяти много и такого, когда новое ввергало в беду.

– Верно, – согласилась она, – однако хорошего намного больше. Иначе бы так и не вышли из пещер. Но, конечно, одни выходили раньше, другие позже.

– А кто-то вообще не выходил, – добавил я. – А у вышедших рождались дети, которые пещер не видели. Наверное, я из тех, кто так и остался во тьме?

Она сказала рассудительно:

– В пещере должна оставаться часть племени на тот случай, если вышедшие погибнут. Так что всё правильно!..

Я пробормотал:

– Но песни поют о тех, кто вышел. Даже о тех, кто погиб. Так что человеку не совсем то приятно, что нужно эволюции и сохранению вида. Но что-то совсем о серьёзном, а мы всё-таки самец и самка?

Она мило улыбнулась, в глазах весёлые смешинки.

– Но такое напоминание скорее действует с обратным эффектом. Ни ты, ни я сейчас не чувствуем себя самцом и самкой?

– Да, – признался я. – Это удивляет и… тревожит.

– Не в духе вашего замкнутого общества? – спросила она мягко. – Где еда, секс и виртуальные игры?

Я прямо взглянул ей в глаза.

– По мне это видно?

Улыбка испарилась с её лица, а голос прозвучал сочувствующе:

– У тебя ничего этого нет. А что взамен?

– Ничего, – ответил я. – Какая-то непонятная тоска. Раньше хоть могли страстно ждать будущее, где всё будет прекрасно, а сейчас вот по уши в этом прекрасном. И дальше ничего, только это прекрасное без конца.

Она поставила чашку на стол, взгляд её стал глубже, а голос мягче:

– Сейчас у вашего общества наконец-то важная работа. Сделайте её. И все почувствуете себя лучше.

Я спросил безнадежно:

– Уходишь?

– Нужно, – ответила она.

Ни портала, ни щели в пространстве, просто исчезла, и как я ни старался уловить этот момент, по эффекту перехода многое можно понять, но ни одна молекула воздуха не сдвинулась, а её уже нет, словно и не появлялась.

Некоторое время я сидел молча и бездумно, только проигрывал разговор заново, затем в мозгу прозвучал тихий голос Гавгамела: «У тебя все в порядке?.. Ты у меня красным замигал».

– Деревня, – буркнул я. – Всё ещё допотопная сигнализация?.. Мы все не в порядке, Гавгамел.

Он сказал громче и с угрозой:

– Ты эти мысли брось! Сам знаешь, к чему ведут. Сейчас буду.

Послезнее слово ещё звучало в моей голове, когда он вышел из огненного портала прямо перед столиком. Пышущие жаром края металлической щели схлопнулись, портал исчез, оставив на полу быстро застывающие капли тёмных шариков из железа и кремния.

Он быстро сел на тот же стул, где сидела Ванда, и, наклонившись, требовательно всмотрелся в моё лицо.

– Что тебя тряхнуло?

Я ответил с тоской:

– Да так… ненавижу этот странный мир… Всё не так, всё не так… Начинаю чувствовать, что меня вообще нет.

Он спросил быстро:

– Энпээс?

Я ответил вяло:

– Даже не энпээс. Те всё-таки есть, хоть и не настоящие.

– Тогда что ты? – спросил он. – Тебя видим, ты чего? Могу в ухо дать, почувствуешь грубую реальность.

Я покосился на его огромные кулаки.

– Ощущения можно вписать любые. Даже не вписать, а… ну сами склеились, как нити дээнка под напором космогенных или квантовых флюктуаций.

Он сказал с нажимом:

– Ты эти мысли брось!.. Хотя такая умная дурь не только тебя посещает, Коля Василенко вообще самоубился, чтобы проверить… А ещё Вакула совсем недавно, ты вообще горевал…

Я пробормотал:

– Так его ж воскресили?

– Шесть раз, – подтвердил он, – но всё равно нашёл как. Человек всё может, если восхочет! Больше его никто и нигде. Топчет где-то неведомые дороги или нет его вообще, не знаем. Но проверять не стоит. У нас же всё, о чем мечтали!

Я пробормотал:

– Человек всем недоволен. Сперва ликует, потом привыкает, а затем и вообще… но мы – не они! Мы счастливы. За это предки боролись и умирали на баррикадах и ещё где-то. За счастливую жизнь и всегда накрытый стол, так, чтобы столешница ломилась!

Но сам ощутил, что голос прозвучал угрюмо. Ещё без сарказма, но он где-то близко, хотя все мы постоянно уверяем себя, что вот она наконец-то счастливейшая жизнь, мечта всего человечества.

Голос незримой официантки прощебетал над ухом:

– У нас новое фирменное блюдо! Желаете отведать?

Гавгамел отмахнулся.

– Спасибо, нет.

– А вам? – спросила она меня.

Я буркнул:

– Иди в жопу. Да не так, я фигурально!.. Что у вас тут за шуточки… Не до жратвы, мир рушится. В смысле, мой внутренний – это вселенная, а всё остальное гори пропадом.

– Ого, – сказал Гавгамел с интересом, – если так наш невозмутимый шеф заговорил… В самом деле в Датском королевстве назрели перемены! Но их, увы, не будет. Поезд ушёл. Кто не успел, тот опездол.

– Брось, – сказал я, – всегда есть надежда.

– На что?

– Что как-то само, – ответил я невесело, – звёзды в небо сойдутся, курица прокукарекает, коза закричит нечеловеческим голосом…

Он хмыкнул, сказал уже другим тоном:

– Кстати, Южанин знаешь что сотворил?

– Что?

Он сказал с удовольствием:

– Я от этой туши не ждал такой прыти!.. Он вчера тайком, не говоря нам ни слова, воскресил отца и мать. Они чуть-чуть не дотянули до наступления эры бессмертия. В общем, поселил их в отдельных квартирах, но поблизости, были в свободных отношениях, а сейчас вот готовится воскресить бабушку и дедушку. Уже сказал, что поселит вместе, всегда были неразлучны.

– И только тебе рассказал, – отметил я. – Почему-то все доверяют такому лупателю, хотя не знаю, чего вдруг.

– Он уже создал им домик, – сообщил он с удовольствием, – большой участок под сад, всё как было в то старое доброе время, только позаботился, чтобы урожай в огороде всегда был на высоте, никаких вредителей, и сами чтоб оставались здоровыми и не болели.

– А это точно они, – уточнил я, – а не цифровые копии?

Он хмыкнул, посмотрел со снисходительным интересом, как гора на мышь.

– Да мы и сами не уверены, не в виртуальном ли мире. Это ты у нас незыблем, как Эверест. Его родителям хорошо, счастливы. И бабушка с дедушкой тоже будут. А он скачет, как молодой гиппопотам, довольный, что стадо сытых слонов!

Я пробормотал в великом сомнении:

– Ну не знаю… Мне такое воскрешение кажется не совсем…

– Правильным?

– Полноценным, – уточнил я. – Копии есть копии. Сколько ни сделай моих копий, все равно копии, пусть у них все идентично до последнего атома.

Он фыркнул:

– Кто заметит разницу?

– Никто, – согласился я. – Но если я умру, то воскресят не меня, а мое подобие, как ты сам сказал.

Он вздохнул.

– Такие мысли посещали и мою мудрую голову, но академики утверждают, что если собрать всю-всю информацию о человеке, рассеянную по вселенной, то это и будет точное воскрешение!.. И ты в той копии ощутишь, что это ты!..

Я подумал, сказал всё ещё в сомнении:

– Любая копия будет считать, что она – это я. Но если склею ласты, то меня уже точно не будет. А копии есть копии, пусть и точные. Ладно, уже вижу, с Пушкиным поторопились… Не думали, что на самом деле всё сложнее, хотя уже не мальчики, битые жизнью и её выкрутасами.

Он буркнул:

– Но с Пушкиным как-то надо… довести до конца.

– Доведём, – пообещал я. – Как-то. И до какого-то.

Глава 11

Пространство с натужным треском раздвинулось, через щель к нам протиснулся Тартарин, громко и жизнерадостно напевая:

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…

Гавгамел взглянул на него с неодобрением.

– Чего это он?

Я предположил:

– Наверно, Санта Клаусом себя вообразил, хотя сам ещё тот олень. Из косплеев не вылезает.

Гавгамел поморщился, косплеи не одобряем, хотя, конечно, иногда опускаемся до виртуальных игрищ, все мы люди, то есть обезьяны, но помалкиваем, моветон есть моветон, о кухне в приличном обществе не говорят, тем более о потребностях ниже пояса.

– Что решили? – спросил Тартарин приподнято.

Гавгамел взглянул исподлобья.

– А что, есть сложности?

Тартарин бесстыдно улыбнулся.

– Конечно. И сами знаете. Что это мы все делаем вид, что не вляпались?.. И никто не знает, как выбираться?.. Или придумали что-то?

– Придумаем, – пообещал я. – При наших нынешних возможностях!

Тартарин ухмыльнулся, сказал ехидно:

– Тогда чего такой унылый? А-а-а, сегодня тебя снова видели с женщиной! Она что, не дропнула?

Гавгамел сказал с сочувствием:

– Главное, самого не разлутила.

– Да, – согласился Тартарин. – сейчас среди них вампа на вампе. Сразу и не подумаешь, с виду такие невинные.

Гавгамел заметил сумрачно:

– Как раз с виду невинных и остерегаюсь.

– А я вообще всех остерегаюсь, – сказал Тартарин честно. – Что смотрите? Быть премудрым пескарём весьма осмотрительно и политически оправданно. Я, кстати, старше любого из вас. Может быть, даже вместе взятых. А все почему? Мудрый потому что!

– Даже премудрый, – согласился Гавгамел, явно старался говорить уважительно, но голос прозвучал с печалью. – Совсем-совсем премудрый. Убивать пора.

– Мы теперь неубиваемы, – напомнил Тартарин.

На лицо Гавгамела набежала тень, Я просто смолчал, но у обоих их мысли четко написаны на лицах крупными буквами. Человек неубиваем, верно, но всё ещё самоубиваем, это законное и священное право человека всё-таки мы у себя отнять почему-то не рискнули.

Из пространства, как из густого тумана, выдвинулся абсолютно бесшумно край роскошного дивана, в руке Южанина коричневая лапа крупной птицы с потёками соуса, пахнуло жареным мясом, но он торопливо отправил в широко распахнувшуюся пасть и сказал сдавленным голосом:

– Драсте вам!

Диван послушно опустился, на Южанина почти все посмотрели с неодобрением, словно на прием к президенту явился в джинсах и кроссовках, а он бесстыдно улыбнулся всем, довольный и благодушный, как большой кабан, отыскавший могучий дуб с россыпью крупных желудей вокруг ствола.

– Все ли здоровы, родичи гарбузовы? – спросил он. – Кстати, об Ане Межелайтис… Что-то я давно не видел в наших нестройных рядах Яфета… Тогда появился, но как-то исчез, словно растушевался…

– Ищи в виртуале, – заявил Тартарин. – Плечом к плечу с Молотом отбивает Париж от почти захвативших его мусульман.

Южанин сказал с неодобрительным вздохом:

– Что за кайф в драках?.. У меня тоже косплеи, но как-то без этих буржуйских непотребств. Только приятные сердцу.

– Сердцу? – переспросил Гавгамел. – Что ты называешь сердцем?

Все заулыбались, Южанин называет косплеями свои лукулловы и валтасаровы пиры, плюс оргии с цифровыми Манон Леско и рубенсовскими толстомясыми гуриями.

Единственный из нас, кто всё ещё не наелся этими простенькими удовольствиями. Но когда их столько, начинаешь понимать Дон Жуана, тот каждую женщину добивался месяцами, пуская в ход всё очарование, лесть, хитрости, уловки, и все только для того, чтобы раздвинула ноги.

Хотя нет, всё равно не понимаю. На что человек жизнь тратил? А мог бы, скажем, в математике… Или в мореплавании, тоже нужное было дело, а так просто бабник или, аккуратно подбирая синонимы, вагинострадатель.

Я быстро окинул фёдоровцев взглядом, всех лица серьёзные, задумчивые, даже сейчас какой-то частью мозга в виртуальных мирах, где то ли грабят, то ли насилуют, вряд ли хоть один ищет новые решения в математике.

Гавгамел в нетерпении огляделся.

– Все?

– Не все, – ответил Южанин, – а как у нас обычно. Кто-то забыл, кто-то время и день перепутал, а есть такие, кто решил не поднимать жопу с дивана.

– Ты-то вон с ним не расстаёшься, – ответил Гавгамел. – Сознательный гражданин, хоть и толстый. А остальным недостаёт коммунистической убежденности, что наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!.. Шеф?

Я сказал нехотя:

– Хватит ждунничать. Двинемся к нашему солнцу русской словесности, хотя многим уже расхотелось, как вижу. Нас мало, но мы всё ещё в тельняшках, что обызывает.

Тартарин пошёл рядом со мной, старательно ступая в ногу, спросил тихонько:

– А как насчет того, что Пушкина воскресят и другие?.. Как-то нехорошо, если несколько Пушкиных на квадратный километр.

Я ответил нехотя:

– Законодательство не успевает. Там такие же проворные, как и мы. Нам только черепах сторожить, да и те разбегутся. Какое-то время будут сотни Пушкиных, тысячи Мерилин Монро, пара миллионов Клеопетр… Потом утрясется.

– Клеопатр, – поправил Южанин, – Была такая египетская царевна… Я бы её взял на диван!.. Если не слишком толстая.

– Царица, – поправил Гавгамел. – По слухам, даже Нефертити перенефертитит, но, думаю, народ разочаруется, когда увидит. Даже раньше, чем это дело устаканят в правовое русло.

Южанин сказал со вздохом:

– Тоже так думаю. Ничего в наших предках интересного не найдём, но воскресить надо, Фёдоров прав, это наш долг. Мы им обязаны своими жизнями. Не дожили, но дали ростки, что дотянулись до нашего времени.

Южанин, вконец разленившись, так и не встал с послушно плывущего рядом с нами дивана, вынул из воздуха банку с пивом, отхлебнул и сказал подобревшим голосом:

– А всё-таки это счастье, время наконец-то наше… Помните, мы в те времена перетирали, что когда-то да наступит час, когда снова увидим родителей… Кто бы подумал, что именно воскрешать именно нам!

Тартарин сказал хамским тоном:

– Я вообще-то не отказался бы, чтобы кто-то другой всё уладил. Я бы только пальчиком указывал.

Южанин спросил:

– А мы что делаем?

Тартарин ухмыльнулся с плохо скрываемым сарказмом.

– Мы в самом деле что-то делаем?

Я остановил спор, что, как обычно, грозит уйти в сторону, а потом перерасти в пустой треп ни о чём:

– Стоп-стоп!.. Тартарин, ты был на связи с Пушкиным?

Тартарин гадко хихикнул.

– Да, в качестве дежурного по роте пообщался. Как лекарь!.. Сейчас ещё спит, он же барин, но когда проснулся, вельми изумился, что к нему дворовых девок не пустили для растления. Я нижепоклонно заверил, что уже завтра допустим, для нас главное – здоровье любимого императором поэта, а так необходимые для творчества плотские утехи идут следующим пунктом или даже параграфом мелким шрифтом, как бы петитом.

– Девок делай эпохных, – напомнил Гавгамел – а то от нынешних сам застрелится. Вон у нас шеф уже сам не свой, о женщине думает, представляете?

– Я другое представляю, – возгласил Южанин с дивана, – как мы ему всё устроим? Я имею в виду Санкт-Питерсбурх с императором, улицы с извозчиками, мамзелей и цыган с медведями?.. Нельзя его сразу в наш мир?..

Гавгамел сел с ним рядом, Южанин поспешно сдвинулся от этой горы плотного, как камень, мяса и железобетонных костей.

– Нельзя, – сказал он. – Уже все видим, что поспешили. Так что надо как-то выпутываться. Мы с Тартарином уже сгипоталамились на этот счет. Я займусь Петербургом, а он создаст обстановку. Будет подстраиваться по мере развития и углубливания нашего пациента в окружающий мир. Но вдвоём не потянем, помощь бы не помешала, как говорят гномы.

Южанин пробормотал:

– Цифровик я неважный, но воображение у меня как у сумасшедшего поэта. Так что я в деле. Думаю, за сутки управимся.

– Я прослежу за Пушкиным, – пообещал Ламмер, – лекари, дескать, велят сегодня ещё не покидать дом, а завтра можно хоть в Петербург. Или лучше на послезавтра?.. Тогда не спешили…

– Как и сейчас, – подтвердил Гавгамел мрачно, – шеф?

Я встрепенулся, сказал быстро:

– Ламмер отвечает за Пушкина, а вы двое организовываете команду по созданию виртуального Петербурга!

– Да он уже есть, – сообщил Южанин, – мы только приспособим его, чтобы наше светило чувствовало себя там как рыба в воде.

Лица соратников посветлели, словно на них упал луч солнца. Я со стыдом ощутил, что и у меня полегчало, никто не любит проигрывать, а Южанин с Тартариным как бы отодвигают нас от проигрыша, принимая груз на свои плечи.

– Добро, – сказал я. – Так и решим. Все «за»?.. Вот и хорошо, хотя это, конечно, нехорошо, но это значит, что мы в реале.

– Когда всё хорошо, – подтвердил Гавгамел, – то вроде и всё мимо. В говно вступать нужно для эволюционного процесса и гормонального равновесия.

– Что мы сейчас и сделали, – согласился Тартарин. – Уже вижу, почти все приходят к такой бездонной мысли, вон как лбы морщат… Да, это жёстко, но раз уж вляпались, давайте отправим в виртуальный, где и Петербург с Его Императорским Величеством, и цыгане с медведями, и все прочие знакомые удовольствия. Шеф?

Я сказал неохотно:

– Это жёстко, но в самом деле он не отличит наш виртуал от реала, будет счастлив. А это главное, чтобы человек был счастлив. Человек создан для счастья, как… что там дальше?

– Как рыба для полёта, – подсказал Тартарин.

Южанин посмотрел на меня с сочувствием, даже в голосе прозвучало нечто вроде сострадания:

– Да, мы же счастливы?.. Давайте потрудимся над виртуальным Петербургом. Лучше самим, не доверяю этому продвинутому ИИ в таком деле!

– Я тоже, – поддержал Тартарин. – А то такого наворотит!

Не люблю, когда вот так смотрят с ожиданием, но пересилил желание спрятаться в скорлупку, ну что это со мной, сказал как можно увереннее, но так, чтобы прозвучало буднично и с рабочей ноткой:

– Работаем!.. Все. Мы всё-таки коллектив?

Глава 12

День прошел в самом деле в таком напряге, какого давно не испытывали. Чувствуется, все хотят поскорее избавиться от результата не совсем удачной попытки воскрешения. Считалось же, что вся трудность будет в самом процессе, кто же мог подумать, что проблемы начнутся потом?

А ночью, витая в своих мирах, которые настроил и время от времени посещаю во сне, я услышал Голос. Сказал бы даже Глас, но всё-таки голос, даже не тот, что повелевает с небес, а просто невесть откуда пришло тихое сообщение чуть ли не шёпотом. Дескать, удалось достичь ретроказуальности, а это значит, можно воскрешать уже настоящих людей. Точнее, не воскрешать, а забирать живыми за секунду до смерти, чтобы не нарушать ход событий.

Сообщение бесстрастным голосом, полностью лишенное эмоций, тихой голос, никаких эффектов, сингуляры не опускаются до такой пошлости. Да и не сами сказали, а по их указанию наблюдающий за нами ГИИ, это понятно.

Проснулся я с усиленно стучащим сердцем. Вот она, подлинная ретроказуальность, её раньше высокопарно называли путешествиями во времени, но вообще-то ретроказуальность намного больше, чем просто побывать в далеком прошлом и что-то там поправить. Сейчас можно, значит, не только подсматривать через хроноскопы, как жили предки, но и воздействовать, даже переносить их в нашу эпоху!

У сингуляров новый технологический прорыв, а для нас это значит, что в деле воскрешения отпадает необходимость в цифровых копиях. Теперь за пару секунд до смерти заменяют умирающего точной копией, а самого перебрасывают через время и пространство к нам.

Это хитро называется ретроказуальностью, что это, я не понял, но снимется главное возражение против воскрешения предков. Не копию создаём, а именно того человека перебрасываем в наше время, сохраняя непрерывность его сознания.

– Благодарю, – пробурчал я вслух, хотя ГИИ мои благодарности пофигу, делает то, что велено сингулярами, своих чувств у него нет, как и продвинутого интеллекта, несмотря на название. – Что ж, последний гвоздь в крышку соснового гроба возражальщикам.

Вот только нам ещё хреновее. Воскрешённый с помощью цифровых технологий Пушкин всё-таки не совсем как бы реальный человек, в глубине своей психики мы расисты, хотя воспитание не позволяет это выказывать, а теперь из ретрокапсулы выйдет настоящий Пушкин с кровоточащей раной в животе.

– Гавгамел, – сказал я шепотом, – не спишь?.. Да, вижу, всё ещё лупаешь… Ну лупать тебе не перелупать, а у меня новости.

Он вдали опустил молот, грудь вздымается тяжело, картинку я составил по учащённому дыханию, а потом и увидел во всей красе, даже поёжился под одеялом при виде гейзеров огня и раскаленной почвы внизу, словно вся эта жуть в самом деле рядом с моей кроватью и даже под нею.

– Ну-ну?

– Не рычи, – сказал я. – С сегодняшнего дня можно не воскрешать из мертвых, а забирать живых!

Он сказал замедленно:

– Ого, это уже… Мир не перевернётся? Или как-то тайно выхватывают умирающего, а здесь уже можно дать все пряники…

– Угадал, – ответил я. – Разве сила не уму могила? Никогда бы не подумал, что и ты умный. Причинность не изменится, меры примут, ничто-ничто не нарушится.

Он буркнул:

– Всё равно тревожно.

– Мне тоже, – признался я. – Быстро они шагают!.. Я думал, звёзды будут ломать и перестраивать миллион лет, а они и наш мир меняют… Одна надежда, что сингуляры не могут оборзеть. У них же ИИ в каждой клетке тела.

– Если воровать умирающих, – сказал он с сомнением, – то надо замещать чучелами. Хоронить же кого-то надо, отпевать, на могилку цветочки… Чтоб как бы никакого вмешательства. Померли, похоронили, всё путём. И гумус чтоб соответствующий, со всеми бактериями в кишечнике, так что хоронить будут абсолютных клонов, пусть и неживых.

Я вскочил, позволил одежде моментально занять на себе свое место. Гавгамел испытующе смотрит, опустив молот, могучий, как античный бог, а я сказал бодро:

– Собираемся! Чую, на этот раз в самом деле надо объединить усилия. Если получится, это ж будет настоящий Пушкин!.. Хотя и наш настоящий, но этот будет самый доподлинный, с пулей в животе!..

Он буркнул:

– Неужели Аренд не вытащил? Впрочем, это неважно. Через две минуты буду. Оповести остальных.

– Я подключил их к нашему разговору, – сообщил я. – Похоже, это их разворошит!.. А то все будто мухи зимой.

Южанин просыпаться не стал, но и во сне новость принял живо и даже путано пустился в рассуждения, как это осуществить технически, зато Казуальник с готовностью сообщил, что сейчас прибудет, трезвый и блестящий, как штык легионера.

В нетерпении я даже нарушил своё же правило передвигаться «по-человечески», а просто прыгнул через стену и оказался на площади, оставив Дворец Воскрешений в ста метрах за спиной.

С интервалом в десяток секунд рядом возникли Гавгамел, от него пахнуло жаром, отдувающийся Южанин на своем неизменном диване, Тартарин и Ламмер.

Чуть позже из пространства вышел, высоко задирая ноги, словно перешагивая незримый для нас палисадник, Казуальник, сообщил мрачно:

– Остальных ждать не стоит. Говорят, зачем такая спешка? Нужно было предупредить заранее, составить план, обсудить…

Гавгамел рыкнул:

– Да мы и сами почти такие!.. Шеф?

– Быстро сингуляры шагают, – сказал я.

Ламмер сказал ликующе:

– Пушкина воскресим прямо во Дворце Воскрешений?..

– Почему Пушкина, – сказал Гавгамел, – есть кандидатуры…

Ламмер прервал:

– А чтобы реабилитироваться!.. Довести до конца. Кто сказал, что с Пушкиным облажались? Ничего подобного! Со второй попытки всё будет в ажуре!.. На этот раз он настоящий, никаких бесчинств и противоправных нарушений не допустим, как бы Гавгамел ни хрюкал, он поэзию не любит…

Гавгамел поморщился.

– Да хоть и Пушкина. Понимаю, у всех эта заноза, хочется выдернуть, чтоб не зудело. Но ретроказуальность в руках сингуляров, ребята. И нам не передадут и краешек.

– Свиньи, – сказал Тартарин со злостью. – Мы все равны!.. И нечего что-то захапывать только для себя. Неравенство в обществе – зло. И порок.

Ламмер с философским видом сдвинул плечами.

– Мир не меняется, Володя. Всегда были богатые и бедные, богатым было доступно то, что недоступно бедным. Теперь вот мы и сингуляры. Нам тоже всё доступно! Только – ха-ха! – для этого сперва нужно стать богатыми.

Казуальник сказал с великим отвращением:

– Нет уж, не для того мы… Всё человечество жило мечтой о счастье, а счастье – это жить в радость, в удовольствие, наслаждение. Как сказал великий Платон, счастье в современном гедонизме, а это великое достижение… Сингулярам оно недоступно.

– Счастье? – уточнил Ламмер ласково-коварным тоном.

– Гедонизм, – сказал Казуальник повышенным голосом. – Гедонизм – это богатство чувств!.. Сингулярам при всей их умности гедонизм может быть недоступен из-за недостатка понимания. А вот нам да!

– Южанин тебя поддержит, – сказал Тартарин. – Шеф?

Я кивнул в сторону Дворца Воскрешений.

– Сейчас всё решим. Думаю, процедура та же самая. Мы желаем получить настоящего Пушкина, а это значит, мы его получим. Искусственный интеллект предпочитает идти по проторенной, творческие выверты ему неведомы, к счастью…

Южанин всё-таки слез с дивана, довольный и счастливый, пошёл рядом, переваливаясь с боку на бок, как большая откормленная утка, сказал жирным голосом:

– Мои уже копаются в огороде!.. Не Пушкины, чай, я их без всяких церемоний и фанфаров… И деда буду воскрешать, и бабушку… Помню их, они меня любили. А как я их обожал, таких больших, тёплых и любящих!

– Похоронены или кремированы?

– На кладбище, – подтвердил Южанин. – Так что воскресить проще пареной репы, а вот с двоюродным дедом посложнее. Кремирован, а прах рассеян над полем Курской дуги, где воевал в молодости и был дважды ранен…

Тартарин сказал с видом знатока:

– Ретроказуальность в помощь. Будет как новенький!.. Казуальник уверяет, все будет путём! Кстати, где он?

Казуальник сказал сердито за нашими спинами:

– Свинтус грандиозус!

Тартарин продекламировал с пафосом:

– Отряд не заметил потерю бойца и «Яблочко» песню допел до конца!.. Как там дальше? Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят?

Я сказал сердито:

– Тьфу-тьфу на тебя. Не вангуй апокалипсисы. У нас всё ещё отряд достаточно… хотя уже не дивизия, но зато мы – это мы!

В молчании поднялись по широким мраморным ступенькам, те попытались было сдвинуться и услужливо понести нас наверх, но я мысленно прикрикнул, солиднее надо быть, не эскалатор, сейчас мы все випы, а высший класс в метро не спускается и по торговым центрам не ездиет.

Зал распахнулся широкий и торжественный, всё по Гоголю, у которого в центре Земли ещё одна Земля, но только больших размеров. Стены подобострастно отодвинулись, мраморный пол покрылся зелёной травой, а впереди выросло из молочного тумана приземистое здание, белое и полупрозрачное, как личинка муравья, потемнело, уже как его куколка, и застыло, реальное, из перестроенных атомов воздуха, всё-таки трудно привыкнуть, что, всего лишь перетасовывая атомы, можно получить всё, что угодно.

Тартарин весело хмыкнул, его всё ещё забавляет, когда вот, находясь во дворце, оказываемся хоть в лесу, хоть в имении Пушкина.

Южанин, напротив, поморщился, при всей беспечной лукулловости всё ещё по старинке осторожен, наверняка подумал, что и нас можно так же создавать и перестраивать, зная, как расположен каждый атом в наших телах.

– Вон там, – сказал Гавгамел и повел могучей дланью, как Юрий Долгорукий на памятнике, когда указывал где расположить Москву, – его усадьбу, а дальше псарню и конюшню…

Никто не напомнил, что дальше массивная каменная стена дворца, привыкли, что по нашему желанию отодвинется или вообще превратится в молекулы воздуха, ничего в мире не осталось незыблемого, кроме нас самих.

Внутри меня сжалось, как в давние времена, когда в досингулярные времена был простым смертным.

– Надеюсь, – едва выговорил я, – нас хватит. Один что-то упустит, другой подстрахует.

Тартарин заверил бодрым, как утренняя побудка, голосом:

– Дёрнем так, что выдернем к нам вместе с его тапочками!

– Да уж постараемся, – сказал Южанин непривычно суровым голосом, – сингуляры помогать не станут. Всё, что можем сами, оставляют нам.

– Мы готовы, – заверил Гавгамел, оглянулся на остальных, ему ответили кивками, смотрятся в самом деле решительными, на это раз уже в самом деле отсекли всякие споры, тех ли самых воскрешаем или же восстанавливаем клонов.

Казуальник первым выпрямился, закрыл глаза и сказал с чувством:

– Я готов!

– Вливаюсь, – ответил коротко Тартарин.

Гавгамел, Южанин и Ламмер не ответили, уже напряглись, как туго натянутые струны. Я ощутил, как из меня хлынуло нечто, что в старину назвали бы духовной мощью или как-то ещё высокопарно. Тело в самом деле слабеет, плата за желание совершить нечто крупное, выходящее за пределы того базового уровня, который обеспечен всем нам, доживших до бессмертия или, строго говоря, бесконечной продолжительности жизни.

Тяжелее всех пришлось Южанину, уже побледнел и осунулся, худеет на глазах, сибаритам и гедонистам труднее всех собрать волю в кулак и заставить себя сделать что-то не для себя любимого, а для общей цели. Но пока держится, хотя дышит сипло и с надрывом, круглое полное лицо, где ни морщинки, пошло складками, как морда у шарпея, остальные выглядят тоже так, словно бегут последнюю стометровку марафона…

Над головами раздался хлопок, в ста метрах возникла серая стена здания. Ясно, имение Пушкина, только с тыльной стороны, под ногами плиты из шероховатого родосского мрамора исчезли, уступив место зелёной траве, а та пошла от нас во все стороны, как круги по воде от брошенного в тихий пруд большого камня.

Медленно и величаво выступили из почвы и поднялись стены строений, я узнал амбар, сеновал и псарню, а дальше вроде бы конюшня, хижина кузнеца, колодец, забор из толстых веток, называется плетень, на кольях вверх дном глечики, рушники сохнут вдоль всего плетня, мы молодцы, и эту мелочь с бельём и полотенцами не забыли.

Казуальник прошептал в благоговении:

– Чую каждым нейроном… это же всё натуральное!

– Самый что ни есть реал, – подтвердил Южанин, отсапываясь. – Никакой цифровости и квантогэлгости.

Я промолчал, это Пушкина мы выдернем настоящего, а остальное всё равно создаём на месте, но и у меня чувство, что именно сейчас творим действительно нечто эпохальное.

Глава 13

Ламмер молча вытянул развернутые от себя ладони. От его ног с тихим шелестом начала вырастать из земли массивная стена из серых неопрятных камней с зелёным мхом между глыбами, рассыпалась и вмялась в землю, превращаясь в вымощенную булыжником аккуратную дорожку к главному зданию.

Тартарин одобрительно крякнул.

– А быстро эти плазменники!.. Только-только научились воскрешать, а через какие-то пару сраных недель ретроказуальность?.. Ни хрена себе ускорение технологий!

– Суперэкспонента, – ответил Казуальник, – Блин, что они со вселенной натворят? Пойдём?

Южанин дёрнулся в испуге.

– С ума сошёл?.. Отдохнем, поразмыслим над следующим шагом!

За его спиной возникло массивное кресло, придвинулось бесшумно, словно скользит по маслу, он со вздохом предельного облегчения опустился на сиденье и расплылся бесформенной массой, словно гигантская медуза.

По его вялому жесту под Казуальником появилось и деликатно стукнуло под колени ажурное, будто сплетенное из паутины и воздуха. Он невольно сел, кресло любой конструкции выдержит хоть танк, это Южанин предпочитает наглядную массивность, чтоб добротность и надёжность даже с виду, как и он сам считает, что слова «дородный» и «поправившийся» комплиментарны.

Под Ламмером кресло вычурное, эстет хренов, Южанин всем создает разное, учитывает вкусы и кондовость, что почти фриковость.

Я сел на свой пенек и сказал быстро:

– Сделаешь стол – придушу на месте!

Южанин расслабленно улыбнулся.

– Ладно-ладно, но за трапезой приходят самый умные мысли, как сказал Аристотель.

– Не бреши, – возразил Гавгамел, – он такого не говорил!

– Грубый ты, – сказал Южанин с мягким укором. – Как я только с тобой общаюсь?

Некоторое время сидели молча, никто не двигается, восстанавливаем силы. Я всё ещё чувствую себя опустошённым, Южанин чуть ли не щепка с крупного баобаба, с места не сдвинется, пока не превратит себя в прежний лоснящийся шар.

У заметно отощавшего Гавгамела под обвисшей кожей перекатываются шары размером с тенисные мячи, а ему нужно, чтоб с футбольные, а то и вовсе с баскетбольные, в первую очередь старается превратить себя в атлета, как будто теперь важно, как кто выглядит.

Даже Ламмер, который никогда не был замечен в усердном труде, вспотел, тяжело отдувается, как бегемот на берегу. На лбу сухощавого Казуальника блестят мелкие бисеринки, Гавгамел выглядит сильно уставшим, что и понятно, мозгами шевелить – это не лупать сю или вот ту скалу.

Проще вагоны разгружать, чем что-то придумывать и воплощать пусть даже на бумаге, но мы, как вижу, всё же справились, хотя и с трудом, что навевает нехорошие мысли.

Придумывать мы всегда были мастера, но что случилось, почему даже такое нетрудоёмкое занятие становится трудным?.. Зато грезить по-прежнему легко, типа если б я был султан и имел сто жен, а вот придумывать что-то целенаправленно и по плану… устаём слишком быстро. Быстрее, чем раньше.

Тартарин остановился первым, сказал почти прежним голосом:

– Все-таки хорошо, что успели раньше всех!.. А то вот из Центра Исторического Коневодства сообщили, что тоже готовятся к пробному воскрешению. Сперва Блохина, а потом, как и мы, Пушкина. Обезьяны!

Я дернулся, Казуальник повернулся к нему всем телом, переспросил в недоумении:

– В Центре Коневодства?

Тартарин ответил со злобным весельем:

– Именно. В Центре Исторического Коневодства. Где казаки, уланы и прочие гусары.

– А ещё и кони, – подсказал Ламмер кавайным голосом.

Южанин заговорил густым и тягучим, как патока, голосом:

– Блохина?.. Знаменитого академика, создавшего современные сплавы стали?

– Футболиста, – сказал Гавгамел с укором. – Чемпиона Европы и всё такое…

Южанин, ничуть не удивившись насчет футболиста, покачал головой.

– Но… в Центре Коневодства?

Гавгамел отмахнулся.

– А чё нет? У нас свобода использовать возможности. Но нахрена нам два Пушкина?.. И вообще как-то стрёмно. Так и другие могут навоскрешать себе по Пушкину или Мерлин Монро, а то и кучу нефертитей, не к ночи будь сказано… Шеф, что думаешь?

Я ощутил как меня сжимают незримые, но огромные тиски.

– Нужно бы, – ответил в затруднении, – в какое-то правовое русло… Запретить лишние экземпляры!.. Каждого воскрёшенного должно быть по одному персу.

Ламмер взвился над креслом, почти не касаясь сиденья, возопил с великим возмущением:

– А где же наши свободы?.. Почему кому-то можно Пушкина или Дантеса, а другим нельзя?.. Такие тоталитаризм и угнетательство недопустимы в нашем прекрасном мире, за торжество которого отдали жизнь эти герои и прочие подвижники!

Гавгамел сказал тяжёлым, как и его соплеменные скалы, голосом:

– Прикалываешься? Свободы свободами, но выпустить на улицы сотни чингисханов как-то чересчурно.

Тартарин буркнул:

– В баймах же бродят?

– Ненастояшие, – парировал Гавгамел, – а настоящий вдруг сочтёт, что это ты перс или демон? Возьмет и выпустит тебе кишки македонским мечом!.. А в нашем мире найдутся такие, что и в ладошки похлопают!

Южанин взглянул на него с неприязнью.

– Знаю таких. Но кто сказал насчет на улицы?.. Думаю, если восхотят издать декрет, что всех в наш мир и наше время, то все равно таких ламмеров остановят и погрозят пальчиком.

– Верно, – прорычал Гавгамел, – а то Александр Македонский тут же начнет собирать войско для Индии, на то он и Македонский! А все Пушкины потребует себе по имению и сотне крепостных, а то и по тысяче за выслугу лет. Думаю, Ламмеру как защитнику свобод и вольностей предков, поручим сперва самому поразвлекать в резервации!.. Я ему сам куплю колпак с бубенцами! Недолго, пару столетий поскачет, пока те освоятся с нашим миром и его правилами.

Ламмер сказал насмешливо:

– Мечтай-мечтай, лупатель соплеменных. Хаджи-Мурата на тебя нет! Больше мне делать нечего, чем развлекать простолюдинов.

Южанин под шумок всё-таки создал столик, ну хоть не стол, но сумел разместить на нем жареного веприка с воткнутым в бок ножом и яблоком во рту.

Я промолчал, ладно, компромисс, хоть и получаем энергию из пространства, но ему нужно эту энергию пощупать, а ещё и посмаковать, да чтоб смачно хрустела на зубах и брызгала сладким соком во рту.

Тартарин подумал, покосился на столик, Южанин уже с хрустом перемалывает крепкими зубами нежные тонкие косточки, когда кушает – никого не слушает, сказал нерешительно:

– Трудности будут, теперь это ещё как видно, но воскрешать как бы надо.

– Глубокая мысль, – сказал Казуальник ехидно.

– Мы обязывались, – продолжил Тартарин тяжеловесным, как у Гавгамела голосом, – создавая общество Фёдорова. Да и вообще как-то по морали и нравственности, есть такие понятия…

– Трудно, – сказал Ламмер и пояснил, – трудно не отходить от линии Фёдорова.

– Трудно, – согласился Тартарин, – это ж становой хребет, но в то же время стрёмно вот так взять и выпустить в наш мир… Мне кажется, им лучше сперва пожить в своем привычном. Воссоздать ихний в цифре – раз плюнуть. Они и знать не будут, что живут в ненастоящем.

Южанин сказал усталым голосом изнурённого пиршеством Лукулла:

– И что сами ненастоящие. А что?.. Не нужно травмировать их психику. Да и нам нельзя спешить. Ограничимся сперва цифровыми копиями Пушкина и быстрых разумом невтонов… Ну с Пушкиным, как мне уже кажется, поспешили насчет настоящести. Не утерпели, поторопились, но все равно они не поймут разницы между цифровым и реалом. Мы сами её уже не видим!

– Лучше клеопетр и нефертить, – подсказал Казуальник живо и облизнулся. – У тебя поросенок с лучком?

– И перчиком, – сообщил Южанин. – Так вот, запустим их в цифровой мир, посмотрим, проверим, перепроверим, сделаем соответствующие оргвыводы…

В руке Казуальника возник нож, в другой – большая двузубая вилка, придвинулся со стулом к столику с кабанчиком, Южанин довольно заулыбался.

Я помалкивал, обсуждают так, словно уже забыли, что мы только что совместными усилиями создали не только усадьбу Пушкина, но и его самого выдернули из того тёмного времени в наш светлый мир.

Или в самом деле забыли, у нас есть нехорошее свойство забывать неприятное или то, что требует дополнительных трудных решений и усилий. А вот поговорить о судьбах мира всегда готовы, от этого не устаём, напротив, наливаемся силой и уверенностью, что мы молодцы, во всём разбираемся и всем рулим.

Напомнить им, что Пушкин сейчас уже вон в этом здании, в светлой горнице, что вообще не такая уж и светлая, и наша задача принять и как-то устроить, раз уж выдернули в этот мир, всё ещё не успев подумать, а готовы ли сами?

Не, пусть пока почешут языками. Так быстрее придут в себя, наберутся сил и уверенности.

А она нам ещё как понадобится, страшновато от такой ответственности, которую сами же и взвалили на себя, когда были моложе, глупее и самоувереннее.

Казуальник, наколов на зубья увесистый кус мяса, заговорил неспешно и возвышенно легко, мы же теперь в самом благополучном мире и благополучнейшем времени:

– Южанин прав, хоть и жиртрест. Сейчас у нас и Пушкин есть, и в то же время нет проблем!.. Игра как бы. Надо и к этому живому, что выдернули из их тёмного века, так относиться. Посмотреть под другим углом… и сразу легче. Есть Пушкин и как бы нет Пушкина!

Южанин откусил от ляжки кабанчика и начал было жевать, но проглотил ломоть целиком и сказал задушенным голосом:

– Весь мир игра, а люди в нем… ага, актёры. А то и вовсе артисты.

– А лошади кушают овес и сено, – добавил Ламмер услужливо. – Спасибо, кэп. Но даже в виртуальном мире можно ли позволять воскрешённым дворянам пороть виртуальных крепостных?.. Одно дело – в баймах бьёт животных, это всё понарошку, но воскрешённые будут думать, что у них всё всерьёз!

– А просветительные беседы насчет устройства мира?

Ламмер взглянул в изумлении.

– Вот так сразу?..

– Ну, – протянул Южанин, – первую неделю можно и позволить насчет порки. Но в ограниченном ассортименте!.. Не кнутом, а только розгами. Мы же знаем, что это ненастоящие люди, розгами можно. Но потом объяснить насчёт новой морали и новых законов… Дескать, недопустимо так обращаться с людьми, у которых те же конституционные права экологии. Они не виноваты, что родились крепостными.

Ламмер сказал со вздохом:

– Сословное неравенство нельзя даже в цифровом виде, хотя и хочется, потому что иногда надо! Пусть жертвам самим это нравится, как утверждали демократы либерального толка из сексуальных меньшинств, но нельзя. Из высших соображений, народу непонятных.

Южанин сказал лениво:

– Ты чего, это же имитация имитации!

Ламер даже не повёл в его сторону глазом, сказал очень серьёзно:

– Да пусть хоть трижды имитация, но можно ли в виртуальном мире позволить хоть Пушкину, хоть самому императору пороть виртуальных крепостных?.. А Пушкин у нас на этот раз доподлинный, тот самый!..

Гавгамел проворчал:

– Насчет доподлинности я бы так уверенно не вякал. Мы не знаем, доподлинные ли сами? И вся вселенная не чья-то ли игра?..

Южанин сказал тоскливым голосом:

– Не берите в голову, от умных мыслей мозг обрастает глиной.

– Глией, – поправил Ламер.

– А чё это?

– Не знаю, – огрызнулся Ламмер, – Будет имитация имитации, только и всего.

– А воспитательная роль? – строго напомнил Ламмер. – Мы для чего ГТО сдавали в детстве? А я ещё помню БГТО!.. Почему был принят закон, запрещающий убивать диких зверей даже в баймах?.. Чтоб даже не думали!.. А то наубиваются мобов, а потом выйдут на улицу и начнут рубить людей вот такенным мечом!.. И добро бы других, а то могут и меня!

Тартарин зябко передернул плечами.

– Ламмер прав, – заявил он Южанину таким решительным голосом, словно бросался на дзот. – Не для того декабристы царя свергли, чтобы мы просрали замечательное будущее, полное непонятных чудес!.. Мир и безопасность – вот наше кредо. На том стоим и стоять будем, как сказал великий Александр Невский. Был такой политический деятель эпохи царизма!

Глава 14

Я помалкивал, наблюдая за всеми. Обрадовались, судя по их посветлевшим лицам. Это ж так замечательно, когда трудный вопрос удается либо отложить, либо переложить со своей спины на чужую. Даже странно, что никто не упомянул сингуляров, те могли бы сами всё решить в два счета, а не оставлять нам. Но, с другой стороны, это у нас ещё в эпоху гнусного угнетения и царизма Фёдоров выдвинул идею насчёт необходимости воскрешения всех наших предков, как нравственный долг тех, кто живет благодаря недожившим.

Эту благородную идею ещё тогда с энтузиазмом приняла вся интеллигенция, как и вообще все благородное и возвышенное, но, подозреваю, больше из-за того, что нельзя было осуществить ни в их время, ни в ближайшее будущее. А так да, красиво и похвально воскресить не только своих родителей, но и родителей их родителей, иначе бы и нас не было, мы обязаны всем прошлым поколениям, которые выдали миру наконец-то нас, умных, красивых и замечательных, первое поколение людей, избавленных от всех болезней, старости и вообще практически бессмертных!

Я сказал больше для того, чтобы сказать что-то, нехорошо, когда руководитель организации отмалчивается:

– Непонятки всобачим в какое-то правовое русло, как всегда делается… Запретить лишние экземпляры!.. Каждый воскрешённый должен быть единым и неповторимым! А то сделают себе Пушкина и заставят за столом прислуживать! Мечта пролетариата.

– Или царя-императора, – бухнул Гавгамел тяжёлым голосом. – И это эта… прислуживать.

Ламмер добавил гневно:

– А то и царицу, что значит как бы королеву!.. Дескать, воровать – так миллион…

Они обдумывали, а я поднялся, сказал как можно твёрже, чтобы не возникло желания возразить или как-то увильнуть от общественно полезного дела:

– Ну что, наотдыхались?.. Встаём, а то замёрзнем. Сон – победа энтропии чёрной, как сказал один палеонтолог!

– Да не спим, – ответил Южанин с неудовольствием, с трудом поднялся, даже сделал попытку чуть подобрать необъятный живот. – Мы такие, заснуть можем и стоя, как благородные арабские кони.

Казуальник спросил осторожно:

– Ещё не подошли Новак, Володарский, Гусар… Ждать точно не будем?

– Нет, – отрезал я. – Без них справились? Дальше пойдёт легче, хоть и труднее.

Он бросил в мою сторону быстрый взгляд, я видел, как сдвинулись над переносицей его густые брежневские брови, а у меня по спине прокатился нехороший холодок, оставив тягостное предчувствие. Похоже, тоже не ждёт не то что полного состава, но даже того, что я назвал президиумом.

Одно дело – красиво говорить о воскрешении, любуясь собой и своим благородством, другое – работать на общее дело. А мы даже на себя работать отвыкли. И вообще как-то трудновато сосредоточиваться на чём-то вот так долго. Голова начинает болеть, как говорим привычно, хотя у нас никогда ничего не болит, просто мысли обязательно уходят, как ни принуждай, и начинаешь думать о бабах, шашлыках и что хорошо путешествовать, лёжа на диване и не сдвигаясь с места.

Вообще-то реал и виртуал уже сами не различаем, о виртуальные стены тоже можно лоб разбить, а цифровой молоток не стоит ронять на ногу, но в этот раз все в самом деле выложились, морща лбы и помавая руками. Уверен, обстановка в доме Пушкина воссоздана поатомарно, но это не значит, что теперь неделю отдыхать, а то и месяц или год…

– Поднимаемся, – велел я. – Сменить костюмы, а то испугаете солнце нашей поэзии.

Гавгамел переоделся моментально, Ламмер долго выбирал, окружив себя зеркалами костюмерной комнаты, даже пару париков примерил, хотя их уже точно не носили в продвинутые времена Пушкина. Остальные сменили одежду с ходу, мы всё-таки мужчины, в зеркала часто смотреться – позор и даже некая близость к смене сексуальной ориентации.

Казуальник всматривался в приближающееся здание так придирчиво, что я начал опасаться, не возжелает ли что-то изменить или добавить, мы все только что были как выжатые лимоны, но после паузы он проворчал с царственной снисходительностью:

– Тютенька в тютеньку… Вон даже нижняя ступенька с гнилью, пришлось хватать себя за руки, чтобы не исправить!

– Ещё можем, – ответил Гавгамел скромно, но в его ответе прозвучало столько гордыни, что Люцифер бы позавидовал. – Акт творения – это всегда прекрасно!.. Думаю, Господь после нашего мира ещё где-то что-то творил для собственного удовольствия, потому здесь уже не появлялся.

– А то и сейчас творит, – предположил Ламмер. – Господь всегда в творении! Но нам лучше не видеть.

– Да и кто нам покажет, – буркнул Тартарин зло. – Мы даже для сингуляров что-то вроде мокриц. Дают нам жить и даже крошки со своего стола – и то щасте.

Я поднялся, повторил твердо:

– Всё, хватит-хватит спать! А то замерзнете.

Подниматься начали с неохотой, вечно подозрительный Тартарин поинтересовался:

– А Пушкина точно выдрали живым?.. А то как посмотрю на Гавгамела…

– На меня смотри, – отрезал я. – Наше солнце в сумеречном сознании, но всё в порядке, просто добавили здоровья, не утерпел кто-то. Так что тот самый, никакая не копия. Хотя их не отличишь, но почему-то это нам важно. Сам удивляюсь. Видимо, такое вне разума, мы же люди?

Гавгамел уточнил деловито:

– Ничто в обстановке не заметит… несоответствий эпохе угнетения человека человеком?..

– Скопировано поатомарно, – напомнил я. – Правда, только это здание и пристройки, остальное добавим позже по мере надобности.

Южанин, уже отдохнувший и снова толстый, сказал самодовольно:

– Пустяки. Могу прямо щас со всеми лугами и пашнями.

– Не спеши, – предупредил я. – У нас не столько места, чтобы все вот так р-р-аз и сделать.

– Достроим цифровым, – ответил он с беспечностью подростка – Даже мы не отличаем, где реальное перетекает в виртуал!.. А чего ты хочешь от поэта? Ещё при царе витали в грезах. Революционэр-ры все такие.

Казуальник потер ладони, от них пошёл декоративный дымок, на этот раз с ароматом миндаля, шумно нюхнул мощно раздувшимися, как у бегемота, ноздрями.

– Хорошо…

– Ну, – спросил Гавгамел в нетерпении, – заходим?.. Шеф, не спи!

Подсознательно я ждал за дверью внутренности некой высокотехнологической капсулы с множеством приборов, а на лабораторном столе опутанное проводами безжизненное тело, но за порогом открылась такая же точно комната, как и в прошлый раз.

Мебель та же, тот же низкий потолок, тот же затхлый запах, а у противоположной стены кровать из дерева, где на спине мужчина, укрытый по грудь одеялом, смуглое худое лицо всё так же застыло в неподвижности последней минуты жизни.

Я ощутил невольный трепет, хотя всё повторяется с абсолютной точностью, но на этот раз настоящий Пушкин, не копия. Это именно ему Дантес засадил пулю, что вызвала абсцесс и смерть от воспаления.

Казуальник, опережая меня, заулыбался во весь рот с его сотней зубов, шагнул вперед и сказал бодро-сладким голосом:

– Лександр Сергеич, вы там как?.. Всё ещё баинки?.. Пора просыпаться! Отечество ждет и жаждет гениальных стихов своего светила русской поэзии!

Повторяется, сказал внутренний голос, словно энпээс какой, хотя всем нам проще повторяться, чем придумывать что-то новое. Можно даже не придумывать, всё уже сказано, но хотя бы выбирать что-то оригинальнее, но берём то, что ближе и на поверхности.

Пушкин вздрогнул, повел диким взором в нашу сторону. После некоторого ожидания очень осторожно пощупал бедро, куда вошла пуля, что перебила кость и проникла в живот.

Мы молча ждали, он прошептал непонимающе:

– Где рана?.. Что со мной?

– Был перитонит, – сообщил я, – пустячок. Мы, имперские лейб-медики, вас излечили. По-гусарски!

В его чёрных, как спелые маслины, глазах блеснули искры.

– Но Аренд, – сказал он быстрым голосом, – говорил…

– Он не ошибся, – подтвердил я, – рана смертельная… но не во всех случаях. Сейчас всё в порядке, вы же чувствуете?

Он пробормотал настороженно:

– Да, но… как?

Я отмахнулся.

– Стоит ли вам, дворянину и творческой личности, интересоваться такими мирскими делами, привычным простым людям?.. Лекари постоянно учатся, они ж не дворяне, уже умеют больше, лучше и глыбже. Особенно те, кто ещё не лейб-медики.

Он сказал потрясённым голосом:

– Всё равно не разумею…

– Всё потом, – заверил я благожелательно. – Сейчас отдохните, наберитесь сил…

Он приподнялся на локте, встревоженный и недоумевающий, спросил хрипловатым голосом:

– Что… Где я?.. Что-то здесь не так…

Я ответил с подкупающей, надеюсь, любезностью:

– Вы в постели, Александр Сергеевич, в постели. Постель на кровати.

Он быстро оглядел нас исподлобья.

– А что… я же умирал!..

– Вас вылечили, – сообщил с я торжеством и гордостью. – Всё будет путём, Александр Сергеевич!.. Отдохните, а мы тут пока посовещаемся. У вас хороший организм, хоть вы и поэт. Но всё равно не лепо ли ни бяше. Вам нужно отдохнитульствовать. Мы пока ретирадствуем, лейб-лекари изрядно и вельми потрудились. А затем посмотрим ваше состояние и решим.

Он сказал чуточку спесиво:

– У меня неплохое состояние! Двести душ крепостных, две деревеньки, пруд с малороссийскими карасями…

– Состояние вашего тела…

Он сказал быстро:

– Никогда не чувствовал себя лучше!

– Будете ещё лучше, – пообещал я. – Но потом. Отдыхайте!

По моему знаку все покинули помещение, я вышел последним и плотно закрыл за собой дверь.

Отошли от здания молча, Гавгамел, несмотря на успех переноса, почему-то мрачен, как грозовая туча, Казуальник и Южанин переглядываются искоса, Ламмер сгорбился, на лице никакого ликования, даже радости нет.

Я сказал на ходу как можно бодрее, всё же руководитель должен быть всегда вздрючен:

– Ну что, квириты, докукарекались?.. Да сам вижу, не надо патетики. Какого хрена обрадовались научно-техническому прорыву и тут же кинулись… Самим надо сперва подготовиться! А то сразу в прорубь. Теперь будет ещё кучерявее. Настоящая работа и настоящий вызов! У реального Пушкина те же права, что и у нас. Но и обязанности. Крепостных пороть уже никак. Ни реальных, ни цифровых. Даже в переходном периоде от пещерного капитализма к светлому сегодняшнему.

Ламмер произнес несчастным голосом:

– Зато щасте-то какое! Совершилась вековечная мечта человечества!.. Воплотилась в реал. Реал – это не испанские деньги, а то, в чём мы вроде бы живём, хотя я давно сомневаюсь и что живём, и что мы – это мы… Но цифровые тоже вроде живут, хотя и неживые?..

Южанин прервал:

– Что дальше? Выпустим или подержим в закрытом лечебном заведении? Решать надо быстро, раз уж поторопились и сделали.

Гавгамел бухнул тяжело, словно гэгэхнул молотом по земле:

– Нас же держат? Хотя наша психушка попросторнее. Что сказать найдём, все мастера отгавкиваться. Но надо спешно придумать, что говорить и как объяснить, пока не начал крушить всё вокруг да около. Он же африканец, как сказал Маяковский!

– Придумаем ли? – спросил Казуальник с сомнением. – Мы мастера, если честно, придумывать всякую дурь, а как вопросы развопросивать, так «а извозчики нащо?»

Часть 3

Глава 1

Дворец Всемирных Воскрешений, чутко реагируя на наше смятение раздвинул ворота так, что края проёма едва улавливаются в далекой дымке. У Тартарина от напряжения пышную шевелюру сдуло как порывом лёгкого ветерка, лысина блестит, будто натертая маслом задница младенца, а Южанин забыл о своем диване и шагает с нами ножками-ножками, такой же внезапно растерянный, как и остальные.

Внезапно, повторил я про себя. Все у нас внезапно. Нам же было лет по двадцать-тридцать, когда создали общество имени Фёдорова!.. И все с жаром убеждали друг друга, как это прекрасно, как нужно и благородно воскресить родителей и вообще предков!.. Гордились и так любовались собой, даже не подумали о следующем шаге: а как и что потом с воскрешенными?

Да и вообще потом уже скука и рутина, главное – воскресить!..

Ну вот воскресили. Даже не воскресили, с воскрешённым ещё как-то можно химичить, их права до конца не прописаны и даже не обозначены, а сейчас под нашей опекой настоящий Пушкин, тот самый, который.

Гавгамел бухнул тяжёлым голосом:

– Да, ладно, что носы повесили? Помните, как ждали новые версии мобильников и хватали по предзаказам?.. Вот так и с воскрешением. Да, поспешили, ещё у нас в крови. Мы что, немцы какие-то, чтобы инструкции читать? Потому и слегка лопухнулись.

Ламмер прервал сварливо:

– Это понятно, но сейчас что сделано, то сделано. Пушкин уже в нашем мире, надо спешно решать, как пристроить.

Авансцена, чувствуя наше смятение, услужливо придвинулась со скоростью грузовика, за рулем которого пьяный лихач, из пола прямо перед нами вырос стол президиума под красной скатертью, традиция, но мы за ним только жрали и пили.

Я повернулся к соратникам.

– Посидим, подумаем. Какие-то предложения будут?

Казуальник сказал тягостным голосом:

– Какие-то будут, но что с них?.. Виртуал его не устроит, он же властитель дум!.. Вот увидите, начнёт перевоспитывать мир в своем духе.

– А если не говорить, – уточнил я, – что виртуал?

– Все равно, – ответил за меня Ламмер. – Отношения с царской семьёй, попойки и эпиграммы на достойных людей – одно, но пороть людей на конюшне… Мы же понимаем, для него они реальные! А пороть настоящих, хоть они ненастоящие, но это для нас, а вот для него…

Он запутался в длинной конструкции, умолк, а грубый Тартарин буркнул:

– Да что вы все уцепились за эти конюшни?.. Ну порнёт пару раз, эка невидаль в их времена!.. Не обращайте внимание на мелочи быта. Главное в Пушкине – его стихи!

– И проза, – добавил Казуальник педантично. – Проза лучше, взрослее.

Ламмер возразил:

– Самое главное – права человека. Даже такому гению не совсем позволительно. А то и совсем не. Даже то, что можно нам, простым и даже очень простым, как вон лупающий Гавгамел.

Южанин сказал примирительно:

– Я вот читал, что Пушкин писал стихи, но нигде упоминаний, что порол крестьян!..

Гавгамел сказал с издёвкой:

– А я вот читал, что Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его, Иуда родил Фареса и Зару от Фамари, Даже Тарас Бульба заявил Андрию, что он его породил, он и убьет… Никаких упоминания о женщинах! Значит, те участие в таком несложном процессе не принимали?

– Вот и нам не стоит, – возразил Тартарин. – Будем считать, не порол, хоть и порол!.. Всё зависит от точки зрения. С моей точки ничего такого в упор не вижу. А он пусть, тогда это было его право. Главное – стихи!..

– И проза, – добавил Казуальник.

– И проза, – согласился Тартарин. – А ковырялся при этом в носу или для вдохновения порол крепостных, разве это важно?

Я поинтересовался:

– Значит, уже все, не сговариваясь, решили, что и реального Пушкина поместим в виртуал?..

Ламмер сказал с виноватой ноткой в голосе:

– Но мы же сами больше проводим времени в виртуале! Многие вообще туда ушли целиком, улицы города пустые!.. Даже в мегаполисах уже ни души…

– Значит, – подытожил я, – снова поражение? Давайте называть вещи своими именами. В наш мир не пускаем?

Гавгамел тяжело бухнул, словно исполинским молотом в землю, после чего пойдет волна цунами и проснувшихся вулканов:

– Не всё продумали. К примеру, как скажем, что Бога нет?..

Я умолк, рядом Тартарин захлопнул уже готовый для ответа рот, взглянул исподлобья. Я подумал с неприятным холодком, что даже мне, человеку осторожному и осмотрительному, такое почему-то раньше не приходило в голову. Для Пушкина, как и для всех в те времена, Бог – основа мира, всех законов и морали, краеугольный камень всего на свете.

Я отвёл взгляд, вообще-то и потом, как и доныне, весь мир держался на Божьих законах, только те ушли в тень, выдвинув на первый план их подробное толкование в виде конституций, гражданского и уголовного кодекса, множества неписаных установок, что вбиваются детям в головы с пелёнок, что, дескать, положено мальчику, а что девочке.

Ламмер промямлил:

– А если не заострять вопрос… У Пушкина много других забот и возжеланий, которых нам по простоте беспоэтичной не понять и не осилить.

Гавгамел рыкнул с неудовольствием:

– Рано или поздно заметит, что не крестимся, не шепчем молитвы и не ходим в церковь!.. И весь мир рухнет.

Казуальник напомнил:

– Безбожники бывали и раньше.

Гавгамел отмахнулся.

– Ну да, тот же вольнодумец Вольтер, глядя на церковь, призывал «Раздавите гадину!», но перед Богом снимал шляпу. На всю Францию заявил: «Если бы Бога не было, его стоило бы придумать!», а в своем имении поставил памятник с надписью: «Богу от Вольтера». Даже он не мыслил жизни без Бога, мои вольнодумные товарищи!

Южанин сказал со вздохом:

– А наш Федор Михайлович, бомбист и яростный революционер, после многолетних раздумий устами своего персонажа Лебядкина сказал: «Если Бога нет, то какой я тогда штабс-капитан?»

– Это было через много лет после Пушкина, – напомнил Южанин. – А в его времена даже усомниться в существовании Бога было немыслимо. Без воли Господа даже листок не падал с дерева.

– Утрясём, – сказал Казуальник, он всегда выглядел самым беспечным из нас. – Раз мы дожили до этого дня, то все утрясалось, не так ли?

– Нами?

Южанин отмахнулся.

– Нами или не нами, какая разница? Может, Бог нас просто любит!.. И заботится. Обо мне точно, я замечательный глыбоко внутре, а о вас не знаю зачем.

Ламмер красиво прошёлся перед нами, словно перипатетик в Аристотелевом саду, покусал ногти, скверная привычка из неблагополучного детства, спросил с сомнением:

– Как? Как утрясём с Пушкиным? Проблема безбожья не последняя из проблем.

Южанин оглянулся на меня.

– А что молчит наш кормчий? Он тихий-тихий, но настоящий решала! Кого надо – сразу замочит. Хоть Пушкина, хоть ребёнка с его стотонной слезой из отборного чугуна.

Я выдавил с трудом:

– Южанин прав, всё решим. Подумаем и решим.

Он сказал быстро, будто боялся, что с его подсказки уже найду всем работу:

– Сегодня вот поработали очень даже. Почему не отдохнуть до завтрашнего дня?..

Я сказал кисло:

– Будем считать, что даём отдых Пушкину. Но думать не переставайте! И не о бабах, а о работе! Теперь это наша основная работа и даже труд.

– Кормчий прав, – ответил Гавгамел, – о бабах само думается, даже не вспотеешь, а вот о Пушкине…

Он скривил лицо в устрашающую улыбку, сделал щель в пространстве и ушёл без привычного хлопка. Остальные разошлись, как всё ещё называем по привычке, тоже тихо и почти все бесшумно, только деликатнейший Ламмер задержался, взглянул на меня с вопросом в больших выпуклых глазах.

– Сиявуш, а ты заметил, за последний год у нас ни одного скандала, не говоря уже о драке, ни малейшего конфликта?

Я спросил в недоумении:

– Так это ж хорошо?

Он вскрикнул:

– Даже прекрасно! Люблю, когда всё мирно и безмятежно. Всё как раз по мне, к этому шли и стремились всеми фибрами и жабрами. Но если всё хорошо, то это хорошо… или не совсем?

– Ты что, – спросил я, – мятежный, ищешь бури?

Он отшатнулся.

– Свят-свят!.. Тьфу на тебя трижды. Просто подумал, что хорошо – это хорошо, но правильно ли? Помнишь, нам в детстве давали горькие лекарства, мы кривились, а нам говорили наставительно, что горьким лечат, а сладким калечат?

– Помню, – ответил я с неохотой. – Что и было правдой, но сейчас, когда всем и во всём хорошо, из-за чего конфликтовать? Хотя, конечно, если для развития или для восхождения надо, то как бы надо, однако нам разве надо?

Он пробормотал задумчиво:

– Да как-то сам удивился… Никто ни на кого даже голоса не поднимет. Чё это с нами?..

– Как будто скучаешь по скандалам, – сказал я невесело.

– Не скучаю, – ответил он с неуверенностью, – но мы раньше презирали тишь да благодать? Даже гордились своей неуспокоенностью.

– Молодые были, – пояснил я.

– Так мы и сейчас молодые?

– Нет, – ответил я и сам ощутил печаль в своем голосе. – Это тела у нас молодые. Организмы. Метаболизм и всё такое. А мы эти… мудрые.

Он мудро и грустно улыбнулся, сделал шаг назад, вдавливаясь в вязкое пространство, и пропал из виду, на краткий миг размазавшись в нём на несколько сот миль.

Глава 2

Я некоторое время смотрел Ламмеру тупо вслед, какое-то бездумное состояние, что-то накатывает всё чаще, потом в сознании проклюнулась вялая мысль, что наша проблема в том, что Фёдоров, когда выдвинул идею о всеобщем воскрешении, не мог предвидеть научно-технического прогресса.

Хотя да, это я уже думал и даже проговаривал вслух как себе, так и другим. Это и есть та проблема, которую так и не решили. Идея прекрасная, как мечта о построении коммунизма, но с реализацией всё какие-то траблы.

В своей квартире оказался как-то бездумно, то ли телепортнулся, то ли скользнул по гэгловой, даже шерсть встала дыбом, да что это со мной, в старину это называли маразмом, ничего нельзя на автомате, мозг и так уменьшается.

В беспокойстве ходил взад-вперёд, комната то расширялась, стараясь угодить мне, то сужалась до прежних размеров, когда полагала, что я уже успокаиваюсь.

Над головой прогремел мощный раскатистый голос:

– Что тебя тревожит, отрок?

Я огрызнулся:

– Не подсматривай!.. И так тошно…

Левая стена исчезла, за ней роскошные апартаменты Южанина, сам развалился в объёмном кресле, в толстых пальцах зажата ножка тонкостенного фужера с красным вином, никогда не обхватит саму чашу, будто Ламмер какой, всё ещё помнит насчет этикета, бросил на меня понимающий взгляд.

– Всё на свете важно, – сказал он заплетающимся языком – если прикинуть… Я вот думаю, у попа была собака, он её любил, как полагают в народе и даже сам Пушкин, но любил ли? Если бы любил, вряд ли убил бы всего лишь за кусок сала! Правда, смотря какого… Если хованского, да с чесночком и перчиком, как только они умеют, то попа понять можно, хотя я всё равно осуждаю как представителя религиозной конфессии. Это мне можно, а вот попу нельзя!.. Поп должен быть примером, хоть и толстый.

В стене слева хихикнуло, там появился триасовый лес из хвощей и плаунов, Тартарин бредёт по зарослям неспешно, пугает смешных мелких динозавриков, сказал нам весело:

– Говорят, в девятнадцатом веке в одной деревне службу вёл худой поп!

Южанин заметил сварливо:

– В деревнях попов не было. В селе, наверное?

– Да какая разница? – спросил Тартарин.

– Агромадная. А поп с больной печенью?

– Кто знает. Но худой, точно. Даже в книге Гиннеса как удивительный факт.

– Да иди ты, – сказал Южанин с обидой. – Никаких гиннесов или гангнусов тогда не было!.. Хотя Гангут был, только не помню, что это, человек или лошадь. Или кто… Шеф, что смотришь с таким укором, что у меня даже спина покраснела?.. Да вижу, что о Пушкине… А что, если даже Пушкин?.. Мне вот гениальная мысль пришла в голову, да-да, в голову, что от греха подальше можно и этого запустить в цифровой мир. Он поэт, разницы точно не увидит.

А нам меньше проблем. Мы ради этого жили, чтобы в будущем у нас не было проблем, что раньше так портили жизнь. И вот оно, наше будущее!

Я покачал головой.

– Как же тогда завещание Фёдорова?

– Всё выполним, – сказал Южанин истово. – А цифровой мир или нет, какая разница?.. Все давно уже приняли цифровой за реальность, только мы ещё быкуем, троглодиты дремучие… Потому у нас и проблемы, что для других просто семечки!

Я сказал с досадой:

– Идите вы… Всё вам легко и просто!

Взмахом руки оборвал связь, стены стали матовыми, даже хотел поставить заслон от вторжений, но вспомнил, что давно стоит, без запроса могут только избранные из фёдоровцев да ещё два-три человека из очень старых знакомых.

В комнате некомфортно, хотя старается, угождает, но человек скотина привередливая, даже сам часто не знает, что ему надо, я вышел наружу сразу на середину площади, проблема расстояний давно исчезла, побрёл в надежде, что свежий ветерок и бодрая походка разгонят кровь по телу и какая-то часть попадет и в мозг.

– Гладко было на бумаге, – пробормотал вслух, – да забыли про овраги, а по ним ходить…

Вяло побрёл через площадь, как-то подсознательно забирая влево, чтобы повернуть и направиться обратно к своему дому. В теле нарастает непривычная усталость, появилось желание остановиться и запрыгнуть сквозь пространство прямо в комнату, так здорово оказаться в кресле или сразу на диване, и гори оно всё пропадом, у меня же есть миры, где я либо император, либо непобедимый пират и бунтовщик, а то и успешный любовник, соблазняющий королев…

В этих мирах, как в любом прошлом, уютно и сладостно прятаться от всех проблем. Потому раньше так популярны были фильмы и сериалы о попадунах в прошлое, где всё известно, понятно и где все мы герои. А сейчас пришел наркотик ещё круче: виртуальные миры, где творим все, что изволится…

– Держись, – шепнул себе сквозь стиснутые челюсти, – чрезмерные удобства есть зло.

За спиной послышался весёлый женский голос:

– Правда?.. Но ты весь укрякался, судя по виду, так что можно…

Она улыбалась, весёлая и солнечная, с виду простая милая деревенская девушка, крепенькая такая доярочка, взращённая на домашнем молоке и огороде, милая и довольная, которая любит всех животных, а они любят её.

Я круто развернулся, оглядел её с подозрением с головы до ног и обратно.

– Откуда знаешь?

Она засмеялась звонче.

– По тебе видно!.. Весь в тёмном облаке, вот-вот блеснет молния и та-а-ак бабахнет!

– Уже нет, – пробормотал я. – Уже нет… А ты нашла, где устроиться?

Она с тем же смехом в глазах покачала головой с пышно взбитыми волосами, похожая на одуванчик.

– А куда торопиться?.. Впереди вечность. Успеть можно всё и даже больше.

– Потому ничего и не делаем, – буркнул я.

Она посерьёзнела, взглянула с сочувствием.

– Да, это проблема. К сожалению, такое видишь не сразу.

– Это вот и нагнало, – сообщил я. – Увиделось.

Сочувствие в её глазах стало заметнее.

– А ты…

– Сама все поняла, – ответил я недовольно. – Вот-вот лбом шандарахнусь.

Она промолчала, но я видел, что хотела сказать. Когда вырастает впереди перед собой или другим проблема, то думаешь, как её решить или обойти, но в отношении другого такая подсказка тянет на вторжение в личную жизнь. В нашей жизни по негласным правилам каждый сам должен решать, как и что, а кто-то вообще не захочет и рыпаться, зачем, если и так хорошо, и тогда любой совет будет неуместным и грубым.

Она наконец произнесла:

– И… что думаешь?

– Стою на асфальте я в лыжи обутый, – процитировал я Гавгамела. – То ли лыжи не едут, то ли я… странноват.

Она качнулась передо мною, словно под порывом ветра, всё такая же лёгкая и солнечная, как акварель Щепетнова. Улыбается мило и понимающе, то ли ребёнок, то ли воплощенная мудрость Вселенной, – Трудно удариться, – произнесла она как бы сочувствующе, – если стоишь на месте.

– А мы даже лежим, – сообщил я едко. – Правда, и лежачих несёт в неведомую даль.

– Время такое, – сказала она беспечно и тут же уточнила, – время всегда… несёт. Но ты же здесь шеф? Крепись, командир должон быть примером. А плохие мысли пройдут, если их попинать.

– Не проходят, – признался я. – Вчера даже ночью проснулся с этой мыслью, если это мысль, а не чуйство.

– В туалет приспичило, – сказала она знающе. – Не пей много перед сном.

– Это да, – согласился я. – В туалете набралось на полраковины, пусть анализирует, что со мной не так, но всё же получается, что и ночью думал.

– Думать вообще вредно, – заявила она. – От этого морщины на лбу и под черепной крышкой.

Я посмотрел с подозрением. Ламмер принял бы за чистую монету, всё ещё отстаивает приоритет интуиции и озарений, для этого не надо думать, но меня не собьёшь, буркнул:

– А ты не думаешь вовсе?

Она улыбнулась, сказала неожиданно:

– Нравится среди небоскребов? А как насчет выбраться, к примеру, на речку?

– С удовольствием, – ответил я бездумно, сейчас выбраться можно на любой край света и так же моментально вернуться.

Она кивнула, дома исчезли, словно некто отдернул гигантский занавес с нарисованным городом. Перед нами и со всех сторон бескрайний мир с чистым голубым небом, где белоснежными овечками пасётся пара облачков, вдали зелёный лес, на этом берегу кучка деревьев в оранжево-красном уборе готовится к осени, а мы в двух шагах от воды, речушка несёт воды деловито и напористо, веет свежестью.

В груди слегка защемило, это же место, куда мы с Варькой часто убегали с уроков. Школа на самом берегу, забор отгораживал от воды высокий, но что нам забор, что нам запреты, если сердце жаждет свободы, а то и вовсе воли.

– Здорово, – сказал я. – Силёнки у тебя ещё те!.. Даже пространство не дрогнуло.

– А ты бы заметил?

– Конечно.

Она отмахнулось.

– Способов много, каждый привыкает к своим. Моя тётя самолётами не пользовалась, только поездами.

– Почему здесь? – спросил я в лоб.

Она ответила легко:

– Нравится. Люблю реки. А это особенная. Медленная такая, неспешная, как тысячи других, но ей и такой хорошо. Она собой довольна.

– Не капризная, – согласился я. – Тогда чуть ближе, почему именно в этом месте?

Её лицо излучает детскую невинность, спросила так же легко и беззаботно:

– А какая разница?..

Я не стал объяснять, что разница есть, мы явно здесь не просто так. Либо хорошо сканирует мою память, либо есть ключ к неким моим скелетам в шкафу.

– Кто ты? – спросил я в лоб.

Она улыбнулась, но взгляд изменился, сейчас уже не та хохочущая пустышка, какой показалась при первом знакомстве, что-то на миг проскользнуло от леди, что обязана владеть собой в любой ситуации.

– А ты как думаешь?

– Знаешь слишком много, – отрубил я.

– Все знают, – напомнила она.

– Из того, – уточнил я, – что у меня под замком.

Она поинтересовалась невинно:

– Разве ты не открыт?

– Не настолько, – ответил я. – Не настолько.

Она легко опустилась на траву, мне даже почудилось, что не примяла в первое мгновение, но потом да, села по-настоящему, как человек, который весит килограммов семьдесят-восемьдесят.

Нет, на вид в ней не больше шестидесяти.

– Где трупы закапываешь?

– Распыляю, – сообщил я. – Нужно в ногу с эпохой.

– Эпоха ещё та, – согласилась она. – Ты в самом деле не отстаёшь?

Я сдвинул плечами, наша эпоха вообще-то стоит, мир благополучия в прогрессе не нуждается, но в её голосе откровенная ирония, я сказал с неудовольствием:

– Злая ты, придушить бы тебя.

– А почему не придушишь? – поинтересовалась она. – Добрым стал?

Я буркнул:

– А вдруг из тебя выпадет что-то ценное, а мне складывать некуда.

– Обидно?

– Досадно.

Она улыбнулась.

– Не расстраивайся. Ничего из меня не выпадет, я сама всё лишнее чищу.

Что-то в её голосе насторожило, я поинтересовался:

– И много вычистила?

Она помедлила с ответом, даже губу прикусила в задумчивости.

– Да это скорее пожелание. На самом деле, если честно, ничего не убрала. Я жадная. Даже те неприятности, что были и когда-то сильно ранили, оставила. В неприкосновенности. Хай будэ!

Я поинтересовался, чувствуя, что перешагиваю некую запретную черту:

– А были… большие?

Она прямо взглянула мне в глаза.

– Огромные.

– Тогда почему?

Она чуть помедлила с ответом.

– Они тоже… что-то дали. Чем-то обогатили, хотя было больно. Потому и сохранила. Я оптимистка, в прошлом было много и хорошего. Даже прекрасного!

– Тогда хорошее бы оставила, – предложил я, – а плохое вычистила.

Она спросила мягко:

– Так поступил ты?

– Я не вычистил, – признался я, – просто загнал поглубже. А ты почему?

– Потому что плохое, – ответила она раздумчиво, – так тесно переплетено с хорошим… даже прекрасным!

Я даже вздрогнул, сам такое не решался признать, но даже ту боль не хочется терять, она не сама по себе, не сама.

– Так кто ты? – спросил я напрямик.

Она лукаво улыбнулась.

– Догадайся.

– Ты не из наших, – проговорил я несколько зажатым голосом. – В сети тебя нет. Значит, ты…

Она не сводила с меня взгляда.

– Продолжай.

Я стиснул себя в незримом кулаке так, что внутри пискнуло, и проговорил почти недрогнувшим голосом:

– Ты не из нашего мира!

Глава 3

Она взглянула на меня искоса, лицо вроде бы дрогнуло, хотя вряд ли, а если и дрогнуло, то нарочито, чтобы я увидел и оценил, затем произнесла тихим успокаивающим голосом:

– «Наш мир» – очень ёмкое понятие.

Трепет прошел по мне, как рябь по тихой поверхности озера под ударом холодного ветра. Кровь застыла в жилах, но ответить я сумел по-прежнему достаточно ровным и не вздрагивающим голосом:

– Ты поняла, что имею в виду. И подтвердила.

– Мы в одном мире, – пояснила она мягко. – Вселенная… принадлежит человеку. И сама уже почти человек.

Я спросил в упор:

– Что сингулярам понадобилось на грешной земле?

Она не стала ни подтверждать принадлежность к сингулярам, ни отрицать, уточнила мягко:

– Всё ещё грешной?..

– Мы же люди, – напомнил я. – Грешны по факту рождения. Так что?

Она улыбнулась.

– Догадываешься. Мы с вами разные, но всё равно, в общем-то, один вид. В широком понятии, конечно.

Я пробормотал:

– Чё, в самом деле?

Её улыбка показалась чуть грустной.

– Конечно, горячеголовые есть, есть… Жаждут оборвать все связи с Землёй, оставить вас, а самим уйти в Большой Отрыв.

Я спросил, едва шевеля замерзающими губами:

– И… как… удается?

Она ответила с лёгкой грустью в голосе:

– Это нечестно, сами понимают. Долг есть долг. Знакомо, да?.

Я сказал нехотя:

– Да, теперь ещё как. Но ваш долг… В чём он? Хотя да, понимаю, не объясняй.

– Понимаешь?

– Чувствую, – уточнил я. – Как муравьи смену погоды. А что, заметно?

– Ещё как, – заверила она. – Ты всегда возражал, когда твои друзья говорили, что сингуляры уйдут далеко во вселенную, а люди для них будут вроде амёб.

Я пробормотал:

– А разве не так?

– Сам знаешь, – ответила она. – Технические средства для воскрешения у вас растут не на огороде. Ненавязчиво получаете всё желаемое. А у нас всё ещё нет согласия, надо ли оставшимся навязывать более высокие стандарты жизни… вы же сочтёте любое вмешательство ущемлением вашей свободы, это инстинкт… Но и оставлять вас копаться в этом… в этой жизни честно ли? Свобода ли то, как мы поступаем с вами, или же просто махнули на вас рукой и занимаемся своими делами… Я понятно говорю?

– Предельно, – заверил я. – Как чугунным молотом по темечку. И к какому выводу пришли?

Она грустно улыбнулась.

– Ни к какому. Сингуляры – всё те же люди, жаждут заниматься своими интересными делами, а не возиться… Не обижайся, но ситуация примерно та ж, что у вас с воскрешаемыми. Не хочется, но нравственный долг велит.

– И что он подсказывает?

Она чуточку сдвинула плечиками.

– Может быть, это просто уловка от нежелания заниматься тягостным и совсем неинтересным делом? В общем, пришли к выводу, что нужно оставить вас жить так, как хотите. Все равно найдёте, в чём нас обвинять, это понятно. А по-настоящему помогаем только тем, кто возжелает оставить праздную жизнь и рискнуть шагнуть в наш нелёгкий мир.

Я всё не решался повернуть голову и взглянуть ей прямо в глаза, посматриваю искоса, всё та же, милая и естественная, какие-то особые признаки сингулярства не вижу. Хотя, конечно, это для меня такая, на самом деле может во мгновение ока рассыпаться на мириады нанитов и собраться на другом конце галактики в облике ящера или чего-нить необычного, вроде шагающего экскаватора, может жить в открытом космосе, купаться в кипящей магме или бродить по ледяным просторам бозонных звезд, промчаться через сверхновую, словно нейтрино, и не опалить прическу…

Она сказала мягко:

– Я человек, Сиявуш. Всё во мне в сохранности. Просто добавилось кое-что ещё…

Я смолчал, и так понятно, что этого «кое-что» больше, чем имели древние боги, но амёбе не понять и не вообразить, что может человек, а человеку не осмыслить возможности сингуляров.

Она улыбнулась чуточку грустно, медленно растаяла в воздухе, только её взгляд некоторое время оставался в пространстве, как улыбка чеширского кота.

После общения с Вандой мой дом кажется и мне каким-то месопотамским, всё старинное, хоть и умное, бродят неуклюжие домашние роботы, даже пылесос бесшумно шуршит и по-детски деловито сообщает, какую комнату прочистил, а в какой не сумел отодвинуть диван, за ним спряталась высохшая косточка сливы, прилипла к плинтусу, даже мощная струя воздуха не отлепляет.

Сердце время от времени начинает стучать чаще, как только вспоминаю детали разговора, а кровь бросается в голову, словно решаю невесть какое сложное уравнение.

Гавгамел ощутил мой зов, хотя я не послал и даже не сформулировал, вышел из стены, раздвинув её, словно половинки бархатного занавеса на сцене императорского театра.

Щель за ним тут же сомкнулась с мягким чмокающим звуком, будто вытащил ногу из болота.

Я развел руками, мол, извини, нечаянно получилось насчет зова, он остановился передо мной, огромный и мускулистый, словно Сизиф, накачавший мускулатуру своим уникальным методом бодибилдинга.

– Что-то случилось?

Голос его прогремел настолько мощно, что им тоже можно лупать скалы и стены, а взгляд полон сочувствия и некого непонятного понимания, словно знает обо мне нечто такое, что я сам стараюсь не вспоминать.

– Да норм, – пробормотал я, хотя голос даже для меня прозвучал неубедительно. – Как бы вот…

– Весь горишь, – сообщил он. – Ветеринара вызвать?

Я вздохнул, а он, убедившись, что до серьёзного ещё далеко, опустился в мягкое кресло, что мгновенно превратилось в деревянное и неудобное, такие были разве что в эпоху древних хеттов, тоже мне Рахметов.

Взгляд его оставался прикованным к моему лицу, я сказал с досадой:

– Взялись же мы решать эту задачку!.. Без неё бы жили и жили. И всё было хорошо и спокойно.

– Да ну? – спросил он.

Я уловил недосказанное, закончил с напускной бодростью:

– Мы так считаем, значит, так и было. А это чёртово воскрешение – будто Тунгусский метеорит в муравьиную кучу размером с Эверест.

Он сказал понимающе:

– Верно, в нашем мире от проблем отвыкли. Это хорошо?

– В краткосрочном, – ответил я, – точно хорошо! И прекрасно. А для оценки чего-то подлиннее прожили ещё не вовсе. Данных для анализа с гулькин пенис.

Он хмыкнул.

– А что такое гулька? Ладно, не объясняй. Это для анализа ещё не, а так вообще? Аналитики из нас хреновые, сам знаешь.

– «Вообще» не считается, – огрызнулся я. – Это ты из-за этого «вообще» скалу пошёл лупать… Ну лупание вряд ли что-то вылупит.

Он бросил на меня испытующий взгляд, сам как фараон на троне, прямой и контролирующий каждую мышцу, лицо неподвижное, но в голосе прозвучало некоторое участие:

– Ты же знаешь, я был хорошим сисадмином. И мне было пофигу, в какой квартире живу и в какой столовке питаюсь.

Он бросил взгляд, полный иронии, на обстановку, мне стало чуточку стыдно. Когда-то натащил в неё всего и всякого, но осталось только потому, что некогда избавиться, а не потому, что я всё тот же пещерный вещевик.

– Помню, – ответил я. – Да и мне было пофигу… в общем-то. Просто жил, как усе. Вообще-то и теперь… снова.

– Главное, – напомнил он с грустью в голосе, – чтобы работа была интересной, помнишь? Пахали без выходных и отпуска. Потом автоматизация вломилась и в мою область, а я, замученный нагрузкой, сперва обрадовался по своей неизжитой дури. Жалование сохранили и даже повысили в виде БОДа, я сразу решил, что куплю участок земли, построю домик, как мечтает жена, поставлю большую теплицу, огородик, посажу сад, чтобы свои яблоки и всякие там груши, теперь вот околачиваю…

– Помню, – повторил я. – У тебя всё получилось, даже больше.

– Намного больше, – согласился он угрюмо, лицо потемнело, а брови сдвинулись над переносицей. – Настолько намного, что споначалу было даже неловко. Словно украл что-то. А потом в самом деле понравилось жарить шашлычки на природе, доставать холодное пиво из холодильника, чистить тараньку… А какие валтасаровы пиры научился закатывать! Лукулл бы удавился от зависти. Даже умею отличать коньяки по выдержке!

– Если нравится, то чего…

Он снова скользнул взглядом по комнате.

– Нравится то, над чем раньше смеялся. Мол, тупые мещане… Сейчас стал умнее, да? Разностороннее? Но почему стало хуже от того, что стало лучше?

– Капризный, – сказал я. – Лопай что дают.

Он посмотрел пристально, понял, что и я за шуточками прячу то, что не хочу произносить вслух.

– А ты?

Его взгляд был испытующий и строгий, я прикусил язык, шутливый тон сейчас неуместен, ответил с неохотой, словно вынуждаю себя раздеваться догола на людной улице:

– Не знаю. Похоже, просто несет по течению. Как говно какое-то. Хотя жизнь именно та, о которой мечтали!.. Бесконечная, привольная, изобилие во всём, никаких угроз, всё исполняется по щучьему велению… Мы же о таком мечтали! И вот всё сбылось. Зажрались, наверное.

– А он, мятежный, – сказал он вопросительным тоном, – ищет бури?

– То детство, – ответил я. – Смешное, глупое, романтичное, а мы выросли из коротких штанишек. Но, похоже, до следующей ступени пока не совсем как бы вот, если смотреть сбоку и не очень прищуриваться. Но лупать сю скалу не пойду, не соблазняй!

Он шутки не принял, смотрит всё так же серьёзно, а я уже чувствовал, что и так сказал больше, чем хотел. При всей декларируемой открытости все равно у каждого свои скелеты, их могут знать только сингуляры, если восхотят, а друг другу стараемся не признаваться.

– Значит, – сказал он чуть увереннее, – и в нашей жизни, такой привольной и счастливой, должно что-то меняться. Хоть и не хочется. Похоже, человек без этого не совсем человек. Надо, Сиявуш, надо. Природа меняется, а мы нет?.. Подозреваю, она нас просто выбросит как несоответствующих. Неприжившихся.

– Как мёртвый груз?

– Или как мёртвый груз, – согласился он, – как отсохшие ветви дерева.

Я сказал с неохотой:

– Странный вывод. Какой-то пристёгнутый. При чём тут воскрешение?

– Дало толчок, – пояснил он. – А так я уже подумывал… Это вот с Пушкиным встряхнуло, заставило… Нет, скалу лупать пошёл раньше… А с Пушкиным как-то так непонятно, хоть не совсем вроде мимо, но чем-то задело, словно объёмным бабахом.

– Я тоже не так представлял, – согласился я. – А дьявол в деталях. Гладко было на бумаге… Но мы сделаем! Чуть больше трудностей, нестыковок, но всё уладим. У нас такие возможности!

– Это да, – подтвердил он безрадостно, – но дурням достались. Но ты прав, нужно всё так, чтобы даже Фёдоров похлопал по плечу перед строем!.. Так что встряхнись!.. Сегодня Пушкина выпускаем в как бы его мир, но стрёмно как-то.

Я буркнул:

– Планету оцифровывать не будем, но Петербург сделаем. Думаю, это уже в такой готовности, что даже нам не покажется декорациями. Пойдём, солнце российской поэзии ждёт!

Он посмотрел с интересом.

– Сейчас ночь?

Я отмахнулся.

– Да ладно, на время забудем о такой условности.

Он одобрительно хмыкнул.

В небе пролетели то ли фонари в виде экзотических птиц, то ли птицы, стилизованные под фонари с мощным, но неярким светом приятного спектра, развелось этих дизайнеров и модификаторов.

Перед нами пошла стелиться, как роскошный ковер, широкая дорожка слащаво розового света, словно в старину для девочек, ещё бы и лепестками роз посыпали, что-то со вкусом у адептов моды не то.

На ступеньках я успел перехватить и задавить импульс для рывка прямо через стену сразу в зал. Последнее время начинает раздражать тупое шагание из квартиры как бы на работу, но договорились же «оставаться людьми», иначе нас занесёт с нашими желаниями хрен знает куда, порушим идентичность, традиции и связь с матушкой-землёй.

И вообще, чем больше ограничений у человека, тем он выше по развитию, это запомнил ещё со школьной скамьи, хотя уже в моем школьном времени никаких скамей не было, но старые слова живее всех живых хайтековских новинок.

Южанин ждёт у нижней ступени моего дома, но всё так же возлежа на диване. Я бодро сбежал к нему, Южанин поднялся, диван тут же исчез, а он хвастливо отдал то ли честь, то ли салют в древнеримском стиле.

– Ave, Caesar, morituri te salutant!

– Почему на смерть? – спросил я настороженно.

Он вздохнул.

– Да вот всё ломаю голову, вот-вот сломаю и паду бездыханным, как загнанная лошадь. Как ни крути, а там то, что называем Пушкиным, всё-таки не он, а его копия, хот и настоящий. На самом деле умер от раны и похоронен. Хотя да, знаю, теперь похоронена его копия. Но все равно в истории он умер в эпоху гнусного царизма, затравленный режимом и от пули иностранного агента, аккредитованного в Российской империи! Мы это понимаем, но притворяемся, что сейчас зайдём в этот величественный Храм Воскрешений, как будто в нем в самом деле воскрешают, и отыщем в комнате именно Пушкина, того самого, который.

Гавгамел промолчал, я ответил с неохотой:

– Разве притворяемся?

Гавгамел пробурчал:

– С глузду съехал? Там Пушкин, сейчас убедишься.

Южанин покачал головой.

– Сам знаешь, что да, но не признаешься даже себе. Да и я признаюсь через силу. Нам хочется, чтобы так было, чтобы мы честно и праведно вернули свой долг предкам, но что можем?.. Пару недель тому сумели создать цифровую копию, разочаровались и постарались забыть о своём промахе, а на этот раз уже выдернули из того тёмного времени настоящего живого Пушкина! Пусть и полуживого, но это тот самый, который! И всё-таки какое-то нехорошее нарушение. Пушкин был убит и похоронен!

– Это историческая несправедливость, – заверил я. – Мы её исправляем. Исправлять вообще по дефолту правильно.

Гавгамел вставил:

– Исправлять от слова «право». Это и хорошо, и даже законно.

– В отношении Пушкина, – уточнил Южанин. – А как в отношении истории? Мы всё уничтожим, когда начнем воскрешать массово!

– А и хрен с нею, – ответил я, но ощутил холодок в груди. – Да и нет нарушений!.. Мы же не вмешиваемся в ту старую историю, а новой ещё нет, её делаем сами. И творим весьма доброе и благородное дело. Вообще, если можно людям дать ещё одну жизнь, мы обязаны дать!

Гавгамел посмотрел по сторонам, пока нас трое, да и то удивительно, что Южанин явился без зова, он же самый вроде бы ленивый, сказал тяжелым, как его молот, голосом:

– Пушкин был первой ласточкой, теперь можно выпускать стаю. Но сперва решить, какого размера. Брать всех за последнее столетие?.. Или отбирать по гендерному ряду?.. Я имею в виду, по ай-кью?.. Или только богатых, они активнее, потому быстрее вживутся в наш мир?

Я сказал с тоской:

– Заткнись. Хорошо, что никто больше не подошёл, а то такое начнется! Сколько фёдоровцев, столько и мнений. Прийти к единому можно только с помощью массовых расстрелов.

Южанин сказал вопросительно:

– Тогда зачем ждать? Втроём начнем, а кто воздержался, тот воздержался… Так что решили, и этого Пушкина считаем цифровым?

Я проговорил, преодолевая тягостное чувство, сам так думаю, но если принять, то все у нас рухнет:

– Сам знаешь, он не цифровой.

Глава 4

Лицо Южанина стало крайне серьёзным, даже скулы выдвинулись из розового мяса и заострились.

– Да-да, это и есть странность нашего мира, Пушкин почти не цифровой, он из настоящих костей и мяса, но всё же из того мира, для нас уже ненастоящего! Что с того, что сам себя считает настоящим? Мы же знаем, что всё не так, как ему кажется.

Я возразил:

– Мы тоже знаем и видим, что он настоящий! Можно пощупать, а для нас это всё ещё главное доказательство. И вообще, как понимаю, чтобы оставаться счастливым, нужно заткнуться и просто жить. Потому что мы – человеки, а человек звучит гордо, как он сам решил и потому так о себе сказал, теперь это закон и кредо.

Из пространства в двух шагах впереди вышел Тартарин, сытый и бодрый, в блестящем костюме, даже длинные кудрявые волосы блестят, как расплавленное золото на солнце.

– Ого, – воскликнул он подчёркнуто ликующе, – и вы не спите?.. Разве вы не совы?

По старинке обменялись рукопожатиями, обычай из пещерных времен, а мы храним традиции, и Тартарин зашагал с нами рядом, гордый и напыщенный, всё-таки топаем на задних конечностях, как всегда ходили предки, хотя можем проломиться через пространство сразу в зал Храма Воскрешений.

Южанин покосился на него с иронией, буркнул:

– Какие совы? Теперь птеродактили или вообще чёрт-те что. Все обломилось в доме Смешанских. Кстати, давно не видел Ковалёва и Феликса. Да и Аян не показывается. Странно, что ты ещё ты. Хотя такие не меняются.

Тартарин сказал с подозрением:

– Ты на что намекиваешь?.. Что я круглый, как шины Мишелин?.. А насчет Ковалёва ещё мягко сказано. Он типичный сепулькист, а Феликс и Аян так, присепулькарчики. Потому отошли от движения уже давно, хотя не сообщили о выходе. Хотя их как раз жаль, умные и весёлые.

– Чересчур весёлые, – буркнул я. – Нельзя жить с вечным «гы-гы». Но умные, что странно. От «гы-гы» такие постепенно уходят, этих терять всегда жаль.

– А Шмидт? – напомнил Южанин. – Тоже давненько не показывался.

Тартарин отмахнулся.

– Он просто ленив, как сто бегемотов или даже как Южанин. Помню, наскучило играть в Архейдж-2, втихую передал акк голосовой помощнице Алисе, и та ещё год лупила мобов, собирала и продавала лут, что-то крафтила, даже кокетничала от его имени, пока не зашла слишком уж в виртуальном сексе, из-за чего были траблы с его женой… Второй Южанин! Я их постоянно путал, оба упитанные и розовые.

Южанин поморщился.

– Да не было траблов. Я хоть и не сразу, но сказал жене, что в Арх уже не баймлю. Арх, правда, пришлось удалить, но я и так уже год сидел в Эверквест-Нексте, так что это всё слухи, мой дорогой и злобный друг.

– Да? – сказал Тартарин с сомнением. – А то видел как-то ролик, где ты очень уж жарко с этой виртуальной помощницей… Но согласен-согласен. Это всё фейки, просто Алиса пыталась вас рассорить с женой. Она глаз на тебя давно положила.

Южанин буркнул:

– Я на неё тоже положил, только не глаз. Я реалист, дружище!.. И не даю этой дурной виртуальности влезать в мой мир. Ты как знаешь, а я не дамся!.. Мне хорошо, и не позволю.

– А жена?

Южанин ответил напыщенно:

– Будет стоять за спиной и молча подавать патроны!.. У нас только так, мы – подмосковные реднеки!

– Хуторяне, – уточнил Тартарин. – Вообще-то весь наш мир – большой хутор из крохотных, вроде нашего. На семь миллиардов морд!

Гавгамел, дотоле помалкивающий, проронил брезгливо:

– Что, сингуляров миллиард?..

Южанин чуть шевельнул толстой, как бревно, дланью, это значило, что энергично отмахнулся.

– Откуда?.. Я про наш мир. Народцу на планете, как ни странно, поубавилось. А эксперды уверяли, что наоборот!

Я придержал ступеньки, что уже начали было прогибаться под нашими подошвами, готовые почтительно понести нас троих к воротам зала, там приглашающе распахнулись слонопотамные ворота, открывая внутренности освещенного люстрами роскошного зала…

– Экспердам хорошо было при Тамонхаиме, – ответил я с неохотой. – Ты же помнишь, что было у нас, когда всё ускорилось…

– Мало не показалось, – согласился он.

Я сказал резко:

– Отставить треп. Всем укрепиться духом! Впереди неприятный разговор, а за ним совсем уж неприятное… действо.

Южанин посерьёзнел, заметно подтянулся, словно солдат перед генералом.

– Сделаем, – ответил он строгим голосом. – Да, снова лажанулись, но разве в прошлой жизни такого ни разу? Поднимались и снова в бой. А сейчас раскисли. Отвыкли планировать и предусматривать, слишком всё хорошо, а проблемы за нас решали дяди сингуляры.

– Не катастрофа, – сказал и Гавгамел негромко, – а так… предварительные попытки. У Маска всегда вначале взрывалось, все злорадно орали, а он всего лишь отрабатывал, как и что пойдёт дальше. И он пошёл, а оруны остались. Шеф?

Я очнулся, даже сейчас то дело возвращаюсь к разговору с Вандой, сказал громко:

– Хватит увиливать. К нашему светилу!..

В кои-то веки собрали волю в кулак, строгие и деловые, с Пушкиным разговор провели так, что комар носа не подточит, мы же видим его насквозь, знаем сильные и слабые стороны, поддакивали и соглашались, а когда Гавгамел сообщил, что повозка уже у крыльца, мы встали и выстроились, как почетный караул, по обе стороны у двери.

Он прошёл между нами с гордо вздернутой головой, Гавгамел подхватил увесистый баул с вещами, хотя поэты вроде бы путешествуют налегке, всё легенды, легенды, а мы почтительно вышли следом.

Как только его повозка выедет за ворота, сразу распахнется мир, в котором даже мы не заподозрили бы цифру, если бы не готовили её сами. И пусть дальше всё идет, как хотел бы Пушкин. Заслужил если не жизнью, то творчеством, а нам предстоит решить по-настоящему головоломную задачу: на каком шаге с этим воскрешением остановиться или хотя бы затормозить?

Насчет обустройства массы воскрешённых, как завещал Фёдоров, сейчас не хочется и думать, всё слишком не так просто, потому сперва нужно сесть и подумать. А потом ещё раз. Хватит, дров наломали гору, Воркуту две зимы отапливать можно.

Тартарин сказал мне шёпотом:

– Я ему подтёр насчёт того, что воскрешён в каком-то дальнем мире своих правнуков. Зачем травмировать хорошего человека, хоть он и поэт? Пусть едет в свой грёбаный Санкт-Питер, где всё родное и знакомое.

Я ответил тем же шепотом:

– Самовольно? Не посоветовавшись?

Он хмыкнул.

– Все согласны, хоть и помалкивают. Да и ты тоже. А теперь посмотри, даже у Южанина будто камень Сизифа сняли с плеч! А Пушкину одно безоблачное щасте. В Питере встретят фейерверками, он лесть и похвалу обожает. Пусть радуется. Мы тоже радуемся, хоть и не знаем, как наш мир устроен.

– Спроси у сингуляров, – предложил я.

Он трижды сплюнул через плечо.

– Нет уж, нет уж.

Гавгамел тоже проводил повозку долгим взглядом, а когда исчезла в двух шагах за воротами, словно растворилась, сказал громыхающим голосом:

– Я пошёл… Поразмыслю там у себя.

Обиженный Южанин вскрикнул:

– Ты чего? В кое-то веки начали собираться вместе!.. Да я такой стол сейчас организую!.. За ним и поговорим, как в старое доброе время!

– Я столько не съем, – возразил Гавгамел.

– Съешь, – заверил Южанин. – Я такого наготовлю!.. Сам составлял рецепты. С ума сойти, как божественно!.. Шеф, скажи ему!

Я промямлил:

– Пусть идёт. Он уже понял.

Южанин вскинулся.

– А мы? Мы что-то не поняли?

– Все сейчас поймем, – пообещал я. – Ладно, жрун чертов, давай стол. Да побольше, устроим симпозию в стиле древних греков.

– А не будет это похоже на поминки идеи?

Я сказал недовольно:

– Ты чего? Просто возьмем паузу на раздумье. Идея прекрасная, только воплощение чуточку труднее, чем ожидалось. Ну как всегда.

– Чуточку, – проворчал он. – Ну да, совсем-совсем чуточку. Ладно, за столом обсудим. Ты не замечал, что за хорошо накрытым приходят самые умные умности?

Я вяло кивнул, Южанин просиял, угощать других ещё слаще, чем жрать самому, это же побахвалиться можно, а я торопливо шарил по инету и не мог найти не то что ответа, но даже зацепок, на какой козе к нашей проблеме подъехать, чтобы снова не в грязь лицом.

Хотя, конечно, инет переполнен работами по этике, что разделяется на семьсот разделов и двенадцать тысяч подразделов, начиная от личной и через всевозможные корпоративные добираются до сотни вселенских, но ничего даже близкого насчёт этичности воскрешения не нарылось.

Тартарин вздохнул, костлявое лицо осветилось хмурой улыбкой, словно сквозь тучи проглянул луч солнца. В глазах удовлетворение человека, что с достоинством исполнил трудный долг пред собой и человечеством.

Я помалкивал, вряд ли и он в самом деле так прост и ясен, каким смотрится, а он сказал бодрым, как у бойскаута на перекличке, голосом:

– Мы молодцы! Справились. Теперь можно и других. Уже серийно, а потом и массово, как муравьёв. Но не сразу, не сразу. Великие дела не терпят суеты.

– Для массовости другие законы, – поддержал Южанин отстранённым тоном, перед ним возник аморфный стол и неспешно раздвигался вширь и в длину, одновременно заполняя столешницу блюдами, так умеет только он, напрактиковался. – Упрощённые…

Гавгамел толкнул меня локтем.

– Шеф, чего такой хмурый? Я всю ночь готовил дорогу из Москвы в Петербург, даже Радищева прочёл! Сам Петербург смоделировать запросто, а вот дорог к нему от Москвы не отыскал в описании!..

– Пришлось импровизировать?

– А как иначе?

– Сойдёт, – сказал Тартарин успокаивающе, – какие тогда были дороги? Вряд ли одухотворённой натуре пристало любоваться коровами на лугах. Выпьет водочки и будет спать всю дорогу.

Глава 5

Я вздохнул, взглянул вслед исчезающей уже в цифровом мире повозке, с нашим зрением можно наблюдать за нею всю дорогу, как и за самим Пушкиным там в Петербурге.

На душе скребут кошки, очень уж всё не так, как думалось даже нам, далеким наследникам дела Фёдорова…

И в то же время странное облегчение, хотя что-то в нём нехорошее, но с души пусть не свалился, но незаметно сполз тяжёлый груз. Настоящий Пушкин – одно, цифровой – другое, хотя не различить вот так с ходу без особых приборов. Но всё-таки жизнь человека священная, а цифровую копию как бы можно и стереть, хотя это отвратительно и почти незаконно, но если какие-то косяки, то можно поправить, подтесать, а то и переделать вовсе.

– Теперь главное, – сказал я, – продолжить. Мы слишком долго… бездельничали.

Тартарин вскинулся.

– Шеф!

– Ладно-ладно, – сказал я примирительно, – наслаждались жизнью после долгих лет тяжкой и угнетающей работы! Но раньше для отдыха хватало полчаса на диване, потом почему-то требовалось две недели плескаться в море и лежать на пляже, но теперь сколько лет всё ещё отдыхаем?

– Выдыхаем старый мир, – неуклюже пояснил Гавгамел мрачным голосом. – Или пора найти другую отмазку нашей лености?

Южанин тем временем пошептался с Тартариным, тот кивнул, оба вперили взгляды в стол, что становился всё массивнее, вычурнее, блюда меняются, одни исчезают, на других гроздья винограда уступают место жареным кабанчикам и гусям с яблоками, не забыт и классический бараний бок Собакевича, как и кисели Манилова, жарко пахнуло печёным мясом со специями.

Я всё ещё пытался выдернуть занозу насчет Пушкина, очень уж глубоко засела, как ни успокаивай себя, что обоим нашим светилам сейчас хорошо, каждый в своём Петербурге, мы сделали что смогли, хоть и коряво, но это же первый опыт, никогда раньше никто никого не воскрешал, мы первые…

И всё-таки знаем, облажались, потому энтузиазм как-то присел к земле и стыдливо впитался в неё, словно утренняя роса.

И главное, сейчас нас четверо, а остальные при виде внезапной громадности задачи устранились, ушли в раковины своих виртуальных миров, где всё хорошо и всё по их желаниям.

Южанин оглядел стол, широкий и массивный, весь из белого мрамора, шесть ножек в виде поддерживающих столешницу львов, а наверху горошине негде упасть, золотые блюда сдвинуты так плотно, что стали квадратными, а на них, как сказали бы во времена Пушкина, горы яств.

Гавгамел шумно потянул ноздрями.

– Ну ты гад, – сказал он. – Знаешь, что не могу удержаться, когда передо мной индейка под цейлонским соусом… Слабый я всё-таки!

Я молча опустился в кресло, передо мной на серебряном блюде горка тёмных и крупных кусков мяса, блестят от густого соуса, сверху мелко порезанная зелень, Южанин знает, что я всё ещё не поддаюсь чревоугодию, но упорно пытается соблазнить чувственными красотами гедонизма.

– Ладно, – сказал я, – попируем. Спасибо, что выложились!.. Замечаете, нас всё меньше…

Тартарин буркнул:

– Такое да не заметить.

А Гавгамел ответил с достоинством:

– Не за что, шеф. Это же наше общее дело!.. Да, нас всё меньше. Печально. А всего неделю тому было ого-го!.. Ржали, землю рыли копытами.

Южанин заметил мирно:

– Увидели, что это тоже работа, а не хи-хи да ха-ха, когда одни развлечение и фейерверки. А когда это мы не увиливали от работы?

– Да ещё от общественно полезной, – сказал с другой стороны стола Тартарин. – За которую не платют и бабла не дают.

Южанин сказал бодро:

– Нас мало, но мы в тельняшках… Тартар, ты потом ко мне или в свой чёртов замок Дракулы?..

Под ним кресло превратилось в роскошный диван в позднеримском стиле, массивный и добротный, на таких возлежали на пирах императоры. Пахнуло благовониями и ароматами жареного мяса.

Тартарин скептически хмыкнул, а Южанин красиво и величаво устроился на подушках, я ждал, что на челе появится лавровый венок, но Южанин как-то обошёлся, зато позволил облачить себя в пурпурную тогу.

– У меня не замок Дракулы, – ответил Тартарин с некоторым высокомерием. – Не слышали о художественных замыслах?.. Да куда вам, оленям ни разу не грамотным! Настроили себе таджмахалов да версалей, ни капли доморощенной креативности! У меня простой охотничий замок, как принято у королей. У Людовика Четырнадцатого из такого вырос Версаль.

Я уточнил:

– Продолжаешь охотиться?.. А как насчет конвенции, что это нехорошо?.. Сингуляры вроде бы не одобряют?

Он буркнул:

– Мы не знаем, что одобряют, а что нет. Может, они вообще каннибалы!.. Это наши законодатели привыкли на них ссылаться, когда какую-то дурь проворачивают.

Южанин сказал с дивана томным голосом:

– А тебе самому не кажется, что в самом деле пора прекратить убивать? Даже в баймах?..

Тартарин сказал с иронией:

– Я слышу голос аматора гладиаторских боев?.. Да не тушуйся, мир в самом деле выстроен на убийствах!.. Мы, люди, потому и добились всего, что убивали не только зверей, те тоже могут, хотя не так хорошо и красиво, но даже друг друга!.. Без убийств нет человека, друг мой.

Повернулись ко мне, я в таких спорах обычно помалкиваю, сейчас пробормотал:

– Интересно, сингуляры кого-нить убивают?.. Они точно не человеки.

Южанин посмотрел с великом подозрением.

– Ты тоже за сингуляров?

Я ответил нехотя:

– Признание их мощи не делает меня их апологетом. Их мораль для меня слишком уж выспренна, чистенькая, как отсюда выглядит, хотя кто знает, какая она и есть ли вообще у них, а мне, как любому сапиенсу, для полноты жизни говна не хватает.

Тартарин подтвердил знающе:

– Да уж, мы, как те два червяка, помним о высоком слове «Родина»…

Шагах в десяти в пространстве появилась оранжевая точка с быстро расширяющимися чёрными обугленными краями, но быстро превратилась в красиво оформленный в духе старо-индийской мифологии цветами и рюшечками портал.

Через край переступил Ламмер, красивый, изящный и томный, сама воплощенная кавайность, посмотрел с вопросом в глазах, а когда убедился, что бить не будем, заулыбался и пошёл к нам короткими выверенными шажками.

– Простите великодушно, – сказал он светски, – чуточку заопоздунил.

Диван с Южанином приподнялся, словно собирался стартануть под облака, но застыл, считывая устатые мысли властелина.

Южанин уставился на Ламмера так, будто впервые увидел.

– А что, – сказал он медленно, – если воскрешаемых запускать отдельными кучками в мир нашего Аркаши?. А то и вовсе поодиночке?.. У него лучше всех нас проработано! И мир бесконечный, бесшовный, целая планета!. Когда вдруг встретят кого-нить из прошлой жизни, вот будет радости!

Тартарин приставил большой палец к виску и роскошно помахал остальными.

– Ты че?.. У него же фантазийный!.. Там гоблины, эльфы, даже драконы, что золото роют в горах!

Южанин сказал чуть живее:

– А почему нет?.. Мы же хотим сделать им жизнь интересной и увлекательной?.. Будут бессмертными, а если кого убьют, респавнится в стартовой локации!.. И снова бодр и весел, рвётся в бой!.. Или не рвётся, это неважно, в мире Аркаши жить интереснее, чем в их прошлом скучном…

– Да и в нашем, если честно, – прорычал Гавгамел. – А те, что учёные, будут учёнить в алхимических лабораториях… Магию освоят! Шеф?

Ламмер бросил на него сердитый взгляд, полный неодобрения, но смолчал с самым высокомерным видом.

Чувствуя на себе взгляды, я сказал с сомнением:

– Не знаю, не знаю. Решат, что попали в ад. Только какой-то интересный… Потусторонний мир вымершей расы.

– Чистилище, – уточнил Тартарин.

Я спросил в лёгком удивлении:

– Ты тоже за?

– Воздержусь, – ответил он. – Идея интересная, но больно уж нестандартная. Фёдоров не то предполагал.

– Так это он Ламмера не видел!

– Фёдоров ориентировался на свой век и на своё время, – напомнил я. – Он не мог знать, что мир так дико нетудыкнется.

– Но мы же фёдоровцы?

– С поправкой на время, – ответил я как можно твёрже. – И на уровень общественных изменений. Мы должны быть верны идее Фёдорова, а не форме. Да он вообще-то и не оформлял, а идеи можно толковать, как толкуют Библию.

Южанин пробормотал:

– Тогда не знаю. По той форме, что мы предполагали, уже видно, да и не было у нас никакой формы, а только сама голая идея, вроде взять и поделить… то есть воскресить всех и без базара! А насчет идеи, уже видно, как-то не совсем, даже если сбоку и не слишком всматриваться.

Ламмеру указали на свободное кресло, кресло под ним тут же превратилось в изящный венецианский стул, причудливый и богато украшенный, с подлокотниками из слоновой кости.

Некоторое время ели молча, так же без тоста подняли фужеры с вином и, выпустив из пальцев, позволили им красиво чокнуться над серединой стола, а когда те вернулись в наши растопыренные пальцы, разом осушили.

Прекрасное вино, Южанин умеет сделать каждому своё самое лакомое.

Ламмер в своем блюде ковыряется как бы нехотя, аристократ должон блюсти манеры, но всё равно явно смакует и наслаждается, Южанин сумел угодить и ему, наконец поднял голову и, красиво вытерши губы льняной салфеткой с золотым шитьём по краю, проронил как бы про себя:

– Может, насчёт массового воскрешения обратиться к сингулярам?

Гавгамел с таким лязгом опустил нож и вилку на блюдо, словно старался перерубить его пополам.

– Иди ты!.. Чтобы пришли и всё враз сделали?.. А нам не будет стыдно?.. Стыд – это такое понятие в старое время, что… Эх, ладно! Нет уж, всё сами. Хоть поймём, во что ввязались на самом деле.

Тартарин заметил тихо:

– Я только начинаю краешком, уже страшно. И безнадега какая-то…

Южанин каждый кус мяса запивает добрым глотком вина, сказал задушенным голосом:

– Мне тоже не по себе. Как будто на краю пропасти. Фёдоров не предполагал, как трудно будет в реализации. Он же только идею закинул насчёт воскрешения всех людей на свете! Всё верно, кто спорит, мы им обязаны всей своей жизнью, цивилизацией, прогрессом и вот тем, что сейчас стали наконец-то бессмертными и купаемся в счастье. Но как вернуть долг?

Ламмер чуть приопустил нож и вилку, взглянул в нашу сторону очень серьёзно:

– Долги можно и не отдавать, такое бывало. И не всегда это свинство, а бывают… обстоятельства. Но у нас технические возможности есть, так что никакое оправдание не прокатит. Более того, с каждым днём воскрешение проще. Только мы всё те же самые, хоть и знаем всё на свете и как бы даже умеем… но только как себя заставить?

Тартарин сказал с тем же горестным вздохом:

– Может, пусть другие пробуют?

– Думаю, – прорычал Гавгамел, – уже пробуют. В мире могут оказаться два десятка Пушкиных, а то и сотня. Больше вряд ли, не все любят этого скандального негра, хотя и признают его заслуги… Но насчет всеобщего воскрешения не знаю, не знаю…

Тартарин сказал саркастически:

– Мы же воскресили типа, который пил, ходил по бабам, писал рэп и погиб в перестрелке? Но что нам другие воскрешатели?.. Если даже они берутся, у них это любительство, могут делать, могут не делать, а мы всё равно обязаны!.. Мы же фёдоровцы!

Ламмер аристократически наморщил нос и сказал с непередаваемым презрением:

– Воскрешать… до каких… пределов? Казуальник уверяет… а чего его здесь нет?.. что мы должны… даже обязаны!.. воскресить всех-всех, даже преступников, садистов, насильников, палачей, умалишенных, имбецилов, идиотов, недоношенных, абортированных, даже зародыши…

– А ещё неандертальцев, – добавил я, – питекантропов, лемуров и так до кистепёрых рыб. Или ещё дальше? Казуальник что, его всегда заносит, и до амёб дойдет!.. Но хоть мир и нуждается в экстремистах, к штурвалу их нигде, а где пускали, там страна гибла. Мы тоже, чтоб не наломать дров ещё больше, теперь лучше на цыпочках. Теперь осталось решить, куда шагнём после Пушкина, не к ночи он будь помянут.

Гавгамел огляделся.

– А в самом деле, где Казуальник? Ишь, тонкошкурый, ощутил, что вот подошли к главному, слинял.

В молчании, когда слышалось только звяканье ножей и вилок, да ещё мощное чавканье, я поинтересовался:

– А в самом деле, как поступить с теми предками, кто не великий учёный или мыслитель?

Южанин чуть приподнял от тарелки голову, взглянул исподлобья.

– Дома обдумаем, – пообещал он, – явимся с предложениями. Ты только не торопи!.. Когда впереди вечность, все быстро отвыкли спешить и укладываться в зачемтные сроки. Поспешишь – людёв насмешишь!..

Глава 6

Тартарин повозился в кресле, вздохнул, Южанин взглянул с подозрением, Тартарин сказал с великой неохотой:

– Надо. Давайте браться. Завтра же. Нет, лучше с понедельника.

– Может, с Нового Года, – сказал Южанин таким голосом, что не понять, всерьез или прикалывается. – А что? Мёртвые не стоят в длинной очереди, им всё равно, номерки на ладонях не пишут.

– Подождут, – поддакнул Ламмер. – Нужно с соблюдением всех прав воскрешаемых.

– У них есть права?

– Есть, – отрезал Ламмер надменно. – У всех есть! Даже если они сами о них ни ухом, ни рылом.

Южанин проговорил с мягким вздохом:

– Ну да, если есть, то надо сперва обдумать, как соблюсти.

– Хотя, – вставил Тартарин, – если о своих правах не знают, то…

– Циник, – сказал обвиняюще Ламмер. – Хуже того, политик!

Все посмотрели на меня, я всё-таки шеф ещё с тех времён, и хотя это простая формальность, но в трудных вопросах должен как бы ответственность брать на себя, чего не люблю, и сейчас, преодолевая трусость и нежелание, сказал как можно увереннее:

– Давайте не откладывать. Завтра с утра встретимся. Всем приготовить за и против. Но воскрешение всё же начинать надо, как бы ни скулили. Нельзя откладывать ни на день, если уже завтра можем вернуть им жизни. Это у нас впереди бесконечность, а у них её нет.

Заметно посерьёзнели, что это мы только о себе, было бы о спасении жизней, а то просто либо банальная лень, либо ни над чем трудиться не хочется, даже если всё делается по твоим командам, но их тоже не станешь раздавать направо и налево, молоток может и на ногу упасть.

– До завтра, – произнес Ламмер и добавил известную шуточку Мэрилин Монро насчет постели: – Если вдруг задержусь, начинайте без меня!

Он растворился в воздухе, на мой взгляд, слишком поспешно, венецианский стул поспешно и с облегчением вернулся к статусу солидного и добротного кресла.

Южанин сказал в пространство:

– Точно не придёт. Уже видно.

– А ты? – спросил я.

Он ответил с некоторой заминкой:

– Я же стойкий оловянный солдатик, хоть и упитанный, как рядовой Швейк. Почти наверняка буду.

Сам не уверен, понял я, что явится. В таких случаях мы все обычно выбираем вариант полегче, а что может быть спасительнее, чем вообще не прийти на общественно полезный труд?

Стол с опустевшими креслами выглядит как поле после жестокой битвы, Южанин, Гавгамел и я смотримся сиротливо. Южанин ощутил изменившуюся ситуацию и быстро растворил в воздухе лишние, а наши кресла аккуратно сдвинул, поставив моё посредине, я же шеф, а Южанин и Гавгамел по бокам.

Я придушил нарастающее чувство тоски, видно же отчетливо, обоим тоже не терпится слинять даже от обсуждения завтрашней или послезавтрашней работы, а что будет дальше?

– Надо, – проговорил я с трудом, – надо. Уже не хочется, а надо. Сперва перейдём от одиночных воскрешений к групповому, а потом и к массовому.

Гавгамел сказал с досадой:

– Я понимаю, милосердие, наш долг и всё такое… но какой-то перебор зрю недрёмным оком в моей трепетной, как лань, душе. Милосердие милосердием, долг и всё такое, но придётся воскрешать и царских душителей режима? Ну с декабристами ясно, радостно встретим у входа и меч им отдадим, а как насчёт тех, кто их вешал?

Из воздуха вынырнул Ламмер, вид такой, словно и не исчезал из-за стола, только переодеться успел, сказал строго:

– Они не ведали, что творят. Думали, что поступают правильно! В духе тогдашних ценностей.

– Да? Выходит, откровенных сволочей вообще не бывает?

Он с ходу не нашёлся с ответом, а Южанин промямлил:

– Ну не обязательно всё так и говорить в лоб. Поживут порознь, поймут многое, друг перед другом покаются, обольются горючими слезами, обнимутся и пойдут в церковь. Или в кабак, без разницы. Главное, вместе.

– И в ногу, – добавил Тартарин.

– С песней, – подсказал Ламмер. – Приличной! Я сам для них напишу, я сам ещё тот поэт! Шеф разрешит.

Я сказал недовольно:

– Да идите вы, всё в гы-гы превращаете!.. А в самом деле как?.. Мы только теперь начинаем понимать, что Фёдоров поставил перед человечеством не задачу, а просто выдвинул прекраснейшую и благороднейшую идею!.. Но не уточнил детали, а в них, как теперь знаем, спит и видит дьявол госдепа. Получается, воскрешения заслуживают все, даже душители и вешатели? Ведь от них тоже бывали достойные дети, из которых потом менделеевы вылуплялись. Но по мне, как-то не совсем правильно, если воскресим тех и других.

Гавгамел прорычал с угрозой:

– Моя трепетная, как бабочка, душа негодует и вопиёт! А где тогда справедливость и воздаяние по заслугам? Идея Ада и Рая?

Ламмер сказал тем же нравоучительным тоном:

– По закону давности их преступления уже списаны. Так что принимать нужно всех как братьев. И Каина, и Авеля.

Южанин сказал рассудительно:

– С высоты нашего величия они все, которые праведники и не праведники, дураки набитые. Потому и относиться к ним нужно одинаково.

– Как к праведникам? – уточнил Ламмер.

– Как к дуракам набитым, – пояснил Южанин, – только вслух не говори, дураки обидчивы. Вон попробуй сказать Тартарину, что «Спартак» говно, сразу врагом народа станешь!

– Сам ты говно, – возразил Тартарин, – «Спартак» всегда нагибал «Динамо», те просто кони и мясо!..

Ламмер скривился и тут же исчез, оставив за собой небольшое смешение воздуха, даже не стал прощаться, а Гавгамел пробормотал:

– Ладно, преступников можно перевоспитать, хотя сильно сомневаюсь, всё-таки в генетику верю, хоть и не понимаю. Но как с даунами?.. Воскрешать олигофренов, имбецилов и прочих полных идиотов?

Южанин пробормотал примирительно:

– Возможно, зачем-то нужны?.. Чем-то уравновешивают или что-то привносят… Если сингуляры из будущего ретроказуально допустили их появление в нашем времени…

Гавгамел сказал зло:

– Достали с этой ретроказуальностью!.. Нет её!.. И быть не может. Почему? Потому что этого не может быть никогда! Вот вам!.. А у нас задача, что вдруг оказалась сложной, сверхсложной, а теперь ещё и немыслимо сложной!.. Вон шеф вообще молчит, раньше нас понял, но ему совесть не даёт прыгнуть в кусты и сказать, что его тут и не было!

– Не прыгну, – заверил я. – Нас с детства учили держать слово, а дело доводить до конца. Я старомодный.

– И старорежимный, – подтвердил Южанин. – Тебе хоть кол на голове теши. Это хорошо, признак здоровья. Можно и орехи на башке колоть.

– Мы не дети, – буркнул Тартарин. – Хотя дураки ещё те. Да и вообще, как подумаешь, так руки опускаются до колен и ниже.

Южанин уточнил:

– О чём таком подумаешь? Я вот когда насчёт обеда, никогда руки не опускаю.

– Счастливый, – сказал Тартарин. – А вот скажи, мы всё-таки софт или железо?

Гавгамел мощно сдвинул глыбами плеч.

– Мне кажется, всего лишь коряво написанные программы. А то и одна на всех.

Южанин поморщился, сказал плачущим голосом:

– Не начинай. Что за манера говорить гадости таким ликующим тоном? Живём себе в этом… ну в чём живём, и живём. Да пусть в реальности земля хоть на слонах, а те на черепахе, для моей сегодняшней жизни это важно?

– Не думаешь о вселенной, – упрекнул Гавгамел. – Создавала нас, пуп надрывала, для чего? Вот-вот! Чтоб думали и придумывали в поте лица. А не.

Тартарин сказал с тоской:

– Кто знает, для чего?.. И создала ли?

– Ты о чём?

– Да так… А вдруг нас и нет вовсе?

– Но мы же вот они?

– А вдруг нам только кажется?.. Сейчас мир такой, Федя. Всё не такое, как смотрится. И кто знает, какой ты, я ж воспринимаю таким, каким тебя показывает мир… или что там вместо него. А на самом деле сейчас лежишь голый в ванной и занимаешься непотребством. А то и вовсе ты лишь мельтешение квантов. Да вообще всё вокруг одно мельтешение в пустоте. Да и сами мы, как уже знаешь, на девяносто девять пустота, где сиротливо топчется кучка атомов, каждый друг от друга на расстоянии, как Земля от Луны!

Гавгамел сказал угрюмо:

– Я перед тобой, а не. Мы ж договорились… без этих штучек. И вроде бы обходимся, хотя насчет тебя не уверен… С незнакомыми другое дело. Бывает, нужно показаться. В общем, ты понял, хотя вообще-то туповат местами, если не касается поесть или выпить, как вон Южанин… Шеф?

Я покачал головой. Снова ушли в сторону, ещё в эру смартфонов стало невозможно сосредотачиваться на чём-то достаточно долго, чёртово блиповое мышление, а сейчас вообще живём какими-то плохо склеенными обрывками.

Но эти хоть как-то существуют в реальности, но большинство фёдоровцев, как и остальное людьё, не последовавшее за сингулярами в трудный и опасный мир, вовсе увязли в виртуальных мирах. Вряд ли там занимаются скучным воскрешением предков, с воодушевлением создают королевства, воюют с соседями и чудовищами, насилуют пленниц и спасают мир по своему усмотрению… Потому большинство даже не услышали моего призыва начать Великое Воскрешение, которого так ждали, когда были слабыми и смертными.

– Какие мы, – проговорил я наконец, – известно разве что сингулярам. Но что-то никто из нас не рвётся в их ряды.

Гавгамел сказал тяжёлым, как его молот, голосом:

– Мало восхотеть стать им. Это в кино пойти или на пробежку всегда пожалуйста, но стать мастером спорта или доктором наук? Мечтать мы все умельцы даже без диплома.

Южанин сказал обиженным голосом:

– Подумаешь, сингуляры!.. Думаешь, счастливее нас?

Гавгамел пробормотал:

– Насчет счастья не знаю. Но хотел бы посмотреть тесты, по которым есть шанс попасть к ним.

– Перегрелся, – сказал Южанин авторитетно и пощупал ему лоб. – Ого, да у тебя там ядерная реакция!.. Смотри, не бабахни, а то и стол сгорит, а видишь, как я золотом даже ножки покрыл?

Гавгамел сказал с тоской:

– Что за мир, даже золото хоть жопой ешь… Тоскую по гордой бедности!

Южанин сказал с подчёркнутым смирением:

– А я гусь не гордый, поживу и в золоте. Которое не нужно добывать лупанием скал. Зачем, если мы все пиксели?

Гавгамел сказал строго:

– Но-но!.. Такие разговорчики нужно пресекать, тащить и не пущать. А то шуточки шуточки, но в дурные уши попадёт и прорастёт, разрушая те зачатки, что должны стать мозгом.

Высокие строгие стены дворца растаяли, подошвы ощутили вместо мраморного пола мягкую шелковистую траву, пахнуло свежей зеленью и вишнёвым клеем.

Я оглянулся на Южанина, он прикусил нижнюю губу и сосредоточенно шевелит пальцами, а за его спиной появился могучий средневековый лес со столетними дубами и стройными берёзками с ветками на самых верхушках, как у островных пальм.

– Нужно сменить обстановку, – пояснил он, перехватив мой взгляд.

Тартарин лишь хмыкнул, Гавгамел не обратил внимания, теперь в самом деле можно менять обстановку, не вылезая из-за стола, я сказал только для того, чтобы не молчать:

– Только не надо клоунов, ладно?.. И без них тошно.

– Тошно? – переспросил Южанин обиженно. – После дюжины рябчиков, что ты умолол в благородной задумчивости?.. Вот самое красное вино на свете, запей! И все траблы пройдут.

– Все?

– Траблы. А благородная дурь останется. Без котором мы не человеки.

Тартарин бросил рассеянный взгляд на лес, из-за деревьев начали выходить изящные олени и единороги с мохнатыми ногами в районе копыт.

– Может быть, – сказал он, – мы такие ленивые потому, что счастливые и здоровые, как сарай у бабки?.. Помнишь, в досингулярное время у меня голова раскалывалась, без панголина не мог заснуть?

Я поморщился, прекрасно знает разницу между панголином и панальгином, но так звучит как бы человечнее, человеку ошибаться и оговариваться свойственно, это машины безукоризненны и логичны, но и с потугами на юмор перебарщивать не стоит. Хотя, конечно, перебарщивать тоже наше человеческое, как и любые движения от прямой линии партии.

У Тартарина в руках появился старинный английский лук из тиса, огромный, в его же рост, а Гавгамел вынул из воздуха тугой парфянский лук из умело скреплённых турьих рогов, разом натянули тетивы.

Глава 7

Олени вовремя прыснули в стороны, это Южанин постарался, и обе стрелы, длинная и короткая, похожая на арбалетный болт, вонзились в ствол дерева в дюйме одна от другой.

– Это нечестно, – сказал Тартарин с обидой. – Сам рогатый, вот и подыграл родне!

– Все мы родня, – ответил Южанин. – А с высоты сингуляров нас с оленями спутать запросто, сплошь рогатое стадо!

Он хохотнул, довольный шуткой, но глаза оставались серьёзными и даже невесёлыми.

– Рогатые, – повторил Тартарин. – А ещё и мохнатые… В самом деле дичаем? Вообще-то теперь в особой опасности мозги. Но с телами управились? Всё путём, всё самовосстанавливается? Уже и ортодоксы не твердят, что болезни от Бога.

Гавгамел рыкнул недовольно:

– Ортодоксов меньше процента в мировой глыбе здорового и даже слишком здорового человечества. А мы – не они?

– Мы – это мы, – возразил Южанин. – Здоровья не бывает слишком.

Тартарин покосился на его румяное и, как говорили в наше время, кровь с молоком лицо.

– Статистика гласит, – сказал он книжным голосом, – больные больше преуспели в науке и творчестве. Но теперь у нас ни науки, ни творчества. Хотя если взять тебя, то если натворишь, то год разгребать самой большой лопатой, надев респиратор…

Южанин хохотнул:

– А на хрена нам наука? Да и это грёбаное искусство? Никогда не понимал этой дури. Зато жрать и пить можно с утра и до ночи, и не толстеть, как вон я! А я не толстый, просто дородный и в меру упитанный, что красиво и возвышенно. Жаль только, что и пьянеть вусмерть ну никак.

– А хочется? – спросил Тартарин с живейшим интересом.

– Иногда, – признался Южанин. – Хотя у нас есть кое-что и покрепче.

Я всё ещё помалкивал, Южанин говорит слишком громко и напористо, убеждает не только нас, но и себя, хотя поесть и закусить любил и раньше, ещё в наше время.

Холодок прокатился по телу, как же трудно выдираться из виртуальных миров, куда погружаемся всё глубже. Кое-что покрепче, как сказал Южанин, это и есть тот прекрасный мир, где ты царь и бог уже в силу того, что ты это.

Словно соревнуясь с ним, наш реальный настолько стремится удовлетворять все наши запросы, что стал такой же трясиной, только общей, в то время как виртуальные миры заточены порознь под каждого.

Но попробуй сингуляры подбросить нам хоть чуть трудностей, сразу завопим, что нас обижают, пользуясь своим технологическим и прочими преимуществами.

Гавгамел посматривал на меня усмешливо, пророкотал грохочущим голосом, стараясь сделать его дружеским и участливым:

– Где дурь, там обязательно человечность. Верно, шеф? Где один интеллект, то ИИ и сингуляры. Хотя насчет сингуляров не уверен. Вряд ли они смогли отказаться от такой сладкой возможности, как дурость.

Тартарин звучно шлёпнул его по округлому, как валун на берегу океана, массивному плечу.

– У нас люди, если без сучков, то и люди вовсе. С ними даже общаться противно.

– Ты о тесте Тьюринга?

Он ответил с кривой улыбкой:

– Ты же помнишь, тест Тьюринга был только тогда пройден, когда робот начал говорить дурости, скабрёзности. И тогда его признали равным по интеллекту человеку, хотя никаких прав не дали, привет Курцвейлу.

Гавгамел посмотрел на него с подозрением.

– А ты точно не моб?

Тартарин откинулся в кресле, словно получил кулаком в лоб.

– Ты чего?

– Аргументация, – пояснил Тартарин, – похожая. Был как-то в нашей фирме один… Года полтора работал, на хорошем счету, исполнительный такой… а потом оказалось, что монстр, выпавший из-за глюка из виртуала!.. И то распознали случайно. Даже не распознали, а разработчики обнаружили баг, начали искать, нашли. Честно говоря, нам было жаль, когда его забрали. Хороший парень, исполнительный!.. Даже лучше некоторых из моих нынешних друганов.

Гавгамел сказал обидчиво:

– А чего смотришь в мою сторону?.. Если что не так, иди целуйся со своими мобами!.. Я вот различаю, кто моб, а кто нет, хотя когда на тебя смотрю, то всякие мысли в голове, даже пристойные, но я их отпинываю, понял? Потому что дружим с детства. А тогда мобов не было. Во всяком случае, разгуливающих по городу и косящих под людей.

Южанин изящно, почти как Ламмер, промакнул губы салфеткой, сказал лениво:

– Да брешет он, не видите?.. И ни в какой фирме не работал. Сразу после школы на пособии для недоразвитых… в смысле, для незанятых.

Но разговор уже угасал, наговорились, наобщались, каждый, по глазам вижу, начинает погружаться в свой виртуальный мир. Даже у Гавгамела, нашего железного Феликса, вид несколько отстранённый, мимика и жесты чуточку невпопад.

Я поднялся из-за стола и сказал веско:

– Прощаюсь до завтра!.. Запомнили?.. Завтра в это же время, а лучше с утра!.. С готовыми вариантами, как дальше.

Они исчезли раньше, чем я договорил. Как мне показалось, с излишней поспешностью, словно опасались, что предложу поработать ещё.

Вернувшись к себе, я прошёлся взад-вперед по комнате, в груди торичеллиева пустота, а сам как будто завис в пространстве между небом и землей.

– Ванда, – произнес я негромко, – ты меня слышишь?.. Ванда!

По дефолту её имя должно звякнуть в её сознании, где бы она ни была, я затаил дыхание и ждал, а когда ощутил её неслышное приближение, вздохнул с таким облегчением, словно спасся от неминуемой катастрофы.

Она вышла из пространства, лёгкая и солнечная, будто подсвеченная со спины прожектором, взглянула с доброжелательным интересом.

– Ого!.. Ты как выжатый лимон.

– Похоже, – согласился я. – Чай, кофе?

Мне почудилось, что от её улыбки осветилась вся комната.

– Ещё помнишь? – поинтересовалась она. – Да, сделай кофе. Зерна мелешь сам?

– Когда-то было такое, – согласился я. – Теперь слишком ленив.

– Но от кофе никак?

– Было бы слишком, – ответил я. – На такие жертвы ни за что.

Она чинно опустилась за столик, руки сложила на коленях, как тургеневская девушка, в больших глазах я прочел немой вопрос, но вместо ответа взял из пространства две фарфоровые чашки с горячим коричневым напитком, одну поставил перед нею, с другой сел напротив.

– Спасибо, – произнесла она, – по запаху чую, кофе… хорош.

– Лучший, – заверил я. – Не знаю, зачем существуют другие сорта, если все могут получить лучший из лучших?

– Вкусы разные, – напомнила она. – Дело ж не в доступности. Похоже, вы одолели очередной рубеж?

– Наполовину, – ответил я. – Хотя, может быть, только самый краешек, нам же не видно, сколько ещё там дальше. И, чувствую, эта ноша меня раздавит. Нужен кто-то покрепче!.

– Совсем размагнитился?

– Похоже. Неужели я всегда был таким?

Она сделала глоток, улыбнулась, ответила мягко:

– Ты потому выглядишь мямлей, что раньше других понял… нет, ощутил, за какое трудное дело взялись.

– Раньше других?

– Ты всегда был чутким, – напомнила она. – Даже слишком. А воскрешение – не математика, где всё чётко. Даже сингуляры не любят задачи, где нельзя заранее провести красные линии… Вопросы этики всегда привлекали больше бездельников, что не могли освоить даже алгебру, от мыслительных усилий у них болит голова…

– Так где же, – спросил я в лоб, – провести линию? Кого воскрешать, а кого… потом?

Она ответила серьёзно:

– Вы её и проведёте. На то и фёдоровцы.

– В каком месте линию?

– Сами определите, – ответила она светлым голосом. – Что, хотелось бы получить готовую? Нет уж, проводить красные линии – самое трудное.

Личико милое, эдакая простушка, сельская доярочка, взращённая на парном молоке и садо-огороде, но взгляд стал очень серьёзным, а в голосе звучит некая нотка, напомнившая о стальном кулаке в бархатной перчатке.

По мне прошла некая волна, словно вдали блеснул красный сигнал тревоги.

– Самое трудное, – повторил я. – И почему-то всё труднее?

– Уже заметил?

– Ещё как, – ответил я мрачно.

Глава 8

Она произнесла с рассчитанной, как мне почудилось, нерешительностью, словно старалась смягчить для меня некое неприятное известие:

– При счастливой жизни мозг начинает…

– Бездельничать?

Она покачала головой.

– Хуже, начинает терять вес и размеры. Правда, взамен умирающих нейронов рождаются новые, но их меньше исчезающих. И они… не такие активные, говоря понятным языком. Раньше бы сказали, от слишком сытой жизни мозги заплывают жиром.

Я прервал:

– Понял-понял. Думаешь, не замечаем?.. Сколько лет всего-то прошло, а уже видно. Глупеем, говоря языком невысокой науки. И никакие сингуляры не спасут, хотя у нас сосуды всегда чистые, никакой холестерин не налипнет.

– Но изменения очень медленные, – сказала она утешающе, – Очень.

– Будем жить и развлекаться долго, – ответил я мрачно. – Это ты хотела сказать? Сотни, а то и тысячи лет. Не, тысячи многовато, а вот одну наверняка протянем. Только мозг станет с бабуиний размером. Как-то не хочется.

Она сказала утешающе:

– Когда постепенно, вы и не заметите.

– Ну спасибо, – ответил я. – А как, чтобы не?

– Кто не хочет, – сказала она с некоторой наставительностью, – тот… не допускает. Как-то. Способов много.

– Ну да, – согласился я. – Прокачивать и прокачивать, пока прогресс не заметят сингуляры, да? И возьмут, как потерявшегося на улице котёнка, к себе?

Она улыбнулась.

– Ну зачем как котёнка…

– А как щенка?

– Уже теплее, – одобрила она. – Сингуляры не какой-то закрытый масонский орден! Кто хочет, тот присоединяется.

Я пробормотал:

– Но что-то их не видно… Как думаешь, невмешательство сингуляров в наш мир – это уважение к нам… или безразличие? Прости, что спрашиваю, но мне показалось, что ты из такого общества… где о них знают больше, чем мы здесь в московской глубинке.

Она мягко улыбнулась.

– Конечно, уважение. Ну такая формулировка.

– Правильная? – уточнил я.

– Правильная, – согласилась она, – но в ней в самом деле, ты прав, упаковано безразличие, как ни обидно. И даже стыдно, но, увы, так получилось.

– От сердца отлегло, – сказал я. – Лучше уж безразличие, чем враждебность.

Она сказала так же мягко:

– Посуди сам. Все, что знаете и умеете, сингуляры тоже знали и умели, ещё когда ими не были. Сейчас знают и умеют намного больше, сам знаешь. Но тебе трудно даже представить, насколько. Впереди такие просторы, дух захватывает!.. Ты же, когда закончил вуз и получил кандидатскую, как относился к своим старым друзьям по двору Ваське и Кольке, что работали укладчиками асфальта?

Я ответил с неловкостью:

– Ну да, сперва с насмешкой, потом со снисходительным пренебрежением. Иногда вспоминал, как шалили в детстве, но на ежегодные встречи одноклассников не ездил. Они даже анекдоты о виртуальном сексе не понимали! А когда я упоминал о горголетках, смотрели, как дети на скелет.

– Ну вот…

Я спросил в упор:

– Ты как бы не из этого мира. Имеешь отношение к сингулярам?

Она ответила мягко:

– Ты устал. Отдохни, завтра твой мозг будет работать лучше. И сам поймёшь.

И снова исчезла без каких-то эффектов, просто вот только что была, а затем её нет, и ни один атом в комнате не сдвинулся с места.

Фёдоровцы что-то затихли, замкнулись. Связь обрывается сразу же. После трёх безуспешных попыток напомнить о нашей миссии решился посетить ближайшего лично, это Тартарин, но сразу меня перебросило на окраинный район Южного Бутова, где обугленная чёрная земля, бездонные провалы с ярко-красной магмой, а в стенах заброшенных зданий гнездятся непонятные звери, стреляющие синими молниями.

Тартарин ведет бой с багровыми тварями, от них несёт жаром, но уязвимы к пулям с жидким азотом, застывают на несколько секунд, из красных становятся тёмными, видна даже окалина на металлических телах, только в этот момент и можно разбить простой кувалдой или даже прикладом из нейтрида или перестроенного танталоида, но Тартарин успевает, успевает, двигаясь как молния в поле сверхпроводимости.

– Вот как ты отдыхаешь, – сказал я с укором. – А говорил, еле ноги таскаешь!

Он повернул ко мне голову, багровые твари сразу застыли, как и весь мир, даже падающий обломок скалы завис в воздухе.

– Что, – сказал он в изумлении, – последний кит издох в море-окияне, сам шеф явился? Что, так хреново?

– Хреновей некуда, – ответил я. – Я смотрю, ты без читов ни шагу?

Он выпустил из рук атомный пулемёт, тот послушно растворился в воздухе.

– Читы нужны, – сказал он мудро, – в таком мире сплошной демократии, где все, как известно, только конкуренты, хоть и улыбаются, гады. Потому я должен быть царём и богом! Весь мир создан мною с нуля без всяких заготовок! Хотя какой интерес, если совсем нет препятствий?.. Сам воздвигаю, сам преодолеваю!

Я сказал скептически:

– В этом мире и женщины поддаются не сразу?

Он пояснил нехотя:

– У них есть возможность сопротивляться… некоторое время. Но как устоять перед моим обаянием?

– Перед твоим запрограммированным обаянием, – согласился я. – Это да, сложно.

– Иди в афедрон, – сказал он. – Я великолепен!.. А вот ты какой-то выжатый. Да приду я, приду!.. Лучше нашего эскулапа задействуй, а то забудет… Если уже не забыл!

– Давай, – сказал я. – Но только вместе, ты с ним больше дружен.

– Зато ты шеф, – ответил он. – Ладно, щас раздвинем этот гадкий спэйс…

Раздвинул пространство небрежно, словно распахивал обеими руками плотный занавес на окне. Я успел увидеть, как заколыхались стены справа и слева, сминаясь в тугие складки, даже застывшие твари послушно колыхнулись, словно нарисованные на ткани занавеса.

Тартарин с заметной неохотой шагнул следом, пространство за нами сомкнулось, я зябко повёл плечами от пронзительно холодного воздуха, вокруг снег и лёд, небо непривычно высоко, на горизонте сверкают алмазными искрами замёрзшие пики гор.

– Ледниковый период? – спросил за моей спиной Тартарин. – Что за изврат…

Казуальник вышел из-за ближайшей скалы, покрытой искристой под солнцем изморозью, сам обнажён до пояса и блестит, словно намазанный маслом, плотные джинсы заправлены в сапоги с голенищами выше колен, будто приготовился бродить по болоту, на поясе два ножа, а в руках сверкающий зловеще багровым длинный меч с узким лезвием, похожий на язык пламени.

– К ледяным монстрам? – спросил я. – Тебя же раздерут ещё на входе в данж!..

Он ответил с широкой улыбкой, что смотрится зловеще на его костлявом лице:

– Там в прихожей пьяный мечник. Если его напоить, в благодарность вынесет всех на моём пути. Мне останется завалить самого босса. Да и тот будет весьма так… ослабленным.

– Чем поишь? – спросил Тартарин заинтересованно.

Казуальник ответил с удовольствием:

– Коньячком. Старым выдержанным коньяком.

Тартарин посмотрел с недоверием.

– Чем-чем?

– Коньяком!

– Тем старым?

– Марки ОС, – ответил Казуальник с удовольствием. Что значит «Очень Старый».

Тартарин покрутил головой.

– Вот уж не думал, что кто-то ещё пьёт ту старомодную бражку. Хотя почему нет?.. Раз ходят в данжи, то и пить могут всякую хрень. Господь создал людей разными, даже коньяк не уравнивает!

Я поинтересовался:

– Читами пользуешься?

Казуальник набундючился, ответил с величайшим достоинством:

– С какой стати? Читы нужны, когда ты в многолюдном мире, а все, как известно, соперники, хоть и улыбаются. А здесь я царь и бог, мир создан мною, а какой интерес, если нет препятствий?.. Сам их воздвигаю, сам преодолеваю!

Тартарин нахмурился, выпад в его сторону, сказал с иронией:

– В твоем мире и женщины ложатся не сразу?

Казуальник сказал нехотя:

– У них есть возможность сопротивляться… некоторое время. Но как устоять перед моим обаянием?

– Перед твоим запрограммированным обаянием. – согласился Тартарин. – Это да, сложно. Я бы сказал, невозможно, если бы не боялся задеть твою нежную и чувствительную, как у крокодила, душу!..

Я сказал примирительно:

– Условность должна быть заметнее, как в фэнтезийных мирах Ламмера. А твой слишком похож на реальный!..

Казуальник заулыбался с видом полнейшего превосходства.

– А реальность – не условность? Мы в условностях со дня рождения. Придуманные миры появились не с созданием тридэшных, их творили ещё сочинители мифов и сказок, Гомер и Гесиод, а потом Гуттенберг поставил это дело на широкую ногу. А дальше кино, телевидение, баймы… Мы всегда с охотой погружались в придуманные миры, так что ты это брось!

Тартарин сказал ехидно:

– Тогда чего не нравится, что мы в придуманном кем-то?

– Я не ропщу, – пояснил Казуальник. – Принимаю, как данность. Что, уже пора?

– Куда уж порее, – ответил я. – Приходится вас собирать, как разбежавшихся коз по лугу!

– Твоя работа, – согласился Казуальник. – Помню, ты так и партвзносы собирал, а от тебя народ прятался!

Он хохотнул коротко, а Тартарин молча раздвинул пространство, по ту сторону щели блещет хрусталём накрытый стол, в широких бокалах красное вино, а на диване в раскованных позах сидят красные и распаренные Южанин и Гавгамел, как толстый и тонкий по Чехову в черновом варианте, орут мощными голосами двух Шаляпиных:

– Бездельник, кто с нами не пьёт!

Тартарин совсем некстати, едва не оглушив меня, заорал над ухом популярную в годы своего детства «Застольную»:

– Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!

Южанин посмотрел на нас весело и крикнул:

– Налей, налей, стаканы полней!

Я спросил раздраженно:

– Что у вас за ностальгийное цунами?

Казуальник сказал весело и примирительно:

– Да так, услышал, и накатило… Зато здесь, как видишь, хорошо поржали!

– Молодцы, – сказал я. – Овса подкинуть?

Тартарин сказал тихонько:

– Какого овса, им бы желудей…

Южанин расслышал, набундючился.

– Сам ты… парнокопытный…

– Ага, посмотрел на свои ноги?

Глава 9

У Южанина то ли по пьяни быстро сменился настрой, то ли перепад настроения, запел голосом то ли Лемешева, то ли вовсе Козловского:

– А у нас во дворе есть девчонка одна,

Среди шумных подруг незаметна она,

Ничего в ней нет,

А я все гляжу, глаз не отвожу…

– Подслеповат стал, – сказал Тартарин с сочувствием.

– Ты чего? – оскорбился Казуальник. – У меня глаз как у собаки, а нюх как у орла!

Он всё же доорал песню до конца, я некстати подумал, что раньше никто из нас не знал ни одну полностью, даже Гимн и то первый куплет с припевом, а дальше только бодро мычали, но подключение мозга к интернету напрямую дало возможность сразу видеть, что там дальше, и даже менять голос на соответствующий моменту.

– Шеф, – сказал Южанин, – может, тебе тройного одеколона? Что достойного в этом сраном коньяке? А тройной одеколон – это недооценённая вещь.

Я ответил сердито:

– Я не опускался до тройного, не бреши.

– А я пробовал, – признался он со скромным достоинством. – Время было такое. Смутное. Но без Бориса Годунова! И даже без Бориса Ельцина, хотя при нем смута была ещё та, а «Шипр» нарасхват… А ты чего такой смурный?

– Воскрешение, – напомнил я. – Мы же воскрешатели, забыл?.. Сингуляры дали технику, остальное должны мы, чему сперва так радовались!

Он хмыкнул.

– Да-да, уже не очень. Трудиться и даже работать… Пусть лошадь работает, у неё голова большая.

Казуальник затянул томным голосом ресторанного шансонье:

– Закурим, товарищ по одной, Закурим, товарищ мой…

Тартарин сказал с достоинством:

– Курить как бы вредно.

– Ты не патриот, – сказал Казуальник напыщенно, – а как же «закурим перед стартом, до старта осталось четырнадцать минут»?.. Закурить сигарету…

– Папиросу, – напомнил Тартарин.

– Да хоть сигару, – ответил Казуальник. – Нам всё можно!.. Подумаешь, последние годы зожничали… А теперь вот возьмём и закурим!.. И выпьем, и снова нальём!

– Курить тоже вредно, – сказал Тартарин. – И вообще моветон.

– Налей, налей, – пропел Казуальник, – бокалы полней!.. Это же классика, а ты что, Иван, родни не помнящий?.. А как же воскрешённые? Они все пили и курили!.. И предавались!.. Со всем первобытным бесстыдством Екатерины Великой. Шеф, что-то не так?

Я пробормотал:

– Теперь вижу, что не так, но перетакивать себе дороже. Хотя надо. Хотя не знаю как. Думал, с вами как-то побрэйнстормим, но вижу, что вы люди творчества…

– А это значит, – спросил Южанин почти трезвым голосом, – ни на что не годные, кроме как пить и жаловаться на судьбу?.. Не-е-ет, шеф, это Казуал наш ни на что не годен, а я годен на всё!.. Даже замочить кого могу. Правда, в виртуале второго порядка… Но остальные уже и в виртуале не могут, элои чёртовы. И от нашего дела устранились, трусы?

– А ты не? – спросил я и кивнул на стол, где и на полу куча бутылок, уже пустых.

– Ничуть, – отрезал он трезвым голосом. – Не проходит сложное решение, берись за простое! Всех воскрешённых в виртуал!.. А там пусть хоть сами друг друга поубивают! Ещё раз воскресим. Это же здорово: Пушкин есть, а проблем нет!.. Игра как бы.

– Весь мир игра, – сказал Казуальник глубокомысленно и добавил навязшее в зубах с детства, – а люди в нём актеры. А то и вовсе артисты, простите за бранное слово.

– А лошади кушают овес и сено, – добавил Тартарин услужливо. – Спасибо, кэп, ты достойный правнук человека в футляре.

Некстати вспомнился старый фильм «В степях Украины», там председатель колхоза «Вперёд к коммунизму!» убеждает председателя колхоза «Тихая жизнь», что нужно быстрее переходить от социализма к коммунизму, а тот, сытый и довольный, как толстый кот, поглаживал себя по животу и отвечал с улыбочкой, что ему и при социализме хорошо, куда торопиться, доберемся и до коммунизма, дай пожить, не надрывая жилы.

Так вот и мы, фёдоровцы и не фёдоровцы, как бы не торопились, а на самом деле просто побаивались, что прогресс слишком уж скакнул, сингуляры уже не люди, у них там вообще всё нечеловеческое, и живут не на земле, а то ли на Луне или Марсе, то ли вообще в пространстве космоса, превратив себя в силовые поля.

И потому те, что стали сингулярами, стремительно уходит всё дальше, а мы вообще застыли, хотя останавливаться не собирались, просто намеревались идти не такими уж дикими прыжками.

А кто стоит на месте, того несет взад.

– Ладно, – сказал я, – пойте и пейте. А я пойду, пойду… Но хоть завтра соберёмся? Уже не о долге говорю, что вам долг, вы же демократы, просто прошу!.. Давайте продолжим нашу работу.

– Шеф, – возопил Тартарин обиженно, – куда пойдёшь, мы тебя ещё не послали! По крайней мере, вслух!

Я махнул рукой и с некоторым усилием проломился через разреженное пространство в свой дом и в свою комнату.

На душе едкая горечь, что-то с нами не так, трудности бывали и раньше, но преодолевали, а сейчас какое-то позорное отступление после первой же попытки, даже не пытаемся напрячься и решить…

В голове туман, с некоторым усилием воссоздал в памяти облик Ванды. Возникла посреди комнаты, как живая, только первые две секунды через её тело просвечивала цветная стена, но когда опустилась чуть ниже и подошвы коснулись пола, ощутилась вполне реальной.

Что-то в ней странно знакомое, хотя с виду самая обыкновенная. Даже слишком, сейчас таких нет, женщин упорно строят свои тела под меняющие стандарты моды, и хотя все разные, но все одинаковые, а эта как будто с другой планеты, но пока что жизнь есть только на Земле, даже Марс не в счёт, он тоже Земля.

– А это, – спросил я, повторяя вопрос, – невмешательство в наш мир… это так проявляется у сингуляров уважение к нам… или безразличие?

Что ответит, уже помню, просто всматриваюсь и вслушиваюсь теперь внимательнее. Вроде бы не прячу воспоминания о детстве, но всё же наши приключения с уличными дружбанами не на поверхности, а она упомянула так, словно только вчера видела, как мы валяли дурака.

Она улыбнулась, и хотя это только моё воспоминание, но, однако, мелькнула пугающая мысль, что всё понимает, чувствует, что я о ней думаю, и даже старается облегчить мне понимание, но что-то не слишком, не навязчиво, мы цепляемся за свои свободы, а это признак несвободности…

– Уважение, – заверила она тихим голосом. – Правда-правда. Знаешь ли, проще уважать вот так издали. А сближение…

– Обязывает?

Она кивнула.

– Вот-вот. У сингуляров что, поинтереснее дел нет?.. Ты же помнишь, как перестал общаться с ребятами из бригады слесарей?.. В универ поступил, новые друзья появились, поинтереснее, поумнее…

Я слушал, всматривался в нее, поворачивал во все стороны, но это лишь моё воспоминание, вовнутрь заглянуть никак, а говорит она почти теми же словами, хотя и не точь-в-точь, что странно, то ли у меня глюки, то ли мозг воссоздаёт главное, а в разговоре не придерживается точности.

Она сказала неожиданно:

– А ты чего в этих четырёх стенах?

– Что предлагаешь? – поинтересовался я. – На речку?

Она сказала мягко:

– Почему нет? Ты её тоже помнишь лучше, чем первый визит в Бангладеш…

Тоже, сказал мне внутренний голос. Значит, и у неё с ней что-то связано. Догадка выныривает из клокочущего океана мыслей и чувств, но я тут же топлю взад, слишком нелепая, хотя других вообще нет, даже самых диких.

– Хорошо, – сказал я, – пойдём?

Она сказала тем же тёплым голосом:

– Лучше перейдем. Я не настолько держусь традиций…

Я не успел кивнуть, но она уловила мое согласие ещё до момента, как оно оформилось, моя не такая уж и тесная квартира исчезла, пахнуло свежим воздухом.

Ноздри уловили ароматы цветущей сирени, синее сияющее небо отсвечивает на землю голубыми искрами, под ногами мягкая зелёная трава, от ступней пошёл лёгкий спуск к неспешной реке, вижу, как с грациозной ленцой выпрыгивает рыба, хватая комаров.

Я покосился на Ванду, уже не воспоминание, реальная так умело и незаметно подменила его собой, что могу только таращить глаза, как рыба, что разевает рот, но не слышно, что поёт.

– Здорово у тебя получается, – сказал я осторожно.

Она изумилась:

– А у тебя не так?

– Не так чисто, – ответил я.

– Это потому, – сказала она обстоятельно, – что ты самец. А мы, женщины, всё делаем тщательнее. Хотя ваш мир бывает ярче, но наш… отшлифованнее. Добротнее.

Она снова села на траву так же легко и неспешно, с милым простым лицом, никакой косметики, обхватила руками колени.

– Хорошо здесь.

– Да, – ответил я и сел рядом, – и простор до самого горизонта… Только небо несколько не совсем.

Она поинтересовалась живо:

– А что не так?

Я пояснил:

– Взрослые редко на небо смотрят, но я всё же заметил, что часть привычных с детства звёзд исчезла, на месте других чёрт-те что…

– И что, – сказала она безразлично. – Пусть. Мало ли что там.

Я пробормотал:

– Но скорость света… вроде бы хоть и ого-го, но даже от ближних звёзд свет к нам годами!.. А от дальних сотни тысяч лет… То, что видим в небе, это же было тысячи тысяч лет тому! Если изменения – дело рук сингуляров, то здесь должны увидеть тоже через тысячи тысяч лет!

Она весело рассмеялась.

– Какие пустяки тебя занимают!.. У сингулров другие скорости. Во всём. Живут быстрее, передвигаются быстрее, работают быстрее… Скорость света, как бы тебе сказать, первая ступень из Третьего уровня. Сингуляры передвигаются на несколько порядков быстрее.

Я посмотрел на неё остро. Значит, это не она, как я вчера подумал. С того времени, как ушла от меня, минуло два года, а порог Сингулярной эпохи переступила, как сейчас помню, одиннадцать месяцев, три недели и два дня тому. Но это для меня скоро год, а в сингулярном мире профыркнули сотни тысяч лет, если не миллионы…

Она взглянула с сочувствием, голос прозвучал тепло и с заботой:

– С тобой всё в порядке? У тебя такое лицо…

Я тяжело выдохнул:

– Все норм, это я так. Бывает.

Она спросила тихо:

– Всё же бывает?.. Здесь разве не идеальная медицина?

Я отмахнулся.

– Не бери в голову. Медицина не виновата.

– Вот и хорошо…

Сердце бьётся всё сильнее, я чуть задержал дыхание, пытаясь смирить эту плохо контролируемую мышцу, поинтересовался почти обычным голосом:

– Но это ты… в самом деле? Ты же маленькая, чуть ли не дюймовочка. И голос был писклявый.

Она взглянула чуточку насмешливо, но мне почудилось некоторое смущение.

– Всегда хотела быть большой и крупной, как Валька Лизунова или Галя Вовк, если ты их помнишь. И чтобы голос мощный и сильный, как у Крокодильши, что вела у них уроки физкультуры.

Я перевел дыхание, стараясь делать это как можно незаметнее.

– Понял, понял. А вот мне повезло, никаких комплексов детства. Разве что по мелочи. Потому я как в песне, «каким ты был, таким ты и остался»…

– Казак лихой, – договорила она, – орёл степной. Помню. Но всё это детство. Вырасти из коротких штанишек всё ещё желания нет?

Говорит по-прежнему легко, но я уловил новую нотку, взглянул на неё прямо. Она не отвела взгляд, глаза ясные, как у Эльзы из Лоэнгрина, хотя сейчас можно взять себе любой облик, но этот кажется таким настоящим.

– Из детских штанишек, – повторил я. – Мы вроде бы выросли.

– Растяжимое понятие, – произнесла она негромко. – И натяжимое. Иные и до старости остаются… оставались. Таких было принято хвалить!..

– Ты очень… не та, – сказал я. – Почему именно эта личина?..

– Но ты меня ощутил?

– Сразу, – ответил я. – Но сам себе не поверил. Видимо, что-то есть такое… Как-то у тебя осталось от той…

– А у тебя?

Я помолчал, ответил нехотя:

– Остался весь. Потому и тоскливо.

Она чуть отвела взгляд, то ли чтобы не смущать, я всматриваюсь жадно, но что могу увидеть кроме того, что позволит увидеть, наконец она сказала тихо:

– Но ваше общество встряхнулось с этим воскрешением… Ожило!

– Ненадолго, – возразил я. – Малейшая трудность – все сразу в кусты.

– Но ты держишься?

Я поморщился.

– Как председатель я должен примерничать… Да и обидно. Настоящие трудности даже не начинались! А мы уже… Слишком привыкли, что всё как бы само. ГИИ даже сопли подтирает.

– Тебе это не грозит, – возразила она. – Я же знаю, ты всегда ощетинивался, когда натыкался на рогатки и стены. Завтра ждёшь народ с готовыми вариантами, что дальше и как?

– Да, – ответил я.

Она светло и сочувствующе улыбнулась.

– Успеха, герой.

Глава 10

Луна поднялась над краем земли, медленно поползла на верхушку неба, а я всё сидел на том же месте, посматривал на лениво перемещающуюся воду.

На этот раз не воссоздавал её облик, и так в памяти чёткий и ясный, вижу в её глазах море понимания и сочувствия, но отчетливо ощущаю и незримый барьер, что не позволяет ей даже чуть-чуть вмешаться, подтолкнуть, указать верное направление.

Возможно, сингуляры, пусть не все, но хоть какая-то часть, не стали вычёркивать из своего генома звериные черточки, что достались нам от длинной цепи лохматых предков, и это теперь связующее звено с нами.

Те, кто вычеркнул и полностью перестроил себя на кремнийорганику, вовсе перестали быть людьми, ушли на другие планеты и вообще в пространство, а мы остались хранить суть человечества в его неизменном виде.

Правда, наши предки очень бы удивились таким потомкам, но в целом, на взгляд вселенной, даже сингуляры – всё же то самое человечество, что вышло из пещер, пусть даже успело апгрейдиться, измениться, приобрести кое-какие новые возможности, но всё же суть наверняка прежняя: доминирование, захват новой кормовой базы, распространении своего вида на новые территории…

Хотя, конечно, это мои пожелания, а их направленная эволюция могла принять вовсе непостижимые мне формы.

Но Ванда права, народ глупеет, глупеет… Хотя это не она сказала, это я сам с неохотой дотащился до такой очевидной теперь идеи. Хотя началось не сейчас, только продолжили и углубили, как говорил наш секретарь парткома.

Видно было даже по тому, какие песни напевали тогда гомо сапиенсы, что вроде бы цари природы и венцы творения. «В траве сидел кузнечик», «А я играю на гармошке», «А нам все равно»…

Самые популярные из фильмов были тупые развлекухи: «Иван Васильевич», «Бриллиантовая рука», «Джентльмены удачи», «Кавказская пленница» и прочая незамысловатая хрень, мол, чем проще, тем понятнее, хотя знали, что ещё со времен Эллады жанр комедии создавался только для дураков и хилых разумом.

Мужчин начали называть мужиками, и они это приняли. А чо, с мужика спроса меньше.

Раньше такое было бы стыдно, старались держать уровень, но потом пришла демократия, ничего не стыдно, можно и дураком выглядеть… Помню, как появилась такая гордо-хвастливая реплика: «Вот такое я говно!»

Правда, ещё антропологи заметили, что у неандертальцев мозг был больше, а за последнюю тыщу лет уже и у кроманьонцев уменьшится, а у нас мозги усохнут до бабуиньих.

Жить стало легче, жить стало веселее.

Бездумно переместился в свою квартиру, только там спохватился, договаривались же пользоваться такими способами только в крайнем случае, «чтобы оставаться людьми», ну да ладно, сейчас мне так хреново, что этот пробой в пространстве можно списать на чрезвычайный случай.

Но в квартире стало ещё хреновее, чёртов комфорт и эта услужливая мебель, всё не так, точно не так, но не отказываться же от такой роскоши, это не в правилах человека…

Я рухнул на диван, тот попытался превратиться в кровать, но я заставил оставаться в прежнем виде, почти машинально вызвал в памяти образ Ванды.

Она соткалась из воздуха, словно привидение, просвечивает насквозь, нижняя половина тела настолько истончается, что ног нет вовсе, но глаза смотрятся как две звезды в полночь.

– Ванда, – проговорил я с трудом, – и что нам теперь? Счастливая жизнь не такая уж и счастливая?

– Никто, – ответила она тихим шелестящим голосом, – не знал заранее, какой она будет…

– Даже сингуляры?

– Даже они, – ответила она ещё тише. – Мы так устроены, останавливаться смерти подобно. Даже в полной безопасности и благополучии… И не важно, сингуляр ты или питекантроп.

Я огрызнулся:

– А что с того, что понимаю?.. Вы ушли далеко, совсем не люди. И вам до нас нет дела.

Она смолчала, я сам пожалел, что брякнул глупость, а кто же создал для нас рай и поддерживает его согласно нашим желаниям и представлениям о райской жизни, пусть даже и поручено все это ГИИ, а он, как посредник, часть их жизни и в то же время нашей.

Она сказала с некоторой грустью:

– Похоже, суть человека в самом деле в вечной борьбе. Те, кто не стал отказываться от вечного боя, ушёл дальше. Кто решил, что покой уже не только снится, те… ну наслаждаются вечным комфортом.

Я спросил в упор:

– И теперь нам всем деменция?

Она опустила взгляд.

– Ваш мозг в полном здравии, таким и будет. А за психикой должны следить сами, сингулярам вмешиваться неэтично.

– Кто не продолжает вечный бой, – уточнил я, – тем дорога вниз? К бабуинам?

– У вас теперь всё иначе, – уточнила она. – Раньше человек просто не успевал.

– И что будет с нами?

Она снова взглянула прямо и вопрошающе.

– А сам как думаешь?..

– Не хочу и думать, – сказал я. – Но лупать сю скалу не пойду.

Она грустно улыбнулась.

– А других вариантов не зришь? Я здесь потому, что мне показалось…

– Тебе не показалось, – ответил я.

Она прямо взглянула мне в глаза.

– Рада.

– Спасибо, – буркнул я. – И на этом.

Она колыхнулась в воздухе, словно под порывом ветра, но я молчал, и она медленно растаяла в воздухе.

Я стиснул челюсти так, что заныли зубы. Да, конечно, это с их стороны так называемое уважение и невмешательство, деликатничают, мы же подозрительны и обидчивы, с нами чем меньше общаться, тем лучше, всё равно будут виноваты.

Некоторое время пытался найти какую-то точку опоры, пусть и не такую надёжную, какую хотел Архимед, у меня цели попроще, но всё равно всё зыбко и трясинно, наконец как сквозь туман услышал далёкие голоса:

– Что это с ним?

– Не мешай, Чапаев думает.

Я вяло огрызнулся:

– Зубы скалить все умеем, а вот помочь… Или всё-таки за помощью к сингулярам?

Голос Ламмера стал ближе, прозвучал, словно сам Ламмер завис посреди комнаты:

– Сингуляры знают больше нас, но это всего лишь знания! Разве знания делают нас лучше?..

– Нет, – согласился Тартарин, он тоже стал намного ближе. – Не делают.

После паузы издалека, словно из другой галактики, донёсся усталый голос Гавгамела:

– А по мне, так делают.

Ламмер поинтересовался несколько напыщенно:

– А это не заслуга нравственности?

Гавгамел подумал, ответил очень серьёзно:

– Разве не перестали убивать животных, чтобы их есть?

Ламмер не ответил, а Тартарин проговорил в задумчивости:

– Ну не знаю. Разве из принтера не просто вкуснее?.. Хотя вообще-то да… Вырастить теленочка или ягнёнка, играть с ним, обниматься, а потом зарезать и есть, приговаривая: а вкусный наш Васька!.. Нет, теперь это уже не смогу. А раньше да, было дело.

Я сказал с тоской:

– Да что вы всё о жратве…

Тартарин пояснил:

– Ты же не отключил связь, мы все слышали.

– Сейчас отключу, – сказал я, но не успел мысленно опустить со всех сторон непроницаемые шторы, как успел услышать изменённый голос Гавгамела, что донесся:

– Шеф, прости, но завтра не могу.

– Скалу недолупал? – поинтересовался я.

Он ответил так же весомо и с натугой, будто тащит за собой пирамиду Хеопса через сухую и жаркую пустыню.

– Не додумал, как нам дальше.

– Вместе додумаем, – ответил я.

Его голос прозвучал с непривычной для него рефлексией:

– Да мы и так вместе…

– Это же здорово, – сказал я ободряюще.

– Мыслим вот, – договорил он, – сомкнув головы, как муравьи, хоть каждый в своем мурашнике… И никак не идёт… Даже близко. А ты?

Я ответил нехотя:

– Надеюсь, сообща пойдёт лучше…

– По старинке, – уточнил он, – в одной комнате за столом с красной скатертью? Не, раньше так что-то решали, а теперь только жрём… В общем, как только, так сразу.

Он оборвал связь, мне показалось, что слишком поспешно, словно очень не хочет услышать мой ответ.

Я откинулся на спинку кресла, медленно опустил веки, отгораживаясь по старинке от мира, раньше вот так можно было, закрыть глаза и ничего не видеть.

Задача и мне кажется настолько трудной, что всё во мне вопиёт и требует записать в разряд непосильных или нерешаемых, хотя решение должно быть. Просто все варианты, которые вижу, очень непростые и тягостные, а мы уже привыкли жить легко и беззаботно, хотя на самом деле, если честно, чем заслужили? Только тем, что дожили?.

Нет и ещё раз нет, мы должны, обязаны завершить это дело. Любое, за что бралось человечество, по пути строительства обрастало добавочными трудностями и нередко исторгало возгласы «Знали бы, что так трудно, не брались бы», но всё-таки доводили до конца.

А мы всё-таки ещё человечество, хотя уже, наверное, не лучшая часть, как бы ни хорохорились и как бы себя не нахваливали.

Глава 11

Утром, когда наконец сумел погрузить себя в полудрёму, из плотно заполненной яркими звёздами тьмы прозвучал совсем тихий голос Южанина:

– Гавгамела не жди…

Я вяло поинтересовался:

– Что с ним?

– Ушел, – ответил он ещё тише.

Голос прозвучал странно, меня кольнуло, спросил встревоженно:

– Что с ним?

– Не самоубился, – заверил он мрачным тоном. – Но его нет… Бесследно, в общем. Похоже, его выдернули сингуляры.

Я охнул.

– Что? Да он был самый что ни есть столп…

– Хватает и нас, столбов неотесанных, – ответил он невесело. – А он как-то дозрел, хоть и не знаю, всё вроде бы тот же… как и мы. Но метался он больше всех. И это дурацкое лупание скалы…

– Жаль, – проговорил я, в горле ком, как это Гавгамел всё-таки, – он был у нас… да, жаль…

– Хуже другое, – ответил он, и от его голоса пахнуло арктической стужей, – Тартарен и Ламмер, как только узнали, замкнулись в своих мирах. Ещё и Казуальник отрубил связь и с концами то ли на другой континент, то ли на дно Марианской щели…

Незримая глыба нейтронной звезды обрушилась, расплющила, я едва сумел выдавить через сдавленное горло:

– Тогда только мы?

Он ответил едва слышно:

– Я буду… как только соображу, как надо… а то слишком торопимся. Уже дров наломали.

Связь оборвалась, словно торопился закончить разговор до того, как сформулирую какие-то доводы, а он уже заранее не приемлет, знает примерно, что скажу.

Да и я знаю, что именно говорить начну и чем закончу, проклятый искусственный интеллект, слишком услужлив, а мы и рады, пользуясь готовыми шаблонами.

Всплыла холодная и беспощадная мысль-озарение, что и Южанин не придёт ни завтра, ни вообще. Я то ли тупой, то ли толстокожий, всё ещё барахтаюсь, а они уже поняли или ощутили, неважно, и один за другим отступили от края непосильной задачи.

Я сел, обхватил голову ладонями. Кровь бьёт в виски тугими волнами, жар время от времени прокатывается по телу, а во рту горечь, словно пожевал кору хинного дерева.

Мое детство пришлось на время, когда ещё существовало понятие «духовная пища». О ней говорили, её обсуждали, ею жили, а та, что из кухни, была обыденностью, удовлетворяющей низменные потребности, от которых никуда не деться, типа походов в туалет или занятий в постели, но вслух приличные люди о таком даже не упоминают.

«О кухне не говорят», существовало выражение, что включало как саму кухню, так и всё животное в человеке.

Я жил в старой квартире, ещё дореволюционной, там был, как тогда строили, отдельный вход с улицы на кухню. Чёрный, как назывался, т. е., для чёрных, не духовных потребностей. О которых говорить не принято.

Но демократия, т. е. воля простого и очень простого народа победно теснила эти аристократические замашки в человеке, заменяя такими простыми желаниями и действиями, как хорошо и много пожрать, выпить, поиметь соседку. Помню, хотя был тогда ещё молодым, каким шоком было, когда известный среди молодежи бунтарскими песнями любимый нами певец вдруг надел фартук и стал на центральном телевидении вести передачу «Смак», где с жаром рассказывал и показывал на кухне, как что готовить, чтобы много и вкусно, дабы жрать, жрать и жрать.

В моих глазах сразу рухнул ниже плинтуса, зато среди простого народа, которому бы в самом деле только пожрать, выпить и потрахаться, стал ещё популярнее. Время как раз пришло такое странноватое, популярность стала главным мерилом, неважно какой ценой достигнута.

Демократия победила. Как уже говорил, мужчин стали называть мужиками, что раньше было синонимом быдла, скота, но мужчины это приняли, скотами жить проще, можно даже сопли не утирать, не аристократы, чай.

И вот сейчас я в демократическом раю, где «всё есть», т. е., любая еда и любые развлечения, женщин тоже не нужно соблазнять и уговаривать, и вообще все мои желания исполняются моментально.

Так отчего же такая пустота и такая постоянно растущая тоска? Приобрели очень многое, но всё сильнее растёт странное ощущение, что кое-что и потеряли.

Немного, но что-то очень важное.

Гавгамел, наверное, острее других это прочувствовал, несмотря на всю свою навороченную мускулатуру. Хотя он всегда был интеллигентным дрищом, это из-за комплексов нарастил мускулы даже там, где их не бывает, старался выглядеть большим и грубым, на самом деле оставался куда тоньше и чувствительнее аристократичного Аркаши Ламмера.

Как и чувствовал, Южанин не отозвался ни завтра, ни в следующие дни. Мы все свободны, никто никому ничем не обязан, потому несколько миллиардов человек живут каждый в своём виртуальном мире, почти не высовываясь на поверхность реала. Это только мы, тающая горстка фёдоровцев, старалась удерживать остатки общности и держаться вместе, да и то до первого серьёзного испытания.

Оставшись один, я на некоторое время погрузился, как в холодную ледяную воду, в страх и растерянность, даже безнадёгу, потом очень нескоро пришла отвратительная, но спасительная мысль, которую, повертев во все стороны, признал вообще-то годной, несмотря на.

А что, теперь не надо спорить, доказывать, переубеждать. Вот возьму и доведу до конца сам. Как вижу и как бы, надеюсь, одобрил Фёдоров.

Хотя нет, не получится. Фёдоров забросил прекраснодушную идею, но теперь даже дети знают, что не всё прекрасное удаётся воплотить, а что удаётся, то с такими техническими доработками, от которых отцы-основатели в гробах бы перевернулись.

– Надо, – прошептал я, – надо…

Когда я шагнул через портал в массивной бревенчатой стене, укрытой коврами, в ноздри шибанул острый запах старинных лекарств. В тёмной комнате четверо мужчин у стены, пятый наливает из большого флакона в фарфоровую чашку некое неприятно зеленоватое снадобье.

Струйка застыла чуть изогнутой дугой одним концом из бутылочки, другим упёршись в чашку. Замерли и все пятеро, а лежащий в постели человек с высохшим лицом и седыми волосами и так пребывает в неподвижности…

Я осторожно приблизился и присел на край постели.

– Здравствуйте, Илья Ильич, – произнес я с великим почтением.

Он попытался повернуть голову в мою сторону, на большее сил не хватило, лишь чуть сдвинул глазные яблоки, багровые и в густой сетке полопавшихся кровеносных сосудов.

– Не таким, – услышал я слабеющий голос, – я себе представлял переход… в вечность.

Я ответил тихо:

– Но он такой, Илья Ильич. Для вас.

– Я… уже умер?

– Нет, – ответил я, – вы хорошо знаете, как умирает человек.

Он ответил чуть окрепшим голосом:

– Да, я как будто вернулся… А что… с ними?

Он повел взглядом в сторону замершей родни и лекарей.

– Фризнул время, – ответил я просто. – У вас последние секунды ясного сознания, потому пришлось вот так, чтобы без спешки… Илья Ильич, я должен вам задать вопрос, хотя и не сомневаюсь в ответе, но этика требует…

– Какой вопрос?

Я ответил раздельно:

– Оставить ли, чтобы всё шло своим путём, то есть умрёте, и вас похоронят, где ваше тело сожрут черви, либо предпочтёте жизнь вечную, как говорят… Но не в раю или в аду, не пугайтесь… а как бы подобрать слова…

Он прервал ещё больше окрепшим голосом:

– Жизнь? Да какую угодно и где угодно! Как сказал Достоевский, хоть в полной темноте и на морозном ветру, стоя на одной ноге над пропастью… А что, у вас есть такая власть? Хотя, как вижу, если даже время замёрзло…

Я вздохнул с облегчением.

– Тогда всё в порядке. Я вас изыму, а здесь оставим муляж, точную вашу копию. Никто ничего не заметит.

Он пробормотал в недоумении:

– Зачем такая таинственность?

Я ответил со вздохом:

– Нельзя менять то, что уже случилось. Илья Ильич, я из далекого будущего. Пусть всё идет как идет. Нельзя вмешиваться, а то кто знает, что случится! Можете нечаянно помешать познакомиться моему прадедушке с моей прабабушкой… и тогда меня не будет, представляете?

Он произнес ошалело:

– Пока нет, но думаю, стоит вам довериться.

Он снова повёл взглядом по сторонам, у всех торжественный вид, присутствуют при последних минутах великого учёного, и в то же время смотрятся достаточно комично.

Я сказал утешающе:

– Сможете наблюдать за ними, если будет такое желание. Но у вас впереди столько…

Он сказал жарким шепотом:

– Я согласен, согласен! Жажду увидеть дивное будущее.

– Тогда поднимайтесь, – сказал я с облегчением. – Ладно, подниму вас сам…

Он всё же поднялся, оглянулся на такое же точно тело в постели, зябко передернул плечами и торопливо отвернулся.

– А теперь…

– В ваш кабинет, – сообщил я. – Вот сюда…

Портал возник перед ним в шаге, я ступил первым, протянул руку. Мечников, придерживая рукой полу длинного халата, шагнул следом и в недоумении огляделся.

Все тот же кабинет, только без родни, два стола с колбами и ретортами, стопки книг на втором, громоздкий старинный шкаф подпирает стену, на полках плотно выстроились толстые книги.

– Дальше по коридору ещё один, – сказал я. – Вон дверь, видите?.. Там кабинет из времени на полста лет позже. И книги по химии, физике, биологии, микробиологии… Да-да, уже с новыми открытиями и новыми вопросами.

Он кивнул на стол с аппаратурой.

– А там…

– Реактивы будут пополняться автоматически, – сообщил я. – И вообще знакомьтесь с миром, это работе не помешает!.. Вон там труды по истории, если заинтересует, что в мире случилось после того, как вас в нем не стало. И так из кабинета в кабинет. Уже в третьем можете читать, а можете смотреть на экранах, что случилось… Ну такие двигающиеся фотографии! Вам понравится.

Он смотрел ошалело, но в то же время такими благодарными глазами, что мне стало неловко. Это я должен быть благодарен ему, что нас не покосили ужасающие болезни, против которых он создал вакцины и сыворотки.

– Как только понадоблюсь, – сказал я, – только позовите!..

– Постараюсь вас не тревожить, – заверил он.

– Тогда появлюсь сам, – пообещал я, – как только упрётесь во что-то особенное. Если упрётесь!

Он развёл руками, я улыбнулся и шагнул сквозь стену в свою квартиру. Места на планете хватит, чтобы даже в реале расселить всех-всех воскрешённых. Смогут заниматься тем же, чем занимались и раньше: возделывать землю, пасти стада, ремесленничествовать. При вечной жизни будет время умнеть, набираться опыта, познавать мир, а там и дорасти до ступеней, с которых виден высший уровень сверхцивилизации.

Глава 12

С царями, императорами и властителями всех мастей и рангов будет сложнее, понимаю, но венценосцев не так уж и много. Этим придётся поумерить аппетиты, но всё-таки возможность жить скрасит потерю трона и льстивых подданных. Люди умные, энергичные, быстрее схватывают и соображают, раньше простолюдинов. Начнут познавать мир, перестраивать, а там со ступеньки на ступеньку, всё выше и выше, пока не откроются необозримые высоты сингулярности…

Когда перебирал учёных, которым человечество обязано своим возвышением, мелькнула яркая мысль о спартанцах, которыми дико восторгался в детстве.

И хотя сейчас понимаю, что восхищаться нужно только людьми умными, а спартанцы никогда ими не были за всю историю, солдаты есть солдаты, но всё-таки в становлении людей сыграли роль доблесть и верность, а спартанцы там отличились больше всех. Потому ладно, восстановлю царя Леонида и его триста героев в благодарность за тот след доблести и мужества, что оставили в истории. Доблесть и мужество не так необходимы человечеству, как наука, но без них вряд ли достигли бы наших высот в столь короткое по меркам истории время.

Правда, современный мир исключается, поселю в слегка фентезийной древней Греции, где все как было при их жизни, плюс в глухих местах минотавры, драконы, сатиры, дриады и всякие там горгоны-медузы. Ну и, конечно, проклятые мидяне на кордоне.

Пусть спасают мир. Будут счастливы. Плюс всем бессмертие.

Но сперва нужно воскресить тех, кто строил этот мир. Кто дал ему науку, медицину, религию, что породила нравственность.

Менделеев, Ньютон, Паскаль, Галилей… да их много, и все они что-то да сделали важного и нужного, даже необходимого для того, чтобы сегодня сингуляры двигали звёздами, а оставшиеся на Земле стали бессмертными и могучими, как боги.

Отыскал бабушку и дедушку господина Зеро, выдернул в наше время за минуту до смерти его и её, пришлось погружаться в прошлое дважды, она пережила его на семь лет, а когда оба оказались во Дворце Воскрешений, вызвал и самого Абырвала.

– Господин Золотой Меч, – сказал я церемонно, – узнаёте?

Он охнул, лицо дрогнуло, со слезами счастья бросился к ним, ухватил, таких изможденных и худых, прижал к груди.

– Дальше сами, – сказал я, – поздравляю.

Он повернул ко мне лицо, в глазах блестит влага, сказал торопливо:

– Вот теперь я счастлив по-настоящему!.. Спасибо, спасибо.

Я поклонился и ушёл в другую комнату. Да, сделал исключения, но мы же люди, искусственному интеллекту не понять, почему думаем одно, а делаем иногда другое.

И вообще бывают случаи, когда меньше думаешь – больше делаешь. Золотой Меч счастлив, его родители тоже, а я вслед за Мечниковым, не пускаясь в рассуждения, прав или нет, торопливо выдернул в наш мир Менделеева, Павлова, Ньютона, Паскаля, с людьми науки намного проще, чем с представителями той старой и капризной культуры.

Всем создавал их старые кабинеты с плавным переходом на десяток-другой лет в новую эпоху, и так вплоть до сегодняшнего дня. Сумеют добраться – прекрасно, нам ничего делать не нужно, поймут и без нашего вмешательства, это не какие-то там поэты, хотя и те вроде бы необходимы обществу, хотя не понимаю, зачем и с какого бодуна.

Я вздрогнул, у окна наметился женский силуэт, некоторое время вроде то набирал зримость, затем начинал таять, словно не решается овеществиться, я сказал дрогнувшим голосом:

– Ванда… Я рад тебе. Очень.

Она тут же проявилась, зримая и осязаемая, даже пространство вокруг неё заметно искривилось, как вокруг бозонной звезды, светло улыбнулась.

– Привет, Сиявуш. Как ты?

Я развел руками.

– Не заметно?.. Со всеобщим воскрешением обосрались. Теперь вот точечно, а это не совсем то, что как бы правильно. Все равны, но одни равнее…

Она покачала головой, голос стал мягким и участливым:

– Не все прекраснодушные идеи можно взять и реализовать, как только появляется возможность. А какие всё же можно, к ним не так просто подступиться. Твои друзья увидели и отступились. Дело не в технике, в бой вступают сложное этические и нравственные законы. Ага, у тебя от таких слов уже скулы ломит?..

– Чай, кофе? – спросил я.

Она покачала головой.

– Да всё равно.

Я создал две чашки, кувшин с горячим кофе чуть позже, чтобы красиво наполнить обе, наслаждаясь запахом и ароматом, хотя, конечно, все эти картинности непонятно зачем, кофе можно синтезировать прямо в желудке, как и любую еду, если вдруг восхочется вернуться к древним ритуалам поглощения и переваривания пищи.

Не чинясь, она взяла чашку, хотя теперь, когда уже знает, что я разглядел в ней сингуляра, могла бы и не ритуальничать с таким лохматым дикарем, как я, сделала большой глоток, поглядывая поверх фарфорового края на меня большими серьёзными глазами.

– Все в порядке, – сообщила она. – успокойся, ты всё делаешь правильно.

Я взглянул в изумлении.

– Правильно? Мне кажется, я вообще перестал соображать…

Она допила кофе в два больших глотка, опустила чашку на стол, но взгляд с меня не сводила.

– Правда? А мне кажется, ты выбрал лучший вариант. Дело в том, что абсолютно верной линии нет, увы. Ты выбрал лучший путь из возможных. И придерживаешься.

– А нет ли, – спросил я, – в моих действиях… нечестности? Всё-таки все равны…

Она покачала головой.

– Да, но жалование было выше у тех, кто работал больше и старательнее. Воскрешение по твоему методу можно рассматривать как бонус тем, кто трудился усерднее, кто принёс обществу пользы больше…

Я перевел дыхание.

– Спасибо. В самом деле отлегло. Вы дали нам техническую возможность, но как взять и воскресить всех людей на свете, не зная, что с ними делать, куда поместить?.. Как им дать лучшее из того, что можем?..

Она сказала мягко:

– Идеального решения нет, но из доступных, как уже сказала, ты выбрал лучшее. Цивилизацию создавали учёные, но без спартанцев не знаю, состоялась бы?.. Потому всё верно, ты нащупал из множества тропинок лучшую, пусть и не совсем идеальную.

– Точно? – переспросил я с надеждой.

– Точно-точно, – заверила она. – Идеал в данном случае достижим ли?.. Главное, не отступил. Все оставили тебя, а ты сделал работу за всё ваше общество.

Я всмотрелся в её безмятежное лицо, милое и такое как бы беспечное.

– Гавгамел, – произнес я, – не сам ушёл?

Она ответила с некоторой запинкой:

– Сам. Правда, помогли…

– Ага!

– … но только после того, как он возжелал.

Я спросил с подозрением:

– Почему?.. Могли бы и без желания. Вы же видите всё и всех до последнего атома… И всё в вашей власти.

Мне показалось, что в её взгляде промелькнуло нечто вроде осуждения, даже голос чуть изменился:

– А ты чужие письма читаешь?..

Я спросил враждебно:

– А это при чём?

– Так и мы ничего не меняем, – ответила она кротко. – И даже не подсматриваем за вашей жизнью. Откликаемся на ваши призывы, да и то лишь в одном случае…

– Понял, – прервал я. – Гавгамел давно хотел. Но я… не помню, чтобы призывал!

Она чуть опустила взгляд, голос стал мягче:

– Даже ты призывал. Молча. Но всё громче и настойчивее. Потому Гавгамелу просто открыли дверь, а с тобой нужно было сперва решить, готов или это только некие смутные порывы кистепёрого бабуина.

– Ну спасибо, – сказал я, – обрадовала. Значит, я бабуин?

Она улыбнулась.

– Бабуинство есть в каждом. Даже у тех сингуляров, что ничего из себя не вычистили с момента Перехода.

– Но есть и те, что вычистили всё?

– Есть, – согласилась она. – Мы тоже разные. Думаю, ты сам увидишь достаточно скоро.

Сердце моё застучало чаще, но я сжал его в волевом кулаке и ответил с достаточной твердостью наследника великой Спарты:

– Мне нужно закончить дело Фёдорова.

Она улыбнулась.

– Подходи творчески. Извини, у нас что-то серьёзное, нужно отлучиться…

Я не успел открыть рот, как исчезла с той же непостижимой скоростью, словно выключили экран на стене.

– Подхожу, – пробормотал я в пустоту. – Творчески. Но как же хреново, когда никто не страхует!

Глава 13

В новостях проскользнуло, что в небе исчезло с десяток звёзд, там непонятки. Космос трещит, даже на Землю докатываются волны космических бурь в виде северного сияния в южных широтах и перепадов атмосферного давления.

Экологи молчат, то ли не в состоянии оценить ущерб, что тоже непонятно, раньше поднимали крик в любой ситуации заранее, а сейчас как воды в рот набрали. Или им доступны исследования, что на Земле ни один таракан не повредит себе копыта из-за контролируемого взрыва Бетельгейзе, но тогда должны бы протестовать против нарушения экологического равновесия вселенной.

Но что нам звёзды, я вообще-то ни одной не помню, хотя в детстве каждый из нас знал хотя бы два десятка, а Большую Медведицу находил каждый школьник, как и Полярную.

На небо перестали смотреть с появлением смартфонов, а потом и вовсе что нам небо. Мы сами небо, а наверху сейчас сингуляры трудятся, сумасшедшие, ещё не осознали, что уже можно вернуться в рай, откуда нас выперли на заре людства.

Хотя, конечно, они заявляют, что труд им в радость, но брешут, брешут, труд всегда был гнётом, ещё Господь сказал Адаму, пинком выбрасывая из рая: «В поте лица своего будешь есть свой хлеб», а мы теперь снова в раю, так зачем труд?

Я так говорю, как и другие, но знаю, всех нас скребёт недобрая мыслишка, что труд бывает и в радость, но только если немножко и по желанию.

Потому и заявляем о своей позиции так громко и уверенно, никто не желает признаваться в ущербности.

Постепенно осмелел и вырвал из прошлого Авиценну, Гиппократа, Аристотеля, Демокрита, Архимеда, им придётся дольше добираться до нашего мира, чем Ньютону или Копернику, но, уверен, доберутся, такие не останавливаются на радостях мелочного быта.

А там, как теперь понимаю, уже они в нашем мире, когда достигнут и освоятся, могут заняться тем, что начнут воскрешать своих родных, близких, лучших людей страны или общины. Воскрешение преступников отставим на потом, вопрос сложный, сперва нужно прийти к консенсусу, что с ними и как дальше.

Ванда вышла из пространства так близко, что я ощутил её тепло и светлое дыхание, кончиками солнечных пальцев коснулась моего плеча.

– Устал?.. На тебе лица нет. Сколько человек сегодня?

– Семнадцать, – сообщил я. – Да, увлёкся. Теперь понимаю, почему у меня руки трясутся.

– Ты совсем выжат, – сказала она мягко. – Не торопись.

– Надо, – ответил я. – А то начну раздумывать над каждым, остановлюсь вовсе, как сороконожка, у которой спросили, с какой ноги нужно начинать бег. И так вроде бы не по Фёдорову…

– По нему, – возразила она. – Это как раз по-человечески – воскресить сперва тех, что трудился на будущее, возвышал род людской, кому мы обязаны всем. Это справедливо!.. А остальных потом, как бы в виде социального пособия. Из милосердия.

Я сказал слабо:

– Но остальные тоже человеки…

Она сказала мягко:

– Тоже, но на пособии. Из гуманности. По заслугам да воздастся всем и каждому. И хотя все равны, но у Ньютона заслуг больше, чем у его дворецкого.

Я приободрился, сказал живее:

– Да, конечно. Но почему сразу не подсказала?..

Она улыбнулась.

– Все должны решать сами. А вот когда уже решил и даже сделал, я и говорю, что ты, Сиявуш, молодец.

– Дашь пряник? – спросил я.

– Дам, – пообещала она. – Ты заработал. И смог в одиночку.

Я пробормотал:

– Сам удивляюсь.

Ее лицо заметно посерьёзнело, напряглось, пахнуло космическим холодом.

– Что? – спросил я.

Она сказала слегка сдавленным голосом:

– Выброс в левом рукаве галактики… Бозонная буря из глубин… Нужно затрапить… Погоди, я сейчас…

Через пару секунд её лицо порозовело, глаза блеснули радостью.

– Все проще, чем думала. Ребята успели, я только дотронулась…

– Не обожглась? – спросил я с трепетом, трудно представить, что одновременно трудится где-то в межзвёздном пространстве, ставит заглушки на чёрные дыры, перестраивает космос, а здесь осторожно прикасается к воспоминаниям старых добрых и не совсем добрых времен. – Там тоже… непросто?

Она отмахнулась.

– Да пустяки, работа всегда работа. Иногда творческая, чаще рутинная, но всё равно надо. Галактику обезопасили, теперь это наш задний двор, но с метой посложнее, там всё иное, от структуры до масштабов… Так что дальше с воскрешательством?

– Рутина, – ответил я ей в тон. – Лучше скажи, как ты?

Она правильно поняла вопрос, взгляд стал серьёзным и пытливым.

– Женщины живучее. Справилась, хотя не без потерь. А потом просто шла дальше, это помогало.

– А сейчас?

– Счастлива, – ответила она и добавила чуть тише, – почти во всём. А ты?

Я ответил честно:

– Нет. Всё есть, как и хотел, но…

Она помолчала, на меня поглядывала искоса, испытующе.

– Дискомфорт?

– Да, что-то не так. Вроде бы всё есть, но чего-то нет. Пустота. Почему-то её всё больше.

Она чуть помедлила, взглянула испытующе.

– Дальше воскрешение пойдёт уже руками тех, кого ты вырвал из тех тёмных времен. Не сегодня, но так будет правильно. Они лучше тебя знают в их эпохе достойных и недостойных. Но что будешь делать теперь ты?.. Снова в прежнее полусонное?

Я взглянул ей в глаза.

– Да как-то теперь… всё не очень. Знала, как будет?

Она покачала головой.

– Знать такое заранее… бестактно. И некрасиво. Словно подсматривать. Все люди свободны и потому непредсказуемы.

Я не сводил с неё взгляда.

– Даже сингуляры не знают нас наперед?

Она медленно кивнула.

– Можем, но не значит, что должны. Ты, когда смотришь фильм, не хочешь заранее знать, чем кончится?..

Я сказал тихо:

– Значит, ты не знаешь, что я хочу сказать сейчас?

– Не знаю, – ответила она, – но очень хочу услышать что-то важное для тебя… и меня.

Я вздохнул и сказал с таким ощущением, что бросаюсь голым в прорубь:

– Если уверена, что я готов, то я… готов хоть головой в прорубь.

– Ты был дубом, – сказала она очень серьёзно, – на которого я привыкла опираться. За твоей спиной пряталась от ветра и бурь. Я была уверена, что сингуляром станешь одним из первых.

Я пробормотал:

– Люди меняются.

Она сказала тихо:

– Да, конечно. Но что тебя сломило?.. Так и не поняла. Иногда жалею, что этика не позволяет заглядывать в оставшихся.

Я помолчал, при всемогуществе сингуляров им это раз плюнуть, но мы уже привыкли, что их возможности направлены на перестройку вселенной, нас не трогают и в нашу жизнь не вмешиваются, хотя, конечно, иногда возникает мысль: а что им стоит стереть нас, остатки настоящих людей, из мироздания и забыть о нас?

– Этика, – пробормотал я, – словцо из далёкого прошлого. Значит, и вы не всемогущи?

Она покачала головой.

– Нет, конечно. Мы ограничиваем себя сами. Потому остаёмся одним видом, какие бы формы ни принимали и чем бы ни занимались.

Я спросил:

– А ты чем?.. Ох, извини, всё равно не пойму. Но, думаю, счастлива.

Она кивнула.

– Очень. Но всегда жалею, что тебя нет рядом.

– Рядом?

Он уточнила:

– Рядом я. Помнишь, ты – дуб, а я та рябинка, что перебралась к тебе и всегда была при тебе?..

Я покачал головой.

– Неужели помнишь?.. Мне кажется, у сингуляров давно не осталось ничего человеческого.

– Если под человеческим имеешь в виду тело прямоходящей обезьяны, то да, все у нас о нём уже забыли, хоть и помнят.

– Ну вот, – протянул я тоскливо.

Она улыбнулась.

– Почему, когда говорят, что ничто человеческое ему не чуждо, имеют в виду именно животные желания, а не жажду заняться физикой, химией, астрономией, математикой?

Я вздохнул.

– Ну… так уж сложилось. Как-то так пошло. Даже не помню… Никогда в жизни не страдал депрессией, ты же помнишь, а потом навалилось… Возможно, из-за третьей волны ковида, он действует и на мозг, но что-то поменялось в приоритетах. А когда искусственный интеллект взял на себя удовлетворение всех наших забот… ну тогда и я застыл в этом прекрасном мире.

Она сказала тихо:

– Ты возвращаешься, Сиявуш. Сам ещё не понял, но возвращаешься в себя прежнего. А то, в чем ты сейчас, – просто долгий сон…

Она светло улыбнулась, глаза сияют теплом и лаской, медленно растаяла в воздухе, а ободряющий взгляд я ещё с минуту ощущал, как Шредингер улыбку своего чеширского кота.

Ещё два дня воскрешал деятелей науки, ориентируясь уже по Википедии. Гигантов воскресил раньше, потом просто культурников, те тоже двигали цивилизацию, только не так заметно, координировал работу с другими энтузиастами, что хоть и не фёдоровцы, но заинтересовались идеей воскрешения предков.

Ванда наверняка видит, в какой лихорадочной спешке работаю, словно умершие торопят. Появилась в тот момент, когда у меня язык на плечо и дыхание как у загнанной лошади, которую пристреливают.

– Привет, Сиявуш… Ого, как похудел! Кожа да кости. Не думаешь, что твои воскрешённые вскоре сами начнут вытаскивать родных, близких, друзей…

– Вскоре? – пробормотал я. – Думаю, не раньше, чем через полсотни, а то и вообще до того дня пройдут сотни лет…

Она улыбнулась.

– Ах да, ты же в линейном времени…

– А ты? – спросил я.

Она покачала головой.

– Последние три миллиона лет в дискретном.

Я охнул.

– Это что?.. Порог возник одиннадцать месяцев тому!

Она ответила с той же светлой безмятежной улыбкой красивой дурочки:

– Знаешь, а так удобно, когда можешь ускорять и замедлять время. Больше успеваешь!.. Очень даже намного. А так вообще-то у меня после Перехода прошло где-то миллионов пять лет.

Я спросил в диком изумлении:

– Миллионов?.. И ты всё это время помнила?

Она посмотрела с интересом.

– Думаешь, невозможно? Вообще-то и я так думала.

Я пробормотал, совсем сбитый с толку:

– Но… как…

Она ответила беспечно:

– Мы уже властелины времени. Иногда возвращаюсь в те годы, когда были молодые и предельно глупые, это так мило… Как двое щенков!.. Чистые, наивные, искренние, готовые всё отдать друг другу… Потому и восхотелось взглянуть, как ты сейчас.

Я спросил осторожно:

– И… как?

Она ответила серьёзно:

– Нахлынуло. Как в те годы. Нет, конечно, сейчас я не та, но то очарование всегда могу ощутить снова и снова. Даже усиленно. Однако… иногда мерещится, что для этого не обязательно погружаться в прошлое?

Её взгляд стал вопрошающим, я ответил сбивчиво:

– Ты знаешь, где меня найти… но, похоже, имеешь в виду нечто иное?

Он чуть наклонила голову, не сводя с меня пристального взгляда.

– Ты знаешь, о чём я.

Холодок прокатился по моему телу, я ответил хрипло:

– Догадываюсь.

– И как?

– У меня работа, – ответил я уклончиво. – Никто, как видишь, не делает. А кто уже пытается, не совсем как бы успешно. Я должен завершить.

Она сказала мягко:

– А возможно?

– Нет, – ответил я честно. – А ты как сингулярка могла бы?

Она улыбнулась шире, глаза заблестели смехом.

– Мы давно уже не сингуляры.

Я спросил насторожённо:

– А что случилось?

Она помедлила с ответом.

– Ну как бы сформулировать… нет, не получается. Сингуляры были первой ступенькой, сейчас мы от них как люди от амёб.

Я прошептал в ужасе:

– Так где вы… теперь?

Она ответила просто:

– Везде.

Добавила ещё пару слов, не понял, но пахнуло жуткими безднами метагалактик и в то же время микромиров, где в частичках времени закапсулированы бесчисленные вселенные с иными законами, и это всё тоже плоть этих, что уже не сингуляры.

Я ответил с вымученной улыбкой:

– Но кто-то остался и в простых лаптеватых сингулярах? Как мы в людях?

Она светло и озорно улыбнулась.

– Ни одного!.. Рулит не размер мозга, а что человек желает, к чему стремится. Мы как ушли на жажде нового, так и мчимся… Ты же помнишь, для кого-то и раньше высшим счастьем было огородить свой участок высоким забором и жарить шашлыки, ничего больше от жизни не требуя…

– Помню, – сказал я, – но ты и раньше была… устремленной.

– Ты был, – уточила она. – Это я за тобой так старалась успевать, так старалась.

Я умолк, понятно же, у неё на языке вертится вопрос, почему так случилось, почему я не там, а здесь, она тоже молчит, только смотрит вопрошающе, наконец я пробормотал:

– Человеческий фактор…

И снова умолк, этим человеческим фактором прикрываем любую дурь и ошибки, сделанные по небрежности или глупости, ведь человек – это звучит гордо. На самом же деле человеческий фактор сработал как раз у тех, кто ушёл вперед и дальше.

– Да, – ответила она, – да, он самый.

И, понятно, вовсе не то хотела сказать, но произнесла именно то, что всегда говорим, когда нет желания возражать или доказывать очевидное.

Я раскрыл рот, чтобы промямлить что-то совсем уж жалкое, но она, спасая моё самолюбие, растворилась в воздухе, оставив свежий аромат озона, словно после грозы.

Ещё около двухсот человек выдернул в этот мир, даже отыскал Гильгамеша и его верного Энкиду. Глубже заглядывать не стал, разберётся со временем сам Гильгамеш, как и те, кого вернет в наш мир он сам, когда полностью в нём освоится.

Ванда появилась счастливая и радостная, от неё идет незримый свет, сообщила щебечуще, что у них прорыв, удалось то-то и то-то. Я кивал, любуясь её таким милым обликом, а она, спохватившись, перешла на то, что мне чуть понятнее, принялась зачарованно рассказывать о страшной красоте кипящих океанов металла, о недрах сверхновых, где фрики обосновались жить и работать, о странностях в строении вселенной, её структурах, что слишком уж напоминают самоорганизацию материи в нечто упорядоченное, типа того, что создаётся жизнь космических масштабов, где одна галактика может стать гигантской амёбой, а скопление галактик – сложным организмом…

Я прервал:

– А работаете над чем? Ты сейчас что делаешь там?

Она покачала головой.

– Не поверишь, в отделе спасения. Самый важный, кстати! Этот мир, да и весь наш мир всё ещё может погибнуть легко и быстро. Да-да!.. До Перехода мог погибнуть от гигантского астероида, потом от взрыва Солнца, от вспышки близкой сверхновой, но сейчас меры приняты, однако космос ещё может свернуться, распасться, брейниться, а то и вовсе эйжейнить, есть и такое предположение…

Голос её звучал очень серьёзно, дрожь прошла по моему телу, я спросил торопливо:

– Это… о таком мы не думали?

– Думали, – напомнила она. – Но не о всех, конечно. О большинстве даже не догадывались. Кононов ещё в прошлом веке выдвинул идеи неуничтожимости цивилизации, собрал все угрозы, могущие уничтожить здесь все… Потом, помню, собирал Турчин. Сейчас Кононов возглавляет Центр Устранения Угроз, работы там очень много. Больше, чем знали и чем думали. Наша цель – сделать так, чтобы никогда и ничто-ничто уже не могло повредить человечеству. Никогда! И ничем. И через триллионы триллионов лет. Эта вселенная исчезнет, распадётся, а мы будем жить и работать! И создадим, если понадобится, новую, уже заточенную под себя.

Я перевёл дыхание, постарался улыбнуться, но сам ощутил, что эта гримаса не совсем улыбка. Она назвала человечеством сингуляров и тех, кто пришёл 3после них, что вообще-то, если честно, верно. Это мы уже рудименты вроде кистеперых рыб, а то и всяких там амёб.

– А мы всё гадаем, чем вы там заняты.

Она прямо взглянула мне в глаза.

– Это угадать невозможно, но если хочешь увидеть…

Дыхание холодного космоса коснулось моих внутренностей, там всё превратилось в лёд, но я пробормотал:

– Если считаешь, что готов…

– Ты единственный, – напомнила она, – кто не опустил руки, работу по воскрешению не бросил.

– Спасибо, – пробормотал я.

– Я о тебе не забывала, – сказала она тихо. – Мы же поклялись быть вместе, забыл?

– Такое разве забыть? – ответил я. – Что, в самом деле…

С сильно стучащим сердцем я указал пальцем в потолок, стараясь, чтобы рука не вздрагивала.

Она счастливо улыбнулась.

– Ты на плоской земле?.. Этот крохотный мир у нас внутри. Готов?

– Теперь да.

Она привычным жестом, как все мы делаем, раздвинула пространство. Я задержал дыхание, сердце застучало чаще, чувствуя – сейчас шагну в другой мир.

Content

Юрий Никитин
Бездна

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13