Белла Маки

Как убить свою семью

Папе, за сотни сказок про убийства на сон грядущий.

Маме, за сотни сказок про волшебство.

Обещаю никогда вас не убивать

Пусть женщина умрет во мне.

Пусть буду

Я лютою жестокостью полна.

Сгустите кровь мою.

Уильям Шекспир. Макбет[1]

Bella Mackie

HOW TO KILL YOUR FAMILY

© Bella Mackie 2021

© Новикова П.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

Тюрьма Лаймхаус, как вы можете себе представить, отвратительное место. Хотя, нет, не можете. Здесь нет ни игровых приставок, ни телевизоров с плоским экраном, несмотря на то что пишут газеты. Нет дружеской коммуны или сестринства — тут обычно царит хаос, заключенные орут, и все время кажется, что вот-вот вспыхнет драка. С самого начала я старалась не высовываться. Я остаюсь в камере в промежутках между приемами пищи, которую с натяжкой можно назвать перевариваемой. И стараюсь избегать мою соседку по комнате — ей нравится называть себя именно так.

Келли из тех, кто любит «поболтать». Когда я здесь только появилась четырнадцать месяцев назад, она присела на мою койку, сжала мое колено рукой с длиннющими ногтями и сказала, что в курсе моего дела и считает его удивительным. Такая похвала была приятным сюрпризом, учитывая мои ожидания: приближаясь к воротам этого убогого места, я ждала жестоких побоев. Вот она, невинная овечка, которая черпала все свои знания о тюрьме из низкобюджетных сериалов по ящику. После нашего знакомства Келли решила, что я ее новая лучшая подружка и, что еще хуже, не просто сокамерница, а подарок судьбы. За завтраком она подбегает ко мне, берет за руки и шепчет так, будто мы ведем тайную беседу. Я слышала, как она театрально намекала другим заключенным, что я призналась ей во всех подробностях своего преступления. Ей хочется поддержки и уважения со стороны девочек в колонии — если кто-то и может ее этим обеспечить, то убийца Мортон. Это чрезвычайно утомительно.

Хоть я и говорю, что Келли в курсе деталей моего преступления, это несколько умаляет совершенное мной. Для меня само это слово звучит убого, неизящно и банально. Шоплифтинг[2] — преступление. Разгоняясь до тридцати пяти миль в час вместо положенных двадцати, чтобы выпить теплый латте перед очередным скучным днем в офисе, вы совершаете преступление. Я же сделала кое-что посерьезнее: задумала и осуществила сложный и тщательно продуманный план, начало которого было положено задолго до неприятных обстоятельств моего рождения. Учитывая, что мне практически нечем заняться в этой уродливой и скучной клетке (заблуждающийся психолог посоветовал мне посетить урок художественной декламации, и я была ужасно довольна, когда одного моего выражения лица хватило, чтобы она больше никогда такого не предлагала), я решила рассказать свою историю. Это непростая задача, раз у меня нет привычного ноутбука.

Недавно мой адвокат обнаружил брезжащий свет в конце этого туннеля, и я решила отмечать время, поведенное здесь, и делать записи. Визит в столовую позволил заполучить тонкий блокнот и исписанную шариковую ручку — удалось сэкономить пять фунтов на еженедельных расходах из пятнадцати с половиной. Забудьте о журнальных статьях, в которых советуют не тратиться на кофе с собой. Если вы действительно хотите научиться правильно планировать бюджет, проведите недельку-другую в Лаймхаусе. Писать может быть бессмысленно, но я должна что-то сделать, чтобы облегчить отупляющую скуку этого места. Надеюсь, если будет видно, что я занята, Келли и ее неиссякаемая группка «леди» (она настаивает на таком названии) перестанут спрашивать, не хочу ли я посмотреть с ними реалити-шоу в комнате отдыха. «Извини, Келли, — скажу я, — пишу важные заметки по делу для своей апелляции, давай поговорим позже». Ей только намекни на сочную байку из жизни, как она поднесет палец к губам и удалится, как настоящая заговорщица.

Конечно, моя история не для Келли. Сомневаюсь, что у нее хватит ума понять причины моего поведения. Эта история принадлежит только мне, хотя читатели наверняка проглотили бы ее, если б я решилась на публикацию, — не то чтобы у меня есть возможность. Но приятно знать, что люди все же покопались бы. Это был бы бестселлер, и народ толпами устремился бы в магазины, надеясь больше узнать о привлекательной и печальной девушке, которая совершила такой страшный поступок.

Газеты уже несколько месяцев пишут обо мне статейки, и общественность, кажется, не устает слушать двуличных психологов, готовых поставить диагноз на расстоянии, или тех, кто, в противовес мозгоправам, от возмущения защищают меня в «Твиттере». Публика настолько увлечена мной, что готова смотреть сырую документалку на Пятом канале, где толстый астролог объясняет, что было предсказано моим знаком зодиака. Только вот он даже не смог его правильно определить.

Так что я знаю, люди поверят моим словам. Без всяких комментариев с моей стороны это дело уже приобрело дурную славу. По иронии судьбы никто не знает о моих настоящих преступлениях. Система правосудия в этой стране больше похожа на несмешную шутку, и лучше всего это иллюстрирует предложение: я убила несколько человек (некоторых жестоко, некоторых гуманно), и все же мотаю срок за убийство, которое не совершала.

Если о совершенных мной преступлениях станет известно, гарантирую, меня запомнят на десятилетия, возможно, даже на века — при условии, что человечество столько протянет. Доктор Криппен, Фред Уэст, Тед Банди, Лиззи Борден[3] и я, Грейс Бернард. На самом деле это меня немного не устраивает. Я не дилетантка и не слабоумная. Я из тех, на кого вы смотрите восхищенно, заметив на улице. Возможно, поэтому Келли держится за меня, вместо того чтобы выбивать последние жизненные силы, как ожидалось. Даже здесь я сохраняю определенную элегантность и хладнокровие, чего отчаянно хотят лишить меня те, кто слабее.

Говорят, мне пришла куча писем с восхищениями и признаниями в любви, вопросов, откуда то платье, которое я надела в первый день суда («Роксанда», если вам интересно. К сожалению, чертова жена премьер-министра надела что-то очень похожее буквально через месяц). Иногда ненавижу почту. Порой приходит полный бред. Например, один тип думает, что я отправляю ему сообщения по воздуху. Похоже, люди и правда хотят меня узнать, произвести впечатление, подражать, и если не моим действиям, то хотя бы выбору одежды. Это не имеет значения, поскольку я никогда ничего не читаю. Мой адвокат собирает и уносит всю писанину. На самом деле меня не интересует, что обо мне думают незнакомцы, готовые взять ручку и строчить письма в тюрьму.

Пожалуй, я слишком добра к широкой публике, приписывая им более сложный набор эмоций, чем они того заслуживают. Может быть, причину такого долгого и неистового интереса к моему делу лучше всего свалить на бритву Оккама — теорию, что самый простой ответ обычно является правильным. В этом случае мое имя еще долго будет отдаваться эхом даже после моей смерти просто потому, что идея любовного треугольника кажется такой драматичной и грязной. Прозаично, не так ли? Но когда я думаю о том, что на самом деле совершила, мне становится грустно. Никто и никогда не узнает о сложности той операции. Само собой, намного лучше, если это сойдет мне с рук, но, возможно, после моей смерти кто-нибудь откроет старый сейф и найдет это признание. Все вздрогнут. В конце концов, почти никто в мире не сможет понять, как кто-то в нежном двадцативосьмилетнем возрасте смог спокойно убить шестерых членов своей семьи, а затем счастливо прожить остаток жизни, ни о чем не сожалея.

Глава первая

Я схожу с самолета, встречая порыв горячего воздуха, от которого британцы всегда драматично восклицают в теплых краях и вспоминают, что большая часть мира наслаждается климатом, в котором холод сменяет не только серость. Искусство быстрого перемещения по аэропортам я освоила давно. Сегодня это особенно актуально — хочу избежать встречи с человеком, неудачно оказавшимся рядом со мной в самолете. Амир представился, как только я пристегнула ремень безопасности. На вид ему было за тридцать, одет в рубашку, которая обтягивала его мышцы на груди почти как в комиксах, и он необъяснимым образом сочетал ее с блестящими спортивными брюками. Худшей частью его наряда, вишенкой во всей этой мешанине, была пара шлепок «Гуччи» для бассейна, да еще и с носками того же цвета. Боже. Я хотела попросить бортпроводницу пересадить меня, но нигде ее не нашла, и когда самолет начал взлетать, я уже была зажата между нарядным мачо и окном.

Амир, как и я, направлялся в Пуэрто-Банус[4], хотя я бы никогда ему об этом не сказала. Ему было 38 лет, занимался чем-то, связанным с ночными клубами, и любил «отрываться». Я закрыла глаза, пока он ностальгировал по своей жизни в Марбелье и сетовал на проблемы перегона его любимых автомобилей на летний сезон. Несмотря на весь мой нерасполагающий к общению вид, тип не унимался, заставив меня наконец поддержать разговор. Я сказала, что собираюсь навестить лучшую подругу. Нет, она жила не в самом Пуэрто-Банусе, а дальше, вглубь страны, и мы вряд ли рискнули бы отправиться в город, чтобы исследовать прелести ночного клуба «Блеск».

— Нужна машина? — спросил громила. — Я мог бы подогнать тебе лютую тачку, просто дай мне знать, и я подберу хорошенький «мерс» на каникулы.

Я как можно вежливее отказалась, прежде чем решительно заявить о намерении проработать вплоть до посадки. Когда мы приземлялись, Амир не упустил возможности и напомнил мне закрыть ноутбук. Вновь меня втянули в разговор. Но я помнила, что нужно быть осторожной: не упоминать свое имя и информацию о себе. Этот повышенный интерес бесил, ведь я специально надела черные брюки, рубашку и не нанесла макияж, чтобы привлечь как можно меньше внимания. Никаких украшений, никаких лишних акцентов, ничего такого, что могло бы заинтересовать окружающих. Я просто девушка, собирающаяся в отпуск в Марбелью, как и многие этим летом.

Все, что Амир мог получить, — совместный перелет, и то не по моей воле. Приходится протискиваться сквозь толпу народа, сверкая улыбкой, в надежде попасть в начало очереди на паспортном контроле и прямо к получению багажа. Зал заполняется людьми, я встаю за колонной и начинаю залипать в телефон. Несколько минут спустя вижу свою сумку, хватаю ее, прежде чем развернуться и уверенно направиться к выходу. Тут мне приходит в голову одна мысль, от которой я замираю как вкопанная.

Стою, прислонившись к перилам снаружи аэропорта, когда появляется Амир. Его лицо сияет, стоит ему втянуть живот и выпятить грудь.

— Я искал тебя! — начинает он и активно жестикулирует, а я замечаю блестящие золотые часы.

— Да, извини, я очень спешу на обед к своей подруге, но не могла уйти, не попрощавшись.

— Ну что ж, давай сходим куда-нибудь вечерком, дай мне номерок, будем на связи.

Это вообще не вариант, но я должна его задобрить, если хочу получить желаемое.

— У меня новый телефон, Амир, я, хоть убей, не помню номер. Давай, ты дашь мне свой, и я тебе наберу, — улыбаюсь и слегка касаюсь его руки. Сохранив его контакт и отказавшись ехать с ним, машу на прощание.

— Амир! — кричу ему вслед. — Твое предложение насчет машины все еще в силе?

* * *

Добираюсь до арендованной квартиры чуть меньше чем за два часа на машине, без каких-либо неприятностей по дороге из аэропорта. Я нашла жилье на «Эйрбиэнби» и договорилась заплатить хозяйке наличными, чтобы не засветить свое имя. Она была не против анонимного бронирования, когда я сказала, что заплачу вдвое больше. Это жутко дорого, особенно в разгар сезона, но у меня отпуск только на неделю, и я очень хочу осуществить свой план, поэтому не жалею на это денег. Крошечная душная квартирка напоминала кабинет косметолога восьмидесятых годов, но с добавлением фарфоровых кукол. Отчаянно хочу увидеть океан, а еще размять ноги, но у меня не так много времени и есть работа, которую нужно сделать.

Я провела свое расследование, насколько это возможно по отношению к двум старым расистам с минимальным интересом к социальным сетям, и у меня есть неплохая идея, где они будут сегодня вечером. Если верить информации на странице Кэтлин в «Фейсбуке»[5] (у бедняжки открытый аккаунт, к счастью, старики не разбираются в настройках конфиденциальности), похоже, в перерывах от злости на количество проживающих испанцев в Испании, пожилые Артемисы проводят большую часть своего времени, перемещаясь от ресторана «Вилла Бьянка» на набережной до казино «Динеро» за городом. Я зарезервировала там столик на вечер.

Позвольте внести ясность. Я понятия не имею, что делаю. Мне двадцать четыре года, и я уже много лет думаю о том, как лучше всего отомстить за свою мать, а это самый грандиозный шаг на данный момент. Большую часть времени я продвигалась по карьерной лестнице, копила деньги, изучала семью и пыталась сблизиться с ней. Это полезно, но так нудно. Разумеется, ради достижения цели я готова пойти на эти жертвы, но, мой бог, просто невыносимо делать вид, будто мне есть дело до опросов клиентов и всяких необязательных (читайте: обязательных) пьянок по пятницам для укрепления командного духа. Если б я знала, что мне придется пить «Ягер Бомб»[6] с людьми, которые по своей воле работают в маркетинге, я бы дала себе чуть больше времени для изучения трепанации черепа.

Может быть, именно поэтому я тороплюсь сделать этот шаг, всеми силами пытаясь доказать себе, что добилась успеха и способна на то, о чем твердила с тринадцати лет. И все же я недостаточно подготовилась. Предполагалось, что к тому времени, когда доберусь до Марбельи, у меня будет четкий план, спланированный маршрут, время и невероятная маскировка. Вместо этого я прячусь в квартире с запашком сдохшего под шкафом хомяка, который чья-то мать вот уже полгода пытается вывести отбеливателем, теряясь в догадках, откуда берется этот ароматец. У меня готов план, но я понятия не имею, смогу ли его осуществить. Еще имеется парик, купленный в магазине косметики в Финсбери-Парке, довольно убедительный при искусственном освещении, но под испанским солнцем он может легко сгореть. Несмотря на тревожность из-за скудной подготовки, меня охватывает азарт. Поправляя парик и накладывая макияж, я чувствую себя так, словно готовлюсь к незабываемому свиданию, а не к убийству своих бабушки и дедушки.

* * *

Вот это драма! Я не собираюсь убивать их сегодня вечером, это было бы глупо. Мне нужно увидеть их, подслушать разговор, не намекнут ли они о своих планах на эту неделю. Надо несколько раз проехать по маршруту до их виллы, и, что важно, забрать обещанную машину у Амира. Это либо признак моей глупости, и следует отложить свои дела, либо это маленький подарок от какого-то неизвестного божества. Проверим!

Я давно решила: Кэтлин и Джереми Артемис будут первыми, кто покинет нас. На то было несколько причин, а главная заключалась в том, что они старые, и их жизнь мало кого волнует. Старики, которые только и делают, что тратят пенсию и тупеют в своих любимых креслах, на мой взгляд, не лучшая реклама рода человеческого. Это, конечно, здорово, что мы придумали способ жить дольше с помощью медицинского вмешательства и ЗОЖ, но, к большому сожалению, со временем люди становятся оккупантами кровати, постепенно превращаются в старых маразматиков, живущих полумертвым грузом в комнате, где вы хотели устроить кабинет.

Не надо удивляться, я знаю, вы тоже так думаете. Наслаждайтесь своей жизнью и покиньте бренный мир лет в семьдесят. Только зануды хотят дожить до ста лет: единственная награда — безличное и коротенькое письмецо от королевы[7]. Так что фактически я делаю всем большое одолжение. Они старые и ненужные, их существование просто бессмысленно. Вино за обедом, сон, поездка по городским магазинам, чтобы купить безобразные украшения и безвкусные часы. Он играет в гольф, а она колется препаратом, превращающим ее в очень старого младенца. Трата жизни впустую. Это все, прежде чем я расскажу вам, какие они расисты. Да пошло оно — вы таких уже видели. Они живут в Марбелье и при этом не знают ни слова по-испански. Больше объяснений не требуется.

Разумеется, риск в этой игре велик. Я не Гарольд Шипман[8], который весело разгуливает, убивая стариков направо и налево. Мне надо убить только этих двоих, остальные могут спокойно смотреть «Фермы Эммердейл»[9] и покупать стремные подарки внукам, недовольным их скучными визитами. Технически эти люди — мои бабушка и дедушка, хотя я никогда с ними не встречалась и не получала шоколадки в подарок. Но они знают обо мне.

Позвольте объяснить. Очень долго я была не в курсе и думала, что мой отец Саймон успешно держал все в тайне, но Элен, мамина подруга, которая недавно была в Лондоне, за бутылкой вина призналась: еще до ее переезда в Париж она их навестила. Ей казалось, она подвела мою замечательную мамулю, бросив меня. Бедная мертвая Мари. Единственная вещь, которую Элен додумалась сделать, чтобы ослабить чувство вины, — прошерстить интернет. Она нашла лондонский адрес бабушки и дедушки в регистрационной палате. Почти распластавшись на столе, я слушала рассказ Элен и пыталась запомнить до мельчайших деталей.

Конечно, я уже много раз бывала у них дома, еще до того, как они окончательно обосновались в Испании. Я провела несколько часов на улице, наблюдала, выжидала, преследовала их машину с шофером, когда они куда-то выбирались. Но общение с ними было совершенно новым уровнем, и я была одновременно и впечатлена Элен, и зла на то, что она никогда раньше не рассказывала мне об этой встрече.

Элен явно не горела желанием вспоминать о том ужасе. Избегая зрительного контакта, она описывала события по порядку: перед ней захлопнули дверь, как только узнали, кто она такая, но уходить Элен не стала. В конце концов, они позволили ей войти и холодно сообщили, что знают все обо мне и моей «кошмарной» матери.

В ушах зазвенело, я почесала шею, ожидая комка в горле, который норовил подступить в любую секунду. Они знали обо мне с самого начала, объяснила Элен, когда их «бедный» сыночек внезапно появился поздно вечером на пороге дома и, расхаживая по гостиной, признался, что вляпался. В основном говорил Джереми, в то время как Кэтлин неподвижно сидела на диване, потягивая здоровенный джин-тоник. Саймон спросил, как сообщить об этом его жене Джанин, и сказал отцу, что для меня потребуется некоторая финансовая поддержка.

— Значит, он действительно хотел поступить правильно, — заявила Элен почти извиняющимся тоном, допивая вино и теребя волосы.

Я проигнорировала данный комментарий и попросила продолжить. Меня не интересовали жалкие попытки этого человечишки успокоить свою совесть.

Джереми с гордостью рассказал Элен, как они с женой несколько часов пытались вразумить сына. Внушили, что Мари сделала это ради денег, а Джанин никогда не оправится после такого удара.

— Саймон совершил глупую ошибку, как и многие мужчины, — сказал он Элен, — и мне жаль, что этой девочке приходится расти без родителей, но бывает и хуже. Я и сам потерял мать в юном возрасте, но подачек у незнакомцев никогда не просил.

Элен стала ругаться, кричала, что Мари не собиралась водить их сына за нос, ведь даже не знала ни о богатстве, ни о жене. Но они ничего не хотели слышать.

— Эта девчонка пыталась развести моего сына на деньги! — крикнула Кэтлин, внезапно поднимаясь с места. — Если ты думаешь, что дочь твоей подружки снова начнет всю эту чушь, ты не умнее ее матери.

Вот и все. Со слов Элен, которая допила вино и яростно размахивала руками, Кэтлин внезапно начала рыдать и бить мужа в грудь. Он схватил ее за руки и с силой толкнул на диван, прежде чем повернуться к ошеломленной Элен, стоявшей у двери.

— Ты расстроила мою жену и испортила нам вечер. Выметайся и даже не думай впутывать Саймона. Мы наймем адвокатов, и ты не успеешь опомниться, как превратишься в гребаную бомжиху еще до нашей встречи в суде.

— К тому моменту меня немного трясло, — поведала мне Элен, — он был похож на сумасшедшего. Глаза почти вылезли из орбит, аккуратно причесанные седые волосы растрепались. Но самое странное, его акцент совершенно изменился. Сначала он говорил как настоящий английский джентльмен, но под конец разговора его голос стал грубым и жестким. Он напоминал уличных торгашей из моего родного города. Мне правда жаль. Я пыталась. Надеялась, его родители добрее и отзывчивее. Господи, я думала, они захотят познакомиться со своей прекрасной внучкой! Но нет. Они производят впечатление приличных людей, но на самом же деле, Грейс, они уроды.

Итак, они старые, злобные и занимают драгоценное место в мире. Этого более чем достаточно, чтобы помочь им попасть на тот свет не так приятно, как могла бы уготовить им судьба. Но если быть до конца честной, то это все в основном потому, что они знали. Они знали о моей матери. Знали обо мне. Они не просто бездействовали, махнув на нас рукой, а активно промывали своему сыну мозги, обвиняя Мари, Элен, клубы, друзей, которые довели его до такого. Они поливали грязью всех, но не Саймона. Он уклонялся от родительских обязательств, а семья только потворствовала ему. Я думала, они живут своей жизнью, даже не подозревая обо мне и о моей маме. Они хотели, чтобы все было так. В конце концов, именно это и подтолкнуло меня к решению. Они умрут первыми.

* * *

Я прихожу в ресторан на пляже в шесть вечера — наверняка дедушка и бабушка ужинают рано, как и большинство пожилых людей. Я попросила место на террасе, но ресторан намного просторнее, чем на фото в интернете. Главное не оказаться слишком далеко от них, иначе не услышу ничего полезного. Заказываю бокал белого вина (люблю вино; Латимеры всегда пили только хорошее; я выбрала риоху) и заставляю себя открыть книгу, которую захватила с собой, чтобы не выглядеть слишком подозрительной. Я выбрала «Графа Монте-Кристо». Возможно, чересчур очевидно, но мне показалось это забавным.

Долго ждать Артемисов не пришлось. Едва дочитав первую страницу, краем глаза улавливаю движение. Два официанта сопровождают четырех пожилых людей мимо бара к террасе. Я замираю, не позволяя себе поднять глаза, и чувствую их приближение. Слышу громкий женский голос: «Нет, не этот стол, Андреас, он же прямо под солнцем. Посади нас вон туда». Они разворачиваются и направляются в другой конец помещения. Да пошла ты к черту, Кэтлин.

Когда они наконец уселись и заказали напитки — это заняло целую вечность из-за жалоб на ветер и метания по меню, — я приступаю к анализу. Увядающие Артемисы сидят ко мне лицом, их друзья — спиной. У Кэтлин такие кудри, что сама Джоан Коллинз харкала бы кровью от зависти. Светло-русые волосы уложены безвкусно, но так жестко, что ветер, о котором она так беспокоилась, не посмеет их даже коснуться. Косметолог хорошо поработал над ее лицом — это видно издалека. Глаза искусственно приоткрыты, будто в легком испуге. Скорее всего, это должно было выглядеть кокетливо, но получилось как-то безумно. На ней бежевая туника поверх бежевых брюк, на столе лежит ее огромная сумка от «Шанель». Шея украшена толстой цепочкой. Не могу распознать камень, но предположу, что это совсем не фианит. Я спокойно пялюсь, ведь все они уткнулись в меню. Интересно, есть ли во мне хоть что-то от этой недовольной женщины? Она поднимает руки, складывает их, и я вижу ее ногти. Острые, классического красного цвета. Вот оно что, Кэтлин. Мои пальцы, держащие уже забытую книгу, длинные и тонкие, совсем не такие. Но мои ногти… Мои ногти тоже ярко-красные и острые.

Через несколько минут притворного чтения подзываю официанта и прошу место подальше от палящего солнца. Самое время — парик вот-вот расплавится. Терраса занята, но не полностью, и меня ведут к соседнему от жертв столику. Так-то лучше. Я хочу слышать их разговор. Вряд ли узнаю что-нибудь полезное или интересное — они слишком недалекие, а вот информация об их планах на неделю не помешает. У меня есть всего пять дней — весь отпуск, который я могла себе позволить, — так что времени мало. Заказываю еще один бокал вина, несколько разных закусок и снова открываю книгу.

Джереми одаривает меня взглядом, который узнает любая женщина. Старый козел меня оценивает, и ни на секунду не задумывается, насколько жалко он выглядит. Я кротко улыбаюсь, отчасти от осознания того, что дедушка разглядывает собственную внучку, но и для того, чтобы убедить его в моей заинтересованности. Момент был прерван официантами, которые принесли еду. Никто не делал заказ, но, увидев блюдо, я не удивилась: стейк и картошка фри для каждого. Должно быть, это единственное, что они едят. Стейк с картошкой фри. Они не ступают на неизведанные территории, не пробуют ничего нового. Они мелочные и отвратительные. И все это вытекает только из стейка. Представьте, что вскрылось бы, взгляни я на их книжные полки. Шучу, у них в доме не будет никаких книг.

Они болтают о друзьях из гольф-клуба, обсуждая какого-то Брайана, который выставил себя дураком на недавнем благотворительном аукционе (бедный Брайан, только подумайте о позоре изгнания пожилым сообществом эмигрантов). Кэтлин и другая женщина, очень похожая на мою бабушку, но с более пышными формами и сумочкой «Шанель» поменьше, переходят к поливанию грязью парикмахера, который слишком долго делал неудачную укладку их подруге в прошлый понедельник. Мое внимание улетучивается. Я хочу узнать все, что только возможно, но, клянусь, эти люди не облегчают мне задачу!

Еще один бокал вина, или это сорвет миссию по добыче фактов? К черту! Сделав заказ, я ковыряюсь в оставшихся закусках. Возможно, идея взять стейк, как у Артемисов, не так уж плоха. Моя еда абсолютно резиновая и выглядит так, будто ее выращивали на складе у автомагистрали, а не ловили в море. Объекты наблюдения заказали кофе. Кэтлин суетится из-за пятна на клубном галстуке Джереми. Держу пари, он — масон; это прекрасно вписывается в общую картину. Муж толстухи спрашивает, когда они в следующий раз пойдут в казино, и упоминает о приеме в ближайший четверг.

— Да, мы будем там, — резко говорит Джереми, отмахиваясь от протянутой Кэтлин салфетки. — Мы ужинаем с Бересфордами в 7:30, и заскочим туда на обратном пути.

«ГДЕ ТЫ УЖИНАЕШЬ?» — хочется мне закричать, но они не вдаются в подробности. Вместо этого Джереми просит счет, резко подзывая официанта. Второй мужчина за столом хватает блюдце, как только оно появляется, и кивает в сторону моих бабушки и дедушки: «Позвольте нам оплатить, уверен, сейчас наша очередь — нет, пожалуйста, я настаиваю».

Золотая карточка падает на пол, но Джереми практически не реагирует, вместо этого снова смотрит на меня. На этот раз я отвожу взгляд. Не хочу, чтобы он запомнил мое лицо. Я не волнуюсь. Рискну предположить, он довольно часто разглядывает молоденьких девушек, которые ему во внучки годятся. Возможно, кто-то из них и правда его внучки, если учитывать похождения Саймона.

Когда они уходят, я обращаю внимание на галстук Джереми. Все-таки не масонский. Зелено-желтый рисунок с буквами «КР». Быстрый поиск в Гугл подсказывает мне, что это официальный галстук «Клуба Регентства», частного заведения в Мейфэре, открытого в 1788 году для мужчин королевской крови и просто богачей, которые проводят время без своих жен. Я пытаюсь сдержать смех. Мне известно, где началась твоя жизнь, Джереми. В двушке на Бетнал-Грин с матерью-швеей и отцом, да и тот свалил черт знает куда еще до того, как тебе исполнилось пять. В интервью Саймон с гордостью рассказывал об этом как о символе упорства вашей семьи и стремления чего-то добиться в этом мире. Вот ты, Джереми, в своем галстуке, воображаешь, что он показывает вашу родословную — ту, которую вы себе купили. Может быть, у кого-то это вызовет восхищение. У меня, например. Я пытаюсь сделать то же самое — выбраться из нищеты, сдвинуть свою жизнь с мертвой точки. Но я тебя знаю. Знаю твою ненависть к корням, какую бы лапшу на уши ты всем ни вешал. Ты увидел это и во мне, а когда твоя кровная родня попросила помочь выбраться из подобной ситуации, ты сбежал, поджав хвост. Элен была права. Ты просто урод, и твои частные клубы и дорогая одежда не очень-то это скрывают. Носи свой галстук. Четверг не за горами.

Я возвращаюсь в свою комнатушку, осматривая на ходу главную набережную Пуэрто-Бануса. В магазинах толпы женщин, которые разглядывают шикарные платья и болтают с подружками. Мимо проходят старшеклассницы, эмоционально обсуждающие свой загар. Интересно, была бы я одной из этих пустышек, если б выросла в семье Артемис? Я читаю книги, слежу за мировыми событиями, могу высказать мнение не только касаемо обуви и клюшек для гольфа. Несомненно, я лучше этих людей. Но они выглядят счастливыми, несмотря на свое невежество. А возможно, из-за него. О чем тут беспокоиться? Никто из этих идиотов не думает об изменении климата, их интересует только, как расфуфыриться завтра на яхту. Смотреть на это занимательно, но у меня совсем мало времени. Как только с работой будет покончено, я уже не вернусь на эту детскую площадку сливок общества. Возможно, стоит прикупить сувенир. Я смотрю на витрины и космические цены. У меня нет ни денег, ни желания платить за кафтан с меховыми манжетами, даже ради прикола. А вообще, я уже придумала, каким будет мой сувенирчик, и за него не отдам ни пенни.

На следующий день, после короткой пробежки по пляжу, я еду к их дому. Это большая вилла в охраняемом комплексе, скрытая от простого народа за громадными воротами, рядом с которыми в будке сидит скучающий охранник. Он должен проверять всех посетителей, но меня пропускает без проблем — ему вполне хватает отговорки «Я из бутика, принесла платье для миссис Лайл из восьмого дома». Наверняка в этих особняках куча одиноких, вечно скучающих дам, которые постоянно заказывают новые наряды или маникюрщиц на дом. О семье Артемис я не говорю ни слова. Не хочу, чтобы была очевидная связь, если позже начнут задавать вопросы.

Их дом под номером девять, выглядит почти так же, как и остальные по соседству. Белая штукатурка, терракотовая плитка, ведущая к двери. Пальмы по обе стороны крыльца. Идеальная зеленая лужайка, даже в такую адскую жару. Наверное, запреты на чрезмерный расход воды не действуют, когда живешь вдали от простолюдинов. Я снимаю ногу с педали газа и просто качусь по району, но здесь нет ничего интересного. На этих широких проспектах никого не видно: ни выгульщика собак, ни матерей с колясками. Деньги купили им тишину. К слову, я это ценю. Если вы не жили на центральной улице Лондона, то не мечтаете о переезде в дом, где не слышно ваших соседей — любителей грубого секса и саундтрека мюзикла «Отверженные». Но это спокойствие кажется скучным и унылым, будто созданным для людей, которые хотят жить в другой реальности, не признающей громкости настоящей жизни.

Дом Артемисов совершенно ни о чем мне не говорил. Он был построен для богатых людей, плюющих на дизайн, но по-настоящему ценивших безопасность и статус. Линн и Брайан купили дом в этом комплексе? Ладно, тогда давай купим тот, что еще больше. Вот и все. Никакого намека на индивидуальность — только продезинфицированное единообразие. Я ухожу в подавленном настроении. Мы же родственники. Неужели я когда-нибудь тоже буду скупать бежевые ковры и найму горничную, над которой буду издеваться? Вообще, горничная — это неплохо, но ее неизбежная депрессия меня бы угнетала. А для Кэтлин это, наверное, приятный бонус — каждый день видеть кого-то несчастнее ее самой.

Из комплекса я направляюсь в казино примерно в тридцати минутах езды по извилистой дороге. Крутой склон с одной стороны ведет к… ущелью? Оврагу? Не знаю. Я выросла на центральной улице и всегда чувствовала себя неуютно на открытых пространствах. Деревеньки сбивают меня с толку, а любое место, куда нужно ехать полчаса или больше, не стоит потраченного времени.

Иногда у меня возникает желание ненадолго встретиться с мужчиной (да, я имею в виду секс, не удивляйтесь) или просто потратить часок-другой на бездумное залипание в приложение для знакомств. Я пролистываю лузеров, позирующих на фоне «БМВ», будто это знак их «успешного успеха», а не идиотского вложения денег в аренду машины. Но пошловатая машина и футболка с V-образным вырезом не всегда означают строгое «нет». В конце концов, мне не идти за них замуж. Я даже не утруждаю себя запоминанием их имен. Но есть правило: искать мужчин в пределах двух километров. У меня переменчивое настроение, поэтому ждать их пересадок на Кингс-Кросс или эсэмэсок о закрытии лондонской наздемки[10] на капремонт я не собираюсь.

Так что мир испанского пригорода для меня чужд, и, черт возьми, склон ведет в овраг — длинный спуск, покрытый корявыми кустами. К тому же на этом маршруте ни души. Идеально. Солнце светит ярко, и теплый ветерок пробегает по моей руке. Я включаю радио, на местной станции крутят Beach Boys. God Only Knows’ звучит в маленькой арендованной машине, когда я медленно выезжаю на дорогу и направляюсь к казино. Само собой, я не верю в Бога. Мы живем во времена науки и семейства Кардашьян, так что я, пожалуй, на стороне рационалистов. Любой бог, обладающий реальным влиянием, не свел бы меня с этими людьми и не дал бы мне такое предназначение. Так что Бога нет. Но я действительно чувствую, что сегодня кто-то улыбается мне сверху.

Раз уж речь зашла о религии, в Библии есть история (предполагаю, ее там нет: я узнала о ней из фильма, и она связана с современными технологиями), которая звучит примерно так: один человек долго и счастливо жил в маленьком домике, пока однажды служба спасения не постучала в его дверь со словами: «Сэр, надвигается шторм, нужно эвакуироваться». Человек ответил: «Спасибо, джентльмены, но я религиозен, у меня есть вера. Бог спасет меня». Люди ушли, а буря все надвигалась. Вода поднялась вокруг дома, и к нему подплыла лодка. «Сэр, — сказал капитан, — пойдемте с нами, вода прибывает». Но человек снова ответил: «Спасибо, джентльмены, но я религиозен, у меня есть вера. Бог спасет меня». Позже человеку пришлось подняться на крышу, ведь дом уходил под воду. На небе завис вертолет. «Сэр, поднимитесь по этой лестнице, мы сможем доставить вас в безопасное место». Человек отмахнулся: «Спасибо, джентльмены, но я религиозен, у меня есть вера. Бог спасет меня». Позже этот человек утонул. Когда он попал на небеса и встретился с Богом, то спросил: «Отец, у меня была вера. Я верил в тебя, оставался преданным. Почему ты позволил мне утонуть?» И Бог, недоумевая (почему бы и нет, этот человек идиот), сказал: «Дэвид, я послал тебе спасателей, лодку и вертолет. Почему ты здесь?»

Кто-то послал мне туповатого здоровяка Амира с его крутыми тачками, точную дату, когда мои бабушка и дедушка выйдут поздно ночью из дома, и опасную ветряную дорогу. И в отличие от того глупого человека из притчи я намерена извлечь из этого выгоду.

* * *

У меня есть чуть больше тридцати шести часов, прежде чем осуществить задуманное. Я могла бы провести время, наблюдая за этой парочкой, чтобы узнать о них побольше, но они такие неинтересные — это просто того не стоит. Поэтому до конца для я буду на частном пляже: валяться на шезлонге с бокалом розового вина, читая книгу о женщине, убившей своего мужа после многих лет газлайтинга[11] и эмоционального насилия. С «Графом Монте-Кристо» как-то не клеится — наверное, я принимаю все слишком близко к сердцу. Но все же открываю самый конец книги. Отвратительная привычка, конечно, но моя жульническая натура получает в награду такую строку: «Вся человеческая мудрость содержится в этих словах: жди и надейся».

Жди и надейся. Я живу с этим девизом со школьной скамьи, и теперь часть моего ожидания подходит к концу. Кладу руки на грудь и пытаюсь понять, не участилось ли сердцебиение. Нет, дышу как обычно, будто сегодня просто еще один день, и я не собираюсь совершить ужасное преступление. Как странно. В голове снова и снова прокручивается план, предвкушение нарастает так, что у меня готов повалить пар из ушей. И все же я лежу на пляже в темных очках, а сердце отказывается меня выдавать и сидит в груди спокойно. Хоть мой разум ведет себя как подросток перед первым свиданием, мое тело готово.

Вечером, перед сном, отправляю Амиру сообщение с нового одноразового мобильника. Так Эдвард Сноуден назвал телефон, который нельзя отследить. Это, может, и чересчур, учитывая, что я не знаю никакие государственные секреты, но в любом случае штука полезная. Одна двадцатиминутная поездка в не самую приятную часть Лондона плюс шестьдесят фунтов наличными обеспечили меня причудливой старой раскладушкой. Я сразу закинула деньги на номер, чтобы отправлять сообщения. Телефон не вернется в Англию. Он послужит великой цели в Испании.

Спрашиваю Амира, будет ли он здесь завтра и не сможет ли подогнать мне машину на пару дней. Я сказала, что на ночь еду еще дальше за город и в большом автомобиле буду чувствовать себя в безопасности — и это отчасти правдиво. В самой искусной лжи есть доля правды, так легче придерживаться своей истории и снизить вероятность попасться. Мой друг Джимми врать не умеет: его выдает ухмылка. Это даже мило, но доверить ему секрет невозможно — по лицу все будет видно.

Проснувшись, сразу же проверяю телефон. Как я и предполагала, Амир ответил ранним утром. Грандиозный вечер в «Блеске», полагаю. Я благодарю его за предложение потусоваться и снова напоминаю, что уезжаю сегодня днем. Просто взять у него ключи не прокатит, поэтому предлагаю встретиться в кафе-мороженом на улице Рибера в два часа дня. До обеда сообщений от него точно не будет, если прикинуть, сколько шампанского он мог выпить прошлой ночью. Быстро принимаю душ и, чтобы не выглядеть в глазах Амира привлекательно, надеваю простенький сарафан. Само собой, он не обтягивает и не блестит на солнце. Это практически защитный комбинезон по сравнению с тем, что предпочитают носить местные. Я только приехала, но мне уже кажется, будто смесь блесток, золотых пуговиц и анималистичных принтов является неофициальной униформой. А, ну и накачанные резиновые губы. Из-за них кажется, что у женщин ужасная аллергия на айс-кофе, который они потягивают, валяясь на солнце.

В мои планы не входило возвращаться в эту квартиру, хотя она забронирована до субботы. Возможно, я слишком оптимистична, но нельзя позволять сомнениям закрадываться в этот критический момент. Навожу порядок, бросаю простыни в стиральную машину и протираю пыль. Собираю маленькую сумочку, а затем выкладываю все необходимое до конца дня. В сумку через плечо (это «Гуччи», одна из первых вещей, которую я приобрела, устроившись на новую работу; даже дамы Марбельи были бы впечатлены) кладу свой мобильный, парик, деньги, кеды, фонарик, латексные перчатки, крошечный флакончик духов и коробок спичек. Все остальное идет в маленькую сумочку, включая мой настоящий телефон, паспорт и кредитные карты.

Запираю квартиру и беру ключ — на всякий случай. В приступе паранойи вытираю ручку рукавом и понимаю, что мне нужно сильнее стараться. Если я собираюсь продолжать и не попадаться, быстрое протирание случайных поверхностей не поможет. Ну что ж. Это только подготовка. Я оставила машину в добрых тридцати минутах ходьбы, вдали от суеты на главной улице. Не хотела светиться на парковке, и это самое близкое место от квартиры, откуда машину не увезли бы на буксире через несколько секунд.

На улице уже адская жара, пот стекает по моей груди и скапливается под лифчиком. Я бросаю сумку под водительское сиденье и проверяю со всех сторон, не видна ли она. Затем возвращаюсь в город, по ошибке сворачивая в сторону моря. После пары часов в кафе, где кофе, кажется, стоит пять евро, я наконец получаю сообщение от Амира:

Привет киска, я аташел после прошлой ночи, ты прапустила просто ПУШКУ! Буду в «Океании» с 3, чтобы павтарить, встретимся тама в 4, выпьем, и я тобой займусь!:)

Его ответ почти заставляет меня передумать. Я не могу общаться со взрослым, который не знает грамматику родного языка, даже по переписке. Это как минимум невоспитанность. Такое прощается подростку, но не взрослому. Конечно, во многом можно винить плохое образование. Моя средняя школа не была Хогвартсом, но я все равно потратила время, чтобы понять, как пишется слово «там». Сомневаюсь, что Амир сделал хотя бы это. Не в первый раз задаюсь вопросом, на чем он зарабатывает так много денег. Вряд ли тут все чисто, но кто я такая, чтобы читать лекции о морали?

Подумываю воспользоваться своей арендованной квартиркой, и принимаю приглашение Амира. Мне просто надо быть непреклонной, отказаться от всех предложений выпить и уехать, как только получу ключи от машины. Фу. Меня тошнит от необходимости полагаться на мужчину (и, что еще хуже, на мужчину, который носит очки с мягкими дужками, как у велосипедистов) в деле, предназначенном мне одной, и больше никому. Но нужно быть реалисткой. Амиру с этого не будет никакой выгоды. Если все пойдет по плану, он ничего не узнает. А если все пойдет наперекосяк, у него будут большие неприятности. От этой мысли становится как-то веселее, и я допиваю свой кофе.

Приезжаю в клуб «Океания» еще до 3 часов. Это громадное здание, дворец праздной фривольности. Похоже, все это — один большой бар, но на стероидах. Подъездная дорожка усеяна спорткарами ярких цветов, с каждым из них разбираются измученные лакеи в белых пиджаках. На непонятно как припаркованном перед входом «Роллс-Ройсе» виден номер BO55 BO1[12].

На стойке регистрации девушка с загаром, на который солнце не способно, говорит по телефону на эстуарном[13] английском. В конце концов, она обращает на меня внимание. Могу представить, насколько ее не впечатляют мои каштановые волосы и сандалии на плоской подошве. На губах красная помада, неизменно служащая своего рода щитом, но в остальном я выгляжу весьма невзрачно.

Мне нравится простота. У меня довольно красивое лицо, и я не чувствую себя высокомерной, говоря это. Женщины всегда пасуют, когда называют себя привлекательными, ведь всю жизнь слышат от мужчин комментарии о «зацикленности на себе». Будьте как можно красивее, но делайте вид, будто вы для этого палец о палец не ударили, и самое главное — никогда не признавайте свою красоту. Бегите прочь от любого мужчины, который говорит: «Ты красивая, просто сама этого не знаешь». Они же будут ждать от вас постоянного секса и безразличия к собственному удовольствию. Я хорошо выгляжу: невысокая, но стройная и пропорциональная; темные волосы, симметричные черты лица, красивые пухлые губы, но не слишком большие. Мне нравится свое отражение, но я не одержима им. Внешность иногда меня выручает, но я не моя мать, которая слишком полагалась на красоту и была вынуждена выкручиваться там, где симпатичной мордашки было недостаточно. Мой внешний вид сильно разочаровывает мужчин в Марбелье, если сравнивать его с павлиньим окрасом местных жительниц. Коко Шанель якобы сказала: прежде чем выходить из дома, нужно снять один аксессуар. Эти девушки скорее выцарапали бы глаза старухе Коко своими нарощенными ногтями, чем последовали б ее совету.

Я сказала мисс Тан, что встречаюсь с Амиром, и выражение ее лица изменилось. Очевидно, он ценный клиент, поскольку меня ведут по мраморным коридорам мимо библиотечного бара, набитого муляжами книг и искусственно состаренными вещами. Готова поспорить, этот хлам закупают оптом у поставщика, штампующего такие штучки специально для тех, кто хочет иметь антиквариат, но совершенно не парится об истинном происхождении вещей.

Мы выходим наружу, на ослепительное солнце. Все вокруг похоже на тематический парк для взрослых. Есть несколько смежных бассейнов с баром посередине, где люди купаются и наслаждаются коктейлями под соломенными зонтиками. Гремит хаус[14], а официанты вальсируют между шезлонгами, подливая напитки. Некоторые посетители расположились на диванах сразу по несколько человек под навесами, лежа, куря и болтая. Все кроме меня в купальниках, и я не собираюсь к ним присоединяться. У кого-то виднеется цепочка на животе. Украшения для талии придуманы на случай, если у вас не осталось свободного участка тела для демонстрации бриллиантов. Коко Шанель крутится в гробу.

— Мистер Амир пока не пришел, пожалуйста, отдохните и выпейте чего-нибудь.

Меня почти толкают на большой белый шезлонг, где мое одиночество становится еще заметнее. Заказываю тоник — надеюсь, Амир подумает, что я «уже втянулась». Мой новый друг опаздывает всего на сорок пять минут, и все это время я наблюдаю за девицами c искусственным загаром, которые приспускают свои крошечные бикини, чтоб загореть сильнее, и пялятся на мужиков с бритой грудью и поясными сумками, а те просто рисуются — в основном друг перед другом.

Замечаю Амира, когда он проходит между шезлонгами. Его было бы трудно не заметить в неоновых оранжевых шортах. За ним тянется группка парней. Судя по их виду, единственная цель каждого — как можно больше походить на своего лидера. Со всех сторон появляются официанты, приносят полотенца, бокалы, ведерки со льдом и, как ни странно, кокос.

Амир подходит к моему шезлонгу и смотрит на меня поверх своих солнцезащитных очков.

— Привет, красотка! Это Стиви, Джей-Джей, Фатлад[15], Купер и Найдж, — он жестом указывает на парней. Они равнодушно кивают, заглядываясь на девушек в бикини.

Интересно, почему Фатладу дали такое суровое прозвище, если процент жира в его организме, похоже, и до десяти не дотягивает? Сплошные мышцы — больше, чем должно быть у человека, не занимающегося физическим трудом, и я сильно сомневаюсь, что у Фатлада есть хоть какая-то работа.

Амир хватает кокос и бросает его типу, которого он представил как Найджа. Тот с силой ударяет плодом себе по голове под громкие одобрительные возгласы. Парень пытается снова, и кокос раскалывается. Найдж забирается на шезлонг и поднимает разбитый трофей над головой, пока девушки в бикини и мускулистые парни возбужденно кричат.

— Это его лучший трюк, — с гордостью заявляет Амир. — Он практиковался восемь лет подряд. Мы пытаемся пропихнуть его на шоу талантов, где собаки показывают фокусы.

Легкая паника разливается по венам от одной мысли, что мне придется полдня наблюдать за этими дикарями, практикующими брачные ритуалы вокруг крошечного бассейна, загаженного маслом, автозагаром и пеплом. Я должна сосредоточиться на своей миссии и не позволить Амиру диктовать, как мне провести день.

Воспрянув духом, протягиваю руку и держу Амира за запястье, пока он не поворачивается и не фокусируется на мне.

— Мне правда жаль, но вы, ребята, немного задержались, а у меня остался всего час до следующей части моего путешествия. Вы пригнали сюда машину? Времени совсем нет.

Он смотрит на меня с минуту, затем откидывает голову и смеется. Мускулистый отряд позади вторит смешкам, хоть они не слышали ни слова. Похоже, тот, кто платит за выпивку, получает восторженную аудиторию.

— Крошка, я даже не знаю твоего имени! Притормози, торопыжка. У меня есть для тебя тачка, но давай немного потусим тут, потом прыгнем в нее и пошалим, окей?

Подавляю дрожь отвращения от этой ахинеи и расслабляю плечи.

— Я — Эми, — улыбаюсь, — и я определенно не против немного пошалить.

В итоге провожу почти два часа с Амиром и его растущей шайкой. Пытаюсь смириться, но это дается тяжело. Шампанское разбрызгано, девушки соблазнены и включена музыка. Амир не может долго концентрировать внимание на чем-то одном, и мне приходится терпеливо ждать, пока он прыгает и кричит «Тууууун», ни к кому не обращаясь.

Рассказываю ему, что работаю на корпоративных мероприятиях, и подчеркиваю, что я только что рассталась со своим парнем, поэтому не ищу никакой романтики. К счастью, Амир искренне не интересуется ничем подобным. Он из тех, кто просто собирает друзей и хорошо проводит время. Ничего особенного. Это обнадеживает. Я несколько раз смотрю на часы, и когда мое терпение заканчивается, говорю ему, что время поджимает и мне действительно нужно идти. Мне и правда нельзя опаздывать в «Динеро».

Он закатывает глаза, но встает и жестом подзывает Джей-Джея, который бежит к нему, практически сбивая девушку в бассейн.

— Приятель, подгони «Хаммер», — приказывает Амир и делает глоток шампанского. — Ты забавная, Эми. Я и не думал, что ты напишешь. Хотя, в конце концов, никто не может устоять перед Амиром, ха-ха.

Он кладет руку мне на спину и ведет меня к зданию. Там мы протискиваемся, как официанты, прислонившись спиной к стене.

— Дорогуша, это суперская тачка, но она мощная. Это зверь. Точно справишься?

Заверяю его, что за рулем больших машин я сидела кучу раз. Вранье на сто процентов. Я благоразумно не стала уточнять, что такое «Хаммер». Мы ждем снаружи, и Амир говорит мне спокойно наслаждаться тачкой, не беспокоясь о том, чтобы вернуть ее до воскресенья. Я верну ее еще раньше, но сейчас просто улыбаюсь и благодарю его.

По сигналу появляется громадина. Шум оглушает, и я на мгновение вздрагиваю. Амир смеется и дает пять Джей-Джею, передавая ключи. Эта машина огромная. Тонированные стекла и матово-черное покрытие. Он заставляет меня несколько раз проехать с ним по подъездной дорожке, указывает на хромированную отделку и тройную подвеску или что-то в этом роде. Сжимаю руль и осторожно ставлю ногу на тормоз, задаваясь вопросом, хорошая ли это идея. Но когда я осмеливаюсь отпустить ногу, понимаю, что мощь этой машины на руку. Говорю Амиру, как это здорово для моей маленькой поездки и как моей подруге понравится «Хаммер».

— Девочки любят большие тачки, да? В них выглядишь по-настоящему сексуально. Только не испорти мою крошку, я хочу отвезти ее на юг Франции на следующей неделе.

На мгновение чувствую себя виноватой, ведь почти наверняка собираюсь если не уничтожить ее, то, по крайней мере, нанести ей серьезный косметический ущерб. Но ничего такого, что не могла бы исправить пачка наличных, а судя по сегодняшней вечеринке, у Амира с этим проблем нет.

Он говорит оставить тачку у клуба, когда я закончу, подмигивает, заключает меня в крепкие объятия и возвращается на тусовку. Сижу в салоне с минуту, окутанная стойким запахом древесного лосьона после бритья, удивляясь своей удаче. Человек, который ничего обо мне не знает, дал мне машину, не придираясь к страховке, удостоверению личности или даже гарантии, что я умею водить. Моя маленькая арендованная старушка надежно спрятана в переулке, и я могу осуществить свой план, оставив еще меньше следов, чем представлялось раньше. На секунду задумываюсь, не ловушка ли это, но, поскольку никто не знает о моих планах, гоню эту мысль прочь.

Уже половина седьмого. Время летит быстро, когда в крови алкоголь. По словам Джереми, они отправятся в казино после ужина, так что доберутся они туда около 21:30. Я не собираюсь следить за ними весь вечер по одной причине: не хочу, чтобы кто-то запомнил машину. Поэтому не спеша еду в сторону Марбельи, надеясь найти какую-нибудь еду, помимо куриных наггетсов или отсыревших чипсов.

Пока ем суп, я глубоко дышу и заставляю свою ногу перестать трястись. Мари часто просила меня перечислить пять лучших моментов дня, «чтобы вспомнить, какие мы везучие». Я не делала этого с тех пор, как она умерла, но сейчас самое подходящее время подвести итоги. Сегодня, как любят говорить неизлечимо серьезные люди, первый день моей жизни. Именно тот день, когда жизнь начнется по-настоящему. Большая ее часть была отдана тому, чтобы добраться сюда. Детство было коротким, подростковые годы разочаровали: они были похожи на комнату ожидания взрослой жизни. Начиная с двадцати лет вкалывала — средство достижения цели. Я не чувствовала себя такой уж везучей, прости, Мари. Ты ушла от меня слишком рано, и в результате удача мне так и не улыбнулась. Так что перечислить пять лучших моментов не получится. Но, может, пока достаточно и одного? Давайте начнем с малого и посмотрим, что будет дальше.

В 20:45 я оплачиваю счет и возвращаюсь к громадине, припаркованной через дорогу от ресторана. Интересно, существует ли обратная взаимосвязь между деньгами и вкусом? Пристрастие Амира к хрому говорит в пользу этой теории. То же касается дома Джереми и Кэтлин, если уж на то пошло. Но эти люди — «нувориши», как любила говорить мама Джимми. Возможно, чем старше ваш капитал, тем сильнее хватка. Если я преуспею — стану богаче Креза[16], только деньги будут «новыми». Может, у меня разовьется пристрастие к бронзе, бежевому цвету и побрякушкам, но я сильно сомневаюсь. Значит, чувство стиля зависит от того, отвратителен ты или нет. Семейка Артемис безусловно бы это подтвердила.

Я не указываю пункт назначения в навигаторе, на случай если Амир полезет смотреть или полиция найдет машину. Вместо этого у меня есть маленькая карта, купленная в аэропорту за шесть евро. Я уже много раз проверяла маршрут, и у меня будет достаточно времени, если я вдруг потеряюсь. Вытаскиваю парик из сумки и морщусь от того, каким потрепанным он выглядит всего после одной носки. Скупой платит дважды, как говорит мама Джимми. В следующий раз вложу больше денег в маскировку. Я еду по извилистым темным дорогам в тишине, не превышая тридцати километров в час. На дороге почти нет машин. Изменится ли это ближе к казино? У меня будет только одна попытка, и, если появится хоть какой-то намек на другую машину, я просто не буду рисковать. Черт. Все должно получиться. Должно.

Казино находится у черта на куличках, но окружено множеством странных ресторанчиков и баров, а значит, я могу встать на парковке, не боясь показаться здесь белой вороной. Быстро обхожу казино, чтобы убедиться, что «Мерседеса» Артемисов еще нет, и направляюсь ко входу. Я не собираюсь заходить — во-первых, я не член клуба, а во-вторых, не хочу попасть на записи камер видеонаблюдения. Вместо этого слоняюсь в темноте между клубом и баром под названием «Лучи». Это место похоже на торговый центр за городом, и я уже ожидаю увидеть строительный магазин. Гламурным его точно не назовешь. Удивлена, что мои бабушка с дедушкой соблаговолили приехать. С другой стороны, они предпочитают проводить свою старость в коттеджном поселке в Марбелье, месте, которое делает Флориду похожей на Италию эпохи Возрождения с культурной точки зрения.

Я злюсь, что выделила себе так много времени. Спорим, мои бабушка и дедушка из тех людей, которые начинают волноваться, если они не будут дома к одиннадцати вечера, но вдруг на самом деле они ночные пташки? Мне остается только шататься по парковке с несколькими кустиками, за которыми можно спрятаться. Нервы сдают, и я возвращаюсь к своей машине, чтобы собраться с силами и снова все обойти. Пока я прогуливаюсь, медленно подъезжает серебристый седан, загораживая середину дороги. Задерживаю дыхание и пытаюсь рассмотреть номерной знак, но в этом нет необходимости. На переднем сиденье — миссис Артемис с несчастным выражением лица и роскошной укладкой. Слышу хихиканье и отступаю. Останавливаюсь, когда до меня доходит — хихикала я сама. Не думала, что буду так предвкушать предстоящее.

Пожилая пара медленно выходит из машины. Джереми бросает ключи парковщику и едва смотрит на свою жену, которая осторожно ступает на тротуар, сжимая свою «Шанель», словно ребенок плюшевого мишку. Они направляются в казино, не говоря ни слова швейцару, будто молчаливые статуи сдвинулись с мест, чтобы выразить уважение великим мира сего. Только статуи не могут потереться задницей о кожаные сиденья «мерса», а вот швейцар может (надеюсь, так он и делает).

Следующие два с половиной часа сижу в своей машине. Ем омерзительный чизбургер и решаю перестать есть мясо по возвращении домой. Выкуриваю три сигареты и клянусь бросить уже в Лондоне. Я слушаю какое-то ужасное испанское радио и мечусь между маниакальным постукиванием ногой и навязчивой проверкой зеркал — вдруг Артемисы появятся. Подтягивается группка помоложе. Казино оживает с наступлением ночи. Моя теория, что старики уходят раньше, верна. Вскоре на ступеньках появляются женщины, закутанные в шарфы от «Эрмес», и мужчины, размахивающие парковочными талончиками. Выражения на их лицах сигнализируют о сочетании богатства и злобы.

Бум. Вот они где. Кэтлин идет с подарочным пакетиком, слегка спотыкаясь, Джереми — с сигарой. Должно быть, веселая была ночка. Я рада. Я же не монстр. Приятно, что они покидают мир на хорошей ноте. Мари они и этого лишили, но я должна быть лучше. Я уничтожу всю их семью, поэтому самое меньшее, что могу им позволить, — бросок костей и пакетик с выигрышем.

Они спускаются по ступенькам, и Джереми отдает парковщику талон. Пора за дело. Включаю двигатель и выезжаю с парковки. Я уже говорила, что не планировала этого, и я не скромничаю. У меня есть смутное представление, которое в Лондоне казалось убедительным, но теперь я вообще не уверена, что у меня будет хоть одна попытка. И все же я мчу по ветряным дорогам от казино, следуя по пути, которым пожилые Артемисы отправятся на свою виллу. Через несколько минут сворачиваю на темную ухабистую дорогу. Опережаю эту парочку примерно на десять минут, если они будут ехать осторожно. Мне нужно найти именно то место, которое я отметила на днях, но темная дорога будто хочет намеренно его скрыть.

Еду слишком быстро и чувствую, как появляется уже знакомый комок в горле. ГДЕ ЖЕ ЭТО ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО? Дышу через нос и говорю себе вслух: «Ты найдешь его, у тебя есть время, Грейс. Все в порядке».

Немного сдав назад и затормозив, как на уроках вождения (будто в реальности кто-то совершал идеальное аварийное торможение без столкновения), я слышу только стрекотание цикад. В остальном — гробовая тишина. Разворачиваюсь в несколько движений на этой неуклюжей машине и паркуюсь. Восстанавливаю дыхание и жду, когда комок отступит. С этого места хорошо просматривается дорога. Если б я проехала, до возвращения Артемисов другой точки я бы не нашла. Выжидаю, упиваясь тишиной.

Свет фар. Машина то появляется, то исчезает из виду, когда поворачивает в мою сторону. У меня пара минут. Завожу «Хаммер», как будто эту громадину нужно лишний раз уговаривать, и еду, вцепившись в руль. Их автомобиль появляется в поле зрения — они медлительны и осторожны. Резко выкручиваю руль и ускоряюсь к ним, заметив, как рот Кэтлин принимает форму идеальной буквы «О», прежде чем та закрывает лицо, и свет ослепляет меня. Удар от маневра заставляет «Хаммер» развернуться, и я быстро торможу. Машина чуть ли не подпрыгивает от такого управления, будто раздраженная тем, что ее прервали. Потираю голову и смотрю вверх. Замечаю только дорожную пыль и огромную дырку в кустах на склоне утеса.

Останавливаюсь, сворачиваю на другую сторону дороги и выключаю фары. У меня есть немного времени, прежде чем я должна вернуться, оставить тачку Амира у клуба, забрать свою арендованную машину и поехать в аэропорт. Хватаю фонарик и неуверенно натягиваю латексные перчатки, заламывая часть большого пальца на левой руке. Спички и флакончик духов лежат у меня в кармане. Я перехожу дорогу и наклоняюсь над краем обрыва. Мои кеды явно не предназначены для таких испытаний, и нельзя разглядеть, как далеко укатилась машина, пока свет фонарика не выхватывает ее метрах в пятнадцати — в кустах, днищем вверх.

Мне действительно нужно возвращаться, добраться до аэропорта, оставив место преступления без улик. Что бы ни случилось, я смогу избежать ответственности. Но разве было бы весело, если б мои бабушка и дедушка умерли, так и не узнав, какую роль я сыграла во всем этом? На самом деле это всего лишь тщеславие, а я дилетант в искусстве убийства — в следующий раз не позволю себе такой слабости.

Спускаюсь со скалы, держась за кустарники и низко пригибаясь, чтобы не провалиться в темноту. Подхожу к машине. Трудно сказать, что там внутри. Похоже, двери завалены ветками. Я приближаюсь со стороны водителя, поворачиваю голову и свечу фонариком в стекло. Джереми подвешен, его голова висит над ремнем безопасности. Он выглядит невредимым: просто без сознания и вверх тормашками. Кэтлин явно мертва. Не нужно быть судмедэкспертом, чтобы знать — голова живого человека должна быть прикреплена к телу. Ветка дерева любезно устранила это условие.

Дергаю дверь Джереми, но ничего не происходит. Поэтому я пытаюсь открыть заднюю. Теперь можно просунуть голову как раз за дедушкой. Провожу рукой по его надменному, худому и кровоточащему лицу, прислушиваясь к старческому прерывистому дыханию. Приближаюсь, насколько возможно, но дело не из простых — все-таки он висит вверх ногами. Извиваюсь подобно змее и шепчу его имя. Глаза деда приоткрываются, и он всхлипывает, когда я начинаю говорить.

— Кэтлин умерла, Джереми. Мне так жаль. Вряд ли ты выкарабкаешься, но ты не один. Узнаешь меня? Я Грейс — твоя внучка. Дочь Саймона.

Он немного подергивается.

— Да, ребенок Мари, — продолжаю я. — Мне так жаль, что мы никогда не встречались до… сегодняшней трагедии. Но ты ведь сам позаботился об этом, правильно? Ты не хотел, чтобы я была частью твоей семьи. Все в порядке, Джереми, на самом деле, я не думаю, что мы бы поладили. Но это было не по-доброму, не так ли? Поэтому, боюсь, теперь тебе придется покинуть этот мир. Не из-за меня, а из-за моей мамы. Семья превыше всего — знаю, ты это понимаешь. А лучшая часть в том, что дело не только в тебе и твоей женушке, Джереми.

Достав флакон с духами, я поворачиваю его голову к себе так нежно, как только могу, и смотрю в единственный серый глаз.

— Я собираюсь убить всю твою семью.

Говоря это, дергаю его за галстук, и тот развязывается. Аккуратно сворачиваю его и засовываю в карман. Вот он, мой испанский сувенирчик. Затем я открываю флакон и чиркаю спичкой.

Глава вторая

Охранники стучат в наши камеры в восемь утра, прежде чем отдать завтрак на подносе и уйти. Разумеется, это не яйца пашот и свежий кофе. Нам дают чай в пакетиках, молоко и два ломтика дешевого белого хлеба. Я даже отложила кусочек в прошлом месяце, просто чтобы посмотреть, что с ним будет. Как оказалось — ничего. Он слегка сморщился по краям, но в остальном не изменился, и это пугало. Это напомнило мне историю, которую нам рассказывали в школе: беднякам в девятнадцатом веке продавали хлеб, приготовленный из мела и других напиханных туда несъедобных ингредиентов. Тюрьмы сейчас управляются частными компаниями со смешными вымышленными названиями, которые по задумке должны звучать угрожающе. Вот кто был бы в восторге от мелового хлеба и проклял бы день, когда ввели стандарты питания. Так уж получилось, здесь мне не особо хочется есть. Тюремную диету можно продать тем самовлюбленным инста-дивам, которые рекламируют средства для cнижения аппетита и витамины сомнительного качества. Просто ешьте тесто три раза в день, а остатки обменивайте на сигареты, и ваш спортивный костюм скоро будет с вас сваливаться.

Келли спрашивает, не хочу ли я о чем-нибудь поговорить. Она склоняет голову в сочувствующем жесте, или мне кажется? Моя последняя апелляция должна быть подана со дня на день, она об этом знает. Похоже, ее групповая терапия убедила ее в том, что у нее блестящее будущее в области психологии. Мне приходится подавить желание объяснить ей, что даже лучший терапевт с Харли-стрит[17] не поможет, так что «достучаться до моего внутреннего ребенка» и «исправить все, что со мной не так» у нее не выйдет. Во-первых, Келли идиотка. Во-вторых, я считаю разговоры по душам переоцененной практикой. Как говорила моя мама: «Не ной, не поясняй». Однако она умерла слишком рано и оставила меня мстить за причиненное ей зло. И вот я здесь. В целом немного пожаловаться было бы не так уж и плохо.

Келли понимает мой намек и уходит тренироваться на ком-то другом, а я устраиваюсь на койке, чтобы начать записывать свою историю. У меня не так много времени, если я хочу рассказать ее целиком — исход моей апелляции будет известен в ближайшее время, по словам моего адвоката с вытянутым лицом. Он постоянно приходит в шикарных костюмах, сшитых на заказ, но все впечатление портится кричащими лоферами. Наверняка он считает это изюминкой, но мне его обувь шлет сигнал — у него нет вкуса. Возможно, молоденькая вторая жена купила их в надежде сделать из мужа хипстера. Зря она. Нелепое самолюбие — не та черта, которую я хотела бы видеть в адвокате, пытающемся отмазать меня от пожизненного срока. Особенно если мои весомые гонорары побудят его покупать больше безвкусных вещей.

Я родилась двадцать восемь лет назад в больнице Уиттингтона. Единственная дочь Мари Бернар, молодой француженки, которая жила в Лондоне в течение трех лет, прежде чем забеременела. После родов в одиночестве она отвезла меня в свою квартирку в Холлоуэе, где я маялась от скуки, впервые испытала приступ клаустрофобии и ощутила все незначительные радости туалета в спальне. Студия — это такое вводящее в заблуждение слово, вызывающее образы просторной комнаты для творческих личностей, любящих устраивать шикарные приемы, где красивые люди облокачиваются на балкон с сигаретой в зубах. Наша квартирка находилась на пятом этаже, а на первом располагался куриный ларек. Возможно, домовладелец устроил по три квартиры на каждом этаже ради социального эксперимента — посмотреть, сколько человек он сможет разместить в старом викторианском здании, рассчитанном на четверых. Мы с мамой жили в одной комнате с маленьким чердачным окном, которое не открывалось (то ли из-за внушительного скопления голубиного помета, то ли потому, что упомянутый домовладелец решил нас спасти и не искушать возможностью орать на прохожих; мы так и не узнали почему). Звучит по-диккенсовски, да? Это не так. Не забывайте про куриный ларек. Моя мама спала на раскладном диване, а у меня была односпальная кровать. Я все еще испытываю чувство вины, когда думаю о том, как усердно она работала, как уставала и все же всегда настаивала, что ей нравится бугристый диван. Будучи эгоистичным ребенком, я и не думала предложить ей постель. Уже взрослой я потратилась на кровать королевского размера с матрасом с эффектом памяти, но всякий раз перед сном вспоминала маму на том диване. Это портило всю экстравагантность, честно говоря.

Мари сказали, что она хорошенькая и может стать моделью, поэтому и приехала в Англию. Моя мама была поразительно красива, с оливковой кожей и пышными каштановыми волосами, которые она собирала в пучок, независимо от того, сколько раз я умоляла ее их распустить. У нее был образ непринужденной француженки — его сейчас копирует каждый фешен-блогер с переменным успехом. Без бюстгальтера, всегда. Широкие брюки и длинная золотая цепочка с миниатюрным портретом старика, личность которого затерялась во времени. До моего появления она приняла участие в нескольких небольших проектах, работая моделью для магазинов. «Кукай», настаивала она, был самым крутым бутиком своего времени, и у нее был свернутый плакат с ее фотографией, который висел в их витринах для осенней коллекции. На нем Мари сидит на корточках на земле, коричневый кардиган, накинутый на колени, прикрывает короткое платье, и кроссовки на платформе — сейчас такие снова в моде.

Моя мать не вышла ростом для подиума, поэтому карьера не могла соответствовать ее мечтам. Когда она приехала в Лондон, ей пришлось делить квартиру с двумя другими европейскими девушками, стремящимися к успеху. Но какое-то время определенно было весело. Ночная жизнь Лондона в начале девяностых была, по словам Мари, золотым веком. Вечера в «Бродяге», клубе с эксклюзивным членством, открывшемся в 1969 году, были почти такими же гламурными, как во времена, когда его посещала Лайза Миннелли[18]. Если я не могла заснуть, мама ложилась рядом на мою маленькую кровать и рассказывала о шампанском, которое подавали с бенгальскими огнями, и кожаных банкетках в ресторане, где она обедала с актерами и звездами спорта и танцевала до рассвета. «Внутри можно курить», — говорила она мне, а богатейшие женщины бесстыдно носили меха. Ее жизнь до моего появления казалась водоворотом вечеринок и кастингов. Я всегда думала, что девушке, наделенной такой врожденной красотой, не нужно особенно стараться, и Мари никогда не беспокоилась о деньгах или будущем. Кто-то всегда будет присматривать за француженкой, которая не носит лифчик и хочет повеселиться. Кто-то всегда будет рядом с девушкой, не знающей себе цену.

Кроме того, моя мать уже отдала свое сердце мужчине. Мужчине, который впоследствии станет моим отцом. Мужчине, который пообещает ей весь мир. Мужчине, которого я поклялась убить, когда вырасту.

Глава третья

Даже сейчас сама мысль об этом человеке меня напрягает. Я заставляю себя дышать полной грудью. Я мастер самоконтроля. Это не появилось само собой. В детстве я часто закатывала чудовищные истерики и каталась по полу, если меня что-то не устраивало, а моя мать смотрела на это с удивлением и извинялась перед окружающими. Эта склонность к драматизму живет во мне по сей день, но я давно научилась держать ее в узде. Если вы собираетесь осуществить план… по убийству кучи людей, нельзя позволять своим эмоциям выйти из-под контроля. Это только все усложнит. Нет ничего хуже, чем быть разоблаченным из-за потакания желаниям и отсутствия самообладания. Когда я была маленькой, мне все-таки приходилось сносить унижение от использования туалета в метре от кровати. Но, по крайней мере, это было не из-за глупой склонности к драматизму.

Через минуту мое дыхание снова в норме. Вы знаете, что Хиллари Клинтон практиковала нади шодхана, когда проиграла выборы в 2016 году Дональду Трампу? Конечно, она полагалась и на вино, но проигрыш такому невежде требовал большего. Эта техника заключается в том, что вы глубоко вдыхаете и выдыхаете через одну и ту же ноздрю. Можете смеяться, но это помогает мне быстро успокоиться даже в тюрьме, где не приходится рассчитывать на качественные лекарства или бокал мерло после тяжелого дня. По ночам, когда невозможно заснуть и мои мысли неизменно возвращаются к работе всей моей жизни, я часто думаю о миссис Клинтон рядом с этим кричащим оранжевым кретином. Какой бы ни была ее политика, она противостояла агрессору, отказавшемуся соблюдать условности и приличия. Такой человек может свести с ума без видимых усилий, в то время как вы собираете всю волю в кулак, чтобы просто придерживаться плана и сохранять хоть долю человечности. У Хиллари было одно преимущество передо мной. Ее противником был мужчина, от которого она могла уйти, потерпев поражение. Моим же был отец. Ладно, может, преимущество у меня. Клинтон не могла убить Трампа, как бы ей этого ни хотелось. Жалко, что возможности так и не было. Это расслабляет гораздо больше, чем скучное попеременное дыхание.

* * *

Мари познакомилась с отцом в 1991 году. Он бросил ее еще до моего рождения. Она позаботилась о том, чтобы я росла в любви. Когда я пошла в начальную школу, стало ясно, что эта любовь, какой бы сильной она ни была, исходила только от одного человека. У других детей были папы, говорила я Мари, когда та готовила ужин или мыла мне волосы теплой водой над маленькой раковиной. Поначалу мама пыталась сменить тему, но к моим девяти годам она поняла — моя своенравная натура только крепнет, поэтому однажды после школы усадила меня и рассказала об отце. Большую часть информации я узнала позже, так как Мари, очевидно, хотела представить мне диснеевскую версию человека, который добровольно отдал свое семя, чтобы создать меня, не задумываясь о дальнейших последствиях.

Мари встретила его в ночном клубе — где же еще. Она сказала, он был немного старше (позже я узнала, что он был старше на двадцать два года; какого же плохого мнения о себе все молодые женщины) и отправил ей шампанское через танцпол. Мари отослала удивленного официанта: ей очень нравилось танцевать, а ведерко «Вдовы Клико» этому не способствовало.

Бывала я в таких клубах, как этот, и видела мужчин, подобных моему отцу. Ночь за ночью они прячутся в темных углах, наблюдая, как девушки устраивают шоу для так называемых зрителей и ждут приглашения за столик, где кто-то купит им неприлично дорогие напитки. Если б моя мама была такой же, как остальные, то все бы закончилось на танцах и перешептывании, возможно, удалось бы выпросить ужин или даже два. Вот и все, фиаско, просто еще одна симпатичная девушка, просто еще один титулованный богач. За исключением того, что моя мама вернула шампанское. Никто никогда не делал ничего подобного с этим толстосумом. Время от времени я представляю себе этот момент. Мне нравится думать, что отец не мог спокойно смотреть, как Мари радостно танцует и с такой простотой пресекает его попытки произвести впечатление. Я прямо вижу его: переосмысливает, работает своим крошечным мозгом усерднее, чем обычно, чтобы придумать новый план, способ завладеть ее вниманием. Подчинить ее своей воле.

Две недели спустя она столкнулась с ним возле другого клуба. Шел дождь, Мари стояла в очереди, высоко подняв пальто, и толкалась с другими желающими попасть в эксклюзивное ночное заведение. Толпа декадентов. Ну, или толпа, которая хочет укрыться от дождя.

Мы сидели на диване-кровати, мама смотрела вдаль, и ее голос стал мягче, как только она перешла к описанию папиного появления: к клубу подъехала тонированная спортивная машина и с визгом остановилась, распугав жалкое сборище. Когда мама рассказывала мне все это, отец уже тогда обращался с ней с жестокостью, от которой у меня до сих пор горят внутренности, и все же она говорила о нем с любовью и даже с благоговением.

— Он вышел из машины и бросил ключ парковщику. Я заметила его только из-за ужасного шума. И когда я увидела его бросок… черт… я подумала, что это жутко самонадеянный поступок — вот так парковаться посреди дороги.

Она уверяла, что отвернулась, когда охранники сняли красные бархатные веревки, чтобы пропустить его внутрь, и толпа двинулась вперед, разозлившись от необходимости ждать на холоде. А потом чья-то рука поманила ее ко входу. Сурового вида женщина с планшетом быстро кивнула, как бы говоря «да, вы», и Мари пробралась сквозь толпу и представилась. Ее пригласили войти. Мама без вопросов согласилась, несмотря на то что люди позади нее ворчали и свистели. Когда она спустилась по лестнице, он встретил ее, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и ухмыляясь. Я много раз видела эту ухмылку в прессе. Это почти его фирменное выражение лица. Сильное сочетание высокомерия и обаяния. Комбинация, приводящая в бешенство, ведь вы быстро понимаете — в случае с такими мужчинами высокомерие всегда берет верх, но к тому времени уже слишком поздно, потому что первоначальное впечатление опьяняет и его трудно забыть.

— Значит, ты не хочешь моего шампанского, но примешь мое приглашение? — он оглядел ее с ног до головы.

Честно говоря, я все еще осуждаю ее за то, что она не развернулась и не ушла в ту же секунду. Даже в возрасте девяти лет, когда мама рассказала мне об их первой встрече, я распознала жалкий и унизительный подкат. Я могла еще представить, что мой отец был бы каким-то мифическим персонажем, которого мы потеряли в результате героического поступка, но в тот момент эта немая догадка умерла. Мой отец был отстойным шарлатаном в дорогом костюме, и моя мать это проглотила.

Предполагаю, поначалу она была холодна и отшила его с какой-то резкой французской насмешкой, но даже если Мари так сделала, это все равно ничего не значило. На следующий день он узнал ее адрес и появился на кабриолете, заполненном цветами. Соседи по квартире разбудили маму, как немного позже рассказала мне Элен, поддразнивая ее по поводу британца в плоской кепке, который сигналил и мешал движению. Неделю спустя они полетели в Венецию на частном самолете. Он отвез ее на площадь Святого Марка выпить по коктейлю (так безвкусно, честно говоря) и признался в любви.

Экстравагантные проявления привязанности продолжались в течение следующих нескольких месяцев, пока они ходили по ресторанам, ночным клубам, которые оба любили, и гуляли в Гайд-парке по понедельникам. Ее барьеры были разрушены, она больше не относилась с осторожностью и презрением к лондонским мужчинам и их намерениям. Мари перестала так часто ходить на кастинги, предпочитая быть свободной на случай, если он позвонит. И он это делал. Но только с понедельника по пятницу, и он редко оставался с ней на ночь, ссылаясь на работу или пожилую мать.

У вас сейчас глаза закатились так сильно, что вы увидели собственный мозг? Ну да. Мы можем остановиться на глупом решении моей матери довериться мужчине, который носил ремни с большими пряжками и любил группу Dire Straits, или мы можем двигаться дальше. У меня не так много времени, чтобы разобраться в манипуляциях с его стороны или в ее наивности. Очевидно, отец был занят. Более того, женат, с ребенком и домом высоко на холме в Северном Лондоне с прислугой, двумя породистыми собаками, винным погребом, бассейном и еще несколькими акрами земли. Он был не просто связан обязательствами, он был прикован намертво.

Эту часть истории опустили, когда мне впервые рассказали о нем. Мари не виновата, что хотела о чем-то умолчать. Я бы в том возрасте все равно не поняла. Вместо этого мама пыталась объяснить, почему отец никогда не навещал меня, никогда не присылал подарки на день рождения, никогда не появлялся на родительском собрании. Поглаживая меня по руке, Мари сказала, что он участвовал в крупных, важных сделках, которые влияли на жизни тысяч людей, и поэтому он не мог с нами видеться. Он облетел весь мир, сказала Мари, он очень любил нас, и когда придет время, мы все будем вместе. Но тогда мы должны были позволить ему усердно работать и готовиться к воссоединению с семьей. Верила ли она сама в это? Я часто задавалась этим вопросом.

Была ли моя образованная, добрая мама действительно такой, прямо скажем, тупой? Может быть. Женский пол так часто разочаровывает — я помню, как однажды читала о женщине, которая вышла замуж за афериста, выдававшего себя за шпиона. Он убедил ее отписать ему сбережения на сумму 130 000 фунтов стерлингов из-за своей «работы под прикрытием» — нужно было продержаться до тех пор, пока начальство не сможет безопасно с ним связаться. Та женщина никогда не просила доказательств — настолько хотела, чтобы этот нелепый любовный спектакль был настоящим. Потом она, подавленная и печальная, охотно позировала для еженедельного журнала и рассказывала свою историю, — все это только усугубляло ее унизительное положение. Должна ли я испытывать жалость к зрелой женщине, которая мечтала о сказочном романе и не задавалась вопросом, почему этот мужчина без ума от нее, пятидесятилетней старой девы (и моложе она совсем не казалась)? Мари была выше этой женщины, но и ей, очевидно, не были чужды подобные заблуждения.

Несмотря на все нелепые обещания семейной жизни, которые скармливала мне мать, Мари была достаточно мудра, чтобы сообщать только выборочные факты и останавливать поток моих вопросов, не говоря ничего конкретного. Но она совершила ошибку, указав мне на дом отца после поездки в Хэмпстед-Хит несколько месяцев спустя. Мы заблудились в лесистой местности, и начался дождь. Мама схватила меня за руку и повела вверх по склону, пытаясь найти дорогу к главной улице, где можно сесть на автобус. Но когда мы наконец добрались до остановки, она оживленно прошла дальше, а я заныла и закуталась в куртку. Несмотря на дождливое небо, мы шли еще десять минут по длинной частной дороге, пока мама не сбавила шаг.

Мы остановились перед домом, и Мари некоторое время молча смотрела на него, пока я нетерпеливо не дернула ее за руку. Хоть я и говорю, что мы пялились на дом, огромные железные ворота с камерами видеонаблюдения скрывали почти весь участок. Мы жили в чердачной комнате в доме на главной улице. Я никогда не предполагала, что дом может быть настолько важным, что его приходится прятать от посторонних глаз. Не глядя на меня, мать почти благоговейно указала на ворота.

— Это дом твоего отца, Грейс.

Я не знала, что сказать. Было неловко задерживаться рядом с этим величественным зданием промокшей до нитки. Мари, должно быть, заметила, как я медленно пячусь назад, пытаясь заставить ее отправиться в безопасное место к автобусной остановке и домой, поэтому она лучезарно улыбнулась.

— Как жаль, что твоего отца сегодня нет дома, но разве это не прекрасно, Грейс? Однажды у тебя там будет своя собственная спальня!

Я кивнула. Мама взяла меня за руку, мы развернулись и направились прочь, вниз по холму к нашему дому. Об этой поездке больше не вспоминали. Но пока я росла, много раз думала о спальне, которую она мне обещала. Я представляла ее с розовыми обоями и большой двуспальной кроватью, и, может быть, шкафом, полным новой одежды. Но сколько бы я ни падала в эту кроличью нору грез, я знала: Мари лжет и за этими огромными воротами для меня никогда не будет спальни. Даже тогда я ясно понимала: со мной и Мари сделали что-то очень плохое.

Вот такой папа. Не тот, которого я бы выбрала, если б со мной посоветовались, но что поделаешь. Чьи-то отцы поднимают руку на домашних, а чьи-то носят шлепки. Каждый несет свой крест.

Я мало что рассказала о его личности или прошлом, да? Расскажу. Но если вы действительно хотите понять мои мотивы, нужно снова вернуться в детство. Надеюсь, это не звучит так, будто я потакаю своим прихотям. А даже если и потакаю, что ж, это моя история.

Сейчас я лежу на двухъярусной кровати в камере, которая пахнет убойной смесью печали и мочи, так что я воспользуюсь любым предлогом, чтобы сбежать в свои воспоминания. Вот самые ранние: у Мари не хватало денег на еду, электричество и, один неприятный раз, на средства гигиены. Мы вставали в шесть утра, чтобы Мари могла вовремя прийти на работу в кафе, где я сидела в подсобке и делала домашние задания. Мама валилась с ног от усталости и все больше напоминала выжатый лимон. Зимой всегда было холодно, потому что мы пользовались отоплением только в начале месяца, когда Мари получала зарплату.

Холод до сих пор вселяет в меня необузданный страх. Взрослой, я оплатила установку дополнительных радиаторов в своей квартире, к удивлению домовладельца, и выложила неприлично большую сумму за отвратительный меховой плед — хотела быть уверенной, что не проснусь, дрожа от холода, как в детстве. Мех, может, и нехорошо использовать, но, честно говоря, на голой коже он ощущается восхитительно.

Мари пыталась справиться с нехваткой денег и поддержки, держалась молодцом. Ее родители, не одобрявшие, как они выражались, ее жизненный выбор, ничего ей не дали. С бабушкой Гортензией мы однажды встретились за обедом, во время одной из ее поездок в Лондон. Рискну предположить, она приезжала терроризировать продавщиц и ради смеха доводить официантов до слез. Мама одела меня в лучший наряд: колючий джемпер из «Маркс&Спенсер», купленный на Рождество (я его ненавидела, но она гордилась, потому что он был из настоящей шерсти и с кружевным воротником), и вельветовые брюки, которые сдавливали живот и изначально принадлежали другому ребенку. Бабушка поздоровалась со мной, затем быстро повернулась к маме и до конца встречи говорила по-французски. Мари отвечала на английском, что только придавало Гортензии решительности.

Когда мы вышли из ресторана, Гортензия наклонилась, потянула рукав моего джемпера к своему лицу и принюхалась. Она, указав на меня, что-то сказала Мари, и глаза той наполнились слезами. Это был последний раз, когда я видела старую ведьму. После смерти Мари она прислала мне письмо. Я даже не стала его вскрывать — вместо этого решила разорвать его на мелкие кусочки и смыть в унитаз в доме Элен. Может, она уже мертва, но я надеюсь, что нет. Мне хочется, чтобы она увидела меня в новостях, чтобы она и ее старый муж наткнулись на продажных журналистов у своей двери, когда начнется суд. И я молюсь, чтобы их соседи смотрели на них с опаской или, еще хуже того, с наигранным сочувствием.

Итак, мы были нищими, и у Мари не было никого, кроме Элен. Беа, ее единственная настоящая подруга, сбежала обратно во Францию после неудачной интрижки и подлого агента, который кучу раз предлагал ей попробовать развить расстройство пищевого поведения, чтобы заработать хоть какие-то деньги. По ночам, пока я притворялась спящей, мама писала за кухонным столом. Потом рвала все в клочья и начинала сначала. Утром письма лежали на столе, готовые к отправке. Имя адресата я разобрала, только когда стала старше. Однажды увидела выброшенный в мусорное ведро черновик и достала его.

Мой дорогой, я понимаю, мы не можем встретиться, и я всегда уважала твое решение. Ты знаешь, я сильно любила тебя и никогда не сделала бы ничего во вред тебе или твоей семье. Но Грейс растет, и я так хочу, чтобы ты узнал ее — хотя бы немного. Я не прошу денег и не ожидаю, что мы когда-нибудь сможем сблизиться, как раньше. Но ей нужен отец! Иногда она наклоняет голову, слегка ухмыляясь, и выглядит совсем как твоя маленькая копия. У меня от этого смешанное чувство гордости и боли, которое ты никогда не смог бы себе представить. Может быть, ты встретишься с нами как-нибудь в воскресенье в парке Хайгейта, на часочек? Пожалуйста, ответь мне. Я даже не знаю, читаешь ли ты эти письма.

Я узнала три очень важные вещи. Во-первых, слежка почти всегда приносит плоды. Во-вторых, мой отец был женат и не хотел иметь со мной ничего общего, несмотря на попытки Мари рассказать мне другую историю. И в-третьих, я узнала имя потаскуна, который разбил сердце моей матери и бросил нас в нищете. Как оказалось, это имя я уже слышала. И многие слышали. Мой отец — Саймон Артемис, один из богатейших людей в мире. Или лучше сказать, был одним из богатейших, пока не умер.

Я услышала звонок. Нужно пойти постирать. Нескончаемые сереющие простыни, — стираешь и складываешь, стираешь и складываешь. Гламур иногда надоедает.

Глава четвертая

Моя молодость не была похожа на бульварные романчики из аэропорта про невообразимые страдания. У них всегда названия вроде «Папа, не надо», и продаются они только потому, что людям нравится читать о чужих травмах и чувствовать себя лучше от проблеска сострадания. «Выплакала все глаза, такая грустная история (типичная рецензия в каком-нибудь книжном клубе для мамочек). О, вы читали о жестоком обращении с детьми и поняли, что это расстраивает вас, Кейт 1982? (имя Кейт просто хорошо подходит для пользователя такого сайта). Так рада, что вы смогли рассказать нам, как это повлияло на вас».

В любом случае в моем детстве (когда Мари была жива) было несколько хороших моментов. Меня очень любили, и я это знала — хоть это и исходило от одного человека. Матери искусны в том, чтобы дарить всеобъемлющую любовь, и только позже вы можете осознать, что упускаете любовь от других людей. Мари приняла удар от ухода Саймона на себя и хорошо это скрывала. Конечно, я знала, как ей было тяжело, дети всегда все понимают, так ведь? А еще дети — самые большие эгоисты, поэтому пока маме удавалось заклеивать все трещины нашего счастливого «фасада», меня все более чем устраивало. Мари откладывала деньги. Она работала бариста в кофейне в Энджеле, где были торты без муки для женщин, обнаруживших у себя непереносимость глютена, и кофе минимум по три фунта. И подрабатывала уборщицей у дам из Хайгейта, которые, вероятно, торты вообще не ели. Каждые три месяца Мари удавалось накопить на «загадочное волшебное путешествие» — мы могли посмотреть «Катти Сарк»[19] или поехать на метро в «Селфриджес», чтобы поглазеть на рождественские огни. Однажды она повела меня на ярмарку в Хэмпстед-Хит, где я впервые попробовала сахарную вату и выиграла рыбку в игре в обручи. Мы поместили ее в вазу на нашем кухонном столе и назвали ее РИП[20], — мне показалось это забавным, так как рыбки с ярмарок никогда долго не живут. Мари считала, что это низко, и лелеяла эту рыбу, каждую неделю чистя ее домик и добавляя несколько зеленых растений и камней. Я потеряла к рыбе интерес, но благодаря уходу РИП прожил десять лет. Он пережил мою мать.

Мы с Мари продолжали бороться. Я ходила в хорошую начальную школу недалеко от Семи сестер[21], где у меня был только один друг, мальчик по имени Джимми, чья семья жила в очень большом доме, забитом коврами, подушками и книгами, сложенными от пола до потолка в каждой комнате. Его мама была психологом, а отец — терапевтом, и они легко могли отправить своего сына в подготовительную школу, расположенную не по соседству с ломбардом, где торговали тяжелыми наркотиками. Но у них на окне висел большой плакат лейбористов, и они чувствовали себя виноватыми перед малоимущими семьями из-за своей обеспеченности. Образование Джимми было одним из способов очистить совесть. Мы с ним общаемся до сих пор. Можно сказать, наши отношения повзрослели вместе с нами.

Мы могли бы продолжать в том же духе, Мари и я. Я пошла в среднюю школу в конце улицы (сначала с Джимми, но в седьмом классе его стали нещадно дразнить, называли «мажором», поэтому его перевели в дневную частную школу с углубленным изучением живописи — еще один мучительный компромисс, на который пошли его родители) и завела несколько друзей. Возможно, если б у нас было больше времени, Мари могла бы найти работу получше, и кто знает, может быть, встретила бы хорошего мужчину, который бы разделил с ней ее бремя. Я могла бы поступить в университет, а позже заработать достаточно, чтобы позаботиться о маме, купить ей квартиру, машину. Но если б это была наша судьба, то я бы не была здесь, не писала бы это, не ждала, когда Келли влетит в нашу камеру и попытается втянуть меня в разговор о мелировании, которое она сама себе сделала. Вместо этого Мари стала медлительнее, бледнее и спала так долго, что, когда я вставала в школу, она еще была в постели. Подработку она потеряла — проспала, встала только в 11:00, и какая-то карга с напудренным лицом в доме с шестью ванными комнатами бездушно уволила ее по СМС в 11:30. У Мари болела спина — она как-то жаловалась Элен, сидя на диване, пока я дремала в постели. Элен уговаривала ее сходить к врачу, но та отмахнулась.

— С тех пор, как мы начали жить в этой холодной сырой стране, у меня постоянно что-то болит, — засмеялась мама.

Кто знает, как ей было плохо на самом деле? Конечно, не я. Дети поглощены собой, а родители должны быть непоколебимыми. Вот такое правило. Но Мари нарушила его. Два месяца спустя она впервые взяла меня с собой в отпуск в Корнуолл. Мы остановились в автопарке на скале с видом на бескрайнее море, гуляли по прибрежным тропкам, и я тогда ела много мороженого. Мари пила вино на порожке нашего фургона, а я, лежа на траве, расспрашивала ее о детстве во Франции, о том, как я могла бы выучиться на фотографа, когда вырасту, о том, буду ли я когда-нибудь любить мальчиков по-взрослому, если все они незрелые, как мои одноклассники. Ее это рассмешило. Во время того отпуска она много смеялась.

Мне было тринадцать, когда стало очевидно, ее боли — не просто следствие бесконечной работы и постоянного беспокойства. Однажды Элен забрала меня из школы пораньше и отвезла в больницу. Мари упала в обморок на работе, и, прежде чем я смогла ее увидеть, единственная подруга моей мамы усадила меня в комнате для посетителей и сказала, что у Мари рак. Она откладывала поход к врачу и, как многие женщины, которые заботятся о других, полностью пренебрегла своими потребностями. Она не хотела, чтобы я знала, объяснила Элен, но я заслуживала этого. Я уставилась на лампу над головой, и у меня зазвенело в ушах, когда Элен спросила, могу ли я сохранять спокойствие и быть храброй перед своей матерью. В этот момент у меня было чувство, будто что-то отключилось в моем мозгу, будто я внезапно оказалась в режиме ожидания, не в состоянии работать на полную мощность. Позже я узнала, это называется диссоциацией — ваш мозг отключается, чтобы защитить вас от стресса или травмы. Это ужасное чувство, но оно помогало делать всякие… неприятные вещи. Честно говоря, когда повсюду кровь и крики цепляющегося за жизнь человека, отключить мозг — настоящее облегчение.

Мари так и не вернулась домой, а шесть недель спустя моя милая измученная матушка умерла. В тот короткий промежуток времени между ее диагнозом и смертью было решено, что я буду жить с Элен — как будто мне есть куда еще пойти. Мои бабушка и дедушка даже не приехали на похороны. Церемония была скромной, пришли несколько бывших моделей, которые знали ее с начала карьеры, коллеги по работе и родители Джимми — Джон и Софи. Мы подняли за нее тост в местном кафе, куда обычно ходили за горячим шоколадом утром по субботам, когда нам нужно было сбежать от сырости и холода нашей квартиры. И на этом мое детство в значительной степени закончилось.

Я переехала к Элен в Кенсал-Райз, и у меня впервые появилась собственная спальня — небольшое помещение, где раньше хранилась ее одежда и давно заброшенные старые тренажеры. Рыбка переехала со мной, ее вазочка стояла на туалетном столике. Элен никогда в жизни не планировала брать под опеку подростка, но, к ее счастью, она как никто другой хорошо справилась со мной. У нее всегда была еда, и она давала мне деньги на дорогу и одежду. Я не говорила этого вслух, на случай если меня поразит какое-нибудь мстительное божество, но такая жизнь была на уровень выше нашего с мамой существования в той убогой комнатушке. Я перешла в школу поближе к квартире и почти сразу стала независимой. Элен работала в модельном агентстве и уходила на весь день, поэтому я часами гуляла по местному парку после школы, чтобы скоротать время, или пила чай в кафешке — только б не возвращаться в пустую квартиру и думать обо всем, чего я лишилась.

Элен освободила мамину комнату, и хотя там не было ничего особо ценного, она отдала мне любимое кольцо Мари с опалом, которое идеально подходило на мой большой палец. Я постоянно трогала его в течение дня. Еще она дала мне коробку с письмами, документами и фотографиями из юности Мари, включая плакат «Кукай». Я никогда их не открывала. Не считая кольца, я не очень люблю сентиментальные вещицы (конечно, я не смогла сдержаться и сохранила несколько ценных сувениров после убийств, но это вряд ли можно назвать сентиментальностью).

Однажды, роясь под кроватью Элен в поисках выпрямителя для волос, я нашла еще одну коробку, совсем не похожую на первую — та была украшена цветами и сердечками. А вот такие я видела в кабинете завуча — прочные и строгие. На корешке красными чернилами было выведено: «Грейс/Саймон».

Разумеется, я решила заглянуть внутрь. Без колебаний. Я все еще игнорирую чужую частную жизнь — если вы оставите что-то около меня, я посмотрю, проанализирую и запомню. Все мое детство показало: ни на кого нельзя положиться; возможно, от этого и появились проблемы с доверием — мне нужно больше информации. Есть еще вариант: может, я просто хочу залезть к вам голову и получить над вами преимущество. Это не всегда работает. Я начала копаться в дневнике Келли, как только села, но нельзя проникнуть в чьи-то сокровенные мысли, если они полностью лишены оригинальности.

Я села у двери на случай, если Элен вернется домой. Она была свидетельницей недолгих отношений моих родителей, но совсем не говорила об этом, даже когда Мари умерла. Знаю, она чувствовала, что это не поможет, и хотела меня защитить, поэтому я не настаивала. Эта коробка все равно могла рассказать больше. Элен была доброй, но высоким интеллектом и особой проницательностью не отличалась. Один-единственный канал показывал сразу все ее любимые шоу — надеюсь, это хоть что-то проясняет.

Внутри лежала неаккуратная пачка бумаг — разные газетные вырезки, письма и фотографии, все вперемешку. Я начала сортировать их по стопкам, а закончив, стала внимательно рассматривать фото. На некоторых была моя мама с подругами в разных клубах по всему Лондону. Мари и Элен в мини-платьях курят в перерыве между танцами. Незнакомые мне девушки держат бутылки с шампанским и разбрызгивают его повсюду.

Когда на временной линии Мари появился Саймон, девушки с фотографий стали потихоньку исчезать, плавно выходя из кадра. Я нашла его фото в компании других мужчин — все в белых рубашках и дорогих потертых джинсах, с большими золотыми пряжками на ремнях: они обнимают друг друга за плечи, совсем как школьники, но сжимают зубами сигары, держат рюмки и подмигивают камере. Потом были фотографии только моей мамы и Саймона: он кружит ее в танце, ее юбка в горошек не в фокусе из-за движения, но выражение лица четкое. Восторг. Ее взгляд направлен на Саймона, но тот на нее не смотрит — самодовольно улыбается в объектив. Ни на одной фотографии он не смотрит на Мари. Вместо этого он лыбится приятелям с таким же, как у Мари, отчаянным взглядом, кривляется на камеру, закрывает объектив рукой, танцует на столе или водит хороводы вокруг запуганного официанта, пока все аплодируют.

Странно осознавать, что ты ненавидишь своего отца, хотя ни разу его не видела. Конечно, я знала, как он плохо обращался с мамой, но это было еще не все. Всего от нескольких фотографий у меня по коже побежали мурашки. Его загорелое блестящее лицо говорило о тщеславии, с которым я раньше не сталкивалась. Его очевидная потребность привлечь все доступное внимание была жалкой. Он занял место других людей — женщин вытеснили к краю, их показывали только в качестве красивого реквизита для Саймона Артемиса. Его банда друзей выглядела настолько подозрительно, насколько вы можете себе представить, — из тех, кому было бы разумно не высовываться после #MeToo[22]. От всего увиденного мне стало дурно. Этот мужчина, с его ужасно яркой одеждой и явной потребностью демонстрировать свой уровень тестостерона, этот мужчина внес вклад в мое ДНК, мой характер, мое существование. И снова я задалась вопросом: может, у Мари есть какая-то скрытая психологическая травма — как еще объяснить этот выбор. Как она могла совершить такую огромную ошибку?

Мне было тринадцать, когда я впервые увидела эти фотографии. Я мало что знала об отношениях между мужчинами и женщинами, о патриархате, об идее эмоциональной манипуляции или даже о сексуальном влечении. Я видела, как этот отвратительный человек открыто демонстрировал все свои худшие качества перед камерой, пока моя любимая мама смотрела на него. В тот момент я возненавидела и ее.

Запихнув фотографии обратно в коробку, я заметила, как рука сжалась в кулак и мышцы на шее начали слегка гореть — сигнал скорой головной боли. Если я не продолжу, шанса все посмотреть мне может больше и не выпасть. Кто знает, что Элен собралась делать с коробкой?

Затем пошли вырезки из газет, заплесневелые и выцветшие. Заголовки представляли собой смесь деловых и личных новостей. «Саймон Артемис покупает сеть подростковой одежды “Дерзкая девчонка”», «Артемиса раскритиковали за “потогонные” условия», «Саймон и Джанин показали свою миленькую дочурку», «Саймон Артемис получил орден Британской империи? Слухи о присвоении почетного звания для генерального директора Артемис Холдингс». Последнее — вырезка из глянцевого журнала с фотографией Саймона и его жены (которую, как я теперь знала, звали Джанин) с лохматыми собаками на пушистом ковре, а на заднем плане — огромная рождественская елка. На руках Саймон держал их дочь, которую, как я заметила, звали Бриони. На вид ей было около трех лет. Я проверила дату на статье. Мышцы шеи напрягались сильнее. Я была всего на 13 месяцев моложе нее. Моя сестра была совсем маленькой, когда Саймон шлялся по клубам и ухаживал за моей матерью, обещая ей бог знает что. На фотографиях был изображен тот самый дом, на который указала мне мама дождливым хемпстендским днем, и даже в том возрасте я поняла, что выглядел он просто отвратительно. Джанин (я предполагаю, это была она, ведь многие мужчины все еще считают, что поддерживать порядок в доме — это исключительно женская обязанность), очевидно, испытывала непреодолимую страсть к серому и серебристому. Вы когда-нибудь видели серебряную каминную полку? Не металл или краску, настоящее серебро. Привезенное из Вены, как я узнала несколько лет спустя, когда меня совсем ненадолго впустили в их дом на вечеринку для персонала. Джанин играла любезную хозяйку, разговаривала со всеми по паре-тройке минут, будто она была королевой. Я задавала много вопросов о ее, скажем так, уникальном подходе к дизайну интерьера. Вряд ли она была бы такой любезной, если б знала о моих планах на нее и ее самых близких и дорогих людей, однако ее гордость этим ужасным камином была такой явной, что нельзя говорить наверняка.

Вырезки пролили свет на род занятий Саймона. Он владел маркой «Дерзкая девчонка», бюджетной авиакомпанией «Спортус» и примерно 1800 объектами недвижимости по всему Юго-Востоку, состояние которых принесло ему забавное прозвище Нечистый землевладелец. Также в его собственности было несколько отелей и пара яхт — их тоже можно было арендовать, если пятизвездочный отель покажется вам дешевкой. Настоящим олицетворением тщеславия в 1998 году стал виноградник Саймона и Джанин, где они производили вино и продавали его, видимо, только друзьям. На бутылках была этикетка с надписью «Шик Шабли». Вряд ли было еще что-то, способное так много рассказать о человеке.

Последним в коробке был толстый кремовый конверт с двумя листками бумаги. Первым мне попалось письмо от самого Саймона. Это были торопливые каракули, написанные черными чернилами, слова почти разрывали бумагу.

Мари, спасибо за твое письмо. Мне жаль слышать о твоей болезни, но то, что ты предлагаешь, невозможно. Как я уже много раз говорил, решение завести ребенка было только твоим. Ты не имела права даже воображать, что я буду рисковать своей семьей и репутацией ради шестинедельной интрижки. Вместо этого ты решила родить ребенка (и у меня все равно нет доказательств, что он мой), а затем попыталась заманить меня к ней. Ты должна прекратить себя обманывать. Твоя дочь никогда не будет частью моей семьи. У меня есть жена, Мари! У меня есть дочь. Возможно, в следующем году я получу титул пэра. Ты должна перестать пытаться повлиять на мою жизнь. Я приложил чек на 5000 (пять тысяч) фунтов стерлингов, и это более чем щедро, но, учитывая твои проблемы со здоровьем, мне кажется, это правильно. В свою очередь я требую, чтобы ты оборвала все контакты. Саймон.

Другое письмо в конверте было от мамы, оно и спровоцировало эту кошмарную вспышку. Я не хотела читать ее мольбы, видеть уязвимость и печаль в ее почерке. Слишком стыдно было за то, какой слабой она представала в глазах этого человека. Но я-то сильная. Если и прочитаю письмо, это только усилит мою ярость, закалит ее, подобно стали. Я начала читать.

Дорогой Саймон,

Я знаю, ты просил меня не писать, и я старалась уважать твое решение, хотя оно меня расстраивает. Но я должна сказать, что больна. Долго я не проживу, по словам хороших врачей в больнице Уиттингтона (это недалеко от тебя). Я смирилась с этим не потому, что хочу умереть, а потому, что устала. Я устала, и мне плохо вот уже несколько лет, и с тех пор, как у меня появилась Грейс, жизнь была тяжелой и легче не становилась. Но ни на секунду не думай, что я виню Грейс. Она — лучик света. Я так жалею, что ты не видел ее ребенком, совсем малышкой, когда в свои шесть лет она настаивала на том, чтобы ее звали Кристал. Я бы хотела, чтобы ты был рядом, когда она представляла себя лягушкой и всю неделю квакала, или когда выиграла приз за рисунок в школе. Ты столько всего пропустил, но тебе не нужно упускать остальное. Я-то уж точно пропущу. Я буду так скучать по ней. Эти мысли не дают мне заснуть, хотя, честно говоря, монитор и шум в палате не помогают. Саймон, ты должен забрать ее. Ты должен рассказать о ней своей жене — она простит тебя за то, что случилось так много лет назад. Конечно, как мать, она не оставила бы ребенка с одним родителем? У меня недостаточно денег, чтобы обеспечить дочке беззаботную подростковую жизнь, а мои родители никогда не переставали злиться на меня за мой выбор — я не позволю им раздавить ее неокрепший дух. Моя подруга Элен предложила приютить ее, но это совсем не то же самое, что жить с семьей. Я не хочу умолять, но я сделаю это ради нашей дочери. Пожалуйста, поступи правильно, я знаю, ты хороший человек и ты не оставил бы своего ребенка одного в этом мире. Я не вернусь домой, поэтому, пожалуйста, напиши мне в больницу, 4 этаж, отделение Колибри.

Со всей моей любовью и нежностью, Мари

Я закрыла коробку, запихнула ее обратно под кровать и проверила, не выпало ли что-то, что могло бы выдать меня Элен. После этого я, должно быть, сразу вышла из квартиры, потому что оказалась в парке, где села на скамейку и попыталась успокоиться. Я потерла ладони друг о друга и провела рукой по горлу, пытаясь избавиться от внезапно подступившего комка. Я узнала о своем отце больше, чем когда-либо. Узнала, что он был невероятно богат. Узнала о семье, доме и ужасной каминной полке. Он владел бизнесом, о котором я слышала, — «Дерзкая девчонка», мои одноклассницы носили одежду этой марки. Он был общественным деятелем. Мари попросила его о помощи, когда умирала (опозорив этим и меня). А он ее отверг, унизил и добил. Мне хотелось подбежать к его дому, наброситься и ударить этого подонка, выдавить ему глаза и прижать голову к отвратительному мраморному полу. Я медленно вздохнула, пытаясь сосредоточиться на качелях на детской площадке. Но ярость осталась. Теперь она не исчезнет, независимо от того, насколько спокойной я буду выглядеть. При жизни моя мать умело защищала меня от предательства, от черствой и холодной отстраненности этого человека. И я была в безопасности, когда ее тепло было рядом. Но после смерти она не могла служить щитом между мной и этой болью. Я знала, что не имела права пойти к нему домой, позвонить в дверь и потребовать заплатить за то, что он сделал. У бронзовых ворот меня бы сразу развернули. Семейка Артемис явно привыкла возводить стены и избавляться от тех, кто доставлял им неудобства, — должников, поклонников, нищих и нежеланных детей. Я поняла: мне придется подождать, пересидеть и придумать план к тому времени, когда я стану старше и смогу выйти на Саймона. Эта мысль успокаивала меня. У меня было пять лет до совершеннолетия. Пять лет, чтобы изобрести способ заставить Артемисов страдать. Я все еще ясно помню этот момент, и с тех пор часто думала об этом с улыбкой. Даже в тринадцать (хотя тогда я была слишком милой, чтобы позволить себе думать о чем-то жестоком) я утешала себя тем, что вырасту и заставлю их узнать, по-настоящему узнать, какую боль нам пришлось перенести.

Глава пятая

Мне не очень хотелось убивать Эндрю Артемиса. Конечно, так нужно было сделать. Я знала это и не колебалась, но не была готова к тому, что один из них будет таким, ну скажем так, симпатягой. Исследование, проведенное мной, было тщательным, дотошным, возможно, даже граничившим с одержимостью. И из него стало ясно, насколько эта семья морально прогнила. Это помогало мне сосредоточиться на текущей задаче, зная, что я не отнимаю у мира ничего ценного. У себя в голове я даже начала считать свое сугубо личное стремление общественным благом. Семья Артемис была воплощением ядовитого капитализма, черной дырой морали, тотемом жадности. Боже, я была так молода.

Легкость, с которой я прикончила Джереми и Кэтлин, придала мне смелости. На самом деле это просто удача — один резкий поворот колеса, и они со свистом скатились с обрыва, а на машине Амира не осталось даже царапины, чтобы вызвать подозрения. Столько всего могло пойти не так, — задумываясь об этом, каждый раз вздрагиваю. И если б что-то пошло иначе, я бы могла потерять самообладание, поменять свои планы или, что еще хуже, попасться. Но меня не поймали. В тот вечер звезды сошлись. Честно говоря, то, как быстро мои бабушка и дедушка покинули этот мир, было очень любезно с их стороны и означало, что я могу продолжить. Можно поблагодарить их хотя бы за что-то.

Эндрю был сыном брата Саймона Ли, и информацию на него собирать было сложно. Он не присутствовал ни на одной из гротескных семейных вечеринок с официантками в костюмах павлинов (спасибо колонкам сплетен за этот лакомый кусочек) и аккуратными дорожками кокаина на серебряных блюдах, которые носили карлики в цилиндрах. Он не был на семейной яхте этим летом, обмазанный маслом и лежащий на палубе с Бриони и ее тощими друзьями с бронзовым загаром. У него даже не было простенькой работенки в главном офисе Артемисов, высоком здании на Грейт-Портленд-стрит. Идеально серый «Бентли» простаивал снаружи, когда Саймон был там, — своеобразный флаг, сообщающий о присутствии королевы[23]. Даже Тина, об Артемисах — я неохотно с ней подружилась, когда работала там (еще дойду до этого), — не смогла мне сильно помочь. Я спросила, почему его не упоминали в статье о ежегодном благотворительном бале Артемисов, а она неопределенно ответила: «Он мог пойти своим путем». Нельзя было слишком сильно давить на нее в этих вопросах. Я не стала настаивать, чтобы не привлекать никакого внимания. Мой двоюродный брат явно ее не интересовал.

Эндрю не появился на похоронах своих бабушки и дедушки (такое заманчивое событие, особенно если наблюдать с разумного расстояния), и стало понятно — что-то не так. Я не сдавалась. Когда не смогла его найти в «Фейсбуке»[24], я настроила Гугл-оповещения[25] о своем юном кузене и терпеливо ждала. В итоге удалось найти упоминание о нем в онлайн-газете, в статье о старикашке, наблюдающем за болотными лягушками где-то в районе топей Восточного Лондона. Я узнала все о топях и поняла: Эндрю отдалился от семьи Артемис еще больше, чем я. Это о чем-то говорило, особенно если принять во внимание, что мое существование не признавалось с самого рождения.

Эндрю не пытался сровнять с землей болота и построить фабрику, чтобы малолетние работники шили там легковоспламеняющуюся одежду из полиэстера, и он не думал сдирать шкуру с болотных лягушек на дизайнерские сумки, — его семейство наверняка бы в это вписалось, если б была прибыль. Нет, он был волонтером, помогал наблюдать за брачным поведением жаб, следить, что этим отвратительным существам есть где жить и размножаться. Бесплатно. Думаю, если б я не столкнула его бабушку и дедушку с той пыльной дороги в Марбелье, они покончили бы с собой, услышав, что их внук делает со своей жизнью.

Работа в компании Артемисов никак бы мне не помогла сблизиться с Эндрю. Это, наоборот, играло против меня. Из случайных вопросов, которые я задавала во время работы в главном офисе (их было удручающе мало, учитывая мою низкую должность), казалось, мой двоюродный брат несколько лет назад отрезал себя от семьи и из года в год почти не разговаривал со своими родителями. Действительно иронично, прямо как у Аланис Мориссетт[26] (кто вообще понимает, что такое ирония?), что я так долго пыталась пробраться во внутренний круг Артемисов, а мой кузен так решительно вырвался из него.

Но несмотря на намерения Эндрю жить другой жизнью, он был одним из них. Родня встретила бы его с распростертыми объятиями, если б ему наскучило помогать отвратительным лягушкам и облагораживать Восточный Лондон. Давайте будем реалистами — такая вероятность есть. И, что крайне важно, он все еще был возможным наследником в случае смерти остальных членов семьи (особенно если их кто-нибудь поторопит). Поэтому я сделала все необходимое: исследовала лягушек, купила безобразную ветровку и записалась на волонтерскую программу в проекте «Болото Уолтемстоу».

Как-то воскресным вечером я смотрела один из тех «основанных на реальных событиях» фильмов на Пятом канале. Речь шла об амбициозной городской женщине, которая бросила все ради простой жизни в горах с козами. Она отказалась от своих дизайнерских сумок и (явно мужской взгляд режиссера сыграл здесь решающую роль) от своей скучной жизни. Она видела чистоту в земле, в природе, в возвращении в деревню. Она была как с обложки глянцевого журнала, одетая в безупречный комбинезон; светило солнце — и на мгновение я была соблазнена (прежде чем вспомнила о своих насущных целях по уничтожению семьи). Моя шаткая позиция заключалась в том, что проект «Болото Уолтемстоу» даже отдаленно никогда не будет напоминать нечто похожее. Никто не уходит с этого клочка земли, вдохновленный историей. Никто не усвоит урок «Любовь к себе — самая важная любовь в жизни» в сетке для волос и резиновых перчатках, которые препятствуют загрязнению неприкосновенной среды обитания лягушек.

Посвящение в волонтеры состоялось в дождливый майский день. Я ехала на поезде из Кингс-Кросс, в очках без диоптрий, удобной обуви, куртке и панамке. Я чувствовала себя совершенно невидимой. Это приводило в замешательство и в то же время интриговало. Никто не взглянул на меня, ни один мужчина не обернулся в мою сторону. Я даже захватила с собой ланчбокс — всегда думала, это тревожный звоночек для человека старше восьми лет. Согласно Гугл-картам, топи были далеко от знакомой кофейни, а я не собиралась рисковать и есть что-то бывшее в непосредственной близости от диких животных.

Центр для посетителей был мрачным местом. Этого описания уже достаточно — не представляйте себе ярко освещенный комплекс с дружелюбными вывесками или работающим туалетом. Это была хижина с крышей из гофрированного металла, а внутри висели детские плакаты с каракулями сорняков и случайных абстрактных птиц. Роджер, руководитель проекта, был там, чтобы поприветствовать только нас двоих. Я была слегка шокирована тем, что кто-то еще добровольно пришел работать на болоте, не замышляя убийство. Но вот один такой нашелся. Люси, как она представилась, — тридцатилетняя айтишница, но она всегда стремилась проводить больше времени на природе. Она выглядела как человек с дефицитом витамина D: бледное и осунувшееся лицо. Я изо всех сил старалась держать себя в руках, видя, как загораются глаза Роджера, когда он с энтузиазмом кивает в знак согласия с каждым ее словом.

— Ты пришла по адресу, Люси! — сказал он. — Возможно, мы не объект всемирного наследия ЮНЕСКО, но я всегда говорю, что эти болота — восьмое чудо света!

Он рассмеялся, и его глаза скрылись под морщинистой кожей. Я представила, как Роджер произносит эту фразу по меньшей мере раз в день, и лениво подумала, есть ли у него жена, которая бы очень хотела попросить меня и от него избавиться.

Моя ветровка была идеальной. Люси носила похожую, а Роджер, казалось, был на шаг впереди, — в водонепроницаемом комбинезоне. Вынесли термос с чаем. Роджер прислонился к стойке регистрации и объяснил, в чем будут заключаться наши обязанности. Несмотря на многочисленные обещания, что мы погрузимся в потрясающий мир охраны природы, наша зона ответственности — прополка. По словам Роджера, это очень важно для поддержания хрупкого экологического баланса участка. Со стойки регистрации нас повели на экскурсию по болотам, которая заняла у нас всего двадцать пять минут. Возможно, «болото», в единственном числе, было более уместно.

Это была печальная история с проблеском подлинной красоты. Одинокая цапля стояла неподалеку, мухи жужжали вокруг камышей, но помимо этого, никаких звуков дикой природы не доносилось. Толп посетителей тоже не наблюдалось. В какой-то момент Роджер пробормотал что-то о местном развлекательном центре и плохой организации финансирования, и его лицо помрачнело. Представьте, развлекательный центр — ваш заклятый враг.

Люси, казалось, искренне заинтересовалась вводной частью, задавая уточняющие вопросы о сетке и компостировании. Я молчала, кивая в такт, и все время высматривала Эндрю. Судя по нескольким фотографиям времен его молодости, он был высоким, стройным парнем с волосами песочного цвета и пугающе ровными зубами. В меру симпатичный, чтобы второй раз взглянуть на него в баре, для Лондона даже привлекательный. Но, кроме Роджера и пожилой женщины, которая собирала травы и чем-то напоминала мне героиню «Леди в фургоне» Алана Беннетта, вокруг никого не было.

Удивительно, но Роджер не дал нам сделать ничего по-настоящему полезного в тот день, сказал, работа очень деликатная, и настоял на том, чтобы мы провели час в хижине, изучая требования охраны труда и техники безопасности. В основном там были многочисленные предупреждения о прудах, — как по мне, несколько жалких лужиц, но Роджер строго отметил, они намного глубже, чем кажется, и их реальный размер скрыт тростником. Мы должны быть очень осторожны, работая рядом с ними, так как один неверный шаг может привести к неприятностям. Даже Люси не особо поверила.

Когда вводная часть закончилась, Роджер благоговейно помолчал, глядя в небо, как будто спрашивая разрешения, прежде чем заговорить.

— А теперь… я уверен, вы ждали этого момента, — усмехнулся он. — ЛЯГУШКИ. В этой стране есть только два местных вида лягушек — обыкновенная и прудовая. Встречаются на мелководье и в садах. Но у нас здесь есть более редкий экземпляр. О да, у нас есть БОЛОТНАЯ ЛЯГУШКА, — он дождался удивленного возгласа, который Люси должным образом выразила, и продолжил: — Болотные лягушки — интересные ребята. Парень по имени Эдвард Перси Смит привез двенадцать таких из Венгрии в 1935 году. Они покинули пределы его сада и размножились. Хитрые негодники, — кивнул он, как будто у лягушек был какой-то план колонизации Британских островов.

Нас отвели на берег главного пруда и велели вести себя тихо. Роджер, должно быть, весил по меньшей мере двести фунтов[27] и все же двигался с ловкостью опытного взломщика.

— Главное, их не пугать, — одними губами произнес мужчина, осматриваясь вокруг.

Пока мы стояли там, я задавалась вопросом, действительно ли это был лучший подход к поиску Эндрю. Я представила себе выходные, проведенные с Роджером в молчаливом ожидании этих существ, грязь, просачивающуюся в ботинки, дождь, леденящий кости, и почувствовала себя поверженной. Но у меня не было другого выбора. Эндрю был следующим человеком в моем списке, а я не люблю отклоняться от плана, это выводит все из строя.

Примерно через пятнадцать минут неловкого молчания, пока Роджер рыскал вокруг, а Люси стояла неподвижно, разве что дрожа от предвкушения, я уловила движение. Старик махнул нам рукой и подозвал к себе. Мы на цыпочках пробрались сквозь камыши, стараясь разглядеть обещанную тварь. Судя по описанию, я примерно представляла, что мы увидим какое-то гигантское разноцветное радостно прыгающее существо с блестящей кожей. Вместо этого мы еле разглядели внизу маленькое грязно-зеленое пятнышко, его единственное украшение — несколько светло-зеленых линий на спине. Это была, пожалуй, самая переоцененная вещь на свете, — а ведь я смотрела фильм «Жизнь прекрасна», мама Джимми, Софи, заставила.

Лягушка убежала (лягушки вообще могут бегать?) в камыши, как только мы приблизились, и Роджер посмотрел на нас с глубоким разочарованием, словно мы пытались пронзить существо стрелами.

— Ну что ж, вы пока не освоили, как это делать. На следующей неделе вы, возможно, увидите спаривание! Сейчас сезон.

Решив никогда не учиться повадкам простой на вид лягушки, я последовала за Роджером и Люси обратно в центр, чтобы собрать свои вещи. Когда мы уходили, я заметила доску объявлений с фотографиями сотрудников и волонтеров и заметками, напечатанными шрифтом Comic Sans, объясняющими, кто есть кто. Я направилась прямиком туда и нашла его. Это заняло у меня минуту. Глаза искали того аккуратного принца с фотографий, но здесь у него был конский хвост и… серьга из ракушки. Даже на Камден-маркет больше не продают этот мусор для хиппи. Что же такого страшного стряслось с Эндрю, что он сделал такой жизненный выбор? И усилил свое решение туннелем во втором ухе. Деревянное ожерелье наводило на мысль, что Эндрю точно брал год «отдыха» от университета и потратил его впустую.

Я смотрела на фотографию дольше, чем стоило, а потом попыталась невзначай спросить Роджера о его коллегах.

— А вот и Линда, которую ты видела за прополкой, — он понизил голос, — она так одинока, бедняжка, заботится о своем муже с деменцией.

Я задумалась, приятнее ли пропалывать область обитания лягушек, и решила — да. Скорее это, чем помогать мужчине, который тебе нравился, сходить в туалет.

— Еще есть Филлис. Мы зовем ее Фил. Боевая, но хорошо ладит с посетителями школы. А вот это юный Эндрю. Занимается исследованиями дикой природы и разбирается в вопросах ее охраны. Нам повезло, что он с нами — парень получил степень по экологии в Брайтоне и грант на идентификацию новых видов в Австралии в следующем году. У них там уже двести сорок известных типов.

— Он где-то здесь? — небрежно спросила я.

— Не сегодня, он на семинаре по грибкам у всей популяции. — Должно быть, я выглядела встревоженной, потому что Роджер быстро добавил и расхохотался: — То есть у популяции ЛЯГУШЕК!

Закончив с испытательным днем, я собрала свои вещи, выразила надежду встретиться еще раз и сказала, что мне нужно спешить. Я беспокоилась, что Люси захочет пойти со мной, и боялась самой мысли о сорока пяти минутах в поезде за обсуждением событий дня с кем-то, кто так низко поставил планку для нового хобби. Но, как ни странно, она задержалась, и Роджер был в восторге, предложил ей еще одну чашку чая и спросил, что она знает о тритонах. Я понадеялась, тот не собирается начинать флиртовать с этой фразы.

Вот как это было. Каждую субботу я отправлялась служить Роджеру в его крошечное скучное королевство. Каждую субботу я вырывала сорняки, убирала дорожки и старалась не обижаться на то, что Люси близко общалась с Роджером, ухаживая за лягушками, в то время как я занималась физическим трудом. Их головы были близко друг к другу, я слышала отрывистые слова и смех, когда он показывал ей, как ловить и помечать лягушек, — зачем, я не узнаю никогда. С тех пор я узнала: болотная лягушка никоим образом не является особенной, находящейся под угрозой исчезновения или ценной. Не было никаких земноводных, которые нуждались бы в нежной заботе Роджера. Эти дворняги болотного мира чувствовали бы себя просто прекрасно и без пристального надзора пятидесятилетнего мужчины, одетого в несуразные аляповатые футболки.

Единственное, что мешало мне намеренно вышибить мозги некоторым из этих животных и навсегда покинуть центр, был Эндрю. В свою первую полноценную смену я сразу же заметила его, он расчищал тропинку к прудам, подпевая песне (что он слушал, я не поняла — на нем были большие наушники со звукоизоляцией, но скорее всего, это был регги). Я ждала неизбежного знакомства, и, конечно же, во время перерыва Роджер его представил. Пока мы здоровались, а Люси бубнила о том, как интересна эта работа, я разглядывала его. Длинные волосы, почти до плеч, были неухоженными и растрепанными. Одет Эндрю был в брюки цвета хаки и древний серый жилет, а ногти были испачканы в земле и грязи. Но выглядел он подтянутым: широкие плечи и мускулы, явно от физического труда, а не от тренировок в модном тренажерном зале. Если б он привел себя в порядок, легко бы вписался в семью Артемис. Хоть его лицо и светилось добротой, в глазах сверкали серые искорки, как у моего отца. Когда он повернулся, я увидела, что в профиль он очень похож на Джереми. Был ли Эндрю так же высокомерен? Трудно сказать.

Я поведала ему ту же расплывчатую историю, что и Роджеру с Люси. Я была Ларой, агентом по недвижимости в Северном Лондоне, только что прекратила длительные отношения со своим бойфрендом, хотела бросить себе очередной вызов, и меня очаровала охрана и восстановление окружающей среды со времен университета. Я намеренно назвала себя именем его матери, чтобы посмотреть, не нервирует ли это его, но он и глазом не моргнул. Вместо этого Эндрю нетерпеливо кивнул и сказал, что тоже заинтересовался этой темой во время учебы. Хорошее начало.

В тот первый день Эндрю был занят ремонтом покосившегося забора, странная пара Люси и Роджер занималась лягушками, а я убиралась в центре для посетителей. Просто хочу отметить, что до сих пор не видела ни одного посетителя, но Роджер воодушевленно ждал школьную экскурсию в понедельник.

— Как раз то, что нужно нашей молодежи — на свежем воздухе, никакой нудятины в центре досуга.

Я наблюдала, как Эндрю работал, поглощенный своим делом, без особых усилий ремонтируя забор. Если б он не был так похож на своего дедушку, я бы убедила себя, что выбрала не того человека. Он был беззаботным, простым, трудолюбивым. Спорим, никто в семье Артемис не занимался физическим трудом примерно с 1963 года, если только вы не считаете, что идти по головам ради получения желаемого — тяжелая работа.

Мне нужно было найти повод заговорить с ним, и, поскольку я не собиралась спрашивать совета, как правильно убираться на крошечной кухне, пришлось подождать, пока все прервутся на обед, и пойти со своими бутербродами к нему — он грелся под лучами весеннего солнца, закрыв глаза.

— Так приятно работать на улице, — решилась я. — Я так устала от офиса, где гонишься за прибылью и нагло водишь за нос клиентов.

Ладно, это было слишком очевидно, но сработало как надо. Часто люди просто хотят, чтобы вы были зеркалом их собственного мнения. Особенно это действует на мужчин, и хотя Эндрю представлял себя просветленным борцом за природу, он все равно был уязвим.

— Боже, это так ВЕРНО сказано, — он поворнулся ко мне с улыбкой. — Это место — мой храм. Мне невыносимо то, что нас, как сообщество, заманивают в корпорации какие-то толстосумы, и все ради еще большего обогащения за счет нашего труда.

Неплохо, значит, все будет проще, чем я думала. После пятнадцати минут беседы о капитализме и пороках империи я упомянула о «моей» семье, Латимерах. Конечно, без настоящих имен и объяснений, что Софи и Джон не были моими родителями. Просто в общих чертах поведала о либеральной семье, которая выступала против изменения климата и голосовала за лейбористов, это должно было подтолкнуть его рассказать о своих родственниках.

— Я полагаю, у тебя похожая семья? — я угостилась из его вазочки с оливками. Он слегка поерзал и почесал шею мизинцем.

— Вообще-то нет. Я сам во всем этом разобрался. Мои родители уделяли не слишком много внимания моему идеологическому воспитанию. Были заняты развлечениями и деньгами — ну, вернее сказать, покупками. Я учился в лучшей частной школе, у меня были прекрасные няни, хороший дом, думаю, какое-то время я плыл по течению — стажировался в фонде благосостояния в 16 лет, наслаждался всеми привилегиями, что были у моей семьи. Но университет изменил меня, впервые заставил увидеть истинное неравенство. Люди думают, в Брайтоне одни богачи, понимаешь? Но там учатся и совсем не обеспеченные люди, студенты… ну, они все были так увлечены и связаны с реальным миром, понимаешь? Мне стало стыдно за себя, понимаешь?

Я великодушно предположила, что его постоянное «понимаешь» было чем-то вроде нервного тика, и попыталась копнуть глубже.

— Молодец, — я сжала его руку. — Требуется мужество, чтобы по-настоящему открыть свои глаза.

Ну, не совсем так, если есть многомиллионный трастовый фонд, на который можно опереться, когда надоест жить как простые люди, но он, казалось, оценил это, рассеянно потирая место, которого я только что коснулась.

С этого момента я втянулась. Потребовалось еще пару недель повыдергивать сорняки, чтобы предложить выпить после работы, и Эндрю с радостью согласился. К сожалению, Люси тоже. И, что еще хуже, Роджер. Мы оказались в унылом пабе недалеко от центра, и это, думаю, было бы неплохо, если б в недавнем прошлом его не окружала кольцевая развязка (и, давайте будем честными, если б клиентура была совершенно другой, а винная карта предлагала бы что-то кроме теплого шардоне из Австралии). Разговор шел в основном об этих проклятых лягушках, и Эндрю очень хотел рассказать нам о своей частной коллекции.

Роджер закатил глаза.

— Этот парень считает, здешние недостаточно интересны, да, приятель? Всегда ищет что-то более… экзотическое, — он сказал это так, как будто иностранная лягушка была опасна и отвлекала Эндрю от достойных трудолюбивых типов, обитающих на болотах.

Роджер определенно проголосовал за выход из ЕС. Я изобразила интерес, призывая кузена рассказать больше, в то время как Роджер повернулся к Люси и попытался начать с ней разговор на тему верхнего слоя почвы. Эндрю понизил голос и слегка наклонил голову в мою сторону.

— Центр — прекрасное место, и у Роджера добрые намерения. Но он прав, меня интересуют более «экзотические» виды. Это может звучать безумно… — он замолчал, тогда я с интересом посмотрела на него, — но я изучал, как лягушки справляются с депрессией. Вы слышали о камбо?

Нет, Эндрю, конечно, я ни хрена не слышала. Нормальные люди не думают о лягушках и депрессии. Нормальные люди не проводят свои дни в грязных болотах у двухполосной дороги, ожидая посетителей, которые никогда не придут. С другой стороны, нормальные люди не пытаются уничтожить всю свою семью, так что мне действительно следует научиться меньше осуждать и больше слушать. Я широко раскрыла глаза.

— Это секреция одного из видов лягушек, и существует множество исследований о том, как она помогает вылечить депрессию и зависимость. Мы все так полагаемся на западную медицину, навязанную нам крупными фармацевтическими компаниями, но становится все более очевидным, что природа предлагает нам лучшие способы решения проблем. Камбо… — он сделал паузу, — сотворило чудеса со столькими людьми.

Эндрю взглянул на Роджера, чтобы убедиться, что тот не слушает, и снова повернулся ко мне:

— Вот почему у меня дома есть эти лягушки. Я пытаюсь усовершенствовать дозировку. Немного переборщишь, и тебя тут же вырвет. Это сложный процесс. И я выращиваю их, чтобы увеличить свои запасы и помочь людям.

Мне уже не нужно было притворяться заинтересованной. Какой странный путь выбрал Эндрю, накачав себя лягушачьим соком. Наверняка существует хороший психотерапевт с Харли-стрит, который мог бы справиться с его проблемами менее безумным способом? С другой стороны, богатые детки всегда пытались проложить свой собственный путь, лишенные острых ощущений и воспитанные в тепличных условиях, в которых усердие кажется бесполезным. Некоторые становятся промоутерами в клубах. Кто-то — художником с пристрастием к травке. Чем тогда плох торговец лягушками?

Я засыпала его вопросами и сказала, что считаю его отважным. Мне не стыдно, что я поведала о своей борьбе с депрессией и показала себя уязвимой. Не имело значения, ведь все это было ерундой и, несмотря на вескую причину испытывать глубокую скорбь, мне посчастливилось ее избежать. Мужчинам нравится, когда женщины уязвимы. Им нравится ощущать, что нам нужна помощь, как бы уверенно мы ни выглядели.

К тому времени, как мы вышли из паба, я почувствовала — он уже на крючке. И все же мои плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки по дороге на станцию. Он был хорошим человеком, хоть и бестолковым. У меня не было жжения в горле, когда я думала о нем, хотя оно появлялось раньше, если я представляла его похожим на моего отца или деда. И этот постоянно подогреваемый гнев, от которого мои уши будто пылали, — вот что помогло легко убить Джереми и Кэтлин. Вот что сделало это забавным. Я не испытывала этого едкого ощущения вот уже несколько недель. Как наслаждаться новым приключением, если невозможно разозлить себя?

К следующей смене мы обменялись номерами (один из рисков с одноразовым телефоном — никогда не знаешь свой собственный номер наизусть) и в течение недели переписывались друг с другом, делясь ссылками на разные исследовательские работы. Я не читала ничего, но было легко отреагировать правильно, быстро просмотрев заключение. Боже, благослови этих бесполезных ученых, которые годами занимаются отупляющими никому не интересными исследованиями, но любезно оставляют небольшую сноску, суммирующую все за пару минут. Переписка выглядела как флирт, но скорее всего, Эндрю просто нравились люди, проявляющие интерес к его специфическому хобби с земноводными и галлюциногенами. Иначе все, что я воспринимала как простенькое поймай-убей, превратилось бы в кошмар.

Прошло четыре недели, и мы стали хорошими друзьями. Я знала, где он жил (в Тоттенхэме, в общежитии с четырьмя другими парнями, все доктора наук), какой у него был любимый роман (что-то Уильяма Бойда, но я забыла), и что он был строгим веганом. Мы начали ходить в унылый паб после работы по субботам, где сильно напивались, и я шутила о Роджере, пока Эндрю меня не останавливал. К этому времени я уже точно знала, как убью его. Как и в случае с бабушкой и дедушкой, план не был конкретным и мог сорваться, но после первой удачи я была уверена в себе, а Эндрю мне полностью доверял. Как-то в субботу я решила вернуться в центр и взять с собой бутылку вина. Стояла тихая ночь, и на небе сияли звезды, что было редкостью в этом окутанном смогом городе. Эндрю согласился выпить, но немножко волновался.

— Роджер сошел бы с ума, — засмеялся он, — но думаю, ничего плохого не случится.

Не такой уж и нарушитель мой кузен, несмотря на его столь хваленые радикальные убеждения. Хоть на это как-то повлияли четырнадцать лет обучения в частной школе. Родители не раскошеливаются на двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в надежде, что их ребенок умышленно нарушает негласные правила британского общества.

Охрана в болотном центре была… никакой. Не было ни видеонаблюдения (что бы вы украли? Несколько рыбешек?), ни колючей проволоки. Эндрю просто воспользовался своим ключом, и мы вошли. Спустились к главному пруду и сели на небольшой участок настила, который установил Роджер, чтобы ему было легче наблюдать за лягушками. Я открыла бутылку вина и отпила из нее. Когда мы передавали ее друг другу, я подняла тему, волновавшую меня уже давно.

— Можно я попробую то лекарство из лягушек, Эндрю? Ты так много говорил о нем, и все это звучит как приключение, которое бы я не позволила себе пропустить.

Наступила тишина, и я услышала, как он быстро вздохнул.

— Не думаю, Лара. Я не эксперт и все еще пытаюсь усовершенствовать дозировку. На прошлой неделе я принял слишком много и отключился на пятнадцать минут. Она примерная — не хочу использовать тебя в качестве подопытного кролика.

— Понимаю, — кивнула я. — Ни в коем случае не хочу на тебя давить. Просто подумала, это немного поможет мне справиться с паническими атаками… — я замолчала, надеясь извлечь выгоду из его врожденной британской неловкости. Он снова вздохнул.

— Не знал, что у тебя бывают приступы паники. У меня тоже случаются, еще с детства. Я часто говорил маме, что не могу дышать, но не мог это нормально объяснить. Недавно они вернулись и стали сильнее, — он посмотрел на меня с пониманием и неуклюже потер мой большой палец.

— Что случилось? — спросила я, глядя на него с подходящим градусом беспокойства: мужчинам нравится, когда на них пристально смотрят, это демонстрирует вашу увлеченность их словами.

— Мои бабушка и дедушка попали в аварию… — Эндрю закрыл глаза и отпустил мою руку.

Я не стала его удерживать, вместо этого снова взяла вино и окунула пальцы в пруд.

— А насколько тут глубоко? Роджер ведет себя так, будто здесь может прятаться Лох-Несское чудовище.

Эндрю рассмеялся и откинул волосы с лица, отчего отвратительная серьга с ракушкой звякнула. Напряжение рассеялось.

— Это место — вся его жизнь. Ему просто нравится воображать, что все здесь больше и страшнее, чем на самом деле. Пруды не очень глубокие, хотя этот я переходил вброд и удивился, что в середине уровень воды доходит примерно до талии. Ты же не хочешь, чтобы Роджер тебя поймал? Подумай о лягушках, Лара, — сказал он притворно возмущенным тоном.

Мы допили бутылку, и я решила вызвать такси. Эндрю помог мне подняться — я была пьянее, чем думала, — и мы, спотыкаясь, вернулись к главным воротам, хихикая и шикая друг на друга. Я предложила подвезти его домой, но он сказал, что хочет подышать свежим воздухом, и я прыгнула в «Тойоту Приус». Водитель слушал странное попурри из акустических мелодий. За несколько минут до того, как мы подъехали к моей квартире, я почувствовала вибрацию мобильного. Неуклюже разблокировала телефон и посмотрела на эсэмэску.

Ок, давай сделаем это. В следующую субботу, после работы. Принеси вино — я думаю, розовое будет кстати. Но это СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Никто не должен знать.

Несмотря на ужасную кавер-версию All That Jazz, которая звучала в машине, я смогла улыбнуться. Попался.

* * *

Следующая неделя была тяжелой. Я не могла спать, работать, делать что угодно, кроме как думать о субботе. Помню, когда мне было семнадцать, нас с Джимми пригласили на вечеринку по случаю дня рождения одноклассника в ночном клубе в Финсбери-Парке. Элитно! Мы потратили кучу времени на подделку удостоверений и выбор нарядов. Придумали красноречивую ложь для Софи и отрепетировали все до мельчайших деталей, чтобы нас не застукали, как это бывает с тупыми подростками. Вся ответственность была на мне, Джим прокололся бы в одно мгновение. Выражение лица выдает его постоянно. К понедельнику мы были так взвинчены от предвкушения, что я не могла заснуть. У меня внутри все трепетало, адреналин разливался по телу, и я вертелась с одного бока на другой, переживая о том, сработает ли наш план — доберемся ли мы до клуба и проведем ли ночь так, как задумали. Это было убого. Мы смогли это провернуть, все прошло как по маслу, но вечеринка была огромным разочарованием, и мы застряли под ледяным ливнем в ожидании автобуса в час ночи. Джимми силился сдержать тошноту, а я старалась отдалиться на случай, если у него не получится. И из-за этого никчемного события я так переживала? Сейчас похожее чувство, за исключением того, что ставки намного выше и я больше не езжу на ночных автобусах.

Подготовка к субботе заключалась не столько в том, какое платье надеть, сколько в покупке бутылки вина с закручивающейся крышкой и пары резиновых перчаток. В понедельник у меня было и то и другое. Следующие пять дней у меня дрожали ноги и путались мысли, в которых то и дело появлялся улыбающийся Эндрю. Честно говоря, не помню, чтобы Патрика Бейтмана[28] изводило чувство вины за аморальные поступки. Осуществить этот план с поистине холодной головой оказалось гораздо труднее, чем я думала.

Тем не менее наступила суббота, и вместо того, чтобы сесть на поезд до центра, как обычно, иду всю дорогу пешком, надеясь успокоить себя ритмом своего шага. И это правда работает: в центр прихожу с улыбкой и готовностью красить дверь общего туалета, как велел Роджер. Эндрю опаздывает, и через тридцать напряженных минут я начинаю беспокоиться, что он не появится вовсе. Но все же он приходит — волосы стянуты повязкой из старой футболки, на нем пара лоскутных шорт, которые слишком похожи на пижамные штаны. У его отца был счет у портного на Джермин-стрит, думаю, морщась. Какая беспечная растрата. Машу ему рукой, но не прекращаю красить дверь. Не нужно быть слишком нетерпеливой, особенно если он чувствует себя неловко из-за предстоящего события. День становится все жарче. Роджер, Люси и пожилая леди, которая спасается от своего дряхлого полуживого мужа, сидят в столь же дряхлых шезлонгах рядом с туристическим центром и пишут названия растений на палочках, которые нужно воткнуть в землю, — будто растения что-то значат для Национального фонда. Слава богу, есть солнце. Дождь наверняка загнал бы нас внутрь, и задуманный мной план рухнул бы.

Вряд ли я когда-либо работала так усердно, как сегодня. Два слоя водостойкой краски и полная очистка внутренних стен в придачу. Оказывается, ничто так не повышает производительность, как запланированное убийство. В пять часов вечера Роджер заваривает чай, мы все складываем инструменты и идем на веранду. На самом деле это приятно. Как будто я часть чего-то. Чего-то обыденного и совершенно бессмысленного, но это не кажется пустяком, если ты никогда не испытывал ничего подобного.

Бывало, в некоторых ситуациях я задумывалась, не посылает ли мне Бог знаки, чтобы я сошла с этого пути и начала нормальную жизнь. Но каждый раз я вспоминала, что не верю в Бога. А даже если он есть… то сам обрек меня на такое существование.

Мы отправляемся в паб в шесть вечера, Роджер и Люси следуют за нами по пятам. Люси действительно изменилась за то время, что мы были в центре. Образ слегка нервного кролика испарился. Сегодня на ней бандана и комбинезон, лицо загорело от работы на свежем воздухе. Может, Роджер для нее просто наставник? Я так и не поняла. Учитывая альтернативный вариант, горячо надеюсь на это.

В пабе довольно тихо, занято всего несколько столиков. Одинокий молодой человек, потягивающий пинту наедине с книгой, выглядит немного неуместно — это совсем не то заведение, где нужно искать уединения. Мы с Эндрю осушаем бутылку отвратительного белого, в то время как Люси и Роджер потягивают шампанское. Разговоры натянутые. Наша компания выглядит неестественно, особенно сейчас, когда мы считаем секунды, как парочка, которой не терпится свалить и оказаться в постели. Заказываю еще одну бутылку и говорю, что мне нужно выпить для храбрости перед предстоящим свиданием. Роджера это забавляет, он просит «заставить парня платить» и дает советы, как завязать разговор. Один из них, я не обманываю, состоит в том, чтобы спросить, какая настольная игра, по его мнению, лучшая.

— Моя любимая… и очень противоречивая… «Монополия!» — никто не спрашивает, почему она противоречивая, и его разочарованный взгляд — сам по себе награда.

Эндрю начинает постукивать ногами, и я беспокоюсь, как бы он не отступил, если мы задержимся здесь надолго. Поэтому решаю взять быка за рога. Допив бокал, встаю и лучезарно улыбаюсь.

— Что ж, пожелайте мне удачи. Мне нужно быть в Энджеле в половине девятого, будем надеяться, он того стоит. — Я перекидываю сумку через плечо и радостно хлопаю Эндрю по спине. Роджер поднимает свой бокал за меня, Люси нерешительно машет рукой. Выйдя из паба, сворачиваю с главной дороги и возвращаюсь в центр. Решаю не писать Эндрю, позволяя ему взять бразды правления в свои руки. Вместо этого сижу на обочине и пью вино из фляжки, которую захватила с собой.

У меня нет привычки пить из емкостей, которые так откровенно взывают о помощи, но мое вино должно быть отдельно. То, что у меня припасено для Эндрю, смешано с водкой, а мне нужно сохранить ясность ума. Теперь вы понимаете, почему мне нужна бутылка с завинчивающейся крышкой, — чтобы не возиться с пробкой. Треть содержимого я вылила в свою фляжку, а остальное разбавила лучшей водкой, которую смогла найти. Не то чтобы у него завтра будет похмелье, мне просто захотелось его уважить и не подсовывать водку уровня моющего средства. Прощальная трапеза, и все на этом. Хотя, по-видимому, в Америке больше не дают такого права. Один парень заказал еды на сотни фунтов, а потом отказался есть. Охранники были так взбешены этим проявлением независимости, что теперь никто не сможет получить последнего удовольствия. Сокамерники проклянут его, но я восхищаюсь решимостью этого человека разозлить всех до единого.

Выпив примерно половину, вижу шатающуюся фигуру. Некоторые мужчины выглядят такими растрепанными, что кажется, словно их нарисовал ребенок. Эндрю — как раз такой человек. Все сомнения развеяли волосы — по ним сразу понятно, кто ко мне приближается. Легкое покачивание выдает допитую вторую бутылку вина. Я встаю и смеюсь, махая ему свободной рукой.

— Пошла ты на хрен, за то, что бросила меня там, — он легонько хлопает меня по плечу. — Роджер талдычил о расписании утилизации отходов, и Люси никак не пыталась его остановить. Она, кажется, считает это очаровательным?

Кузен бросает рюкзак и нащупывает ключи. Как только мы входим, он кладет сумку на большой стол, а я направляюсь на кухню за кружками. Он не должен узнать, что мы будем пить разное вино. Когда я нахожу посуду, Эндрю уже устраивается на улице. С долей веселья замечаю, что на нем, кажется, резиновые перчатки. Получается, сегодня вечером мы оба принимаем меры предосторожности.

— Я дам раствор из пипетки, хорошо? Не думал, что тебе на самом деле захочется лизнуть лягушку, — Эндрю смеется, но я вижу, как он встревожен.

— Не волнуйся об этом сейчас, отложи ее и давай выпьем. Мы можем заняться этим позже, — говорю с улыбкой, протягивая ему кружку с надписью «Лягушатник!» сбоку.

Он с благодарностью берет ее и делает большой глоток. Напрягаюсь, гадая, заметит ли он необычную крепость, но тот просто пьет и садится рядом. Пока Эндрю дозирует лягушачий сок, мы говорим о полевых работах и местах, куда он хочет поехать после Австралии. Решив, что мне нечего терять, я спрашиваю, поддерживают ли родители его амбиции.

— Мы не общаемся, — прямо говорит он. — Уже несколько лет. Это к лучшему — у меня очень токсичная семья.

— Что случилось? — глажу его руку.

— О, ничего. Хотя, все. Я просто родился не в той семье. Я часто шутил, что меня подменили, а настоящий сын моих предков колесит на «Бентли» по какому-нибудь пляжу. Они не плохие люди… Ну, мама не такая. На самом деле она прелестна. Но все ожидания, которые они возлагали на меня, были сосредоточены вокруг денег и бизнеса моего дяди, и это просто ужасно. Я поддерживал связь некоторое время после заявления, что не буду работать на семью, но это стало слишком сложно. Они настаивали, говорили, что я принимаю глупое решение и веду себя как избалованный ребенок.

Эндрю отпивает еще вина. Все должны пить вино из кружек — так и правда можно перебрать.

Кузен открывается мне, когда расслабляется. Пока я доливаю ему вино с водкой, он объясняет, как его отец завидовал старшему брату, как пренебрегал эмоциями матери, а его сестра умерла в возрасте девяти месяцев, из-за чего он всегда чувствовал, что должен жить за двоих. Я притворяюсь молчаливой, но отзывчивой подругой, в то же время мысленно благодарю вселенную за то, что мне приходится иметь дело только с одним двоюродным братом.

Я пью воду, но Эндрю ничего не замечает. Он слишком далеко зашел в своей исповеди, думая, что может доверить мне свои самые сокровенные и запутанные мысли. Психотерапевты достойны каждого пенни. Не хочу торопить его, но разговор про семью недостаточно подробный, чтобы как-то помочь мне, и на все мои прямые вопросы я получаю невнятные и расплывчатые ответы. Время для лягушачьей слизи, пока он не напился до потери сознания, — не хочу ждать неделю. Еще один вечер в пабе с Роджером я не переживу.

Слава богу, вбитая в частной школе вежливость не исчезает с повышением градуса, и когда я напоминаю Эндрю о первоначальном плане, он во всеоружии. Достает заранее подготовленные пипетки и объясняет, что ему придется оставить небольшой ожог на моей коже, чтобы сыворотка легче проникла в организм.

— Где ты хочешь прижечь? — спрашивает он. — Большинство людей выбирают место, которое легко скрыть.

Я останавливаюсь на ступне: их не забудешь прикрыть, поэтому не придется объяснять происхождение шрама. Снимаю кроссовки, стягиваю носки и осматриваю веранду, убеждаясь, что вокруг не валяется ничего из моих вещей. У меня не будет времени, чтобы остаться после того, как мы закончим. После убийства. Бутылка из-под розового вина пуста, и я кладу ее рядом со своей сумкой, засовываю кружку в боковой карман, чтобы отнести на кухню.

— Ты должен сделать это со мной, Эндрю, — напоминаю ему. — Одной мне страшно. Мы сделаем это вместе. Одновременно.

Он тычет пальцем мне в лицо и улыбается, заправляя волосы за ухо.

— Не волнуйся, Лара, я привык. Я с тобой в этом путешествии.

Тьфу. Путешествие. Это никакое не путешествие, если вы не направляетесь из пункта А в пункт Б. Хотя сегодня ему есть куда направляться, если вы меня понимаете.

Он выбирает место на руке, под татуировкой ловца снов. Хоть не китайский иероглиф. Спички готовы, он зажигает две и прижимает к моей левой стопе. Горячо, но не больно — определенно признак того, что мне нужен хороший педикюр. Затем кузен наносит раствор.

— Ложись, — командует Эндрю. — Подожди несколько минут и подыши.

Я смотрю в ночное небо, краем глаза наблюдая, как он обжигает собственную кожу. Слышу, как мужчина выдыхает и ложится рядом со мной.

— Если затошнит, просто скажи мне, и я тебя переверну. Хорошо, что здесь есть озеро.

Он смеется, кажется, целую вечность, прежде чем замолчать. Мы остаемся там, в темноте, и ждем. Я не знаю, как долго мы так лежим. Чувствую, как по мне разливается тепло, ощущение комфорта просачивается сквозь мое тело, как если бы все вокруг объяло меня. Я парю на крыльях ветра.

— Я чувствую, — шепчу и поворачиваюсь к нему. Эндрю тихо стонет, закрыв глаза. Мне нельзя терять рассудок. Не хочу прерывать связь с окружающим миром. Постоянные голоса в моей голове замолкают, и слышно только биение сердца. Интересно, Эндрю тоже это слышит? Медленно и ровно. Пульсация под кожей. Чувствую, как лапа животного касается моих пальцев, и смотрю вниз. Это его рука, наши пальцы переплетаются. Солидарность. Своего рода родство. И это приятно.

НЕТ.

Я переворачиваюсь и использую силу наших рук, чтобы столкнуть его в воду. Его тело расслабилось и обмякло, мне даже не пришлось прикладывать какие-либо усилия, — это очень кстати, потому что у меня чертовски кружится голова. Во время падения тело разворачивается, наши взгляды встречаются, и он на секунду приходит в себя: его лицо исказилось от удивления, а рот широко открылся, как будто он собирался закричать. Но этого недостаточно. Вино и лягушачий яд сделали свое дело, и Эндрю падает в пруд. Опустив ногу в воду, я начинаю давить на его голову. Мои ногти блестят в лунном свете.

Эндрю вздрагивает — всего на мгновение — и обмякает. Вода успокаивается. Не знаю, сколько времени это занимает, я будто наблюдаю издалека. Склонившись, проверяю тело на признаки жизни. Вероятно, не рекомендуется совершать убийство, находясь под воздействием непроверенного препарата из земноводных, это небрежно. Но хочешь жить — умей вертеться.

Убедившись, что он не собирается выпрыгивать из воды, как это принято в большинстве фильмов ужасов, наклоняюсь к пруду и провожу рукой по его шее. Я умываюсь, встаю и надеваю туфли. Полотенцем вытираю веранду, не трогая бутылку и один флакон с препаратом. Остальной мусор отправляется в пластиковый пакет. Из его телефона удаляю наши последние сообщения (даже у хиппи есть айфоны; и этот хиппи поставил на пароль свою дату рождения). Я была осторожна, не говорила ничего конкретного в переписке, но он упомянул о встрече, а мне не нужны лишние вопросы. Осматриваю место преступления, используя фонарик на телефоне, пока Эндрю плавает позади меня. Все выглядит как надо, я довольна. Это был несчастный случай. Трагично, но без каких-либо подозрений. Идеально.

Отношу свою кружку на кухню, ополаскиваю, вытираю и ставлю в шкаф. Натянув капюшон на голову, выскальзываю из центра и иду к главной дороге, где меня ждет такси. Там я на секунду торможу — кажется, будто за мной кто-то идет. Но это все лягушачий препарат, так что я отмахиваюсь от этого чувства.

Машина сначала петляет по тихим закоулкам, а потом выезжает на главные улицы, где полно ночных тусовщиков. Силуэты кружатся и расплываются по мере того, как мы едем. Всю обратную дорогу смотрю в окно и глубоко дышу, чтобы успокоиться. Перебираю бусины ожерелья Эндрю — я его сняла уже после убийства. Еще один сувенир. На самом деле это было притворство, что-то из фильмов о серийниках. Но они были одинокими мужчинами, делавшими это ради сексуального удовлетворения, а у меня цель совсем другая. И она уж точно не доведет меня до шоу про самых привлекательных преступников на Пятом канале.

Выхожу из такси в добрых десяти минутах езды от своей квартиры и бросаю сумку с полотенцами и перчатками в мусорное ведро. Замерев, на секунду задерживаю дыхание и чувствую, как мне не хватает воздуха в легких. Я позволяю себе погрустить по дороге домой. Почти девять минут слезы текли по лицу, и чувство сожаления съедало меня изнутри. Поворачивая ключ в двери, я протираю глаза рукавом и качаю головой. Хватит. После бокала вина и двух серий ситкома чувствую, как действие препарата ослабло, и я могу уснуть.

Сожаление проходит на удивление быстро, и перед сном я даже не думаю о милом кузене, который сейчас плавает лицом вниз в грязном пруду. Когда я заправляю нижнюю часть одеяла под ноги и кладу подушку под одно бедро, чтобы устроиться поудобнее, моя предпоследняя мысль — нужно хорошенько позавтракать. А уже засыпая, думаю, не сходить ли потом на педикюр, просто чтобы избавиться от следов лягушачьего яда. Забота о себе — это новый потребительский тренд, преподносимый женщинам в феминистской обертке. Но это совсем не плохо. В конце концов, очень важно привести себя в порядок после тяжелой рабочей недели.

Глава шестая

Худшее в тюрьме — это не часы ожидания в камере, не еда, не меры жесткой экономии и приватизация, которые привели к тому, что некомпетентных дураков в дешевой униформе назначили ответственными за опасных преступников. Это не старые, промозглые здания, где крыс столько же, сколько в Маршалси[29]. Честно говоря, я могла бы вынести все это с надеждой, что однажды буду свободна и мне никогда не придется спать под женщиной, которая рисует сердечки вместо точек над буквой «i». Худшее в тюрьме — когда губернатор или политик принимает решение, что нам, заключенным, нужно духовно обогатиться, стать лучше, перестать быть такими грубыми и пугающими. Из этой внезапной мысли рождается план. Обычно он включает в себя какого-нибудь левого болвана (консерватор никогда не придет показывать, как лепка из глины может подавить вспышки гнева), добровольно вызвавшегося провести урок (который всегда обязателен к посещению), где нам предлагают изобразить наши чувства или тому подобную ерунду.

Они неизменно приходят только на одно занятие, а затем либо слишком перегружены, чтобы вернуться, либо чувствуют, что сделали достаточно для поддержания добродетельного образа до конца года. Если они действительно предприимчивы, то пишут статью для «Гардиан» о том, как заключенные нуждаются в уважении и образовании, будто они проработали в тюрьмах четыре года, а не часок в спокойный рабочий день.

Сегодня мы все отправились в крыло учебного класса, где целый час учились изготавливать ложки. Даже одно убийство не заслуживает такого наказания. Единственной изюминкой было то, что я впервые за долгое время получила в руки настоящий нож. Жаль только, они внимательно их пересчитывают. Келли невероятно завидует, что мне удалось попасть на занятие, и восхищается деревянной ложкой, которую я смастерила. Ей бы очень понравился сегодняшний урок, сказала она, когда мы столкнулись.

— А ложку можно подарить твоей маме на Рождество, она будет в восторге, — продолжает Келли.

Я тупо смотрю на нее, гадая, сколько времени ей потребуется, чтобы вспомнить, что моя мать мертва, но озарение так и не приходит. Поэтому вместо этого я бросаю ей ложку, прошу сделать вид, будто это ее поделка, и советую отдать ее матери. Она в восторге, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом, что за женщина мать Келли. Чтобы радоваться корявой ложке, сделанной в тюрьме взрослой дочерью-заключенной, должны быть какие-то невероятно низкие ожидания. Эта ложка пополнит коллекцию из вышитой крестиком птицы, которую она получила на Пасху, и убогой сахарницы, сделанной из чего-то похожего на пластилин и подаренной на день рождения. Единственное отличие ложки в том, что на ней есть особые символы, похожие на иероглифы. На самом деле это инициалы каждого человека, которого я убила, хотя никто не стал бы так внимательно приглядываться. Не особенно оригинально, но я закончила строгать намного раньше других недоумков и не хотела терять время. Интересно, оценит ли их мама Келли?

Вернувшись в свою камеру, достаю бумагу и ручку из пары свернутых носков. Никакого уединения, особенно с такой сокамерницей, как у меня. Каждый здесь пытается завладеть чужим имуществом, узнать истории и использовать секреты в качестве рычага давления. Келли даже не потрудилась спрятать свой дневник — эта женщина рассказала бы вам все о своей жизни, если вы настолько глупы или настолько заскучали, что решили спросить. Как только вы зададите Келли вопрос, скорее всего, никогда больше не совершите подобную ошибку.

Я упоминала, почему она здесь? Не за убийство или воровство, как некоторые из нас. Келли была шантажисткой. Она хорошо поднаторела в том, чтобы заставлять женатых мужчин присылать ей фотографии, которые явно не слишком понравятся их женам. Она начинала с малого, с приложений для знакомств, и стала смелее, когда открыла для себя «Твиттер» и нацелилась на мужчин с более высоким статусом. Келли симпатичная, у нее большие пухлые губы — скорее всего, результат дешевого филлера, но издалека выглядят нормально, — и густые рыжие волосы. К сожалению, нехватка извилин в мозгу означала, что ее было легко найти, когда мужчина наконец набирался смелости перестать делать ей переводы и связывался с полицией. Эта дура отправляла деньги на счет своего парня и в результате получила восемнадцать месяцев. Не слишком изящное преступление, согласна, но я не испытываю сочувствия к ее жертвам. Если они настолько оторваны от реальности, что уверены в желании других лицезреть зернистую фотографию их вялого маленького дружка, они заслуживают кары.

Развернув бумагу, устраиваюсь, чтобы написать пару строк перед ужином. Я не знала, понравится ли мне возвращаться к своему прошлому, но, оказывается, вполне приятно вспомнить все это снова. Во всяком случае, записывая это, я чувствую гордость. Помню ту бурю своих юношеских эмоций и сильную потребность в наведении порядка. С тех пор я почти ничего не чувствовала по-настоящему, моя цель требовала слишком большой дисциплины.

Для заурядного наблюдателя мало что произошло между смертью моей матери и тем моментом, когда я привела свой план в действие. Человек, который столкнулся со мной в то время, ушел бы, думая, что я посредственная представительница своего поколения. В некотором смысле так оно и было. Я прожила с Элен примерно год, и было неплохо, так как она часто уезжала, и у меня оставалось много свободного времени. Свидетельство ее полной непригодности на роль опекуна — она считала нормальным так часто оставлять недавно осиротевшего подростка одного, но я никогда не жаловалась. Мне нравится быть одной — другие люди так часто раздражают своей бессмысленной болтовней и нелепыми попытками установить связь.

Когда мне было четырнадцать, Элен рассказала о новой работе в Париже. Тогда она поняла, что пришло время возвращаться домой. Держа меня за руку, она уверяла, что останется, если я захочу, но родители Джимми предложили мне комнату и были рады меня видеть. Элен выглядела по-настоящему расстроенной, и стало понятно, что веселиться и собирать вещи неуместно, так что я выдавила слезу и, смотря в пол, драматично советовала ей принять предложение. Я сказала, что буду скучать, но не смогу жить с чувством вины, если помешаю ей воспользоваться новой возможностью. По правде говоря, Элен была милой, и я ценила связь с мамой, о которой она мне напоминала, но мне не терпелось жить дальше и начать работать над своим планом, а Элен с ее ограниченными связями и ресурсами не смогла бы хоть как-то мне помочь. Родители Джимми, несмотря на все неудобства из-за собственной привилегированности, жили в мире, где двери могли открыться, если ты знал нужных людей. Я была уверена — они помогут. Мне, по крайней мере, терять было нечего, я никого не знала и не имела никаких преимуществ.

Месяц спустя мои сумки были упакованы. Мы с рыбкой взяли такси и поехали домой к Джимми. Элен как раз собирала вещи и была в полном отчаянии, поэтому я воспользовалась возможностью, чтобы утащить коробку из-под кровати. Вряд ли она бы это заметила, но меня это не слишком беспокоило. Файлы были обо мне и моей семье, и я сомневалась, что она захотела бы устраивать сцену — к обнаружению пропажи она уже была бы на другом берегу канала, где ее ждала новая жизнь. Джимми и Софи приветствовали меня у двери, их пес Ангус чуть не выбил РИПа из моих рук, когда вскочил, чтобы лизнуть мое лицо.

— Мы приготовили тебе приветственный ужин, Грейс. Овощная лазанья. А Аннабель сделала десерт, — Джимми закатил глаза, глядя на мать.

— Может быть, она хотя бы посмотрит свою комнату, прежде чем ее заставят съесть это подобие торта? — он схватил мои сумки, перепрыгнул через две ступеньки, пока я благодарила Софи и махала Аннабель, возившейся на кухне с кондитерскими мешками.

Его младшая сестра была худенькой нервной одиннадцатилетней девочкой. Я ее долго не видела. Джимми сказал, она прошла психотерапию. Неудивительно, что Софи была очень увлечена детской терапией. Я надеялась, она не собирается предлагать это мне, и сделала пометку соврать о школьном консультанте.

Моя спальня находилась на верхнем этаже, под крышей, напротив комнаты Аннабель. Джимми был этажом ниже (для меня это было первое место с несколькими этажами, и подъем из кухни в спальню уже казался утомительным), что, как он объяснил, неслучайно. Аннабель и он поменялись комнатами неделю назад, после истерики Софи и Джона из-за того, что мы с Джимми спали бы на одном этаже. Хоть они ничего не сказали прямо, я могу себе представить, как однажды вечером за бутылкой красного они занервничали, обсуждая такие вещи как согласие, гормоны и создание комфортной среды для беззащитной девочки. Им не нужно было беспокоиться: Джимми был хорошим мальчиком, и я очень ценила дружбу с ним, но с некоторых ракурсов он немного смахивал на картофелину (к счастью, сходство с корнеплодом со временем исчезло). В любом случае обычные подростковые развлечения, типа секса и алкоголя, меня не привлекали. Я не собиралась быть одной из тех тунеядок, которые курят дурь, сомневаются по поводу университета и отправляются в походы, чтобы отложить решение взрослых вопросов. Я хотела покончить со всем этим.

После того как я бросила свои сумки и догнала Джимми, мы спустились на кухню. Джон только что пришел домой и одной рукой наливал в бокал красное вино, а другой рассеянно стягивал галстук. Он повернулся, чтобы поприветствовать меня, поцеловал в лоб и потер мое плечо, прежде чем Софи передала ему стопку тарелок. От этого объятия мне стало немного странно. Члены семьи Джимми открыто выражали чувства, его мама и папа всегда обнимались или держались за руки, и никто, казалось, не считал это навязчивым или раздражающим. В этом доме кто-то постоянно был рядом, что-то готовилось, — непрекращающийся шум повседневной жизни. Я была не против объятий Джона, на самом деле это было приятно, тепло, нежно. Но это и беспокоило — я поняла, что все упустила. Эта мысль разозлила меня. Я не привыкла к нормальности, как бы Мари ни старалась привить мне хоть какое-то ее подобие. Я задавалась вопросом, полюблю ли такую семью, объятия и поцелуи без причины, забуду ли время, проведенное с матерью, и погружусь ли в эту новую жизнь. Идея манила, но я должна была оставаться настороже и не расслабляться. Латимеры — милые люди, и я радовалась тому, что живу с ними, но если б я чрезмерно влилась и приняла этот образ жизни, то рисковала стать читательницей журнала «Гардиан», которая работает в области искусств и покупает людям органическое британское вино на Рождество. Прекрасная и комфортная жизнь, если не считать укоренившееся чувство вины и вопиющее лицемерие, которое Софи так хорошо демонстрирует, — правда совершенно бессмысленная.

Несмотря на страх позволить себе слишком сильно расслабиться, я быстро освоилась в жизни с Латимерами. Софи потратила много времени, пытаясь создать для меня уют.

— Садись где хочешь, дорогая. Пожалуйста, бери все, что пожелаешь.

Постоянный акцент на том, чтобы я чувствовала себя частью семьи, только усиливал мою изолированность, но я понимала — это единственный знакомый Софи способ быть Хорошим Человеком. Я готовилась к выпускным экзаменам, окончив старую школу с отличием и получив благодарность от завуча за успех «в особо трудных условиях». Сочувствующий кивок от нее во время вручения печального листка бумаги с моим именем, которое было написано плохим каллиграфическим почерком, лишь слегка раздражал. Я все равно выбросила его в мусорное ведро по дороге домой из школы.

Мы с Джимми почти все свободное время проводили вместе. Я ладила с другими детьми в школе, но не стремилась примкнуть к компании — эти девочки часами обсуждали, что на самом деле означают слова того или иного парня. У Джимми еще с начальной школы была своя группа — они играли в футбол в парке и устраивали игровые вечера по выходным, но когда я переехала, этих ребят понизили до игроков в запасе. Было видно, что Софи беспокоилась по этому поводу. Она предлагала сыграть в теннис или устроить вечер пиццы для «всех наших друзей», что на самом деле означало просто друзей Джимми. Но он закатывал глаза и отвечал: «В другой раз». Я не могла разделить ее тревогу. Приятели Джимми общались односложно, исключением были только подколы друг друга, и ни один из них не смотрел мне в глаза во время разговора, будто зрительный контакт обязывал к серьезным отношениям и в случае расставания я бы забрала у них игровую приставку. Кроме того, мы с Джимми ладили — на самом деле нам больше никто не был нужен. Нам нравилось часами разговаривать, бездельничать в тишине и даже делать вместе домашку. Джимми никогда не давил на меня касаемо моего горя, но я знала, он все понял, когда посмотрел на меня. Без кивков.

Я втянулась в повседневные хлопоты Латимеров. Софи и Джону удавалось обращаться со мной почти как с дочерью, только иногда они торжествующе демонстрировали меня друзьям, будто я — героически спасенная беженка. Хотя в каком-то смысле так оно и было. Как выяснилось, мы пошли на сделку. Я была веселой, услужливой и делала Джимми счастливым, а Латимеры кормили меня, одевали, проявляли доброту, и мы согласились игнорировать любые неловкие вопросы, которые могли возникнуть у нас о том, как долго продлится мое пребывание в этой семье. Несмотря на мои возражения, они настояли на оплате сеанса у психотерапевта — Эльза была их подругой, коренастой женщиной в больших очках в черной оправе и с ожерельем из деревянных бусин. Она почти не разговаривала. Я неоднократно повторяла, что с надеждой смотрю в будущее, и она выписала меня через шесть недель.

Спустя год или два я полностью осознала, насколько Латимеры богаты. У них не было показных атрибутов успеха, как у моего отца, об этом не говорили, но это чувствовалось во всем. Еда поступала огромными партиями из элитных магазинов. На каждом столе в доме стояли искусно составленные букеты, которые вы никогда не увидите в супермаркете. Софи могла потратить сотни фунтов на декоративные подушки из иранского магазина в Крауч-Энде и без шуток назвать их выгодным вложением. Они говорили о том, как важно жить в «настоящем Лондоне», но были изолированы от всего, что хотя бы отдаленно напоминало реальность. Я даже не знала, что они подразумевали под «реальным». Сомневаюсь, что они вообще имели об этом представление. Особняк Артемисов был защищен огромными воротами. Латимеры сочли бы это чудовищным, но на самом деле они ничем не отличались. Я понимала, насколько абсурдной была их жизнь, но было трудно не наслаждаться ею. В пятнадцать лет я стала пользоваться дорогими кремами для лица Софи и различать три разных оттенка дорогой зеленой краски на своих стенах. Я раньше не знала, что у меня может быть вкус к дорогим вещам. У меня не было возможности выяснить. Но я быстро приноровилась.

Летом, перед началом шестого класса, нам с Джимми впервые разрешили поехать вдвоем на каникулы. Мы отправились в Грецию с его другом Алексом и Люси, девушкой Алекса, которая ходила в частную школу Западного Лондона и восклицала, удивляясь всякий раз, когда я признавалась, что чего-то не пробовала. Это ПРЕСТУПЛЕНИЕ, что я никогда раньше не ездила в Грецию. Как я могла ни разу за ВСЮ ЖИЗНЬ не попробовать макиато, и, честно говоря, ПРОСТО СМЕШНО, что я раньше не плавала в море. На второй день поездки она отравилась, и мы выдохнули с облегчением. До шестого дня Люси нас не беспокоила, а на седьмой мы уже должны были вернуться домой. Пищевое отравлении не было таким уж случайным — несколько доз сиропа ипекакуаны[30] на завтрак сделали свое дело. Не думаю, что кто-то стал бы меня винить — невозможно долго находиться рядом с человеком, который стреляет в тире по выходным и без шуток называет свою мать «мамочкой». Алекс, казалось, тоже оживился в ее отсутствие, и каникулы прошли отлично. Люси была тихой во время полета домой и только слегка вздрогнула, когда я коснулась рукой ее ноги, чтобы поднять сумку. Больше никто этого не заметил. Они с Алексом расстались несколько недель спустя, что в сложившихся обстоятельствах казалось лучшим для всех.

Вернувшись в Лондон, я выбрала экзамены для сдачи: английский, французский и экономика. Джимми провел немало времени, перебирая университетские направления со своими родителями и обсуждая достоинства разных колледжей Оксбриджа[31] за ужином, в то время как мы с Аннабель сидели, закатывая глаза и громко вздыхая. Я не собиралась в университет, к большому разочарованию Джона и Софи, которые, казалось, не понимали, что есть какой-то другой вариант. В их глазах окончание образования в восемнадцать лет — прямой билет к работе упаковщицей коробок на складах, беременности, наркотикам или, что хуже всего, в захолустье подальше от Лондона, где вы не сможете наслаждаться домашним сыром. Но я не собиралась тратить еще три года на обучение, залезать в долги и убивать время на других студентов, болтающих о зонах комфорта и организации бесполезных маршей в дождливые дни. У меня были дела поважнее.

Глава седьмая

Неудивительно, что большинство тюремных мероприятий являются обязательными. Некоторые из них устроены так, словно у вас может быть выбор: «Сегодня вечером в телевизионной комнате будет викторина. Вы, дамы, играете в парах!» Но когда вы вежливо отказываетесь, охранник натянуто улыбается и говорит: «В шесть вечера, Грейс, жду тебя с напарницей». А потом Келли схватит меня за руку и громко объявит, что мы будем играть вместе, а я безуспешно попытаюсь покинуть тело. Сегодня необязательная лекция о том, как быть боссом. Все утро Келли напевала Who run the world? Girls![32] во всю глотку, как будто семинар — это первый шаг на пути к управлению многомилионной компанией, а не отработка избитых фраз, лишь бы поставить галочку где надо. «Вдохновите этих женщин, — сказал какой-то молодой чудак в рубашке с короткими рукавами, — мы должны подталкивать их к тому, чтобы они направляли свои особые навыки на новые карьерные возможности!» Как будто Келли и всем другим женщинам в моем крыле покажут, как применять шантаж, воровство, мошенничество и остальные виды преступления более респектабельно. В другой жизни некоторые из этих женщин стали бы отличными банкирами. Но даже среди банкиров соучастие в убийстве порицается. У меня есть несколько часов до ужасного разговора, так что я вернусь к рассказу.

Бросив школу и отказавшись поступать в университет, расстроив тем самым Джона и Софи, я устроилась на работу в магазин «Дерзкая девчонка» в Кэмдене. Вы думаете: «Очевидная сюжетная линия для нашей героини», понимаю. Но мне было восемнадцать, нужно было с чего-то начинать, и я наивно полагала, что работа в одном из предприятий Саймона даст мне преимущество. Я начала со склада, распаковывая поставки и расклеивая ценники, и вскоре после этого перешла к кассам. Дни тянулись долго, сводя меня с ума. Товар не задерживался на полках. В то время бренд точно знал, как привлечь подростков, продавая все, что носили самые горячие знаменитости каких-то пару дней назад. Это было для меня загадкой — дизайнеры, должно быть, постоянно держали руку на пульсе, чтобы их одежда полностью соответствовала последним подиумным трендам. Реальность открылась позже: у Артемис Холдингс были женщины с мрачными лицами в центральном офисе, которые незначительно перекраивали эти самые подиумные модели и проводили правки мимо юридического отдела. Получив одобрение, они шили одежду из любой синтетики, которая была у них наготове. Подросткам было наплевать. Блестящие джинсовые шорты, как у любимой певицы, за пятнадцать фунтов, — заверните! И кого волнует, что они слегка пахнут резиной?

Я сама удивляюсь тому, как наслаждалась тем временем в магазине. У меня не было ни минуты, чтобы остановиться и подумать, я просто очень усердно работала и делала все, что от меня требовали. Складывала испачканный и смятый полиэстер после того, как его выбросили в раздевалке, — это на всю жизнь отбило желание покупать дешевую одежду. Мое усердие привлекло внимание начальницы, худощавой женщины, которую я считала древней, но ей было не больше тридцати. Она вписала меня в программу Артемисов по обучению менеджеров — грандиозный титул, который просто означал, что мне можно доверить ведение дневной прибыли. В девятнадцать я была штатным работником с бейджиком, пропуском и правом руководить новыми сотрудниками.

Джимми уехал в университет вместе с большей частью одноклассников. Было несколько человек, которые попали в Оксбридж, но в основном они стекались в Сассекс, — столицу наркотиков и вечеринок, по их словам, — и в Манчестер, что навело избалованных детей из Северного Лондона на бредовую мысль, что им действительно тяжело. Софи, благослови ее господь, сумела преподнести отказ Джимми от Оксфорда как своего рода моральный триумф.

— Ну, на самом деле в Оксбридже просто слишком душно, в Сассексе такой оживленный кампус и такие прогрессивные настроения. Дети действительно узнают о мире гораздо больше, чем мы узнали в колледже Святой Хильды. Счастливчик Джим!

Я оставалась в доме Латимеров восемь месяцев, что было весьма неловко для всех, кроме Аннабель, которой нравилось, когда в доме был кто-то, помимо родственников. С уходом Джимми и осознанием Софи того, что от опустевшего гнезда ее отделяет один ребенок, ее потребность холить и лелеять стала еще более невыносимой. Каждый день она готовила Аннабель льняной смузи на завтрак («Моя девочка, она же почти прозрачная, ей до сих пор даже лифчик не нужен!»). Софи зациклилась на том, чтобы при каждой возможности заставлять свою дочь медитировать вместе с ней. Для психотерапевта она была удивительно глупа в понимании проблем своей дочери-невротички. Но, может, дети других терапевтов сказали бы, что это вполне нормально.

Всем нам было ясно — непростая сделка, которую мы заключили, когда семья взяла меня к себе, долго не протянет. Я пришла в их дом слишком поздно, чтобы действительно стать одной из них, и Джимми был тем кусочком пазла, который удерживал нас вместе. Без него наше общение быстро сошло на нет, и я стала проводить больше времени вне дома или в своей комнате. Впервые заработав деньги, я почувствовала, что уже могу не так строго следовать негласным правилам Софи. Отказалась от домашней еды ради «Макдоналдса», сделала каре, которое даже я считаю ошибкой. Линия подбородка неудачная. Если я не ужинала с семьей вечером, Софи говорила, что беспокоится обо мне. Она никогда не сердилась, только беспокоилась. О моих волосах, о моих амбициях, о том, что у меня нет друзей. Насчет последнего она была права. Джимми и тут был связующим звеном. Мне всегда было трудно наладить близкие отношения: я не обладала навыком душевного разговора, да и сама решила, что подростки ужасны. Я хотела перескочить сразу во взрослую жизнь, где могу быть сама по себе столько, сколько пожелаю. Мне нравится быть одной, и я никогда не понимала, что за слабость кроется в людях, которые все время жаждут компании других. Возможно, поэтому мы с Софи никогда по-настоящему не общались. Джон был похож на меня, он мог засесть в своем кабинете или работать допоздна всю неделю. Но она хотела, чтобы все вокруг воспринимали ее как успешного человека с семьей, которая видит в ней жизненно важную опору.

Поэтому я съехала. Они были против. Обе стороны поняли это как банальное проявление вежливости, а затем Джон дал денег, чтобы я наняла фургон и купила матрас. Они также погасили часть моей арендной платы, что поначалу вызвало неловкость, но постепенно я смирилась. В конце концов, такие люди, как Джон и Софи, должны искупить свою вину. Содержание ребенка, которого вы никогда не встретите, в другой стране — это средний уровень. Воспитание (полу)сироты — высшая лига. Я сыграла свою роль, так почему бы не позволить им помочь в долгосрочной перспективе? Я нашла однушку в Хорнси, всего в пятнадцати минутах ходьбы от чердачной комнаты, которую мы делили с Мари, и в последний раз поужинала с Латимерами. Джимми ради этого приехал из университета — Софи настояла — и после поедания невкусной мусаки (эта женщина никогда не готовила не экзотическое) поехал со мной в мою новую квартиру и достал бутылку вина, контрабандой вывезенную из семейного дома. В ту ночь мы переспали, что было странным, но неизбежным событием. Секс интересовал все больше и больше по мере того, как мы становились старше и ближе друг другу. Это был способ еще сильнее нас объединить — то, на что никто другой не мог претендовать. Возможно, с моей стороны это был элемент контроля: открыть ему часть меня, зная, что он будет ценить эти отношения. Это был не просто хороший расчет. Я много лет металась между сестринской любовью к Джиму и сексуальным влечением. Иногда он был просто жилеткой, которую я воспринимала как должное. Но он — единственный человек, способный разбить мне сердце. Это все действительно очень запутанно — я то отталкивала его, то притягивала к себе. Неудивительно, что я не позволила ему остаться в ту ночь. Я не хотела просыпаться в новом доме и в первую очередь видеть его. Это место должно быть моим, и только моим. Но в то утро я все равно открыла глаза, ожидая найти его рядом со мной.

Я работала и бегала, а иногда встречалась со школьным другом, который приезжал домой из университета на несколько дней. Много готовила, чего раньше никогда по-настоящему не делала. Изучала книги о том, как добиться успеха в розничной торговле, — самые скучные мысли, когда-либо изложенные на бумаге. Но они были полезны, хотя бы потому что используемый ими жаргон дал мне язык, который помогает и по сей день. Если вы введете несколько отборных фраз в свой лексикон, вас сочтут компетентным. «Задумывающийся о ценах клиент будет доволен сделкой», — говорит о том, что менеджер розничной торговли понимает, что значит разбирающийся в ценах клиент, и вот вы уже на крючке.

Я ходила в дом Артемисов почти каждую неделю только для того, чтобы напомнить себе о своей главной цели. Мне показалось, эта цель становится все ближе, когда главный офис попросил меня подать заявку на работу в отдел маркетинга. Я работала в магазине «Дерзкая девчонка» около года, и в центральном офисе не появлялась, хотя постоянно приставала к своему менеджеру с вопросами об открытых офисных вакансиях. Ей стало меня жалко — она порекомендовала меня за усердную работу и интерес к изучению бренда, а также похвалила за витрины, которые, видимо, повлияли на ситуацию. Кто знал, что наряжать манекены в куртки из искусственной кожи и добавлять яркие поясные сумки, — опыт работы? Это была нижняя ступенька карьерной лестницы, но это была ступенька на гребаной лестнице. И это означало, что я буду работать в том же здании, что и Саймон. Пускай между нами пять мраморных этажей, но все же это для меня много значило.

Я продержалась ровно тринадцать месяцев. Работа была одновременно отупляющей и постыдной. Я не интересовалась «проявлением своего творческого таланта» во время круглых столов, где мы обсуждали витрины магазинов, и, услышав о «мерче, от которого клиент обмочится», почувствовала, что нахожусь в паршивой симуляции жизни. Из этого опыта я извлекла три хорошие вещи. Во-первых, заработала большие деньги для двадцатилетней девочки и копила их как сумасшедшая. Во-вторых, мне довелось побывать в доме Саймона, когда он устроил свою ежегодную вечеринку для сотрудников центрального офиса. Я бы отдала все, что у меня было, чтобы хоть мельком взглянуть на этот особняк на холме, и вот он здесь, приветствует меня. Пресловутая гадюка, проскользнувшая в лоно семьи.

Мы получили приглашения случайно. Говорили, они звали людей, каждый год вытаскивая имена из шляпы, чтобы не отдавать предпочтение кому-либо. Видимо, это было чистым совпадением, что на вечеринке оказалось полно высшего руководства и симпатичных молодых девушек, занимающих гораздо более низкую должность. Гэри, тучный веб-дизайнер, сидевший через три стола от меня, никогда не был одним из счастливчиков. С другой стороны, его внешность и неопределенная аура «поставил крест на своей жизни» даже на мою вечеринку не попали бы. Он ел суп быстрого приготовления одной и той же пластиковой ложкой каждый день в течение года. На общей кухне было много других ложек. Непонятно.

Вечеринка сотрудников была довольно вялым двухчасовым мероприятием в саду с канапе и теплым игристым вином, которое разносили скучающие студенты. Рядом с мини-лабиринтом был установлен аппарат для изготовления сахарной ваты, и несколько человек совершили ошибку, согласившись на цветочные венки на голову, сплетенные невзрачной на вид женщиной, которая совершенно не вписывалась в этот дворец алчности. Оказывается, слегка вспотевший мужчина в сером костюме, небрежно нацепивший цветочный венок, — это живое воплощение потери достоинства. Даже с учетом предлагаемых унылых мероприятий вы могли понять, что эта вечеринка устроена просто для галочки — поддерживайте боевой настрой персонала, притворяясь, что достаточно их цените, чтобы впустить в свой дом. Однако нас не ценили настолько, чтобы разрешить воспользоваться их туалетом. Сурового вида экономка стояла на лестнице, если кому-нибудь придет в голову подняться наверх из любопытства. Но для меня это было особенно интересно. Этот дом, под ворота которого привела меня Мари, в глубине души зная, что меня никогда туда не пригласят. Я была здесь. Меня встретили с бокалом и теплой улыбкой. Я потратила добрых двадцать минут, наблюдая, как горничная незаметно идет за людьми и дезинфицирует все, к чему они прикасались. Не могла оторваться.

Бриони явно хватило ума не смешиваться с сотрудниками, и ее нигде не было видно. Саймон стоял в углу с мужчинами из высшего руководства, а сигарный дым образовал вокруг них купол. Насколько я могла судить, Саймон ни разу не поговорил со своей женой. Время от времени подзывали молодую сотрудницу, и по лужайке проносился оглушительный хохот. Можно было только осмелиться предположить, сколько кадровых правонарушений было совершено «в шутку» группой мужчин в коричневых лоферах и рубашках с открытым воротом. Я побродила по комнате с бокалом в одной руке, как будто кого-то разыскивая, и направилась через французские двери в гостиную. Джанин появилась секундой позже. Ее волосы были зачесаны и напоминали шлем, золотые украшения висели бронежилетом и звенели. Она была в полной боевой готовности — одна мысль о том, что кто-то может украсть ее дорогие безделушки, купленные на аукционе, слишком сильно действовала ей на нервы.

Я отвернулась и притворилась, что рассматриваю безвкусную картину с танцорами фламенко, и она прошла мимо меня на кухню, сопровождаемая встревоженной женщиной в фартуке и белых перчатках. Очевидно, она меня не видела; у таких, как Джанин, плохое зрение. Они слепы к «лишним» людям, — и я восхищаюсь этим талантом. Зачем тратить время на кого-то, кто не представляет никакой ценности? Коридор был пуст, поэтому я дошла до широкой винтовой лестницы, ведущей в их личные комнаты, и задумалась, что произойдет, если меня поймают, пока я буду рыться в супружеской спальне. Меня вышвырнут из дома и уволят? Будут ли они проверять мое прошлое? Вероятно, не стоило рисковать, каким бы сильным ни был соблазн.

Вместо этого я непроизвольно толкнула дверь справа от лестницы и вошла в комнату, которая явно была кабинетом. Вдоль стен тянулись книжные полки, заставленные томами в кожаных переплетах, купленными для подчеркивания статуса. Сомневаюсь, что кто-нибудь в этой семье читал Диккенса, не говоря уже о Деррида. О боже, они были в алфавитном порядке. На столе из красного дерева лежала авторучка, стопка плотной кремовой бумаги и большое серебряное украшение в виде сердца, в котором я узнала классику «Тиффани». Там были две позолоченные рамки с фотографиями: на одной — Бриони на ее крестинах; вторая, поновее, с Букингемским дворцом и Артемисами на вечеринке в королевском саду. Огромная шляпа Джанин почти полностью заслоняла здание позади них. Они, должно быть, выжали все из того момента по максимуму, как будто это была частная встреча друзей, а не собрание из тысячи человек, которых королевская семья сочла бы отвратительными, если б они могли говорить откровенно и пренебрегать своими обязанностями. Я взяла фотографию в рамке и бросила на пол. Толстый кремовый ковер, конечно, смягчил падение. Поэтому я наступила на нее каблуком, пока не услышала тихий треск, а затем положила ее обратно на стол. Фрагмент разбитого стекла отлетел, и я воспользовалась им, чтобы слегка поцарапать лицо Саймона. Затем осторожно прокралась обратно в коридор.

Мне не хотелось спешить на улицу, поэтому я осталась в гостиной с бокалом в руке. Джанин вернулась из кухни, и я почувствовала, что готова посмотреть ей в глаза. Ее выражение лица было таким кислым — постоянное недовольство богатой леди, застывшее на коже. Но она явно терзалась сомнениями, стоит ли подойти, или, возможно, просто хотела убедиться, что я не пытаюсь стащить серебро. Когда она приблизилась ко мне, меня на мгновение охватила паника. Софи часто говорила, будто мое лицо не выдает никаких эмоций. Она выглядела почти оскорбленной моим нежеланием демонстрировать личные переживания. Но в ту долю секунды я представила, что Джанин может понять мои намерения по моему выражению лица. Поэтому начала говорить о ее доме, используя прилагательные для описания стиля, при этом не давая понять, что мне он нравится. У нас был короткий разговор о ее каминной полке — единственное, на чем я смогла сосредоточиться. Она немного расслабилась, когда я задавала вопросы о многообразии мрамора в гостиной, но ее улыбка все еще была натянутой. Джанин рассказала, как непросто обустроить дом такого размера, и упомянула, что большая часть ее коллекции хранилась в Монако, как будто я могу понять, каково это — потерять след того, где находятся мои лучшие позолоченные подсвечники.

— Вы всегда здесь жили? — я провела пальцами по каминной полке, намеренно оставляя нечеткие отпечатки. Ее рука дернулась. Джанин потребовалась вся сила воли и выдержка, чтобы не оттолкнуть меня.

— Да, мы переехали сюда незадолго до рождения Бриони, так как знали, что нам понадобится больше места для детей.

Было странно слышать, как она говорит о детях во множественном числе. Она не имела в виду незаконнорожденных отпрысков Саймона, которых могло быть очень много. Значит, они планировали завести больше детей. Я взвесила все за и против вопроса об этом с перспективой того, что меня вышвырнет из дома один из многочисленных здоровенных охранников, и решила придержать язык.

— Что ж, было так приятно познакомиться с вами. Уверена, детям Саймона повезло, что у них есть отец, способный их всем обеспечить, — я прошла мимо нее, вернулась в сад и услышала, как она зовет экономку, еще до того, как дошла до французских дверей.

Я ушла с той вечеринки с чувством, что наконец-то чего-то добилась. Я была среди них. Это больше не далекий сон. До сих пор мое общение с Саймоном сводилось к нулю, если не считать моих жалких поездок мимо его ворот и того единственного раза, когда я видела его в вестибюле офиса. Как бы мне ни хотелось спешить, это нельзя было назвать настоящими встречами.

Третьим преимуществом работы в Артемис Холдингс была моя любимая информаторша Тина. Любимая — не совсем подходящее слово, так как я бы никогда не уделила ей ни секунды своего времени, если б ей нечего было мне предложить, кроме дружбы. Я ценила ее за информацию, и она была для меня важнее любой подружки. Тина работала помощницей заместителя генерального директора Грэма Линтона, близкого друга и приспешника Саймона. Этот мужчина носил серые костюмы с легким блеском, как в тех магазинах, где круглый год распродажа. Через несколько месяцев в головном офисе я случайно разговорилась с Тиной во время перекура. Администратор очень строго журил людей, которые дымили рядом со входом. На четвертом этаже была специальная терраса для важных шишек, и сигарный дым в течение нескольких часов распространялся по кабинетам, когда Грэм, Саймон или его брат Ли решали побаловаться, но всем остальным приходилось обходить здание и идти к месту выгрузки товаров. Однажды Тина сделала мне комплимент — ей понравился мой шарф, — и я робко улыбнулась, чего было достаточно, чтобы она подошла и села рядом со мной. Тина была самой дружелюбной женщиной, которую я когда-либо встречала, поэтому я решила бросить курить и держаться подальше от того места. Так бы все и было, если б она не упомянула, на кого работает, как раз в тот момент, когда я торопливо тушила сигарету. Неловко давать заднюю, если понимаешь, что можешь от кого-то что-то получить. Внезапно приходится льстить потенциальному донору, весь вечер пялившемуся на вас, или смеяться над шутками парня, который заплатит за выпивку. Скверное ощущение. Но на самом деле все в жизни — это обмен. Тина могла рассказать мне об Артемисах такое, чего я сама никогда бы не узнала, поэтому пришлось смириться и вести себя мило. Очень мило: угощать кофе, обмениваться с ней веселыми приветствиями в офисном чате, обедать и соглашаться, что она похудела. Хороший получился обмен. Тина была преданным сотрудником, когда дело касалось Грэма (которого женщины в офисе часто называли придурком, и не только потому, что он носил крайне дешевый парик). Она заливалась трелью, когда дело касалось семьи Артемис. Ничего из ее рассказов не стало серебряной пулей в моем арсенале, но узнавать больше об этих людях, за которыми я так долго наблюдала издалека, было невероятно увлекательно. Все, о чем она говорила, представляло их только в наихудшем свете. Это подтверждало, что я не на ровном месте изобразила их монстрами. Да, Тина была подарком судьбы, пусть мне и приходилось портить легкие, чтобы провести с ней время.

Работа в Артемис Холдингс на самом деле не приблизила меня к отцу, несмотря на мои наивные ожидания. Я каким-то образом планировала в течение нескольких лет стать его ближайшей помощницей, втереться ему в доверие, проникнуть в его жизнь, прежде чем совершить драматическое разоблачение и убить, пока он осознает предательство. Но у этого человека работали тысячи людей, и он не собирался приглашать меня в свое святилище, равно как и не планировал читать что-то помимо бизнес-литературы. Поэтому, получив предложение от другой компании в модной индустрии, я ушла. Не то чтоб я была уверена в правильности этого решения, но я бы зарабатывала почти вдвое больше своей прежней зарплаты, и, что более важно, поняла, что убийство целой семьи служащей их же фирмы — не самый разумный шаг. По молодости я не понимала, что двигаюсь не в том направлении.

И тогда туман в моей жизни рассеялся. Все было под контролем, я смотрела в будущее более пристально — в каком-то смысле я замедлилась и начала познавать искусство терпения. С тех пор я работала в одной и той же компании и жила в квартире, которую до сих пор снимаю у старого турка этажом выше, не изменяющего арендную плату с первого дня, к большому огорчению его сына. Я копила деньги, держалась в тени и жила скромно, выжидая, когда смогу осуществить план и начать новую главу. Это не то время, о котором будут написаны великие истории, но именно так живут многие люди и вообще не собираются что-то менять. Они довольствуются своей никчемной и унылой жизнью, удовлетворяют базовые потребности и время от времени восклицают: «О, бутылка хорошего просекко». Так что ничего странного или разочаровывающего в моей жизни не было. Говорят, лучшие годы — время тусовок и выпивки, вспышкой озаряющие начало третьего десятка. У меня все было иначе: в двадцать с небольшим я начала вынашивать свой план, и вот теперь его осуществила — лучше годы, самые захватывающие и яркие, как раз впереди.

Я, конечно, не жила как пуританка. Время от времени позволяла себе небольшую роскошь. Кажется, я и правда ценю приятные вещи — это у меня, наверное, и от матери, и от отца с их склонностью к органическим винам и невообразимым интерьерам. Поэтому в моей маленькой квартирке одна стена посвящена обуви — самому примитивному женскому наркотику. Когда я стала немного старше, то одна ездила в отпуск в такие места, которые даже представить не могла во время жизни с Мари. И каждый раз за бокальчиком вина где-нибудь на террасе я думала о том, что, возможно, все сложилось лучше, чем могло, если б Мари была жива. Само собой, я пережила огромную травму в связи с потерей матери, и Латимеры никогда не были моей семьей, но мгновенное вхождение в богатый средний класс и затаившаяся злоба сыграли мне на руку. От этой мысли я старалась избавиться.

Снова сработала сигнализация. Наверное, опять та странная девушка через три камеры от меня никак не перестает кричать. Нужно на построение. Продолжу позже.

Глава восьмая

В то солнечное пятничное утро я чувствовала себя заряженной. Скучная неделя мозгового штурма по поводу слогана заставила время тянуться невыносимо долго, и я выходила на ночные пробежки, просто чтобы немного развеять скуку. Но в те выходные я отменила все дела, убедилась, что у меня в квартире есть хорошее вино и красивые свечи. Заказала массаж на субботу с моим любимым мазохистом, маскирующимся под массажиста, и вечером собиралась на секс-вечеринку. Избавьте меня от удивленных возгласов. Не приходите в ужас или, что еще хуже, в восторг. Это не случайный поворот в мир моих особых наклонностей — все ради исследования.

Прошло девять месяцев с тех пор, как Эндрю Артемис отправился к своим любимым лягушкам, и я не высовывалась, усердно работая и сопротивляясь всем желаниям вернуться к своему плану. Еще до того, как начать, я знала — последовательность должна быть строгой, несмотря на тягу избавиться от них всех за неделю и расхлебывать последствия. Такие случайные убийства нужно хорошо организовать, чтобы не вызвать подозрений на начальном этапе. «Трагические несчастные случаи» — вот что люди скажут. Затем это вырастет до «печального исхода для семьи», прежде чем превратиться в «проклятие рода Артемисов». В какой-то момент последнее убийство может заставить нескольких человек пробормотать о нечестной игре, но к тому времени вся семья будет мертва и похоронена, и слишком многие получат выгоду. Я была уверена, никто не бросится мстить за них.

Так что я решила подождать, когда все уляжется. От смерти Эндрю у меня не было особой радости, в отличие от эйфории после убийства Кэтлин и Джереми, а потому я была рада сделать перерыв. На его похоронах присутствовало много людей, как серьезных в дождевиках, так и краснолицых приятелей из частной школы. Я читала, что его мать Лара была совершенно подавлена смертью своего единственного сына, не делая никаких публичных комментариев, она отказалась от работы в качестве вице-президента Артемис Холдингс и учредила благотворительную организацию по сохранению дикой природы имени Эндрю. Не стал ли этот инцидент причиной ее разрыва с семьей, а также с их брендом? Ли по-прежнему постоянно появлялся на страницах светской хроники, но Лара покинула Лондон и обосновалась на их ферме в Оксфордшире. Я видела эту ферму. Главный дом окрашен в оттенки серого, повсюду огромное количество со вкусом подобранных персидских ковров, но также на территории есть поле для гольфа и самое большое джакузи, которое мне доводилось видеть. Нетрудно понять, кто и что там выбирал. Если это поможет вам догадаться, Ли носит ковбойские сапоги и называет их «своей визитной карточкой».

Из того, что я прочла, Лара казалась неподходящей кандидатурой для Артемисов. Возможно, именно поэтому я сначала предположила, что Ли не мог быть таким ужасным, каким казался. Лара была умна, окончила Кембридж и получила степень магистра делового администрирования в колледже Лиги плюща. Он же был авантюристом, погрязшим в привилегиях и жадности. Семья Артемис могла быть осторожной, но я была уверена, что Лару вряд ли соблазнили умные разговоры за семейным обеденным столом. По словам Тины, которая продолжала сплетничать со мной даже после того, как я уволилась, никто не понимал, почему Лара вышла за Ли.

— Он был красив, все так думали. Не надо закатывать глаза! Это не ерунда, когда ты молод. И он хорошо умел подстраивать свое поведение под тех, кто был рядом. Когда она говорила, он смотрел восхищенно и всем хвастался, какая она образованная. Хоть Лара и застенчивая, ей льстило такое внимание. Эта очаровательная девушка, чертовски неуклюжая, но очень умная, не была готова к такому мужчине, как Ли. А когда его истинное «я» проявилось, стало слишком поздно. Конечно, его родителям не понравилось, что она мулатка. Они не говорили этого прямо, но это было очевидно. Но он закрыл им рот. Думаю, он действительно любил ее. По-своему.

Слабоватое объяснение. В восемнадцать лет еще можно купиться на россказни такого мужчины, но с возрастом учишься противостоять. Учишься быстро, иначе окажешься в западне.

Когда я познакомилась с мужем Лары, доводы Тины казались еще менее убедительными. Ли был младше Саймона на три года. Если верить старым выпускам «Хеллоу!» (я купила все журналы за последние шесть лет, чтобы найти упоминания Артемисов и слишком много узнала о скандалах второстепенных королевских особ), Саймон в девяностых был тем еще плейбоем, а Ли — его восторженной тенью. Он был симпатичным для того времени (то есть похожим на бессердечного социопата — почему тогда это считалось привлекательным?), постоянно загорелый, с черными как смоль волосами, уложенными гелем. Это ему помогало, когда Ли был подтянутым и без морщин. На фотографиях он всегда в окружении женщин с бутылкой шампанского в руке. Но двадцать лет спустя эта картинка была несколько омрачена крошечными белыми кругами вокруг глаз — сигнал недорогого солярия, — и грязными следами на воротничке. Он явно недоплачивал своему мастеру.

Ли никогда не был белой вороной. Никаких серьезных проблем с зависимостью, хотя он определенно баловался. Никаких банкротств, хотя он числился генеральным директором не менее чем двадцати семи различных компаний в регистрационной палате, и все были закрыты в течение нескольких месяцев. Одно предприятие, «Цыпочки Пикчерз», прекратило существовать через шестьдесят три дня. Название не предполагало, что он надеется снимать артхаусные фильмы. Возможно, его мать, украшенная жемчугами, пронюхала об этом и настояла на закрытии.

Кэтлин и Джереми попросили Саймона поддерживать семейный имидж. Его жизнь — история успеха: он покупал себе место на королевских обедах и пожимал руки мэру, премьер-министру и всем остальным, на кого его деньги могли повлиять, а таких было большинство. Даже порядочные люди сходят с ума, когда сталкиваются со страшно богатыми. У них может быть твердая точка зрения на денежный дисбаланс, и они думают, что олигархи несправедливо управляют системой, в которой получают еще больше, в ущерб всем остальным в обществе. Но дайте им бокал шампанского и попросите их позировать с миллионером, способным дать работу или выписать чек организации, и они будут притворно улыбаться.

Задолго до различных скандалов, связанных с компанией Артемисов, даже поговаривали о том, что Саймону вручат орден Британской империи. Это какое-то безумие, ведь он максимум появлялся на ежегодных благотворительных обедах и скупал на аукционах барахло других богачей. Однажды он попал в заголовки газет за покупку картины с изображением лошади противоречивого, но популярного художника, продающего свою мазню за миллионы. Это была не просто красивая реалистичная картина в духе Джорджа Стаббса[33], для которой необходимы практика и мастерство. У этой лошади было лицо покупателя, и продали ее за триста тысяч. Теперь где-то в особняке Артемисов гордо висит гигантский кентавр. Это была одна из частей наследства, от которого я бы вежливо отказалась.

Короче говоря, идея вручения ордена Британской империи была тихо отложена в долгий ящик, но Саймон остался респектабельным — его считали иконой бизнеса. И в результате Ли пришлось сыграть стереотипную роль бесперпективного младшего брата. Его шкуру спасли, когда он облажался (однажды он пробрался на смотровую площадку в соборе Святого Павла после футбольного матча, будучи пьяным, и снял видео, как его товарищи поют, перебираясь через перила. Кто-то позвонил, и после громких извинений перед англиканской церковью вопрос был сочтен закрытым), и обеспечили его работой, не требующей усилий, когда его карьерная лестница рухнула. Думаю, его убеждали не воспринимать свою роль в компании слишком серьезно, опасаясь, что он может все испортить.

В возрасте двадцати девяти лет Ли познакомился с Ларой во время ее работы в Артемис Холдингс, а восемь месяцев спустя женился на ней с трехдневной свадебной феерией на греческом острове. Играл один из «Би Джис», и какая-то газета послала репортера — тот проник на вечеринку в костюме официанта. В статье радостно комментировалось дурацкое поведение элитных гостей, в том числе модели, которая так напилась, что упала в бассейн в украшенном жемчугом платье от-кутюр, взятом напрокат для этого мероприятия. По словам Тины — ее там, конечно, не было, но она знала все, — Лара немного струсила перед свадьбой, но Ли ее заверил, что показной праздник нужен для семьи и друзей, а потом жизнь будет тихой и спокойной. Он обещал оставить позади разгульные деньки и вместе с ней строить будущее, где она будет главной. Как мало обещают мужчины, и как сильно мы за это цепляемся.

Его семья купила им большой дом, облицованный искусственным мрамором, в Челси, недалеко от Кингс-роуд, и вскоре после переезда у них появился Эндрю. Лара продвигалась по служебной лестнице, и, казалось, все остальное время тратила либо на организации благотворительных обедов для почтенных лиц, либо на лоббирование правительства от лица беззащитных детей. Семья, должно быть, терпела эту деятельность Лары, признавая, что это придавало им респектабельный вид, но, полагаю, ее муж провел черту, и благодетельные соратники Лары не переступали порог его дома. Ли цеплялся за прошлое, за свою молодость: появлялся в светских хрониках ночных клубов, путешествовал по Кингс-роуд на новеньком суперкаре, выкупал доли в новых барах и ресторанах, которые открывались только для того, чтобы закрыться спустя шесть месяцев, когда настоящий владелец понимал, что небольшая прибыль и долгие часы работы не были такими гламурными, как казалось в ночь открытия.

Я подозревала, Ли хотел больше пары напитков и флирта, когда шел веселиться. Его лицо, раньше заостренное и четко очерченное, теперь было опухшим, а глаза на фотографиях папарацци всегда выглядели пустыми.

Его частенько возили по городу на ярко-зеленом «Бентли». Как-то он сам получил штраф за вождение в нетрезвом виде (снят после заявления хорошего адвоката о смешении «противовирусного с другим медикаментом» — газеты повеселились с такой деликатной формулировкой), поэтому постоянный шофер был разумной инвестицией. Было легко определить, где он, если вы случайно окажетесь в городе вечером, — «Бентли» занимал сразу два парковочных места на самой узенькой лондонской улочке. Веселье начиналось с самых престижных баров, которые мог предложить Мейфэр, продолжалось в частных клубах, и к трем часам ночи, когда большинство гуляк расходились, перемещалось в Чайна-таун — там места не столь популярные, но предлагают куда более широкий спектр услуг, чем афишируют.

Я знала это, потому что несколько дней следовала за «Бентли» по ночному городу. Так проще всего изучить Ли. У него не было странички в социальных сетях, за исключением редко используемой учетной записи на «Фейсбуке», которая, казалось, застряла где-то в 2010 году, но немного позабавила меня постами с тестами «Какое вы животное?» и «Какая у вас суперсила?» (сурикат, лазер из глаз). Он редко покидал особняк раньше трех часов дня, шел на тренировку, а затем неизменно брал кофе в Найтсбридже, где встречался с другими мужчинами в мокасинах от «Гуччи» на бранче в кафе, где подавали напитки в позолоченных чашках. Все они клали свои телефоны на стол, будто управляли целой страной и могли сорваться в любую минуту. Я сидела рядом пару раз и слушала, как они говорят об акциях, в которые им следует инвестировать, о следующей поездке в Вегас, и все это время они периодически бросали какие-то случайные женоненавистнические замечания — просто поддержать разговор. Честными людьми они не были.

Но ночь — лучшее время, чтобы найти моего заблудшего дядю. Чем больше я узнавала о его сумрачном мире, тем больше задавалась вопросом, таскал ли он когда-нибудь Эндрю с собой. Это объяснило бы, почему мой двоюродный брат сбежал к лягушкам. Проведя нескольких ночей в слежке за машиной, но так и не заглянув в заведения, которые часто посещал Ли, я сделала решительный шаг. Я никогда не старалась попасть в ВИП-зоны клубов, куда он часто ходил: мне казалось слишком унизительным расфуфыриваться и пытаться обольстить громилу на входе. Но в барах было проще, а в Чайна-тауне вообще не нужно было напрягаться. Я могла бы пропустить пару стаканчиков недалеко от его компашки, наблюдая и слушая.

Главная цель была на виду. Шампанское лилось рекой, молодые девушки осыпались воздушными поцелуями, мужчины крепко пожимали друг другу руки, у каждого — украшенные драгоценными камнями часы. Через тридцать минут он был уже с новыми людьми, забыв об остальных, и они отправлялись на следующее место. Примерно к полуночи Ли все чаще бегал в туалет «припудрить носик», поэтому оживал и начинал кричать, чтобы люди «веселились», заключая друзей в объятия. К трем часам я умирала от скуки и пила воду. Никто из них так и не заметил меня: я не была девушкой, способной вскружить им головы. Недостаточно молода. Не показываю свои прелести. Я всегда надевала черный брючный костюм, футболку и туфли на каблуках, наносила немного красной помады для яркого акцента. Каблуки были моим единственным исключением. Если б вы попытались надеть удобную обувь на плоской подошве в бары, где зависал Ли, все решили бы, что вы какой-то полицейский под прикрытием.

Я разговаривала с дядей Ли во время моей третьей разведывательной вылазки. Этого не было в планах — все сработало бы и без близкого знакомства, — но я решила, что так будет веселее, чем смотреть, как он пьет шоты и танцует настолько плохо, что молоденькая модель морщится и пытается его игнорировать.

Ли и его банда отправились в закрытый клуб недалеко от Беркли-сквер в Мейфэре, а я засела в баре напротив, зная, что даже не стоит пытаться пробраться в заведение с красными веревками у двери и стариком в цилиндре, стоящим на страже. Я сидела у окна, потягивая розовое вино, и ждала момента, когда подадут «Бентли», что послужит сигналом к следующему шагу. В клубе, видимо, было тихо той ночью, потому что машина подъехала около часа. Я поспешила из бара и остановила такси, сказав водителю, чтобы он ехал за моими друзьями впереди. Объяснение было не сильно убедительным, и я внутренне съежилась, но он и глазом не моргнул. Как и ожидалось, мы поехали прямо в Чайна-таун, но остановились у нового места. Оно не было похоже на бар — да и вообще хоть на что-нибудь. Там была крошечная дверь без вывески или меню, зажатая между двумя китайскими ресторанчиками. Место, мимо которого вы проходили миллион раз и никогда не замечали. Я наблюдала, как Ли и два крепких типа позвонили в домофон и открыли старую дверь. Перед тем как дверь успела захлопнуться, я переступила через порог и проскользнула внутрь. Дождалась, когда их шаги стихнут, прежде чем последовала за ними, не желая столкнуться на узкой лестнице. Внутри было темно, стены оклеены бордовыми обоями, на полу — выцветший ковер. Все просто кричало, что это бордель, за исключением громкого хауса сверху. Это придало мне уверенности по крайней мере попытаться проникнуть туда. Если б было тихо, я бы немедленно ушла.

Я подождала пару минут на лестнице, а затем поднялась. Передо мной была черная противопожарная дверь, и я осторожно толкнула ее. За ней находилась небольшая комнатка, по-видимому, служившая приемной, с черными кружевными шторками на окне. Две привлекательные девушки примерно моего возраста сидели на высоких табуретах за маленьким столиком, на нем стояли бокалы с шампанским и вазочка с презервативами. Женщины улыбались.

— Привет, — поприветствовала та, у которой было каре и нарисованные до бровей стрелки. — Добро пожаловать на Парад Удовольствий. У вас есть приглашение?

Я всегда умела быстро соображать, не заикаясь и не избегая зрительного контакта. Фокус в том, чтобы улыбаться и не переусердствовать в объяснениях. Это явно была секс-вечеринка. Я никогда не была на подобных, но прочитала достаточно статей о частных мероприятиях, где красивые люди встречаются и трахаются, чтобы понять, что здесь происходит. Журнал «Вог» это одобрял. Кому нужна застенчивость?

— Мне так жаль, — сказала я, кладя руку на стол, — я была в Сохо и вспомнила, что это сегодня, но по глупости забыла взять с собой приглашение. Надеюсь, это не так важно? Флик сказала, все будет в порядке.

Другая женщина, с зеленой шелковой повязкой на голове и большими золотыми кольцами в ушах, оглядела меня и бросила взгляд на девушку с каре.

— Ну, как вы знаете, эти мероприятия основаны на эксклюзивности и… осмотрительности, — она приложила палец к губам. — Но если Флик поручилась за вас, то все должно быть в порядке. Можете, пожалуйста, подписать форму и положить свой телефон в этот ящик?

Я поблагодарила Бога за волшебное слово. Флик, вычурное и очень «белое» женское имя, гарантированно открывало двери в определенных ситуациях. Всегда есть Флик — она может быть пиарщицей на вечеринках, или галеристкой, или просто подругой друга. Упомяните ее, и вы подадите знак, что у вас есть связи, вы, вероятно, знаете еще Флосс и Индию.

Я подписала форму, в которой в основном говорилось, что нельзя рассказывать о Параде Удовольствий другим и не упоминать имена каких-либо высокопоставленных гостей. Я не должна ничего фотографировать или записывать. Должна уважать границы других и пообещать, что все будет «безопасно и весело».

Я отдала свой телефон, и девушка, подмигнув, сунула мне презерватив.

— Помните, голубая комната предназначена для тех, кто любит пожестче. И если кто-нибудь доставит вам неприятности, Марко в баре.

— О, конечно, я готова, — я протянула ей свое пальто и вошла в дверь за их стойкой с бо́льшей уверенностью, чем у меня была.

Мне нравится секс. Я не брезгую и не сдерживаюсь. Это забавное занятие, снимающее стресс, даже если все прошло плохо, — а это бывает часто, когда ты спишь с мужчинами, которые выросли на порно. Такие думают, что женщинам нужна минимальная прелюдия и много разнообразных поз. Оргазмы — замечательная вещь, особенно когда они достигаются в одиночестве и сопровождаются тишиной, а не отчаянной необходимостью немедленно спровадить незнакомого мужчину из вашего дома. Но я не в восторге от безудержной сексуальной позитивности, которую нам навязывают женщины, желающие рассказать все о своем «путешествии», как будто удовольствие от секса — это черта характера. Пары, которые постят фотографии на мятых простынях, делая вид, будто их посткоитальное хвастовство — это искусство. Ужасные сочинения и любительские стихи о сексе. Просто занимайтесь сексом, зачем вся эта мишура!

Мне всегда казалось, секс-вечеринки нужны для скучных людей, чтобы те могли показать свою более интересую сторону. Возможно, так и было бы, если б они внезапно устроили оргию в супермаркете на главной улице, но собрание только для приглашенных в Вест-Энде, где девушки носят обручи для волос, не пахнет андеграундом. Это похоже на роскошный тренажерный зал, где коктейли стоят по девять фунтов, а гель для душа дизайнерский, и все демонстрируют свою фигуру в отменных легинсах, едва ли концентрируясь на фитнес-составляющей. Все это сплошная показуха.

То, что я пришла на вечеринку, никак не помогло мне избавиться от этой предвзятости. Первым попался бар, где одетые люди стояли и пили из хрустальных бокалов. Освещение было тусклым, но я смогла разглядеть сумку от «Гуччи», блеск бриллиантового кольца, пьянящую смесь разных духов от Тома Форда, сливающихся вместе. Это было дорого и банально, и тот факт, что они обменивались телесными жидкостями в соседних комнатах, никак не мог исправить положение.

Музыка играла на полную громкость, возможно, чтобы заглушить звуки экстаза. Я пошла к бару, пытаясь разглядеть Ли в полумраке и надеясь, что он не направился в комнату для секса — это сделало бы мой визит бессмысленным, а еще совсем не хотелось мельком увидеть своего дядю голым. Я была амбициозна в своих планах, но мне пришлось установить границы, и оказалось, в эти границы не входит наблюдение за родственником, пыхтящим над девицей лет на двадцать моложе. Не думала я, что останусь брезгливой после убийства трех человек, но все же.

Пока бармен готовил мне мартини (ненавижу коктейли, но хотелось сыграть свою роль), я изучала окружающих. Симпатичная пара лет тридцати с небольшим — он в голубой рубашке и брюках, она, с тревожным взглядом, в зеленом шелковом платье с розовыми туфлями на высоких каблуках — сидела рядом со мной в баре. Он держал ее за руку и смотрел на меня с улыбкой. Я ответила тем же, но резко отвернулась — не хотела увязнуть в разговоре. По ее частому шепоту и его успокаивающим поглаживаниям по спине было очевидно — она здесь, чтобы доставить ему удовольствие. Я надеялась, что они не посчитают меня идеальной кандидатурой для их первого грустного тройничка.

В другом конце комнаты удалось разглядеть двух женщин, худых, как гончие, и таких же изящно дерзких. Они сидели вместе на роскошном бархатном диване, а рядом, на полу, примостился коренастый мужчина и пытался с ними заговорить. Судя по его жестам, он явно изо всех сил старался выглядеть интересным, но вежливые улыбки и блуждающий взгляд девушек были красноречивым ответом. Они не были похожи на тех, кто отчаянно хочет запрыгнуть на первого встречного. На самом деле, от окружающих меня людей исходило очень мало сексуальной энергии. В комнате было тихо и немного неловко, как будто все ждали, что кто-то другой возьмет на себя инициативу. Возможно, они все еще недостаточно пьяны.

Резкий толчок сбил мою руку с барной стойки, а вместе с ней и мой коктейль. Я огляделась и увидела, что один из приятелей Ли занял в баре место, где всего несколько секунд назад сидел другой человек. Мужчины часто так делают, будто у них есть врожденная потребность заполнить любое незанятое пространство: расставляют ноги в метро, ходят по центру узкой улочки, а потом удивляются, если в них кто-то врезался, прижимаются в очереди в кафе, надеясь, что вы пропустите. Они даже не замечают, что делают. Они важны, их потребности важны. А вы не настолько важные. Совсем не важные. Если только вы не кажетесь им симпатичными. Тогда пространство вокруг вас будет занято другими способами. Мужчины преградят вам путь, привлекут внимание. Они притормозят на своей машине, чтобы вы чувствовали себя некомфортно, когда идете по улице. Они будут нависать над вами в барах, прикасаться к вашей руке, хватать. Если вам повезет, это будет только рука.

Я не сдвинулась ни на дюйм. Вместо этого уставилась на профиль потного мужика, который пытался поймать взгляд бармена. Если кто-то долго смотрит на вас, в итоге придется ответить тем же. Парню потребовалась минута, но он наконец обернулся.

— Ты только что выбил коктейль у меня из рук, — сказала я без какой-либо эмоции на лице, абсолютно не моргая.

— Я тут пытаюсь выпить, милая, дай мне передохнуть, — ответил он и снова отвернулся. Я почувствовала, как во мне закипает ярость, а мое лицо становится красным.

— Ты пролил мой коктейль. Что будешь с этим делать? — мужчина снова обернулся на меня, сжимая кулак на стойке бара.

— Я не собираюсь тебя угощать. Не идиот, — он указал на свою пару, пренебрежительно пожав плечами.

Как раз в тот момент, когда я была готова взорваться от ярости, между нами появился Ли. Он закрыл мне вид на своего приятеля и сложил руки вместе, как будто в молитве.

— Хочу извиниться за друга, дорогая, он не джентльмен. Вижу, он должен тебе бокал хорошего вина. С радостью угощу тебя, и мы забудем про это недоразумение, — он ухмыльнулся, обхватил мои руки и положил их на стойку бара, подавая знак официанту принести мне новый напиток.

И вот так я разговорилась со своим дядей. Он был очарователен, как и Саймон, если верить маме: сплошная болтовня и улыбки, уверенность, что все под контролем. Я позволила ему заказать мне вина — не сказала, что пью мартини. Не возражала, когда он выбрал то, которое мне не нравилось, и не вздрогнула, когда он коснулся моих рук без спроса. В его поведении не было ничего приятного или интересного. Он вырос убежденным в том, что он всемогущий, и вел себя так, будто все остальные тоже это знали. Таким мужчинам сходит с рук много чего. Даже если вы не приемлете подобное отношение, иногда трудно сопротивляться. Даже если потом будете себя ненавидеть за то, что такое допустили.

Ли заставил своего друга, которого называл Скотти-дог, извиниться передо мной, прежде чем отпустить его обратно в бар, откуда тот направился к двери слева.

— Скотт не теряет времени даром, — подмигнул Ли. — Так что же привело такую девушку, как ты, в такое место, как это?

Я сказала ему, что мой друг порекомендовал эту вечеринку как самую подходящую для новичков. Ли кивнул.

— Это ванильная компания, здесь не происходит ничего похабного, — немного секса, милые девчачьи штучки. Не так жестко, как мне нравится, но для дождливого четверга сойдет.

— Тогда что тебе нравится? — спросила я, все больше осознавая, что это звучит очень похоже на флирт, и мне пришлось подавить подступающую тошноту.

Трудно не флиртовать на секс-вечеринке. Даже дискуссия о муниципальном налоге покажется наводящей на неприличные мысли, если в трех метрах от вас кто-то трахается.

Ли наклонил голову и улыбнулся. Я заметила, как он только тогда начал не спеша изучать мое лицо. Дядя оценивал меня — то ли как привлекательную, то ли как странную. Я потягивала вино и старалась не выглядеть кокетливой. Если он хотел рассказать мне о своих сексуальных наклонностях, — ладно. Но я бы не стала пытаться соблазнить его.

— Это смело, учитывая, что мы все еще одеты, мисс, — Ли ухмыльнулся и посмотрел на свои часы, большие серебряные «Ролексы», усеянные бриллиантами, которые отражали тусклый свет. — Это не то, о чем такие хорошие девочки хотят знать, поверь мне. Для начала попробуй, а потом поговорим.

Подход инженю с румяным личиком не сработал. Я уже наскучила ему.

— Тебе нравится, когда тебя унижают, это твое? Большой богатенький мальчик, никогда не получавший отказа, с которым обращаются как с принцем, на самом деле хочет дать волю тайному ощущению собственной никчемности? Или, может быть, тебе нравится, когда тебя бьют. Прямо избивают. Или ты хочешь, чтобы тебя трахнули? Ты не гей, нет, боже упаси, но жаждешь унижения и доминирования над тобой? Это не так уж оригинально, честно говоря. Думаешь, твои фетиши уникальны или отличаются от других? Это не так, приятель, уверяю тебя.

Это заставило его рассмеяться. Мужчины часто смеются от удивления, когда женщины смешно шутят, будто это умение не для нас. Ли снова втянулся, мне удалось завладеть его вниманием. Мое достоинство сильно пострадало, пока я пыталась избавить мир от этой ужасной семейки. Конечный результат того стоил, в этом я не сомневалась, но тусоваться в Марбелье, выкапывать сорняки в природном центре, а теперь говорить о сексе с дядей… Это, безусловно, испытание. Забавно, это напомнило мне строчку из «Чувства и чувствительности»: «Считается, что арендная плата за коттедж очень мала, но тем не менее мы снимаем его на весьма тяжелых условиях».

— На тебя трудно произвести впечатление, да? — Ли огляделся, как будто готовился открыть государственную тайну. — Хорошо, Мисс Все Повидавшая, мне нравится, когда меня немного душат. Ремни, шарфы, все, что подойдет. Терять дыхание, приближаясь к оргазму. Это охренеть как сносит крышу. Мне всегда это нравилось. Наверное, какой-нибудь умник-психиатр сказал бы, что причина в моем несчастном случае в семейном бассейне, когда мне было десять, или еще какая-нибудь чушь, но кто, черт возьми, знает.

Я многозначительно посмотрела на его руку.

— Твоя жена балует тебя этим? — я улыбнулась его обручальному кольцу. — Наверняка иногда ей хочется тебя придушить.

Ли даже не пытался изобразить стыд.

— Моя жена… она элегантная. Она игнорирует некоторые мои увлечения, а я позволяю ей в восемнадцатый раз переделывать кухню. Большую часть времени она ведет себя как старушка. Она получила хорошую жизнь, это и есть брак. Но мужчины и женщины — разные, понимаешь? У меня все еще есть желания. Если она не хочет помогать, пусть не удивляется, что я смотрю на других.

В этот момент другой приятель Ли бросился к нам, врезавшись в группу людей и пролив свой напиток.

— О боже, это Бендж, на сегодня с него хватит, — вздохнул дядя. — Приятно было познакомиться, милашка, не делай ничего, чего бы не сделал я.

Пришлось подавить желание продемонстрировать отвращение и помахать на прощание рукой, когда он взял на себя командование другом и вывел его из бара.

Подождав еще пять минут, чтобы убедиться, что они ушли, я допила свое отвратительное вино и вышла, обойдя нервную пару, спорившую в дверях, — у жены по щекам текли черные от туши слезы. Девушки на стойке регистрации мило попрощались и даже не удивились, насколько коротким было мое пребывание. Может, многие так заскакивают на секс-вечеринки?

Всю поездку домой на такси я обдумывала любопытные идейки. Каким великодушным человеком был мой дядя — всего за двадцать минут он угостил меня выпивкой и подсказал, как его убить. И кто говорит, что богачи не помогают нуждающимся?

* * *

Я заснула во время массажа, несмотря на сильные руки мастера, а затем долго отмокала в ванне, перечитывая свой потрепанный экземпляр книги «Второй пол», прежде чем побрить ноги и привести волосы в приличный вид. Я начала читать феминистскую литературу в шестнадцать, когда мама Джимми забеспокоилась о том, сколько времени я провожу с ним и его приятелями. Возможно, она думала, что отсутствие женских примеров для подражания может привести меня к комплексам из-за собственных недостатков, с которыми я не смогу справиться. Это было типичное проявление лучших побуждений Софи, но это также показывало, насколько привилегированной она была. Богатая белая женщина, изолированная от реальной дискриминации практически всеми возможными способами, но очень стремящаяся говорить об этом общими фразами, выражавшими возмущение. Латимеры и их друзья были профи в таком — мотали головами по поводу закрытия фермерского магазина на углу, хотя всегда проезжали мимо и закупались в супермаркете; громко говорили о том, чтобы заплатить своей уборщице за больничный на званом обеде, но избавлялись от нее, когда она больше не могла работать по средам.

— Очень жаль, она у нас уже десять лет, но вторник не подходит.

Неужели она думала, я не понимаю отношение мира к женщинам? Я осознала давление системы задолго до того, как вычитала слова «маргинализированный» и «угнетенный». Давление день за днем разрушало мою мать. Ее воспитали строгие родителями с жесткими взглядами на женское поведение (которые отвергли ее, когда она решила жить по-другому), ее красоту превозносили, пока она не увяла; мужчина пользовался ею для развлечения, пока ему не стало скучно. Мари усердно работала на низкооплачиваемой должности, где ее никогда не ценили. Растила ребенка в одиночку, не придавая этому значения.

Но погружение в феминистскую литературу стало откровением, и я всегда буду благодарна Софи за это. Возможно, я проводила слишком много времени с мальчиками, подстраивая свое поведение под них. Без ускоренного курса по произведениям Уолстонкрафт, Де Бовуар и Плат я, возможно, подавила бы первые вспышки ярости, которые чувствовала, попытавшись жить скромно, как меня безмолвно учили с рождения. Но чтение о других разгневанных женщинах сделало меня смелее, позволило подпитывать свой гнев, видеть в нем достойную и праведную вещь. Конечно, я не собираюсь перекладывать на этих женщин ответственность даже за малую часть моих деяний, хотя уверена, у желтой прессы слюнки потекут от «порочного феминистского» нарратива, если моя история когда-нибудь станет достоянием общественности.

Была одна книга, которая заставила меня увидеть злобное возмездие в более позитивном свете, — «Кровавая комната» Анджелы Картер. Софи мне ее не дарила, я сама наткнулась на нее в книжном магазине в Сохо дождливым осенним днем сразу после моего семнадцатилетия. Ее обложка выделялась из остальной массы книг — черные и красные завитки, казалось, дополняли то, что происходило в моей подростковой голове. Я быстро просмотрела краткое описание, отнесла ее на кассу и прочитала на одном дыхании в грязном кафе для туристов на Тоттенхэм-Корт-роуд. Мрачные сказки, в которых женщины строят козни и обманывают, открыли дверь в моем сознании. Я поняла: мы не должны быть маленькими, тихими и слабыми, хорошими и сильными, добродетельными и готовыми принести себя в жертву. Мы могли действовать исподтишка, сами по себе, ведомые желаниями, которые мы не осмеливались озвучивать. Я закончила книгу и вышла на улицу с ощущением новых возможностей. Даже подарила Аннабель экземпляр на следующее Рождество, думая, что нервному ребенку не помешает такая терапия, но Софи поджала губы, наблюдая, как ее дочь разворачивает книгу, и после обеда отвела меня в сторонку, чтобы сказать, что Аннабель слишком чувствительна для таких кровавых историй.

— Грейс, я знаю, ты сильная девочка, но у Белль повышенная тревожность, тебе стоит подумать об этом. Она равняется на тебя, и, очевидно, теперь ей до смерти захочется прочитать эту книгу. Мне придется ее спрятать, пока Белль немного не подрастет. Не могла бы ты заменить ее на Примо Леви[34]? Они изучают Вторую мировую войну в следующем семестре.

Я просто смотрела на нее, пока она не побежала размешать соус. Я заменила книгу сказок реальным криком от боли о худшем, что когда-либо совершало человечество. Аннабель три дня снились кошмары после того, как она закончила читать «Человек ли это?». Софи гордилась тем, какой чуткой была ее дочь.

Когда моя ванна остыла, я вылезла, тщательно высушила волосы, слегка завив мягкими локонами. Покрасила ногти ярко-оранжевым лаком и натянула новые колготки осторожно, чтобы не пустить по ним стрелку. Платье, выбранное для вечера, было коротким и черным, с длинными рукавами и высоким воротником с оборками. Это придавало мне соблазнительной строгости. После первой небольшой вылазки в мир секс-клубов, где мой дядя так великодушно подал идею о своем убийстве, я зашла в интернет и провела исследование. В столице их дюжины, начиная с «маскарада, полного моделей» и заканчивая мероприятием, где можно «немного погрустить и поплакать в антибактериальные салфетки». Но легко было понять, какие из них следует избегать — «заведение находится в трех минутах ходьбы от “Макдоналдса”» или «принесите свою выпивку, без банок», такое сразу же нет. Ли не стал бы посещать секс-вечеринку на кольцевой дороге неподалеку от Уэмбли. Я была рада изучить все, но только не рядом с промышленным районом. В моей жизни и так было достаточно печали.

Просмотрев множество сайтов секс-вечеринок, где слово «веселье» проскакивало на каждой строчке, будто вы собираетесь в тематический парк, я нашла три высококлассных клуба с удушением, БДСМ и доминированием и зарегистрировалась в их списках для рассылки. Они не были такими непринужденными, как тот притон в Чайна-тауне. Вас просят сделать фотографию и написать пару слов о себе, прежде чем вы сможете посетить мероприятие. Я отправила фото малоизвестной инста-дивы, похожей на меня, чтобы не вызывать подозрения на входе, и три строчки, что я была пиарщицей, ищущей новых впечатлений с сексуальными незнакомцами. Попасть в эти места нетрудно, если вы привлекательная женщина. Организаторы гораздо строже относятся к одиноким мужчинам, которые, скорее всего, будут стоять столбом, распугивая людей.

Хоть это и кажется глупым сейчас, но я посещала занятия по оказанию первой медицинской помощи. Почему-то я решила: если собираюсь задушить кого-то, было бы неплохо посмотреть, на что обращали внимание врачи, пытаясь спасти кого-то от такой участи. Я хотела знать, как определяется переломный момент, когда налитые кровью глаза и потеря сознания становятся необратимыми. К сожалению, это означало провести два часа в общественном центре в Пекхэме вечером во вторник. Дерганая женщина по имени Дейдра стояла рядом, демонстрируя, как делать искусственное дыхание манекенам, которые выглядели старше нее самой. Не так уж легко невзначай спросить об удушении, но я узнала, что люди обычно теряют сознание в течение нескольких секунд, но они могут оставаться живыми целых четыре минуты, несмотря на внешние признаки. В целом это того не стоило — пришлось обматывать бинтами потную руку мужчины по имени Энтони, который все время на меня пялился. Зато теперь я знаю, что пищевую пленку удобно использовать при незначительных ожогах, спасибо Дейдре.

Как только макияж был полностью готов, я выпила бокал вина, стоя у кухонной раковины. Такие вечеринки начинаются поздно, и быть немного подшофе было комфортнее. Мероприятие, на которое я собиралась, проводилось сыном пэра. Он кучу раз появлялся в газетах, рекламируя ужасные клубные вечера, но гораздо сдержаннее относился к этой стороне своей работы. Я знала о его причастности только потому, что мероприятие проходило в том же здании, расположенном за Риджентс-стрит, где зарегистрирована его компания. В этом есть смысл. Развлекайте богатых и красивых на своих вечеринках и наблюдайте за ними. Найдите тех, кто ищет большего, чьи глаза тускнеют от танцев и шампанского. У них есть все, чего они хотят, но этого мало. Неброская черная визитная карточка с тисненым адресом веб-сайта, врученная им вместе с огромным счетом. Эксклюзивно. Для тех, кому нужно что-то большее. Это хороший спин-офф для достопочтенного Феликса Форта. Он знает этих клиентов. Он один из них. Я подала заявку и три недели ждала ответа.

Когда я наконец получила его, это было просто всплывающее окно с приглашением с датой и местом проведения. Больше ничего — ни приветствия, ни инструкций. Я догадалась, что не должна спрашивать по электронной почте, принести ли мне свой собственный кляп, поэтому сделала то, что и любой современный человек, — погуглила. Из трех выбранных мест это было самое эксклюзивное. Отзывы на сайте «Сексперты» самодовольно твердили о том, как трудно получить приглашение (я доказала, что нет), насколько роскошным было место и насколько «жестко» там все проходило. Все было непонятно и раздражало, но стало ясно: если я искала место, где поощрялся грубый секс, то это оно. Пару человек уверяли, что они никогда раньше не предавались такому нешуточному разврату, — странный отзыв для сайта, слишком похожего на средненький интернет-магазин.

Я не могла знать наверняка, будет ли там Ли, но это не имело большого значения. В основном мне хотелось посмотреть, как далеко заходят на этих мероприятиях. Он сказал, ему нравится, когда его душат. Но было ли это хвастовством, которое заставит его казаться более дерзким, или он действительно позволял себе ходить по этой опасной грани между жизнью и смертью? И если да, то мог ли он делать это на этих вечеринках или ему приходилось практиковаться в уединенных гостиничных номерах, где никто не помешает и не осудит?

Я доехала на метро до Тоттенхэм-Корт-роуд и остаток пути прошла пешком. Мне всегда нравилось гулять по городу. Раньше, когда в доме Латимеров стало невозможно находиться, я часами бродила по Хэмпстед-Хит с их старым псом Ангусом, позволяя своим мыслям отправиться в полет, развиваться и наполняться с каждым шагом. Ни одна дурная идея не сможет поселиться в моем мозгу, когда я двигаюсь. Вот почему мне нравится бегать — так я отвлекаюсь, отключаюсь от планов, подавляю желание поторопиться и покончить со всем. Если б у меня не было этого времени, думаю, мой мозг бы взорвался.

Я добралась до нужного места в 23:45. Достаточно поздно, чтобы не выглядеть слишком увлеченной и не стать добычей торопливых и озабоченных мужичков, но и достаточно рано, чтобы войти и не нарваться на секс в течение нескольких первых секунд. Если бар в Чайнатауне был экономклассом эротических вечеринок, то этот клуб — частный рейс с бесплатными напитками и орешками. Огромные двойные двери открыла женщина в платье, подозрительно похожем на то, что «Шанель» показывали на подиуме в прошлом сезоне. Я ступила на мраморный пол и увидела величественную железную лестницу, ведущую в роскошную прихожую, где мужчина в смокинге и черной маске, закрывающей глаза, молча предлагал шампанское. Он протянул мне такую же маску из тонкого черного шелка, — такое, видимо, было правило. Надев ее, я пригладила волосы и вошла в главную комнату, которая уже кишела телами, а огромные окна позади них открывали вид на огни магазинов на Риджент-стрит. Я задумалась, насколько сексуально видеть «Эпл-стор», когда ты на пике оргазма, а потом поняла, что как раз только богатые люди сочтут это эротичным.

Осушив бокал, взяла еще один у девушки, одетой так, словно она собиралась на благотворительный бал, и обошла комнату по периметру. Слева трое людей гладили друг другу руки. Одна женщина целовала другую, пока мужчина в галстуке-бабочке медленно приближался к их лицам, стремясь присоединиться. Ковер был таким толстым, что мои каблуки проваливались в него с каждым шагом. Поглаживания и поцелуи были скучными. Маски — отстойными. Если уж и выходить из дома в такое время, то ради шоу.

Я направилась к выходу, задрапированному черной тканью, который вывел меня в коридор с несколькими дверьми. У комнат были названия, едва видные в тусклом свете. Видимо, когда-то это были кабинеты добродетельных викторианцев. Теперь здесь висели таблички — вы входите в «Игровую комнату». Тем не менее у нас хотя бы не так распространен туберкулез, так что это прогресс.

Войти туда было бы ниже моего достоинства, поэтому я пошла дальше и остановилась перед «Темной комнатой». О ней мне стало известно из поисков в Сети. Такие помещения появились в гей-барах в семидесятых и стали обычным явлением для секс-вечеринок. Это может быть как безобидная комнатушка с тусклым освещением, так и место для ищущих новый опыт. Я медленно открыла дверь, стараясь не забывать — тут может быть занято и посетителям не всегда рады.

Внутри по плинтусу изгибалась слабая голубая подсветка. Дверь бесшумно закрылась за мной. Я стояла к ней спиной, чтобы глаза привыкли к темноте. Кто-то вздрагивал, прерывисто дышал, но все перекрыл другой звук — звон цепей. Я медленно осмотрела сцену передо мной. На стене висела женщина, похожая на грубое подобие «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи. Рядом с ней парень в одних брюках и маске держал тяжелую цепь и готовился к удару. Я в ожидании затаила дыхание.

Мужчина отвел руку назад, а затем быстро поднял ее. Цепь свистнула и упала на живот женщине. Та коротко вскрикнула, прежде чем закусить губы и закрыть глаза. Он подошел к ней и поцеловал в плечо, пока она восстанавливала дыхание. Даже в темноте было видно, как на животе образовался рубец. Правило состояло только в том, чтобы оставлять шрамы на тех участках тела, которые можно легко скрыть, вернувшись в офис в понедельник. Несмотря на мои последние действия, меня не возбуждают акты насилия, даже те, которые совершаются по обоюдному согласию. Это почти обязательное условие для серийных убийц — провести свое детство, мучая животных, прежде чем перейти на людей в гонке за адреналином от страданий других.

Такой бессмысленный поступок загнал меня в тупик. Эта женщина и ее кровоточащий живот сбили с толку. Насилие необходимо в определенных ситуациях, но я не могу понять причинение боли ради самого ощущения. Удовлетворение в возмездии, в исправлении ошибки или в наказании того, кто действительно заслуживает. То, что я делаю, закаляет меня. Но мне не нравится видеть, как кому-то больно. Да, наблюдение за моим старым дедушкой, которого с каждой секундой покидали силы, пока его мертвая обезглавленная жена лежала рядом, было небольшим подарком, но это пустяк по сравнению с запущенной мной цепочкой событий. Я устраняла токсичную группку людей. Семью, которая не делала ничего, кроме бессовестного паразитирования и унижения остальных.

Мои мысли витали так далеко от темной комнаты, что я вздрогнула, когда снова услышала лязг. На этот раз женщина произнесла слово «великий», и мужчина бросил металлическую цепь, взял бутылку с водой, поднес ей к губам и погладил по волосам. «Элегантное стоп-слово» — подумала я, пятясь назад. Пара даже не взглянула в мою сторону, пока я стояла там, наблюдая за их представлением. Между ними были нежность и доверие. Они понимали — что бы ни произошло, они вместе, как партнеры. И этим невысказанным принципом, казалось, руководствовалось все сообщество секс-вечеринок. Вы можете преступить закон и отбросить чувство стыда, которое обычно сопровождает такие поступки. Вы можете причинить вред и сразу же после этого утешить кого-то. И вы можете выйти за дверь через пять минут, так и не узнав имени своей жертвы. И конечно, стыд был запрещен в стенах этого роскошного здания. Но снаружи? Там он будет ждать. Если Ли суждено было умереть в таком месте, семья Артемис сделает все возможное, чтобы замять и запутать это дело. Никто не стал бы пытаться понять, что Ли искал в этих темных уголках. Никто не стал бы искать ответы.

Я заглянула в несколько других комнат — пара, экспериментирующая с резиновым костюмом, и несколько человек, неуклюже пытающихся устроить оргию, но слегка заторможенных в действиях, — такое мне не по душе. И, судя по всему, им тоже. Если б Ли был здесь, я вряд ли заметила бы его в мрачных комнатах. Мне не хотелось слишком пристально вглядываться, чтобы увидеть дядю в маске и, возможно, без всего остального.

Вернувшись в бар, я завела разговор с женщиной, стоявшей в одиночестве. Меня тянуло к ней, потому что мне понравился ее наряд, — строгий черный смокинг, который я страсть как хотела купить всего несколько дней назад. Стоя на многолюдной оргии, интересуюсь только пошивом одежды. Это было моим опытом. Я спросила, как прошла ее ночь, и она посмотрела на меня скрытыми за маской глазами, прежде чем пожать плечами.

— Если б я хотела трахнуть накачанного кокаином банкира, я бы болталась на вокзале Ливерпуль-стрит в четверг вечером, — сказала она.

Это заставило меня рассмеяться. Я привлекла внимание бармена и жестом предложила заказать ей напиток.

— А куда бы ты пошла? — спросила я. — Я имею в виду… за бо́льшим. Такое ощущение, что все хвастаются тем, какие они жесткие, но эти вечеринки выглядят как глянцевая реклама джина или чего-то в этом роде.

Она кивнула в знак согласия, помолчала секунду, а затем оглядела бар, который пустел по мере того, как люди направлялись в отдельные комнаты.

— Честно говоря, это место хорошо только потому, что оно в центре, и после вина не будет похмелья, о котором ты пожалеешь. Но здесь так… безопасно. Они обещают разврат, но для большинства этих мужиков достаточно услышать «Ты неудачник», чтобы кончить. Вот что богачи называют «темным». Но чего на самом деле хочешь ты?

Эта женщина была по-настоящему красива, даже с маской, закрывающей половину ее лица. Скулы не исчезли, когда появилась улыбка. Ямочки на щеках делали ее чуть менее угрожающей, чем других людей с похожими чертами лица. Губы были пухлыми, но не накачанными, как у половины женщин, которых я видела той ночью. Я задавалась вопросом, зачем ей это, — приходила ли она на эти вечера, чтобы встретиться с богатыми мужчинами, или действительно искала сексуального удовлетворения. Кем бы она ни была, она явно предпочитала прямолинейность. Поэтому я так и сделала.

— Я хочу связать кого-нибудь и оставить его совершенно беспомощным. Потом мне хочется придушить его так сильно, чтобы он потерял сознание. Возбуждение для него, удовольствие от процесса для меня. Ты знаешь какое-нибудь место, где можно попробовать?

По дороге домой я открыла браузер на своем телефоне и поискала название клуба, который она упомянула:

— Ну, тебе нужно только одно место, дорогая, здесь ты тратишь свое время, — девушка обвела роскошное пространство вокруг нас. — Но я должна уточнить, раз ты здесь, значит, ты любитель, а я рассказываю о месте, где твои ученические таблички не принесут никакой пользы. Не иди, если не хочешь пробовать на самом деле.

Она не знала, как сильно я этого хотела, и не стала настаивать, ускользнув со своим напитком в Игровую комнату. Как она и сказала, в интернете было очень мало информации о рекомендованном ею месте, только карта Майл-Энда и номер телефона. Может, я наконец-то на правильном пути. Мне просто нужно было, чтобы Ли пошел со мной. Заставить его смириться с тем, что его душит незнакомка, казалось не такой уж сложной задачей. Я больше беспокоилась о том, чтобы попросить его поехать в Майл-Энд.

* * *

Наконец-то мне повезло. Однажды вечером во вторник меня утащили на пьянку с коллегами, хотя, надо признать, это была не лучшая идея. В итоге тридцать минут в пабе — это все, на что меня хватило. За столом сидело семь женщин и Гэвин, милый айтишник, который носил кардиганы чаще, чем следовало, — и это я еще вежлива, так как их вообще никогда не стоит надевать. Взрывной хохот был слышен даже у бара, где я заказала себе большой бокал брунелло, ведь ни в одном из возможных миров эти люди не выбрали бы что-нибудь, кроме бутылки домашнего белого. Когда я подошла к ним, увидела, что чутье меня не подвело. Единственной ошибкой было количество бутылок. Три стояли на столе, и только одна не была опустошена. Раздались приветственные возгласы и предложение присесть.

— Мы говорим о том, какой брат Хемсворт сексуальнее, Грейс, — невнятно пробормотала Дженни, которая не разговаривала со мной в офисе, но много улыбалась, когда я случайно поворачивалась в ее сторону.

— О, извините, — я сняла шарф. — Не знаю их.

Понимаю, умышленное незнание поп-культуры выглядит жалко, но мне не хотелось давать повод думать, будто мне нравятся такие разговоры. Это был скользкий путь, ступив на который пришлось бы и на работе с ними болтать. Не то чтобы я планировала долго оставаться в компании — когда цель будет достигнута, уйду оттуда, не отправив даже прощального электронного письма.

Разговор вокруг меня кипел, и мне дали телефон, чтобы показать ключевые различия между братьями Хемсворт. Я слушала, пресекая любые попытки поговорить с глазу на глаз, и воспользовалась возможностью слинять, когда Кристи пошла в туалет, а Гэвин — за очередной бутылкой. Старалась быть веселой, несмотря на просьбы остаться, но, боюсь, немного перегнула палку, когда Дженни схватила меня за руку и попыталась снять мой шарф. Я сжала ее руку, как и она мою, а затем с силой впилась ногтями ей в пальцы, высвобождаясь из хватки. Дженни поморщилась и потерла больное место, а я пожелала ребятам спокойной ночи. Направляясь к двери, повернулась в сторону их стола. Все слушали Магду, пока она рассказывала историю, в которой кто-то «отсосал» бутылке вина. Все, кроме Дженни. Она смотрела на меня с выражением полного шока, засунув руку под мышку, будто пытаясь успокоиться. Я приложила немало усилий, чтобы не подмигнуть ей, а потом повернулась и направилась к двери.

Я не была готова идти домой, поэтому остановилась покурить. Подошел мужчина и попросил мою зажигалку — очень скучный подкат. Он явно был настроен поболтать и в целом выглядел симпатично, судя по очертаниям волос и силуэту лица. Но у меня не было желания тратить на него ни минуты. Я немного погуляла по Сохо, заглядывая в витрины магазинов и прикидывая, не поужинать ли мне. Было всего восемь часов вечера, поэтому направилась в свой любимый итальянский ресторанчик, где есть места за стойкой и где не чувствуешь себя неловко, сидя в одиночестве. Это одно из величайших удовольствий в жизни — наслаждаться трапезой, когда с тобой никто не разговаривает. Что может быть хуже плохого свидания с хорошей едой? Как ценить еду, когда кто-то говорит вам о том, что он, например, не понимает удовольствия от чтения? Или, что еще хуже, читает лекцию о своем любимом фильме «Славные парни». Выбрать этот фильм в качестве любимого — это все равно что прямо заявить о задержке в культурном развитии.

После тарелки качо э пепе[35], еще одного бокала вина и макиато я взглянула на часы — уже перевалило за десять вечера. Забавно, как тридцать минут с коллегами могут показаться вечностью, а два счастливых часа наедине с собственными мыслями пролетают в мгновение ока. За все время ужина я понимала, что могу заглянуть в то местечко в Чайна-тауне, которое часто посещал Ли. Возможно, именно поэтому я так сильно задержалась. Это не было намеренно, но, расплатившись и выйдя на улицу, я осознала, что думала об этом постоянно. Для моего дяди было еще рановато, и мне не известно, открыт ли бар по вторникам. Но сексом можно заниматься не только по субботам, и Ли, похоже, не очень часто оставался дома — если вообще оставался, — так что я решила рискнуть. Кроме того, мне не терпелось приступить к следующей части плана, и с этого момента я должна была проявлять настойчивость. Мне нужно было уговорить Ли поехать в Майл-Энд. Это могло показаться невозможным, учитывая, что мы были едва знакомы, но, подозреваю, его потребность рисковать и полное непринятие скуки означали — он пойдет на все, лишь бы развеяться. Таким мужчинам, как Ли, не нужен высокий уровень доверия. Саймон никогда бы не принял подобное предложение, а вот в Ли идеально сочеталось отсутствие большого ума и полная уверенность в себе. Эта головокружительная смесь и убедила меня рискнуть. Мне всего-то нужно было загнать его в угол.

Я подошла к бару. Моя одежда не подходила для секс-вечеринки — рабочий костюм, шерстяной шарф и шапка, — но был вечер вторника, и едва ли в этом месте будут требовать от посетителей следовать какому-то дресс-коду, учитывая, что для создания атмосферы роскоши они постелили там красную ковровую дорожку.

Внутри было пустовато — неудивительно. Несколько пар сидели с напитками в низких бархатных креслах, а слегка пьяный тип в кожаной куртке у бара оживился, увидев меня.

— Могу я… — начал он, когда я сняла шарф.

— Ни за что, нет, — я уставилась прямо перед собой. Не любезничайте с мужчинами, которые стремятся завязать с вами разговор. Даже если вы вежливо отмахнетесь, они воспримут это как вызов. Особенно в секс-клубе.

Я дала себе час. Если Ли не появится к одиннадцати, поеду домой. Подписываюсь под каждым словом — после двух часов ночи ничего хорошего не происходит, и в этом месте было разумно отнять от лимита еще пару часов.

Не желая давать мужчине рядом шанс, я взяла свой коктейль и решила пройтись. В комнате по соседству с туалетами для маломобильных (соблюдал ли Вестминстерский совет правила в секс-клубах так же строго, как в «Старбаксе»?) я обнаружила двух мужчин и женщину, занимавшихся сексом втроем. Такое количество людей, пытавшихся доставить друг другу удовольствие, всегда казалось для меня перебором. Как вы можете сосредоточиться на своем собственном оргазме, если вам приходится думать, не забыли ли о ком-то еще? В данном случае разницу в уровнях привлекательности двух мужчин было видно невооруженным глазом, — все трое это, скорее всего, понимали. У одного было выточенное в тренажерном зале тело — верный признак того, что внешне он альфа-самец, но на самом деле слабак. Парень выглядел так, словно мог колоть дрова голыми руками, но его наманикюренные пальчики наводили на мысль, что эта идея приведет его в ужас. У другого парня был внушительный живот и волосы на спине, которые я ни за что не признаю привлекательными ни для одного современного человека. Ты не получаешь очки за утепление. Хуже всего был его прыщавый зад. Даже удачное освещение не помогло бы. Мне б такую уверенность, как у мужчины, который может пойти в секс-клуб с акне на заднице. Воистину, это был бодипозитив во всей красе.

Казалось, эта женщина не особо возражала. По крайней мере, мужчина старался: его голова была между ее ног, когда она откинулась назад и сделала приятно красавчику. Это было немного похоже на домино, и от этих акробатических трюков у нее наверняка заболит поясница. Красавчик определенно наслаждался происходящим, и я практически видела его напряженные мышцы живота, когда он посмотрел на меня и предложил присоединиться. Я лишь усмехнулась. Это заставило женщину поднять глаза и нахмуриться, и мне стало неловко, — я все-таки отрываю ее от экстаза. Конечно, они даже не думали, будто я захочу стать четвертой. Бред. Хотя это я стояла в зимнем пальто и наблюдала, как трое незнакомцев развлекаются друг с другом, так что мой смех был неуместен.

Я вышла из комнаты и вернулась в бар, где мужчина в кожаной куртке нашел другую жертву, и заказала себе выпить. Пока я ждала свой коктейль, дверь распахнулась, и появилась невероятно красивая женщина. Позади нее стоял Ли в ковбойских сапогах. Мое сердце дрогнуло, но сразу же успокоилось — он положил руку ей на талию. Остаться с ним наедине будет проблематичнее, пока эта дамочка, которая явно не была его женой, полностью владела его вниманием. Даже мне было трудно смотреть куда-либо еще. Ли пятьдесят четыре года. Он пытался избавиться от парочки лет с помощью краски для волос и регулярных занятий в тренажерном зале, но факт оставался фактом. Нельзя было не заметить его состояние, когда он стоял рядом с этой женщиной — вернее, девушкой. Она была дюймов на пять выше меня, а ее губы выглядели так, будто их слепил сам Бог, но тем не менее она и правда была слишком юна. Меня всегда поражало, как мужчинам в возрасте комфортно находиться в центре внимания рядом с такими молодыми особами. Неужели они не замечают, как люди смеются и гадают, кто это — дочь или любовница? Или еще хуже — девушку принудили, угрожая вышвырнуть на улицу. Но я женщина. Возможно, другие мужчины того же возраста действительно смотрят на это с завистью и восхищением. Лучше не думать, что происходит у них в голове. Если б мы знали, о чем мечтают мужчины, то провели бы большую часть нашей жизни в страхе и отчаянии.

Девушка, достаточно молодая, чтобы быть его дочерью, что-то сказала ему и направилась к боковой двери. Ли остался с ее крошечной сумочкой от «Шанель». Подходя к бару, он сжимал ее в своей мясистой руке, как будто она была сделана из бумаги и не стоила порядка трех тысяч. Дядя явно был изрядно пьян, его глаза слегка остекленели, на лбу выступили капли пота. Он улыбнулся, увидев и узнав меня. Ли был из тех, кто приветствовал всех как старых друзей, — очаровательный балагур, который никогда не помнил твоего имени, но заставлял чувствовать себя желанным гостем в течение пятнадцати секунд, прежде чем перейти к следующему человеку.

— Еще раз привет, — он подошел ко мне и едва чмокнул в щеку. — Я думал, ты искала что-то пожестче?

— А я нашла и пришла сюда, чтобы пригласить тебя. Но вижу, ты сегодня занят.

Он слегка смутился, а затем взглянул на сумочку в руках.

— Ах, это. Она на работе, если ты понимаешь, о чем я.

Я кивнула, не желая вдаваться в подробности того, как у него вошло в привычку нанимать проститутку примерно на тридцать лет моложе, но он, должно быть, решил, что до меня не дошло. Его руки скользнули по стойке, и он приблизился ко мне.

— Виржини — блудница, — театрально прошептал дядя, выдыхая пары виски мне в лицо, — блудница, которая выглядит как… птица, — он рассмеялся над собственной рифмой и щелкнул пальцами бармену, но тот прищурился и проигнорировал его.

— Так ты хочешь попробовать это новое местечко со мной или собираешься просто трепаться об извращениях, которые тебе нравятся, и никогда не попробуешь что-нибудь новенькое? Думаю, Виржини сделает все, что ты захочешь. Но это не так возбуждающе. Она не получит от этого удовольствия. Она получит зарплату.

Ли снова засмеялся. Он был слишком пьян, и я не могла понять, как это исправить, прежде чем его спутница вернется за ним.

— Вы, девочки, все одинаковые. Ты строишь из себя крутую, но никогда не сделаешь, как я хочу. Заплатить за это легко. Мне не нужно облегчать задачу. За подходящую цену она готова на все. Гордая птичка, вот она какая.

— Что ж, не буду тратить свое время впустую. Я нашла место, где есть все, что нужно, и без лишних вопросов. А здесь все похоже на класс йоги для скучающих домохозяек. Не хочу идти одна, какое от этого веселье? Думаю, мы бы отлично провели время. Если тебе надоест почасовая оплата и ты захочешь развлечься с кем-то, кто действительно выложится на полную, набери меня.

Я улыбнулась бармену, который тут же подошел.

— Мне жаль, что этот человек был так груб. Думаю, он хотел бы извиниться. Ему виски со льдом и все, что у вас есть. Могу я одолжить ручку?

Бармен принес шариковую ручку. Я написала свой номер на салфетке и положила ее в карман куртки Ли.

— Не забудь сохранить его, пока горничная не нашла. Или, что еще хуже, твоя жена. Хотя думаю, для нее это привычное дело.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

— Ты стерва, знаешь это? — спросил дядя, произнося слова слишком громко, как все пьяницы.

— Да, знаю, — я развернулась, чтобы уйти. — Но именно этого ты и хочешь. Верно, Ли?

Я вышла из бара и вызвала такси. Он позвонит. Оставались заключительные штрихи.

* * *

Подготовка к убийству — странная штука. Вот бы найти онлайн-сообщество, где можно делиться советами с новичками, рассказывать, какие перчатки практичнее всего, и рассуждать, является ли падение с лестницы эффективным способом умерщвления. Как форум для мамочек, только для убийц. Думаю, в даркнете есть такое, но я не собираюсь ничего искать. Это работа в одиночку, она требует терпения и изрядного количества проб и ошибок.

Для Ли мне нужно было сделать две вещи. Первую я уже отметила галочкой — посещение заведения в Майл-Энде, где он должен был покинуть наш бренный мир. Увидев это место, я была почти уверена: его семье будет стыдно за то, что он умер в Майл-Энде. Вход туда находился в стороне от главной дороги, под мостом, дверь была почти скрыта в арках. Здесь не было гламурной девушки с планшетом — только двое мужчин с немного мрачными лицами за ширмой. Они потребовали двадцать фунтов, взяли мой телефон и указали на лестницу, ведущую под землю. Боже, это идеально: темная комната с липким полом и без окон. Тела прижимались друг к другу, грохотала музыка, почти заглушая стоны, которые доносились со всех сторон. Не было укромного уголка, чтобы тихо выпить и неторопливо присоединиться к разврату — все кишело людьми на разных стадиях раздевания. И они с радостью шли на это, полностью отдаваясь процессу. В некотором роде это и правда было великолепно. Самые разные люди сливались друг с другом, как будто это была настоящая вакханалия, а не оргия на бывшем железнодорожном складе. Я пробиралась сквозь толпу, готовясь к шаловливым ручонкам или объятиям, но была удивлена тем, насколько хорошо соблюдались правила согласия. Мне не хотелось участвовать, но все-таки приятно, когда спрашивают заранее.

Как и в других клубах, в которых я бывала, в главном зале были двери. Я проверила каждую из них, чтобы оценить пригодность. Большинство комнат были маленькими и душными, с примитивной мебелью, в разных тематиках. Одна — обита черной резиной. В другой посередине висели огромные качели, которые проверяли на прочность четыре активно двигающихся тела. Но в этих комнатах царила тишина, и это никуда не годится. Я шла все дальше и дальше туда, где почти не было людей. А потом нашла нужное место. Дверь, выкрашенная черным глянцем, привела меня в комнатку, похожую на старый шкаф для хранения вещей. К кирпичной стене были прикреплены большие серебряные крюки с привязанными веревками. Внимательно все осмотрев, я поняла, что они были расположены в форме человека. Еще один крюк многообещающе свисал с потолка. К стене был прислонен металлический стул. Я села и некоторое время осматривалась. Поскольку телефоны в клубе были запрещены, мне пришлось запоминать расположение всего наизусть. Стул был неотъемлемой частью плана, и я могла только надеяться, что его никто не уберет. Необходимость искать другой испортила бы Ли настроение.

Кто-то слегка толкнул дверь, и я строго произнесла: «Это приватный сеанс». Дверь закрылась. До чего же на этой вечеринке вежливые люди. Типичное британское уважение к правилам. Если б нас с Ли потревожили, это не имело бы значения — все будет похоже на обыкновенную БДСМ-практику, но я надеялась, нам повезет.

Второе, что мне нужно было сделать, — это попрактиковаться. В конце концов, практика делает человека совершенным.

Из внимательного прочтения старой книги «25 узлов, которые вам нужно знать», обнаруженной по счастливой случайности в букинистическом магазине, я узнала — чем больше узлов вы завязываете на веревке, тем слабее она становится. Нужен один крепкий узел. Меня это взбудоражило. Наиболее подходящим узлом в моем случае будет эшафотный. Вряд ли нужно вдаваться в подробности о том, откуда он получил свое название. Петля выглядела сложной, и моего объяснения, безусловно, будет недостаточно, но все же: вы укладываете конец веревки зигзагом, несколько раз обматываете у основания большую петлю, а затем протягиваете один конец сквозь получившуюся маленькую петельку. Узел состоял из трех нетугих витков, которые впоследствии затягивались. Мне пришлось много практиковаться, чтобы достичь совершенства, — вязать нужно будет после того, как я прикреплю веревку к крюку. Целое воскресенье я тренировалась и спустя несколько часов разочарования смогла завязать узел с первого раза. Даже тогда мне понадобилось больше трех минут полной концентрации. У меня не будет этих трех минут. Слишком подозрительно даже для того, кто сам на это пошел. В течение следующего часа я сократила время до сорока пяти секунд, что, по моему мнению, было вполне приемлемо.

Другой ключевой совет, вычитанный в книге «25 узлов, которые вам нужно знать», — веревка, удерживающая падающий объект, может подвергаться нагрузке, во много раз превышающей вес объекта. Имея это в виду, я выбрала нейлоновую веревку толщиной десять миллиметров. Дороговато вышло, но что не сделаешь ради своего спокойствия.

Когда женщины готовятся к родам, они собирают сумку в роддом. Я сделала нечто подобное, ожидая сообщения от Ли. У меня была сумка шоколадного цвета среднего размера от «Селин», которая казалась идеальной, — вместительная, не слишком броская. Классическая «Селин». Внутри лежали веревка, перчатки, которые должны были выглядеть модно, а не устрашающе, широкополая шерстяная шляпа, как у детективов, и несколько дезинфицирующих салфеток. Может, упаковывать сумку, не назначив встречу, было чересчур, но я уже тряслась от нетерпения перед новым убийством.

Десять дней прошли в бесцельных пробежках по Лондону. Пересекая мосты и взбираясь на холмы, я пыталась избавиться от нервного напряжения. Встретилась с Джимми в пабе, и он хихикал над тем, что я постоянно смотрела вдаль. Пришлось сказать, что мне должен позвонить один парень, и это — частично — было правдой. Я стала переводить свой телефон в режим полета на несколько часов, поэтому не могла постоянно проверять сообщения. Это было невыносимо. И вот однажды в пятницу утром я проснулась от оповещения. Отправлено в 03:48. Короткое и ясное.

Хорошо, мисс самодовольство, мне скучно. Давай развеемся.

Я села в постели и перечитала его. Затем отложила телефон, долго принимала душ, сделала сто приседаний и сварила кофе. Только после этого я вернулась к мобильнику и написала ответ, но не отправила — слишком рано. Ли, возможно, еще спал, и я не хотела выглядеть нетерпеливой. Только в обеденный перерыв, когда у меня было время подумать, я проверила свой ответ и нажала «Отправить».

«Обещаю, со мной скучно не будет. Встретимся в субботу на станции метро Майл-Энд, в полночь. Напиши мне, когда приедешь. Не опаздывай».

Два часа спустя я получила сообщение:

«Мне пришлось поискать его на карте. Надеюсь, это что-то стоящее. Увидимся».

У меня было запланировано свидание на вечер пятницы, но я его отменила. Это могло бы снять напряжение, но мне нужно быть напряженной. Я хотела чувствовать себя бодрой. Мне было так скучно ждать, пока эти люди вклинятся в мои планы. Начало гонки было восхитительным — скоро еще одно имя можно будет вычеркнуть из списка, и их останется немного. А финишировав, я начинала искать хоть какую-то информацию о том, как семья это восприняла. Эта эйфория могла захлестнуть меня на несколько дней. Конечно, вперемешку с легким страхом, что план не сработает и мне придется начинать все сначала. Но именно это и делало его таким пьянящим.

Если все пройдет хорошо, я смогу назначить новое свидание с отвергнутым кавалером. Хотя его сообщение оказалось немного противным — он был расстроен и даже добавил грустный смайлик. Вряд ли мы встретимся.

В субботу я пробежала из Шедуэлла в Баттерси, а затем к собору Святого Павла, и приложение сообщило, что это была моя самая быстрая пятнадцатикилометровая пробежка. Чувствуя легкую усталость, я немного посидела на ступенях собора, наблюдая за толпящимися туристами. Другой бегун сделал то же самое, присев в нескольких шагах от меня и вытянув ноги. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ, сама того не желая. Он был красивым — лицо покраснело, а в глазах какой-то блеск, неподходящий для такого вежливого человека. Я видела, он медлит, и с досадой поняла, что он собирается что-то сказать, поэтому встала и направилась в сторону метро. Жаль. Возможно, парень был не так уж и плох, но у меня не было ни времени, ни сил сидеть и играть в романтику на ступенях церкви. День не тот. На самом деле, для меня не существовало «того» дня. Максимум — мы бы переспали раз или два, а потом в какой-то момент он попросил бы меня поехать в Патни встретиться с его друзьями после регби, и мне пришлось бы удалить его номер. Лучше сразу отказаться от этого кошмара.

* * *

Без четверти полночь закутываюсь в пальто и выуживаю шляпу из собранной сумки. К счастью, у меня идеальная голова под шляпы. Вам они либо идут, либо нет, — если вы плохо выглядите в одном головном уборе, будете плохо выглядеть во всех. Слишком много женщин думают, будто они миленько смотрятся в шапках с помпонами. Нет. Такие женщины посылают только один сигнал: «Я отчаянно желаю миленько смотреться в шапке с помпоном». Если отбросить в сторону эту гадость, то шляпы мне очень идут, и это дает дополнительную гарантию необходимой анонимности. Проверенный магазин париков в Финсбери-Парке сделал меня чудесной сиреной с черными как смоль волосами. Уверена, никто не собирается тратить слишком много времени на поиски убийцы Ли, но я не пойду к месту его смерти с ним под ручку. Шляпа и парик — меры предосторожности.

Жду его сообщения в ближайшем пабе (первый и последний паб в Восточном Лондоне, которого совершенно не коснулась программа городского благоустройства — было приятно не видеть грустную старую голову оленя на стене или кучу невзрачных настольных игр в углу), опасаясь, что он забудет или найдет место получше. Но Ли пишет без пяти полночь, что находится около станции.

Отвечаю ему, что встретимся на Бушнелл-стрит. Через две минуты подъезжает черный «Мерседес». Слегка вздрагиваю. В этой громадине невозможно будет скрыть его присутствие.

Водитель открывает дверь, и дядя ступает в темноту. Ли в дубленке с большим вышитым на спине драконом и черных ковбойских сапогах с имитацией змеиной кожи, — очевидно, он выбрал самую модную пару на вечер. Он ищет меня глазами, и я позволяю ему поколебаться с минуту, стоя в дверном проеме всего в нескольких метрах. Ли далеко от своего обычного места обитания, и он уязвим. Я хочу, чтобы он знал это и понимал, кто здесь главный. Я веду. Задерживаюсь еще на несколько секунд, а Ли все больше и больше напрягается — боится, что опоздал или стал жертвой розыгрыша. По лицу видно — решает, вернуться ли в машину. Как раз перед его рывком к безопасности я делаю шаг вперед и издаю тихий свист, будто подзывая потерявшуюся собаку.

Ли поворачивается и улыбается с облегчением. Подойдя, он целует мою руку.

— Слава богу! Это место — такая дыра. Я подумал, зря потратил время.

Убираю руку так мягко, как только могу, и натужно улыбаюсь в ответ.

— Красивая прическа, тебе идет, — продолжает он. — Так ты выглядишь моложе. Запрыгивай в машину. Лучше тут не гулять, детка, на мне часы «Патек Филипп», которые стоят больше, чем дома в этом районе.

Я говорю ему, что прогулка займет всего несколько минут, и слегка поддразниваю за трусость. По хмурому взгляду понятно — ему это не очень нравится, но он машет водителю, и машина отъезжает.

— Как это работает? — спрашиваю, когда мы начинаем идти. — Он просто ждет тебя, куда бы ты ни пошел, или ты платишь ему по часам и иногда добираешься домой ночным автобусом вместе с простыми смертными?

Он хохочет, запрокинув голову. Ли легко рассмешить. Достаточно приплести тот факт, что он очень богат. Думаю, идея ночного автобуса была забавной, если вам никогда не приходилось на самом деле на нем ездить.

— Мой мальчик Ке работает круглосуточно. Я занятой человек, а время — деньги, как говорится. Нет такого места, куда он не сможет добраться за двадцать минут, и за то, что я ему плачу, он с радостью прождал бы в машине несколько дней. Я подвезу тебя домой позже, если ты будешь хорошей девочкой.

К счастью, я совсем не собираюсь быть хорошей девочкой, так что поездка домой останется невостребованной. Мы поворачиваем за угол и доходим до арки, за ней — вход в наш конечный пункт. Ну, его конечный пункт.

— Та-да! — вскидываю руки. Ли выглядит слегка испуганным и останавливается.

— Детка, я шутить не собираюсь, что это такое? Туннель или типа того?

Закатываю глаза и жестом прошу его поторопиться.

— Послушай, я знаю, ты не привык к клубам без дворецких, но тебе, по твоим собственным словам, скучно. Это место напугает тебя до усрачки, но я гарантирую, в конечном счете тебе понравится. Просто попробуй. Твой надежный водитель за углом, если нужно будет вернуться в Челси.

— Лучше этому месту быть таким жестким, как ты говоришь, — бормочет он, следуя за мной вниз по лестнице.

К моему облегчению, веселье только начинается, в баре очередь в три ряда. Люди раздеваются, пока мы ждем выпивку. Я снимаю шляпу и осторожно ощупываю парик, чтобы проверить, не соскользнул ли он. Ли оживляется за считаные секунды, оглядывая толпу. Возможно, это не то, к чему он привык, но он может распознать разврат. У него в руках пальто (дядя отказался его сдавать, полушутя сказав скучающей гардеробщице, что пальто от «Гуччи» сшито на заказ и он никогда его не доверил бы ей), и он стоит прямо, слегка втягивая живот. Сколько бы мужчины за пятьдесят ни торчали в спортзале, вокруг кишечника остается небольшой слой жира. Милое маленькое напоминание о старении каждый раз, когда они пытаются взглянуть на свое достоинство.

Вижу, как его глаза сужаются при осмотре комнаты — уже выискивает тела, которые хочет исследовать. Если б я оставила его прямо сейчас, он бы вряд ли заметил. Беру нам двойную водку и веду его дальше в комнату. Я уже решила, что позволю ему немного поиграть. Пусть у него будет последняя трапеза, мы не торопимся.

— В главной комнате все ручные, — указываю на боковую дверь. — Давай проверим более уединенное местечко.

Его захлестывает энтузиазм, и Ли практически толкает меня, чтобы пройти дальше. В первой комнате, в которую мы входим, стена с отверстиями для членов, и Ли, сморщившись, выпроваживает меня обратно.

— Мне не нравится смотреть, как женщины сосут член, если он не мой, понимаешь?

Сдерживая желание его оскорбить, веду дальше. Следующая комната более удачная. Там стоит клетка с тремя женщинами внутри, которые сильно переигрывают, пытаясь выбраться, пока рядом стоит голый мужчина и смеется над ними. Кричу Ли, что мне нужно отойти, а он даже не оглядывается, уже шагая к решетке и что-то говоря пленнице. Даю ему пятнадцать минут — достаточно для минимум одной отвратительной вещи, но я готовлюсь увидеть худшее. Когда возвращаюсь к клетке, Ли уже нет, и в комнате появляются новые люди, играющие в сексуальных заключенных. Подавляя легкое чувство паники, бросаюсь в соседнюю комнату и нахожу его лежащим лицом вниз на столе, где женщина в маске бьет его кнутом. Джинсы у него спущены до лодыжек — наверное, не хотел снимать ботинки, — а черная рубашка закатана. Все это выглядит настолько нелепо, что я почти жалею его и с трудом сдерживаю смех. Ли поворачивает голову ко мне, но его глаза закрыты от блаженства, поэтому не вмешиваюсь. Я просто отстраненно стою там, наблюдая, как моего дядю хлещет женщина, которая выглядит так, будто она только что ограбила банк в дешевом порнофильме. Ох, мама, если б ты видела меня сейчас.

В комнату вошли еще несколько человек, и начинает нарастать едва уловимое напряжение. Становится ясно, что к скамейке выстраивается очередь. Один мужчина негромко кашляет, чтобы предупредить Ли. Очередь. Единственная в своем роде британская чуткость, которую нельзя игнорировать, где бы вы ни находились. Ли с ворчанием поднимает глаза, когда понимает, что порка прекратилась, неохотно сползает и натягивает брюки. Мужчина, нетерпеливо ожидающий своей очереди, запрыгивает на кровать. А поверхность тут не протирают.

— Куда дальше? — Ли поправляет рубашку и выхватывает напиток из моей руки. — Это дикое место, ты не ошиблась. Мне придется скрывать эти гребаные отметины от жены несколько недель. Не то чтобы она обращала внимание на что-то кроме ткани для штор или сбора денег для неудачников. Сейчас ее мало что интересует.

Это отсылка на смерть их сына? Разумеется, я бы не стала напоминать об этом Ли, и, по правде говоря, не заметила ничего общего между этим человеком и Эндрю с тех пор, как начала следить за ним. Если Лара глубоко и мучительно переживала потерю своего ребенка, Ли, похоже, этого даже не заметил. Конечно, люди скорбят по-разному, и эти ночные побеги могли быть его способом переживания утраты, но, глядя на него сейчас, в это сложно поверить. Чувствую прилив ярости из-за того, что Ли просто вычеркнул сына из своей жизни. Совершенно иррационально — я ведь убила Эндрю. Но не я его воспитывала, и даже за наше недолгое знакомство удалось понять, что семья его сломала.

— У тебя есть дети? — спрашиваю, когда мы входим в комнату, где женщина на шпильках ходит по спине мужчины (очень много комнат было заполнено доминантами, унижающими своих партнеров).

— Приватный сеанс! — рявкает она на нас, продолжая вонзать туфлю в ягодицу сабмиссива. Мы выходим, хихикая, и направляемся дальше, к комнате, которую я пометила как нашу.

— Нет, — говорит Ли, не глядя на меня. — У нас было двое. Один умер младенцем, бедняга, а другой не так давно. Но он не хотел иметь с нами ничего общего. Думал, мы сущее зло из-за того, что у нас были деньги. Это не мешало ему наслаждаться ими, пока он не съехал. Жена плохо это восприняла, но что ты можешь сделать, кроме как жить дальше, несмотря на боль? Она использовала это как предлог, чтобы закрыться в себе, а для меня ничего не изменилось.

Мы подходим к «нашей» комнате, и я останавливаюсь, не зная, что сказать человеку, который описал своего сына всего в трех предложениях. Ли и Саймон были братьями во всех смыслах.

— Что теперь? Здесь начнется настоящая игра? — он ухмыляется и толкает дверь.

Я сильно рисковала. Если б он был хотя бы не таким жутким монстром, вопрос об Эндрю его бы расстроил, и я бы потеряла свой шанс, возможно, навсегда. Мне повезло — я имею дело с человеком, способным погружаться в мир собственных удовольствий после разговора о мертвом сыне. Комната пуста — она была дальше всех от бара. Ли идет включить свет, и я вижу, что стул все еще на месте. Делаю глубокий вдох через нос и ставлю сумку на пол. Надеваю перчатки с угрожающим видом и говорю:

— Теперь это моя комната. Ты же будешь делать то, что я хочу, правильно? — вижу его улыбку. — Вообще-то это был не вопрос. Ты сделаешь все, что я прикажу. СЕЙЧАС.

Ли шутливо отдает честь, и я смотрю на него, не моргая.

— Раздевайся, — достаю веревку из сумки и начинаю завязывать узел.

Он подчиняется, немного мешкая с ботинками, как и ожидалось. Пока Ли возится, я заканчиваю петлю и проверяю прочность. Веревкой поменьше слабо связываю ему руки, чтобы у него возникло ложное чувство безопасности и ощущение, будто от пут можно легко избавиться.

— Встань на стул и дай мне как следует рассмотреть тебя.

Он входит в роль и сразу же становится послушным. Я засовываю веревку ему в рот и обхожу Ли, замечая большую татуировку в виде паутины на одном бицепсе. На руке инициалы — КА. Его мать. Если Мари пришла бы в ужас, увидев меня сейчас, то реакцию Кэтлин и представить нельзя. Его ягодицы на удивление упругие, с глубокими линиями загара от частого посещения соляриев. Я заставляю себя посмотреть на его пенис, приподнятый как бы в предвкушении. Избежать этого было бы слабостью. Я вынимаю веревку у него изо рта и сую ему в руки.

— Стоп-слово?

Он снова ухмыляется и говорит мне, что ему нравится «Барбадос». Как будто оно понадобится.

— Ты могла бы брать за это деньги. Хоть у тебя нет опыта, ты тщательно подготовилась, — я игнорирую его и накидываю петлю ему на шею.

— Я собираюсь привязать тебя к этому крюку. Ты начнешь дрочить, когда петля затянется. Я буду следить за веревкой и наблюдать, как ты приближаешься к кульминации. Ты станешь вертеться и извиваться, но продолжишь. Мне нужно шоу. А когда ты кончишь, настанет моя очередь.

Я обвязываю веревку вокруг крюка и делаю еще один узел, позволяя себе гордиться своим мастерством. Концы веревки у меня в руках, и я затягиваю петлю. Ли начинает гладить себя, закрыв глаза и глубоко дыша. Тяну сильнее, и глаза Ли распахиваются, но я подгоняю его, повышая голос. Чтобы он привык к давлению, перестаю тянуть — его лицо покраснело, а на шее выступили вены. Через тридцать секунд он начинает стонать, когда я говорю, чтобы он усерднее работал рукой. А затем, наклонившись ближе к его раскрасневшемуся лицу, выбиваю у него из-под ног стул. Ли повисает, и я отпускаю веревку. Узел выдержал. Мой дядя начинает брыкаться, корчась и извиваясь так сильно, что мне приходится отойти в сторону. Он хватается пальцами за шею, цепляясь за веревку, но я с силой оттягиваю его руки вниз. Важно не оставить следов. Это не займет много времени. Быстро, но мучительно — не только для него, но и для меня, поскольку приходится проверять дверь каждые несколько секунд. Его глаза словно вот-вот лопнут, распухший язык высовывается изо рта, когда Ли отчаянно пытается сделать глоток воздуха. На секунду меня посещает желание сказать ему, кто я, но это неважно. Мне никогда не было дела до Ли. Его убийство — средство для достижения более важной цели, и он не заслужил объяснений. В течение сорока секунд он теряет сознание, а затем умирает. Взглянув на часы, вижу, что на все это ушло меньше четырех минут, как и говорила Дейдре на курсах первой помощи в Пекхэме. Та-да! Отвратительный человек умирает отвратительным образом. Вполне ожидаемо. Для всех, кроме него, полагаю.

Как только я убеждаюсь в его смерти, начинаю действовать быстро. Если б кто-нибудь вошел во время нашей маленькой игры, я могла бы сказать, что это комната для двоих, и нам бы не доставили никаких проблем. Но это труднее объяснить. Развязываю ему руки, вытираю их антибактериальными салфетками, потом придвигаю табуретку чуть ближе, чтобы казалось, что он сам ее опрокинул, и аккуратно собираю свои вещи — оставляю только веревку у него на шее. Я делала все в перчатках, а он держался за веревку примерно минуту, так что, надеюсь, этого будет достаточно. Перекидываю сумку через плечо и бросаю последний взгляд на неподвижно висящую фигуру. Жаль, они не разрешают брать с собой телефоны. Фотография на память о дяде Ли могла бы быть милой. Хотя не настолько, чтобы поставить ее в рамочку — выглядит гротескно. Закрываю за собой дверь и иду по коридору, где люди целуются и флиртуют. Высокий мужчина в маске животного прислоняется к стене и оглядывает меня с ног до головы. Когда я прохожу мимо, он протягивает руку и слегка касается моих пальцев. Я не останавливаюсь, гадая, какой похотливый незнакомец обнаружит тело. Будет ли это та девушка в брюках с вырезом на заднице или, может быть, пара в дешевых маскарадных масках, которой не помешало бы провести еще несколько часов в тренажерном зале, прежде чем так уверенно носить латекс? Бог знает. Но я горячо надеюсь, кто бы это ни был, у него хватит предусмотрительности обратиться к газетам. Надев шляпу, возвращаюсь в гардероб, беру телефон и выхожу в ночь.

* * *

Несмотря на то что убийство Ли показалось мне самым трудоемким из всех, результат того стоил. Если ожидание в вычурных барах и терпение при виде обнаженных незнакомцев, унижающих себя, было испытанием, то освещение смерти в газетах с лихвой это компенсировало. Новости появились в понедельник утром, как раз когда я направлялась на работу. «Секс-игра пошла не по плану: смерть брата знаменитого олигарха», — написала газета «Дейли Мэйл». «Похотливый Артемис был найден мертвым в логове разврата», — а, с такого ракурса эту новость предпочла преподнести газета «Миррор». Даже «Гардиан» не смог устоять, хотя их заголовок нуждался в доработке — «Брат бизнесмена погиб в результате несчастного случая», — загубили всю историю. Тем не менее я оценила словосочетание «несчастный случай», которое подчеркивалось во всех газетах. Быстрая работа от пиарщиков семьи Артемис, тщетно пытающихся замести следы смерти брата миллиардера в секс-клубе в Майл-Энде.

— Это просто необъяснимо, — высказался неназванный друг семьи. — Ли был счастлив в браке и обожал проводить выходные в деревне с близкими. Это могло произойти только из-за его скорби о страшной смерти сына Эндрю. Мы никогда не узнаем, что делает с человеком такая утрата.

«Хорошо сработано, — подумала я. — Вы не можете сказать ничего слишком критичного, если кто-то ссылался на мертвого ребенка, да?»

Шумиха в СМИ не утихала несколько дней, но семья делала свое дело, затыкая любого, кто мог заговорить, да и отчет коронера не дал им ничего существенного. Я действительно почувствовала сожаление, что не добавила пикантных деталей этой сцене. Апельсин во рту или пара туфель на шпильках дали бы прессе еще несколько идей для статеек, но в итоге я позволила здравому смыслу взять верх. Не нужно быть слишком самоуверенной. Я хотела его смерти, как и хотела, чтобы дело было поспешно замято. В течение следующих нескольких недель я много думала о Ларе. Испытывала ли она тайное или, возможно, не такое уж тайное облегчение? Потеря сына была разрушительной. Но потеря распутного муженька, который десятилетиями жестоко обращался с ней, казалась подарком. Возможно, теперь она сможет полностью отделиться от Артемисов и реализовать свой потенциал, подавленный этими монстрами. Я представляла себе ее будущее, и это было странно, ведь она все еще была в моем списке. Но чем больше я прокручивала это в голове, тем больше утрачивала решимость. Во многих отношениях она казалась такой же жертвой, как и моя мать, — ее жизнь была поглощена эгоистичным и легкомысленным мужчиной, мало заботившимся о ее счастье, если оно не касалось его собственного. И, конечно, был брачный контракт, лишающий ее права на состояние Саймона. Значит, мне не придется слишком беспокоиться о потере добычи.

Я приняла решение в день похорон — частного мероприятия, которое по итогу оказалось открытым для всех, с местными знаменитостями, представителями мира моды и множеством крупных бизнесменов, пришедших в церковь Святого Петра в Кенсингтоне, чтобы выразить свое почтение. Не знаю, насколько на самом деле в них было уважения к церемонии, но они пришли не за этим. Я прочитала об этом в утренней газете, — сделала большой перерыв на обед, сказав, что у меня назначена встреча с дантистом, и запрыгнула в метро, чтобы посмотреть, смогу ли я туда попасть. Было слишком легко. Молчаливые мужчины в черных водолазках, стоявшие снаружи с наушниками, не задали вопросов девушке в элегантном черном платье, которая целеустремленно вошла за женщиной в шубе и бриллиантах. Даже Джоан Коллинз сочла бы их безвкусными.

Я сидела сзади и изучала программку, склонив голову, пока гости входили. Время от времени я оглядывалась по сторонам, отыскивая впереди Джанин и Бриони. Бриони тайком смотрела в телефон, пока Джанин разговаривала с седовласым мужчиной в синем костюме в тонкую полоску. Когда она обернулась и увидела, чем занимается ее дочь, то выхватила у нее телефон и бросила в сумку, что-то сказав Бриони, после чего ее губы плотно сжались. Джанин была великолепна. Ее идеально уложенные волосы едва шевелились, блестящие карамельные пряди заправлены за уши, а в самих ушах — огромные изумруды. Шелковая блузка кремового цвета, темно-красные ногти. Деньги, которые она потратила, выставили на всеобщее обозрение — утонченно и едва уловимо, как ей казалось. Но ее одежда — только часть образа. Даже с последних рядов было видно, как ловко хирург перекроил ее лицо. Сделанный нос выглядел хорошо, операция проводилась много лет назад, когда золотым стандартом был тонкий задранный кверху кончик. Однако больше ничего утонченного не было: кожа сильно натянулась на скулах, отчего ее глаза казались маленькими и злыми, а губы так сильно надули, что они не смыкались полностью. Ее лицо блестело как воск, словно ненастоящее — маска поверх маски. Она выглядела гротескно. Это нормально, только если остальные выглядят так же. Думаю, жизнь в Монако пошла Джанин на пользу. Но в свете, струящемся сквозь старинные окна церкви, она вызывала страх.

Церемония началась очень поздно — соответствующе человеку, которому никогда не нужно было приходить вовремя. Последними вошли Лара, Саймон и незнакомый мне мужчина. Последний взял Лару за руку и ободряюще погладил ее по плечу. Саймон слегка нахмурился и последовал за ними к слишком молодому священнику.

Лара явно не выглядела сломленной, какой ее представлял Ли. Она шла с прямой спиной, в бордовом брючном костюме и ярко-розовых туфлях, и в любой другой день у меня бы возник соблазн спросить, где она их купила. Мужчина, сопровождавший ее к алтарю, был почти полной противоположностью ее мужу. Высокий, стройный, в безупречно скроенном, но слегка помятом костюме цвета древесного угля, и в дорогих ботинках. У него были каштановые волосы с проседью, и он носил маленькие очки. В другом месте он бы не выделялся, но здесь контраст был колоссальным. Мужчина выглядел как профессор в комнате, полной наркоторговцев.

Служба была традиционной и скучной — гимны и чтения, бла-бла-бла. Гроб стоял впереди, покрытый шелковой тканью с позолотой. Люди подходили, чтобы сказать, каким Ли был харизматичным, душой любой компании. Все это было так избито, а о его реальном характере никто не сказал ни слова. Когда закончился церковный гимн, священник встал, чтобы произнести последнюю речь, но запнулся, и я вытянула шею — посмотреть, что произошло. Лара поднялась, что-то сказала ему и подошла к гробу. Священник снова сел, и на мгновение воцарилась тишина. Прихожане ждали, когда Лара заговорит. Она постояла там секунду и разгладила руками брюки, будто была немного не в своей тарелке. Я начала понимать, что это не было запланировано, и снова проверила программку на предмет любого упоминания о скорбящей вдове. Ничего. О боже.

— Спасибо всем, что пришли, — тихо начала Лара. — Моему мужу понравилось бы слышать, какой он замечательный, от такого количества людей, — послышался приглушенный смех. — Но на самом деле он не был таким, верно? Конечно, он был не прочь повеселиться. Часто ночевал не дома. Постоянно. Ли не подходил ни под одно определение порядочного человека. Вы его любите, потому что он оплатил счет в ресторане или инвестировал в ваши компании, отправлял вас в отпуск, может быть, даже просто потому, что он мог это сделать. Но я жила с ним и была хорошо знакома с его эгоизмом и неуважением. Каждый день. Каждый божий день. В течение многих лет, — она посмотрела на гроб. — Я была молода, когда мы встретились, слишком молода. И он был очарователен, вы все знаете, каким Ли мог быть, верно? Как легко было не замечать его худшие черты. Но без контроля они усугублялись. Когда наша дочь умерла, Ли решил отправиться в трехдневный запой, а после вернулся домой навеселе с девятнадцатилетней латышской девочкой в коротких шортиках и попросил домработницу приготовить им завтрак. Я думаю, это была скорбь, как бы глупо это ни звучало. Но когда спустя много лет умер наш сын, он поступил не лучше. Завидное постоянство. Оказывается, Ли был жестоким и бессердечным человеком, который хорошо притворялся. Но в каком-то смысле я была еще хуже. Потому что оставалась с ним и допускала подобное поведение. Теперь он умер по собственной воле. Мертв из-за постоянной погони за удовольствием. И я не могу стоять здесь и слушать, как его жизнь полностью переписывается. Вы уже ничего от него не получите, так что прекратите. Просто прекратите.

Лара слегка вздрогнула, как мне показалось, от выброса адреналина, а не от печали. Люди склоняли головы и кусали губы. Неловкость охватила всех. Это было чудесно. Высокий мужчина в очках встал, взял ее за руку, и они вместе вышли из церкви. Если б я могла аплодировать, то сделала бы это. Вместо этого я последовала за ними, когда священник встал и отчаянно попытался исправить ситуацию. Снаружи Лара и «профессор» крепко обнялись. Он осыпал ее похвалами, гладил по волосам и целовал в щеку. Она подняла глаза и слабо улыбнулась, прежде чем они спустились по ступенькам и сели в ожидающий их «Мерседес». Тогда, наблюдая, как машина отъезжает, я поняла, что оставлю ее в покое. Ли уже много у нее отнял. Женщины, которым удалось попасть в ловушку этой семьи, не были моей главной мишенью. В конце концов, моя мама была одной из них. Возможно, она никогда этого не узнает, но в тот день Лара спасла себе жизнь.

Глава девятая

Оскар Уайльд написал De Profundis в последние три месяца своего двухлетнего тюремного заключения. Это похвально — любовное письмо (типа того) лорду Альфреду Дугласу, где он то бранит, то воспевает его. Это все-таки Оскар Уайльд, так что у письма есть свои достоинства (Уайльду приписывают фразу на смертном одре: «Мы с этими обоями сражаемся не на жизнь, а на смерть. Либо они, либо я» — как прекрасно сказано), но он также был образованным белым мужчиной, поэтому планка гениальности не завышена.

Уайльд спал в крошечной камере на кровати без матраса. Каждый день ему на час позволяли выйти на зарядку, и он постоянно ходил голодный. Судя по всему, тюрьма практически сломила его. Он умер через три года после освобождения.

Знаю, легко представить, как я лежу на удобной койке, поглядывая на игровую приставку, которую, по заверениям газет, получает каждый заключенный. Или как надеваю уютную толстовку, включаю «Нетфликс» на плоском экране и жую батончик «Марс», купленный в буфете на еженедельные карманные деньги. Так много людей воображают себя прогрессивными либералами без всяких предубеждений — за обеденным столом они могут спорить о преимуществах отказа от наказания заключенных и упоминать скандинавскую модель. Вот только они понятия не имеют, что это значит. Но глубоко внутри, в той части своего сознания, которую они отказываются признавать, эти люди все еще думают, что все за решеткой, — подонки, даже если от этого слова у них мурашки по коже. Именно так они и делают. Те же люди втайне жалеют женщин в хиджабах и меняют маршрут при виде бультерьера в парке. Жертвуют на амнистии, но никогда никому не говорят о том, как они рады, что стены в тюрьмах крепкие и высокие, или о том, что они незаметно, но уверенно кивнули, когда консерваторы проголосовали за продление тюремных сроков для первоходов.

И хуже всего — они не совсем ошибаются. Заключенные — подонки. Ну, судя по моему опыту здесь, так оно и есть. Этим женщинам не хватает цивилизованности. У них плохие зубы, дикие глаза, привычка агрессивно кричать, несмотря на время суток. Будь у них хоть крошечный шанс, они проигнорировали бы все структуры, созданные правящими классами, и жили бы по негласным правилам, которые вы не знаете. За этим интересно наблюдать, но, как только меня выпустят, я усилю охрану своего дома.

Теперь, когда я согласилась с этим, позвольте мне вернуться к игровым консолям и комфорту. Здесь либеральный лицемер был бы неправ. Камера Оскара Уайльда, за исключением отсутствия матраса, очень похожа на мою. Да, у меня есть тонкий шероховатый рулон полиэстера, на котором можно лежать, но ни телевизора, ни автомата с шоколадками здесь нет, и мне все еще приходится терпеть Адскую Среду. Как по расписанию, через три часа после того, как Келли съедает мясо с чили, которое дают на обед по средам (каждую неделю в тюрьме вам дают один и тот же набор блюд, как и в школе, только без надлежащих столовых приборов после инцидента с вилкой в 1996 году, о котором все еще говорят), она заседает в туалете нашей крошечной камеры, стонет и хрипит около получаса. Она не задумывается, что чили кон карне у нее не переваривается. Она не задумывается, что у меня не переваривается это травмирующее шоу.

Как и в случае с Уайльдом, у нас тоже есть один официальный час для упражнений. Большинству женщин наплевать. Я же им пользуюсь. Мне это нужно. Я бы посвящала этому весь свой день. В моей обычной жизни, то есть в той, где я жила в квартире, наполненной естественным светом с большим запасом хорошего вина не из супермаркета и множеством книг, которые не рекомендуются женскими журналами, я бегала каждый день. Я бегала, чтобы избавиться от ярости, избавиться от своих навязчивых мыслей, избавиться от любых мрачных настроений и, давайте будем честны, поддерживать форму. Женщины здесь не слишком обеспокоены последним пунктом (о чем свидетельствует их необъяснимое рвение к чили кон карне). Они, похоже, думают, будто ярость закаляет их характер (о чем свидетельствуют регулярные драки в пять часов вечера). Видимо, именно в это время каждый день они понимают, что находятся в карцере. Будто до этого они занимались повседневными делами и собирались пойти домой, чтобы плюхнуться на диван перед телевизором, а потом до них дошло — пути домой нет. День сурка. И никто никогда не учится на собственном опыте. Вот когда стены действительно давят.

Я не могу бегать, так как отказываюсь нарезать крошечные круги на спортивной площадке, как жалкий хомяк, поэтому делаю берпи, приседания, прыжки с разведением рук, упражнения с гантелями — все что угодно, чтобы заставить мое сердце биться быстрее. Все что угодно, лишь бы вымотаться настолько, чтобы уснуть под храп Келли. Одного часа упражнений в день мне недостаточно. Нужно еще два для сохранения здравого рассудка. Я поддерживаю режим в своей камере, когда Келли уходит на занятия. Оскар Уайльд не производит на меня впечатления человека, который проводил большую часть времени, размышляя, как накачать пресс, но я не стыжусь стремления тренироваться. Мои руки, когда-то жилистые и подтянутые от йоги, набирают массу. Ноги, раньше стройные от бега, но без особых мышц, теперь кажутся тяжелыми и свинцовыми — больше не дрожат. Женственная мягкость исчезает. И мне это нравится. Это не та чушь от инста-моделей, вроде «сильная, а не тощая», — прикрытие для пищевого расстройства и одержимости тренировками, русская матрешка неврозов. У меня усиливается ощущение, будто я становлюсь твердой, неуязвимой, способной причинить кому-то боль не только своим умом, но и телом. Мужчины, должно быть, чувствуют это с рождения. Если б я знала, как использовать физическую силу, чтобы уничтожить свою семью, пошла бы я другим путем? Было бы это проще или полезнее?

Кроме этого, я хожу на обязательные сеансы терапии. Я терплю Келли и ее приспешниц как могу. И в эти последние несколько дней пишу. Может быть, нас не избивали охранники или не морили голодом до полусмерти (хотя тут я бы поспорила — еда из столовки делает преднамеренное голодание самым приемлемым вариантом), но я не уверена, что Оскар Уайльд страдал сильнее, чем я сейчас: с такой сокамерницей, как Келли, вынужденная заниматься гончарным мастерством, говорить о травмах с группкой плачущих женщин в кроксах и сидеть в камере часами, пока люди вокруг кричат и стонут, потому что правительственные сокращения означают, что у нас недостаточно охранников.

В целом, несмотря на популярность различных телешоу о тюрьме в последние годы, которые описывают невероятно насыщенную жизнь в заключении, мое пребывание здесь отупляло. Конечно, бывают лесбийские свидания, иногда случаются драки, но в основном это часы лежания в одиночестве, отсчет времени десятиминутными отрезками, неделями, месяцами или в некоторых случаях годами. В какой-то момент можно перестать считать. Но я не могу. Остановить отсчет — все равно что добровольно застрять здесь надолго.

Несмотря на все это, никто не сравнит мою работу с De Profundis. Во-первых, я не мужчина, и уж точно не настолько безумна, чтобы считать себя умнее всех. Я не пишу глупых любовных писем из своей камеры. Не познаю больших истин. Но и не выйду сломленной. Я буду продолжать жить и процветать, и этот период не оставит на мне никаких следов.

Более того, у меня есть еще одно преимущество перед Уайльдом. Несмотря на то что все, написанное им о тюрьме, считается самым глубокомысленным примером жанра, он проводил большую часть времени в отчаянии из-за человека, который причинил ему зло. О лорде Дугласе говорили, что он избалован, высокомерен и безразличен к чувствам других. Он оставлял любовные письма Уайльда в одежде, которую дарил мужчинам по вызову. Он опроверг их отношения и осудил Уайльда после его смерти. Дуглас — совсем как мой отец. Очаровательный, высокомерный, центр вселенной. На мгновение озаряет тебя светом и заставляет гоняться за этим искусственным теплом всю оставшуюся жизнь. Это разрушает тебя, а на нем не оставляет и следа. Но я рано это узнала. А Уайльд нет. Возможно, он мог бы чему-то научиться у меня. Никогда не стремитесь к свету, которым мужчины озаряют вас на мгновение. Погасите его.

* * *

Сегодня я позавтракала, убралась на кухне, а затем отправилась на встречу с Келли и ее подругой Нико. Мне не хотелось, но Келли обещала купить сигареты в ларьке, а курение — лучшее, чем можно себя занять. На воле это почти всегда осуждается, но здесь сигареты — эффективный способ завести друзей, подлизаться и избавиться от тюремной скукотищи. Поэтому я сидела с ними и пила еле теплый чай. Нико предложила нам то, что она называла тортом. Все, что там было, — это корж, корж, корж и слой джема. Все коричневое. Странно чувствовать, как мой мозг отключается от происходящего и сосредотачивается на мыслях о еде, которую я хотела бы съесть, одежде, которую я хотела бы носить. Я хочу тарелку пасты из ресторана «Ла Бандита», хочу надеть костюм из дышащей ткани, которая нежно касается моего тела, а не заставляет беспокоиться о том, нет ли поблизости открытого огня. Я думаю о ваннах по меньшей мере десять раз в день и чувствую, как нарастает тревога — мои пальцы царапают ключицы, — даже когда я стараюсь контролировать мысли. Но я все равно цепляюсь за прошлое, а этого делать нельзя. Я не могу дать слабину. На свободе у меня не будет времени на адаптацию. Я хочу немедленно взяться за дело, а не пытаться привести свой мозг в норму.

Нико слушать легче, чем Келли, — она не говорит в нос. Нико тоже сидит из-за кое-чего интересного — в прошлом году она убила абьюзера своей матери молотком. Я никогда не спрашивала ее об этом напрямую, лучше не поднимать вопрос о чьем-то преступлении, пока они сами не расскажут, но она часто упоминает об этом. С гордостью рассказывает, как ее мама ходит на консультации и учится на психолога. Нико звонит ей два раза в неделю и часто тихо плачет, слушая ее. Мне нравится Нико. Я бы не стала сближаться с ней за пределами тюрьмы — она слишком сломленная, и взгляд у нее дикий, — но я уважаю то, что она сделала для своей мамы. Не так ловко, как план моей мести, но, возможно, ситуация требовала скорости, а не изящества. К сожалению, отсутствие продуманности в ее действиях означало, что она все еще стояла рядом с трупом, когда полиция явилась спустя десять минут. У Нико не было ни единого намека на алиби, и она проторчит здесь еще двенадцать лет. Ее матери шестьдесят. К тому времени, как Нико выйдет, ей стукнет семьдесят два. Она пожертвовала своей молодостью ради старушки. Это любовь. А еще явная тупость.

Сегодня Нико и Келли обсуждают свои сиськи. У Келли грандиозные планы по изменению внешности на свободе: она читала об увеличении груди с вниманием ученого-исследователя, работающего над своей первой Нобелевской премией. Турция — это, по-видимому, то место, где операцию можно сделать за полцены и получить оплачиваемые выходные. Клинт заплатит. Или, может быть, в следующий раз ей удастся успешнее шантажировать жалких неудачников, и они раскошелятся. Нико беспокоится об общей анестезии, она слышала про операцию, при которой вы можете увеличить размер с помощью инъекций. Келли смотрит на эту идею с презрением.

— Уколы для лица, детка, с сиськами нужно еще немного повозиться.

Они обе поворачиваются ко мне.

— Что бы ты сделала, Грейс? — спрашивает меня Нико, пока они обе оценивают мое лицо, прежде чем перевести взгляд на грудь.

Я никогда не была против операций. Не хочу пополнять список обколотых кукол с раздутым пластиковым лицом, но в целом несколько крошечных укольчиков не вызовут у меня возмущения. Мне не кажется, что это уродство или оскорбление феминизма. Если вы ненавидите то, с чем приходится жить каждый день, измените это. Вообще-то мне нравится моя грудь. Она маленькая, а значит, я могу носить все и не выглядеть развратной школьной медсестрой. Я люблю в себе почти все. Не в безнадежно вдохновляющем стиле миллениалов, когда растяжки переименовываются в «боевые шрамы», а о целлюлите говорят гордо, но я знаю, что хорошо выгляжу. Однажды я стану такой же дряблой и морщинистой, как и все остальные, но сейчас у меня есть косметическое преимущество. Я пользуюсь им на полную. Люди делают мне поблажки, которые другие не понимают, почему бы это не признать? Силы, потраченные на изучение каждого моего недостатка, были бы пустой тратой времени.

И все же после этих слов я ненавижу свой нос. Он симпатичный. Другие женщины делали комплимент его прямому и аккуратному контуру. Но это нос рода Артемисов, и это все, что я вижу в зеркале. Мари обычно потирала его большим пальцем, когда я была непослушной, и говорила, что он достался от отца. Все остальные мои черты лица — от нее. Иногда, вскоре после ее смерти, я сидела перед зеркалом в ванной у Элен, наклоняясь так, чтобы видеть только свои глаза. В такие моменты мне казалось, будто я вижу свою мать. Я заглядывала в них, вспоминая те времена, когда смотрела на нее и чувствовала себя в безопасности. Ноги начинали дрожать от скрюченной позы, и приходилось выпрямляться, но тогда становилась видна остальная часть лица. Это маленькое утешение у меня отобрали.

Бриони достался нос ее матери. Милый, аккуратный, немного подправленный хирургом. Как на фотороботе. Если б я не видела Саймона в зеркале, я была бы благодарна за свой профиль, гордясь тем, что у меня нос, который не вписывался в жесткие стандарты красоты. Как бы то ни было, я бы изменила его за секунду. Я уже консультировалась с первоклассными хирургами, видела, как могла бы выглядеть после нескольких взмахов скальпеля. Полностью вырежьте Артемисов. Единственная причина, по которой я до сих пор этого не сделала, — отец должен был узнать меня.

Я отрываю взгляд от кружки чая. Келли и Нико закончили оценку моего лица и тела и теперь ждут, совпадет ли мой ответ с их предложениями.

— Ничего, — говорю, делая глоток тепловатой жидкости. — На самом деле я не одобряю хирургию.

Мой адвокат приходит сегодня днем, и это редкая возможность увидеть кого-то, кроме Келли или занудных, угрюмых охранников, которые рады, что работают здесь, а не в сфере, требующей заботы о людях. Полагаю, многие из этих женщин стояли на распутье — могли стать медсестрами, учителями или терапевтами. Учитывая их реакцию, когда они сталкиваются с психическими заболеваниями, физическими недугами и просто испуганными девушками, желающими получить минутное утешение, можно сказать, что они сделали правильный выбор, отдав предпочтение этой специальности.

В одиннадцать утра меня ведут в комнату для посетителей, где ждет Джордж Торп. Его костюм, как и всегда, великолепен. Легкая темно-синяя шерсть, подходящая для теплых деньков, и блестящая терракотовая подкладка. Не смотрю на его ботинки. Я одета в серый спортивный костюм. Интересно, заметил бы незнакомец, вошедший в эту комнату, что я не такая, как все? Говорило бы мое поведение или моя поза о жизни, столь отличной от существования остальных женщин здесь? Я всегда замечала богатство, образованность, утонченность. Это особенно по-британски — точно знать место человека в классовой системе, не обмениваясь ни словом, не так ли? Бывает, люди утверждают, будто ничего подобного не замечают, но они такие же зануды, как те, которые «не видят расы» — потому что они белые и у них никогда не было трудностей. Но серый спортивный костюм идеально уравновешивает. Сложно показать, что вы не похожи на других в одежде, сделанной из легковоспламеняющегося материала, который будет гнить на свалке в течение ста лет. Даже земле он не нужен.

Несмотря на полную осведомленность Джорджа о моем прошлом и его огромный гонорар, все еще чувствую нелепое желание показать, что я не такая, как другие заключенные. Что я лучше. И я научилась этому, идя по головам Артемисов. Единственный способ сделать это — обращаться с ним как с отбросом.

Он встает, чтобы поприветствовать меня, и протягивает руку. Игнорирую это и сажусь.

— Отсчет уже пошел, Джордж, так почему бы вам не рассказать мне, как все продвигается.

Хорошие манеры вдалбливаются в таких людей, как Джордж Торп. Государственная школа, Оксбридж. Их воспитывают няни и оставляют с материнскими комплексами, которые они вымещают на своих женах, — все эти структуры подчеркивают необходимость вежливости, этикета и правильного поведения. Я нарушила порядок. Джордж слегка спотыкается, когда садится, и я стараюсь выглядеть нетерпеливой, пока он открывает свой портфель и достает какие-то заметки.

— Хорошо, эм, так что… — адвокат замолкает, надевая очки, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом, акула ли этот человек.

Я хочу акулу. Мне нужна акула. Когда это дерьмовое шоу началось, я одержимо искала юристов, и почти все заверяли в его профессионализме. Еще у него было одно преимущество: в какой-то период несколько членов его семьи управляли Британской империей. Он вел столько дел, что не перечислить. Джордж вытаскивал преступников по апелляции (плохие парни, которых действительно следует запереть на всю жизнь, и они выходят на свободу, потому что он работает над каждой деталью, каждой слабостью в заявлении перегруженного работой, уставшего полицейского, каждого сомневающегося присяжного со страхом отправить кого-то за решетку). Так что он лучший. Но его акулья черта… Он хорошо ее скрывает, и мне нужно, чтобы он попробовал кровь.

Джордж Торп снова проходит со мной процесс обжалования, заверяя, что мы на пути к окончательному решению на следующей неделе. Есть причина, по которой документальные фильмы о преступлениях фокусируются на криминале и не освещают судебный процесс — он сложный, скучный, деморализующий и в основном состоит из ожидания в течение нескольких месяцев. Мы подали апелляцию на третий день после моего приговора. Еще мы подавали заявление об освобождении под залог в ожидании апелляции, и это ни к чему не привело. Подозреваю, из-за огласки, связанной с моим делом. Так что я нахожусь в этом месте уже больше года, ожидая и мучаясь. Нетрудно будет представить меня на койке, отчаянно пытающуюся избежать групповой терапии, где женщина со слезами рассказывает об ужасном сексуальном насилии, а три другие заключенные обвиняют ее в том, что она перетягивает одеяло на себя.

Я не вдавалась в подробности, почему я здесь, да? Мне неприятно. Не из-за несправедливости — было бы довольно глупо сетовать на это, учитывая, сколько мне сошло с рук. Просто это банально. Мотив, приписываемый мне, был жалким. Преступление, которое я якобы совершила, требовало ярости и отсутствия навыков планирования, а я это не признаю. Я не Нико. Слабенький аргумент для суда, верно? «Извините, милорд, но когда я убиваю людей, то делаю это с вниманием к деталям». Вместо этого пришлось стиснуть зубы и пройти через весь процесс, растянутый на месяцы, — с большими затратами. Хотите насмешить Бога — расскажите о своих планах. Я собиралась убить семь человек и оказалась в тюрьме за смерть того, кого и пальцем не тронула. У Бога наверняка появилась грыжа.

Глава десятая

Когда нам было по двадцать шесть, Джимми встретил девушку. У него и раньше были подружки: милые, тихие, носили джутовые сумки с логотипами независимых книжных магазинов, работали в благотворительных организациях, НПО[36], небольших издательствах — вы знаете, о каких девушках я говорю. Очки, маленькие серебряные серьги-кольца, никогда не откажется от чашечки чая. Они все были хорошенькие. Хорошенькие, хорошенькие, хорошенькие. Но Джим сам такой тихоня, такой добрый и порядочный, что у этих отношений не было будущего. Была Луиза, которая как одержимая копалась в своем огороде, но никогда не проявляла подобной страсти к чему-то другому и исчезла спустя год. Была Харриет, которая зашла дальше, живя какое-то время в одном доме с Джимми и несколькими друзьями из университета в Балхэме. Их расставание было настолько безболезненным, что я едва его заметила. Я работала сутки напролет, когда она съехала, и к тому времени, когда мы встретились, чтобы выпить, казалось, он полностью смирился с этим, и я почувствовала облегчение, что мне не придется тратить свой драгоценный свободный вечер, утешая его из-за девицы, чье лицо я не могла даже вспомнить.

Его следующей девушкой была Симона, и я подумала, возможно, она — та самая. Симона работала куратором галереи и носила любопытные (это просто значит геометричные) украшения и ботинки всевозможных цветов. Она была серьезной, как и все они. Но ей нравилось мое чувство юмора, и она очень спокойно относилась к моей долгой и иногда расплывчатой дружбе с ее парнем. Важно отметить, ей, похоже, действительно нравился Джимми. Симона говорила об их совместном будущем без осторожностей, которые женщины часто используют из страха спугнуть мужчину. На выходных они съездили в Норфолк и подобрали кошку. Поговаривали о том, чтобы вместе купить квартиру. И я привыкла к Симоне, делить с ней Джимми для меня не было проблемой. Я могла бы даже наблюдать, как они стареют вместе, с чувством удовлетворения. Но у Симоны было больше амбиций, чем я предполагала: ей предложили работу куратора в какой-то недавно открывшейся галерее в Нью-Йорке, как только они начали просматривать квартиры. Она наверняка хотела, чтобы Джим сложил вещи и переехал в Бруклин без лишних вопросов, но он колебался. Он только начал работать в «Гардиан» и не мог отказаться от своей мечты. В Нью-Йорке Джимми не достиг бы того же уровня — барахтался бы как фрилансер в городе, кишащем такими же мечтателями. Симона терпеливо слушала, предлагала альтернативные варианты и подчеркивала, как много это будет значить для нее, но он все сильнее упирался. Целую неделю они почти не разговаривали. Продолжали жить в приглушенном подобии своих предыдущих жизней, пока она разбиралась с визой, продавала мебель и устраивала прощальную вечеринку. Джимми все еще не сказал ей твердого «нет», и, видимо, она думала, он сомневается, ожидая, когда ее отсутствие станет реальным, прочным в его сознании, прежде чем сдастся и последует за ней в Нью-Йорк. Симона улетела в субботу, а в следующий вторник Джимми отправил ей короткое электронное письмо, в котором сказал, что не может этого сделать, любит ее и очень сожалеет. Я знаю это, потому что он прислал мне его через несколько минут с подписью «Я ненавижу себя».

Проблема Джимми в том, что он слишком удобный, и это сделало его трусом. У него хорошие родители, безопасная и стабильная семья, полная любви. Он вырос, зная умных и влиятельных людей, которые заставляли его чувствовать, что все подвластно ему в этом мире. У него были удивительные каникулы, он свободно говорил по-немецки и играл на двух инструментах. Все это давало ему возможность стать королем любого мира. Но также это внушило ему страх неизвестности — а вдруг там он не будет таким же авторитетным и уверенным в себе? Все преимущества, привилегии и все, чего хочет Джимми, — это жить через две улицы от своих мамы и папы, жить точно так же, как они. И все же я привязана к нему. К запаху, к рукам, достаточно сильным, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Это нелепо и банально, и я ненавижу это чувство. Но я привязана. Я никого не знала так долго, как Джимми. Никого другого не терпела так, как его. И поскольку он тоже терпелив и еще добр, я позволяю себе положиться на него, даю ему узнать меня (большую часть меня) и использовать ту старую связь, которая осталась неизменной. Я никогда не рассказывала ему о том, кто мой отец на самом деле, полностью скрывая эту сторону моей жизни. Но, кроме этого, он знает меня так, как никто другой никогда не знал и никогда не узнает. И если он не хочет быть каким-то королем мира, я научусь довольствоваться тем, что просто позволяю ему быть рядом. Джимми обычно гладил меня по руке, когда я засыпала, зная, что я буду волноваться, когда день подойдет к концу. Он лежал рядом со мной и водил пальцем по моим веснушкам.

— Ты такая гладкая, Грей. Гла-а-адкая! — пел он на мотив песни, которую мы любили. Тогда я могла заснуть.

У Симоны теперь своя галерея. Она вышла замуж за известного драматурга, они завели добермана, что кажется верхом высокомерия, когда живешь в городе, где может поместиться максимум чихуахуа. Я знаю это, потому что Джимми, напившись, открывает ее страничку в «Инстаграме»[37] и сует свой телефон мне в лицо, пытаясь показать, как он рад за нее, а еще спрашивает, не похож ли на олуха ее муж, который носит футболку с V-образным вырезом.

Через шесть месяцев после того, как Симона уехала в Нью-Йорк, а Джимми переехал поближе к родителям, он встретил кое-кого другого. Я бы хотела сказать, что он стряхнул с себя трусость после разрыва и познакомился с ней во время трехдневного запоя в какой-то убогой части Южного Лондона, но он этого не сделал, потому что теперь Джим вообще редко покидает Северный Лондон, за исключением случайной презентации книги. Он познакомился с ней на званом ужине в доме своего крестного в Ноттинг-Хилле. Гораций — какой-то крутой королевский адвокат (он свел меня с Торпом, так что, думаю, я недалеко ушла от Джимми в вопросе связей со средним классом, которые достались от его родителей). Он проводит ежемесячные обеды, куда приглашает «интересных молодых людей», чтобы поговорить о мировых событиях. Меня никогда не звали ни на одно из этих отвратительных мероприятий. Я обдумала это, напомнив себе, что Гораций — чопорный старый сноб, а также стащила пятьдесят фунтов из его кошелька во время последней встречи у Латимеров.

Я не видела Джимми несколько недель после ужина, потому что в тот момент мои мысли захватили более важные мысли. Я только что отправила Бриони собирать вещи — подробнее об этом позже — и металась между восторгом от моего прогресса и разочарованием из-за того, что не смогла придумать действенный способ добраться до Саймона. Все это означало — у меня не так много времени для Джимми. Было слишком трудно разговаривать с самым близким другом, когда меня настолько поглотило дело, о котором не могла сказать ни слова. Я должна была догадаться, что что-то случилось, потому что он перестал писать и не выходил на связь восемь дней. А одним субботним утром Джим появился в моей квартире с кофе и круассанами. Ничто так не сигнализирует «у меня есть новости», как звонок в чью-то дверь без предварительного сообщения. Это настолько эгоистично, что оправданием могли быть только чудовищный несчастный случай или новая интрижка. Поскольку по его лицу было понятно, что его мать не погибла в ужасной аварии на водных лыжах, единственной реальной альтернативой была новая пассия. Я слегка помучила его, ничего не спрашивая и бесконечно рассказывая о своих планах по ремонту кухни. У меня не было таких планов. Я жила в этой квартире именно потому, что она была полностью идеальна, и слава богу — люди, которые говорят о планах на ремонт, невыносимы.

В конце концов, как только я начала монотонный монолог о ручках для ящиков, он не выдержал и рассказал мне все о Каро. Каро Мортон была молодым адвокатом в конторе Горация. Они сидели рядом на унылом ужине, и Джимми, как он утверждал, влюбился через пару минут. За прошедшие с тех пор недели у них было несколько свиданий, и они уже обсуждали возможность съехаться. Каро, как выяснилось, не была из тех, которые стараются показать равнодушие и делают вид, будто не ищут обязательств.

— Я хочу, чтобы ты познакомилась с ней, Грей, — заявил Джим. — С Джоном и Софи она уже встречалась, но ей нужно выпить с тобой.

Я была потрясена. Она виделась с его родителями? Симона не могла перейти к этому этапу в течение нескольких месяцев. С другой стороны, Каро была одной из них, не так ли? Коллега Горация, юристка, которая, несомненно, училась в Оксбридже, ее родителей Латимеры либо знали, либо утверждали, что знали. Симона, какой бы прекрасной она ни казалась, таковой не была. Уроженка Восточного Лондона, дочь медсестры и муниципального служащего, она никогда не вписывалась в семью Джимми с той легкостью, с какой это сделал бы кто-то из его собственного племени. Софи и Джон осыпали ее похвалами. Софи однажды отвезла ее в загородный дом, который они арендовали в Оксфордшире на выходные, где заставила их весь день готовить мармелад, — кто сказал, что будет легко. Быть принятым в эту семью — это не то же самое, что по-настоящему стать частью этой семьи. Самодовольство из-за помощи вам — не то же самое, что любовь.

Каро. Не буду тратить время впустую. Я возненавидела ее с того момента, как встретила. Сильно. Полагаю, вам интересно, не потому ли это, что ее присутствие угрожало лишить меня моего самого старого друга, человека, на которого я полагалась с детства. Попробуйте еще разок. Не полагайтесь на стереотипную психологию. Через месяц после того, как я впервые услышала о новой девушке, мы решили встретиться.

Как-то в среду вечером мы договорились выпить в баре на Мейда-Вейл. Внутри я закипала, потому что все еще не приблизилась к грандиозному финалу. Но я сливалась уже три раза подряд и не смогла придумать достаточно веской причины, чтобы снова перенести эту встречу. Мы с Джимми выпили бутылку вина, пока ждали ее. Она была очень занята работой, объяснил он, просматривая свой телефон в поисках ее местонахождения. Десять минут спустя вошла она. Не нужно было говорить, что это она — я и так поняла. Каро протиснулась сквозь людей, ожидавших, когда их усадят, не проронив ни слова, с прижатым к уху телефоном. У нее были длинные рыжие волосы (которые выглядели очень естественно, но, как оказалось позже, были крашеные; никогда не доверяйте крашеным рыжим — их стремление отличаться ни к чему не приводит), кремовая шелковая рубашка и широкие брюки. Из макияжа была только красная помада на губах. И само собой, она была красивой, неземной, пленительной, бла-бла-бла. Она знала это. Женщины всегда это знают. Джимми мог подумать, будто открыл для себя какую-то нетронутую красоту, потому что она не носила обтягивающую одежду и не пользовалась лаком для ногтей. Мужчины считают, внешнее отсутствие тщеславия — выигрышная черта. Как будто те усилия, которые женщины, подобные Каро, прикладывают к своей внешности, чем-то отличаются от усилий любой разодетой девицы с британской улицы субботним вечером. Это просто иной подход. Привлекательность все еще очевидна, но мужчины считают ее более утонченной. Будто красота в женщинах чиста, только если они делают вид, что совсем не переживают на этот счет.

Ну вот, я все-таки потратила время. Но полезно иметь представление о ней — даже если это просто для того, чтобы поздравить себя за сдержанность, напомнив, что в конце концов произошло. Она была молода — моложе нас с Джимми, но удивительно одержима. Как я уже упоминала, она юрист, специализирующийся на поглощении других бизнес-структур. Сама она описала свою должность так: «Организатор, если “Найки” захочет купить “Адидас”». Я не просила объяснять. Думаю, это снисходительное описание было тем самым моментом, когда я поняла, что ненавижу ее. Она не пыталась завоевать мое расположение, но и не душила Джимми, чтобы показать ее право собственности. Каро вела себя холодно с ним, что делало его привязанность еще безумнее, а со мной была деловита. Мы провели пару часов, говоря друг о друге, но я не особо старалась, потому что все, на чем я могла сосредоточиться, — это то, как увлечен был Джим. Сколько же нервной энергии он излучал. Как отчаянно хотел, чтобы мы поладили, стали друзьями, объединились. Я почувствовала нарастающее беспокойство, мои пальцы поползли вверх по шее, желая почесаться. В одиннадцать, во время истории Джимми о семейном отдыхе, когда мы по ошибке поднялись на гору, Каро положила свою руку на его, потерла кожу между большим и указательным пальцами и сказала, что ей нужно идти спать. И вот так просто вечер закончился. Попросили счет, заказали такси, и меня отправили с крепкими объятиями от Джимми и воздушным поцелуем от Каро, при котором ей не нужно было прикасаться ко мне. Их такси прибыло первым, и они уехали. Каро смотрела в свой телефон. Ни один из них не предложил повторить встречу.

Не было ни малейшего шанса выиграть в этой игре. Джимми был совершенно без ума от Каро, и любой признак неодобрения с моей стороны только подтолкнул бы его в ее объятия. Мне всегда было интересно, почему люди уходят в глухую защиту, когда критикуют их избранника. Если твоя мать, человек, знавший тебя с тех пор, как ты был визжащей картофелиной в ползунках, думает, что твой партнер тебе не подходит, какого хрена ты сбрасываешь ее со счетов? Скажите мне, похож ли человек, в которого я влюбилась, на чудовище. Назовите причины. Копните глубже, нарисуйте схему. Мне нужна полная картинка. Но, кажется, никто так больше не думает. И Джимми не исключение. Все, что я могла сделать, — быть милой и надеяться, что Каро станет скучно. Ее отношение к нему едва ли говорило о преданности, и я цеплялась за это.

Ночь в доме Латимеров вскоре потопила эту жалкую шлюпку. К тому времени я уже давно съехала, но наказание, заплаченное за побег (дети из среднего класса остаются жить дома в Лондоне в течение двадцати лет; они могут снять квартиру где-нибудь в другом месте, но даже тогда они продолжают частично жить дома, пока родители не внесут какой-то залог за ипотеку, и они наконец смогут иметь свое собственное жилье), заключалось в том, что я как-то пообещала Софи приходить на ужин минимум два раза в месяц. Я совершенно не собиралась это выполнять — в современной жизни ты отменяешь планы большую часть времени, и обе стороны чувствуют облегчение, — но я недооценила потребность Софи оставаться в игре и всегда ощущать свою необходимость. Сначала я пыталась отменять встречи — плакала от головной боли или допоздна торчала на работе. При каждой убедительной отмазке, избавившей бы нас обеих от хлопот, она выражала свои соболезнования и быстро намекала на другой день. И если б я отменила эту встречу, она бы предложила другую. На самом деле Софи не хотела меня видеть, просто это была демонстрация поддержки сироты, которую она так самоотверженно приютила. Я быстро поняла, что мне стоит выбрать подходящие даты и смириться с этим. В течение многих лет это были второе и последнее воскресенье каждого месяца. Всегда в их доме. С блюдом по рецепту Оттоленги[38], специи для которого не могла найти даже Софи, пускавшая слюни на прилавки местных продуктовых лавочек, будто видела там бриллианты. В результате вся еда приправлялась базиликом, потому что его можно было найти в любом супермаркете.

Видеть, как сильно Каро поджала хвост, было непривычно, — ни Джона, ни Аннабель (ни Джимми, раз на то пошло) не было рядом. Обычно нас окружали другие люди, предаваясь бессмысленным разговорам о закрытии соседней библиотеки, ставшей жертвой жесткой экономии. Такой вид бесед не давал ничего, кроме чувства уверенности, людям, считающим, будто они помогают, просто упоминая об этом. Видит бог, никто из Латимеров никогда не ходил в местную библиотеку за те годы, что я провела с ними. Софи совершенно не смутил надвигающийся разговор. Она не чувствовала себя неловко. По ее мнению, ей всегда есть что сказать, и что, черт возьми, может заставить ее выглядеть неразумной, когда она вооружена такой уверенностью?

Наливая мне бокал вина и спихивая пожилую кошку с дивана, Софи принялась болтать о Каро.

— Милая девушка. Джимми сказал, ты с ней знакома. Она дочь Энн Мортон — ну, ты знаешь, последний министр иностранных дел, и Лайонела Фергюсона. Он пишет потрясающие книги о Британской империи. Мы сблизились на занятиях по родам и уходу за детьми, когда я была беременна Аннабель. У нас обеих были эти большущие животы, и мы сдружись из-за нелепо строгого инструктора. Я видела их на вечеринках, но, конечно, Энн была занята работой, и к тому времени они переехали в Ричмонд. Так замечательно, что наш мальчик начал встречаться с маленькой Каро.

О боже. Конечно. Такая уверенность появилась у Каро не на пустом месте. Ее отца звали ЛАЙОНЕЛ, черт возьми. Ее мать была политиком. И вдобавок к привилегии, с которой она родилась, Каро тоже была эффектной и умной. Иногда я просматривала светские страницы «Татлер» в офисе, чтобы найти Бриони. Как правило, женщины на фотографиях всегда были дочерями графов или герцогов. Но вдобавок они были неземными красавицами с длинными ногами. Как получилось, что самые везучие люди в обществе стали еще и внешне превосходить других? Генетическая лотерея должна была одарить их слабыми генами, но все же есть такие, как Каро, — порхающие, идеальные без малейшего намека на усилия, плывущие по жизни с уверенностью победителя.

Софи продолжала изливать душу. На прошлой неделе Каро прислала ей лимитированное издание эссе Тони Моррисон. Она помогала с готовкой для семейного обеда у Джимми. Цыпленок был просто совершенством. Еще предложила отдохнуть во Франции на весенних каникулах. Я провела пальцами по царапинам, которые злобный старый кот оставил на подлокотнике дивана, и кивнула. Софи не очень-то хотела, чтобы я здесь вякала. И в любом случае я бы не сказала того, что она хотела услышать.

— Да, возможно, они поспешили, но мы с Джоном встречались всего несколько месяцев, прежде чем начать жить в той маленькой квартирке в Энджеле.

Услышав эти слова, я подняла глаза и прокрутила их в голове. Они съезжались! Прошло… я мысленно отмотала время… чуть больше двух месяцев с их встречи. Что за прилипала переезжает к кому-то, если они еще не признались, что их любимый фильм «Крепкий орешек», а не «Почтальон», как они сказали на втором свидании? Джимми наверняка даже не смотрел «Почтальона». Может, он назвал какой-нибудь известный фильм Тарантино.

Каро не казалась прилипалой. От нее не исходила типичная аура отчаяния амбициозных женщин, которым действительно не хватает хорошего мужчины и возможности бесконечно разглядывать образцы красок для винтажного комода, купленного в складчину. Почему она настаивала на этом? Джимми, может, и втрескался по уши, но он бы не предложил съехаться — у него не было никакого энтузиазма, никакого азарта. Идеальное состояние для Джимми — когда все идет своим чередом.

— Конечно, мы волнуемся, что он переезжает к ней. Клэпхем в нескольких милях отсюда, но ее квартира чудесна и намного ближе к ее работе, так что я понимаю, — Софи оторвалась от помешивания ризотто и улыбнулась мне: — Тебе тоже будет беспокойно, что его нет рядом, да? Нам придется найти тебе свою Каро.

Мне было беспокойно. Но я бы не призналась Софи. Она и так переживала из-за того, насколько я близка с ее сыном. Не то чтобы она когда-либо откровенно препятствовала этому — ничего такого. Я думаю, ей просто казалось странным, что сын мог провести все свои подростковые годы, общаясь с девушкой, и не влюбиться. У Софи и Джона нет друзей противоположного пола — это всегда пары на их званых обедах или случайные одинокие приятели, которых они пытались с кем-то свести, и, как правило, тщетно. Все еще подозреваю, что всю нашу юность она слонялась возле комнаты, чтобы распахнуть дверь и застать нас голыми. Но она этого не сделала. Думаю, это привело ее в еще большее замешательство. По крайней мере, тогда Софи прочувствовала динамику наших отношений.

Джимми, вероятно, всегда был влюблен в меня. Он никогда этого не говорил, наверняка даже не осознавал. Джимми не из тех, кто склонен к глубокому самоанализу. Но я всегда знала это — такое чувствуешь, правильно? И обычно это разрушает дружбу — кто-то признается, сбегает или начинает лгать. Но не Джимми. Он безумно любит меня. Я — часть его самого. Но это никогда ни к чему не приводило. Ну, мы занимались сексом только один раз, когда были на пороге взрослой жизни, и я не хотела, чтобы он полностью отстранялся. Но в основном я держала оборону — никогда не предлагала ему чего-то большего и не допускала даже вопросов касаемо такой возможности. Никаких долгих взглядов, никаких крепких пьяных объятий. Я соблюдала все правила и сохранила своего друга. Любые более глубокие чувства разлучили бы нас, и мы не смогли бы это исправить. И зачем мне все портить из-за какой-то дурацкой попытки завязать отношения в подростковые годы, когда ничто ничего не значило? Я сохраняла его на будущее — мы оба станем старше, миссия, управлявшая моей жизнью, будет завершена. Связь, которую я создавала годами, вознаградит меня простым и незамысловатым будущим. Но я не могла думать об этом, пока у меня оставались дела. Я даже не воспринимала это должным образом, никогда не представляла себе детали той жизни. Это было просто ощущение, но сильное и всегда присутствующее. А Каро собиралась все испоганить. Как ни старайся контролировать жизнь, всех Каро в мире не учтешь. Такие люди, как она, получают удовольствие, входя в ваш мир и забирая из него то, что хотят. Не намеренно. Это просто приятный бонус к вашему проигрышу. Я бы могла безжалостно отомстить, но не знала, как противостоять любви. Это было совершенно за пределами моего понимания, и мне казалось, что я тону.

* * *

Я сама пустила все под откос. Моя мама часто так делала, и это всегда меня злило. История о поездке в супермаркет превращалась в какую-нибудь грустную биографию владелицы маленького кафе с больной спиной, а я сидела, почесывая руку, и хотела заорать, чтобы мать поторопилась. Всем плевать на эту тупую бабку из кафе. Перестань так заботиться о незнакомцах, которые даже не знают твоего имени, и придумай способ включить отопление. Я могла бы написать целую книгу о проблемах Каро, но не об этом мне хочется рассказать. А еще она мертва. Так что я вроде как победила, но не совсем. Потому что Каро никогда бы не позволила мне победить с такой легкостью.

Вот факты: Джимми переехал в безукоризненно чистую квартиру Каро в Клэпхеме. Его общение со мной почти сразу прекратилось. Долгие разговоры по телефону поздно вечером первыми вышли из игры. Затем устранились спонтанные перерывы на кофе или встречи в нашем пабе. В конце концов, Клэпхем — все равно что другая страна, если вы живете к северу от реки. СМС не пропали полностью, но чаще всего я была инициатором, что заставляло меня чувствовать себя жалкой и разъяренной. Хуже того, всякий раз, когда я видела Джимми, Каро вклинивалась в планы. Вечер в баре (с ее друзьями), ужин у Латимеров (она встречала меня у входа), случайные вечеринки в их квартире, где Каро устраивала грандиозное шоу, представляя меня невероятно скучным краснолицым мужчинам в зауженных брюках, и с усмешкой уходила.

Я терпела все это. Не участвовала в игре. У меня были дела поважнее — я готовилась к последнему нападению на семью Артемис и была расстроена отсутствием надлежащего плана. Я не могла придавать значение интригам скучающей богатенькой девчонки, которая хотела заставить меня ревновать, чтобы Джимми казался главным призом. Вместо этого я наблюдала за ней. И узнала четыре вещи:

У Каро было сильное расстройство пищевого поведения

У Каро была серьезная зависимость от наркотиков

Каро цапалась с Джимми, и ссоры перетекали в физическое насилие (с ее стороны)

Каро была отчаянно несчастна

Что за гребаное клише.

Он сделал ей предложение в день ее рождения. Не хочу сказать, что Джимми лишен спонтанности, но людям, которые делают предложения в день значимой даты, не хватает воображения. Худший день, чтобы опуститься на одно колено, — семейное Рождество, вне всяких сомнений. Софи была взбудоражена. Даже Джон сиял на праздничном обеде. Была приглашена семья Мортон, и старые связи быстро восстановились за кускусом и хорошим итальянским белым вином, которое Лайонел принес из своего погреба. Каро была, как обычно, собранной, одетой в шелковый комбинезон. Кольцо демонстрировала только по просьбе, ногти были короткие и без лака. Джимми много улыбался ей, но молчал, ходил за ней по пятам и говорил только тогда, когда она спрашивала.

За обедом был один забавный момент, когда мать Каро заговорила о том, насколько шокирующей была смерть Бриони Артемис. Все наклонились к столу и стали сплетничать, как старухи, о девушке, которую они никогда не встречали, выдвигая свои версии ее кончины и рассказывая о том, какой ужасной была ее семья.

— Я слышала, Саймон Артемис выплатил пятьдесят тысяч фунтов правительству, пытаясь получить титул лорда. Как будто нам нужно больше уличных торгашей. Они превращают всю систему в посмешище.

Я тихо сидела, попивая вино и наслаждаясь лицемерием этих людей, которые притворяются, будто они выше всяких непристойностей. Следующее обсуждение о последнем романе Иэна Макьюэна было уже не таким бурным.

Через два дня после обеда я сломалась. Позабыла о главном, настолько охваченная паникой по поводу моего основного плана и растущим бессилием от невозможности подобраться к Саймону. Я наивно полагала, будто у меня есть больше времени, чтобы решить эту проблему, но серьезно ошиблась. Я попросила Джимми встретиться со мной на Южном берегу, где угостила его кофе. Мы гуляли вдоль реки, и он рассеянно провел пальцем по веснушкам на моей руке, как делал раньше, когда мы были подростками и видели себя единым целым. Дрожи предвкушения это не вызвало, но пробежало знакомое тепло. Он называл меня Грей, как всегда, и подразнил из-за новых туфель.

— Такая броская, Грей, твоя обувь не должна выглядеть как современное искусство.

Я возразила, что его новый шелковый платок делал его похожим на старого итальянского графа, и у него хватило здравого смысла выглядеть смущенным. Мы оба знали — это выбор Каро. Я спросила о планах на свадьбу, осторожно меняя тему. Он смутно описал желание Каро поужинать в частном клубе, членом которого был ее отец. Казалось, Джим не слишком этого хотел, — все смотрел на реку, не отводя глаз. Пауза в разговоре подтолкнула меня к тому, чтобы перейти к делу.

Я выразила свое беспокойство ее вспышками гнева, царапинами на его шее за обедом. Сказала, что Каро захватила его, отняла его личность, и жениться на ней — плохая идея. Я была уверена в своем мужестве — Джимми, казалось, сам хотел, чтобы кто-то раскрыл ему глаза. Он отвернулся, кинул свой стаканчик в мусорное ведро, а затем подошел и глубоко вздохнул.

— Понимаю, для тебя это странно. Наша дружба крепка, невероятно крепка. Ты моя семья, мой лучший друг, почти замена девушки. Наверное, большую часть жизни я думал, что нам суждено быть вместе, но ты никогда не позволила бы этому случиться, верно?

Должно быть, я вздрогнула, потому что он продолжил:

— Грейс, ты не позволяла! Ты держала меня на безопасной дистанции. Люди хотят любить тебя, а ты отстраняешься, — он провел рукой по волосам и выдохнул. — Так или иначе, хорошо, что ты ясно дала это понять, и я принял это, ведь знаю — ты делаешь все, что можешь. Но Каро хочет большего. Я люблю Каро, и она любит меня. Я не могу потакать тебе, Грейс. Просто не могу. Я знал, что ты не сможешь порадоваться — мама предупреждала меня, Каро предупреждала. Я понимаю. Но это не значит, что ты можешь так поступать.

Затем он посмотрел на меня с мягкой улыбкой и сжал мою руку.

— Для нас ничего не поменяется. Но не говори так о ней. Тебе нужно увидеть все так, как оно есть. Я не брошу тебя. Я не твой отец. Просто так бывает в жизни, — Джим слегка обнял меня и пошел в сторону Ватерлоо. Я не проронила ни слова. Я ненавидела себя за то, что была такой слабой. Ненавидела то, что он был прав. Ненавидела себя за то, что прогнулась. Я ненавидела их всех.

Месяц спустя Каро и Джимми устроили вечеринку по случаю своей помолвки.

За прошедшие недели мы почти не разговаривали, но я пошла, потому что меня пригласили, и если б я так не поступила, то это стало бы проблемой. Хуже того, Каро подумала бы, что я опустошена. Я надела темно-зеленый бархатный костюм с белой шелковой футболкой и проигнорировала легкое отвращение от того, сколько стоил весь этот ансамбль. Акцент сделала красной помадой. Мы одеваемся для других женщин. Это банальщина, но правда. Она поймет меня. Это стоило счета по кредитке.

Я добралась туда к десяти вечера, выпив за углом в местном баре, решив, что приехала слишком рано. Вечеринки у Каро обычно начинались не раньше 21:30, и я не собиралась тратить время на ее хохочущих трезвых друзей. Их квартира находилась на четвертом этаже особняка с видом на парк. Здание было красивым, с мраморными ступенями и оригинальным лифтом с латунными воротами. Я никогда никого не видела в вестибюле. Квартирами владели богатые люди. Богатые люди с несколькими домами по всему миру, которые они называют «базами». И нигде нет переполненных мусорных ведер или старых велосипедов, занимающих коридоры.

К моему появлению вечеринка уже начала затихать. На кухне собралась небольшая группка приятелей Джимми: несколько школьных друзей — мне они нравились — и скучные парни из университета, от которых Джим не захотел полностью отмахнуться. Но в основном в квартире были друзья Каро. Девушки с расшатанными нервишками, наряженные в тусклые шелковые платья. У них всех были шикарные волосы — такие густые, блестящие, длинные, выглядят небрежно, но одна только покраска стоит пятьсот фунтов стерлингов. Все мужчины были в одинаковых брюках и синих рубашках. Иногда мелькали лоферы, но в основном кроссовки — более повседневный образ. Гости почти все белые. Музыка орала на полную громкость, но никто не танцевал.

Я кивнула нескольким знакомым, направляясь к столику с напитками, схватила бокал вина и вышла на балкон. Никогда не была любительницей вечеринок. Пустые разговоры истощают мою энергию и заставляют все тело напрягаться. Не потому что я стесняюсь, а потому что это так скучно, что хочется умереть. Жизнь коротка, а мы тратим так много времени на разговоры с ужасными людьми о мелочах их ничтожного существования. Я не могу вкладывать в это энтузиазм. Знаете, в тюрьме не лучше. Вы можете подумать, здесь меньше чепухи, заполняющей паузы в разговоре. Вы за решеткой, вам не нужно говорить о погоде, поездке на работу или о художественном проекте вашего ребенка. Но тюрьма делает людей еще более жалкими, отчаянно цепляющимися за обнадеживающую нормальность. Это означает, что можно поболтать о завтраке или обсудить телевизионные передачи. И в отличие от обычной жизни этого не избежать.

* * *

Закуриваю сигарету на балконе, втискиваясь между двумя компаниями людей, которых не знаю, и отворачиваюсь, чтобы меня не втянули в разговор. Курю (стараюсь выкуривать только одну сигарету в неделю, как Гвинет Пэлтроу, — это все, что у нас есть общего) и подслушиваю. Некто по имени Арчи собирается на пасхальных каникулах кататься на лыжах со своей новой девушкой, а некая Лора притворяется, что считает это романтичным, но ее фальшивое умиление явно сигнализирует — «Я желаю этой девушке сорваться со скалы». Кто-то справа от меня рассказывает историю о том, как однажды встретил нашего ужасного премьер-министра в баре на Кингс-роуд и подумал, что тот «очень забавный парень». Все разговоры прекращаются, когда Каро выходит на балкон. Ее крошечное тельце облачено в изумрудное платье-комбинацию, которое не требует бюстгальтера (богатым девушкам лифчики не нужны), волосы распущены, и она босиком. Эффект небрежности, вышедший на новый уровень. Как будто вы обычно отдыхаете на виллах, где горничные постоянно подметают полы, и регулярно приходит мастер, чтобы сделать педикюр. Все приветствуют ее, быстро предлагая сигареты и вино. Она замечает меня и притягивает к себе за тонкое запястье.

— Привет, дорогая! Как хорошо, что ты пришла. Вижу, у тебя есть выпивка. Джимми внутри паникует из-за очков, но я уверена, он будет рад тебя видеть. Сходи к нему. Знаю, он обрадуется, что все… в порядке, — она смотрит на меня, приподняв бровь, с легким намеком на улыбку. Он рассказал ей. Конечно.

Захожу внутрь, не желая разговаривать с Джимом, но это единственный способ уйти от Арчи, Лоры и какого-то парня по имени Филипп, который теперь громко предлагает врезать принцу Чарльзу. Сейчас не 1989 год, Фил, ты просто позорище.

Джимми сидит на диване с милой девушкой по имени Айрис, его коллегой. Он обнимает меня так крепко, как может только крупный мужчина. Понятно, Джим полон решимости забыть наш разговор, и он всем своим видом пытается намекнуть мне сделать то же самое. Ладно. Он похлопывает меня по спине и улыбается с облегчением, что между нами все хорошо. Квартира заполняется вновь, выпивка льется рекой до тех пор, пока не остаются только бутылки шардоне из супермаркета, поэтому я перехожу на водку. К часу ночи большинство людей под кайфом. Я никогда не принимала наркотики — классическая потребность сохранять разум ясным, — и мне их не предлагали. Но я вижу признаки — стеклянные зрачки, покусывание щек, несвязная речь (хотя это может быть показателем уровня интеллекта). Каро раскачивается посреди комнаты, потирая руку. Джим подходит к ней и берет ее ладонь. Она резко ее отдергивает, что-то говорит и отворачивается. Он пытается снова, и Каро толкает его. Несильно, но заметно.

— Давайте все немного взбодримся, вас, ребята, уже рубит, — говорит она и направляется на кухню.

Смотрю на Джимми и корчу гримасу, пытаясь показать, что я рядом, а его невеста — сущий кошмар, но он смотрит на меня с чем-то похожим на презрение и садится. Каро выходит из кухни с серебряным подносом, уставленным рюмками, и люди собираются вокруг нее.

— За моего жениха, — заявляет она, прежде чем осушить свой бокал и обнять брюнетку рядом с ней.

Она не предлагает Джимми выпить. Я чувствую, как накапливается гнев — на нее за то, что она та еще стерва, а на Джимми за то, что он позволил ей так себя вести. Кто-то принес торт, покрытый шоколадной глазурью и украшенный буквами «К» и «Д» из розового крема. Про него все забыли из-за безумного желания напиться. Беру нож и начинаю резать его кривыми кусками. Положив один на салфетку, поднимаю ее.

— Каро, съешь тортик. Знаю, ты обычно такое не ешь, но ты должна восстановить силы. Не хочу пропустить твой знаменитый хук справа.

Люди, сгрудившиеся в дверном проеме, переговариваются. Каро смотрит на меня, ее губы сжимаются, и она выбегает из комнаты. Джимми, который был слишком далеко, чтобы слышать мои слова, быстро подходит и тащит меня в туалет.

— Что ты творишь? — шипит он, опираясь на раковину и толкая меня на сиденье. — Ты хочешь поскандалить на вечеринке по случаю помолвки? Я думал, мы договорились, что ты хотя бы попытаешься порадоваться за нас.

— Как я могу радоваться, когда ты согласился связать свою жизнь с этой самовлюбленной сучкой, которая совсем тебя не любит? — я вставаю. — Я хочу уважать тебя, а не потворствовать. Почему ты ждешь от меня доброты, но не требуешь того же от Каро? — протискиваюсь мимо него и очереди людей, ожидающих, когда освободится туалет.

Ночь набрала обороты, она кажется безумной и напряженной. Это не радостное проявление любви — мы здесь не для того, чтобы праздновать союз, мы здесь, чтобы потешить самолюбие Каро. Но чем? Я хочу уйти, но не могу оставить Джимми с пьяной невестой и людьми, которые, вероятно, даже не знают его полного имени. Сижу в углу гостиной и делаю вид, будто прибилась к группке. Проверяю электронную почту, превышаю свой строгий лимит, выкуривая больше одной сигареты. Вечеринка затихает, народ, спотыкаясь, идет в спальню за своими пальто, отталкивая Каро, когда она умоляет их остаться. Она поспевает только за собой. Ее маленькое тельце не может не двигаться. Джимми даже не пытается снова привлечь ее внимание, но и не смотрит на меня. По итогу к трем часам ночи в квартире остаемся только мы трое и еще одна женщина. Та ведет серьезную беседу с Джимми под музыку (которую включила Каро); улавливаю слова: «Беспокоюсь…», «Съел?», «Опять…». Полагаю, они оба уже видели эту сторону Каро раньше и ждут, когда можно будет вмешаться и уложить ее спать. Но Каро в своем собственном мире — меняет песни примерно каждую минуту, наливает еще один бокал, цепенеет. Сижу и смотрю, раздумывая, не вызвать ли такси и не оставить ли их разбираться с ней, но внезапно она перестает танцевать и поворачивается ко мне.

— У тебя есть закурить? Мне нужна сигарета, здесь так душно, — Джимми встает и начинает предлагать закругляться, но она перебивает его. Достаю пачку и говорю, что выйду покурить с ней. Джимми, наконец, смотрит на меня.

— Все в порядке. Оставайся. Я разберусь, — говорю, провожая ее по коридору на балкон.

Каро, спотыкаясь, выходит на улицу и прислоняется к балюстраде. Достаю сигареты и прикуриваю ей одну. Возвышаясь над ней, я осознаю, какой крошечной она кажется.

— Ты ведешь себя как сумасшедшая, — затягиваюсь; Каро не смотрит на меня. — Ты превратила эту ночь в кошмар. Могу только предположить, что ты отчаянно несчастна, раз так себя ведешь. Почему ты выходишь за Джима? Порви с ним и найди кого-нибудь с семейным поместьем, и он позволит тебе морить себя голодом сколько душе угодно, пока ты хорошо выглядишь рядом с ним. Это легко. Ты станешь счастливее, а Джим не будет постепенно разрушаться. Мне не придется притворяться, что я тебя выношу. Каро, ты же знаешь, я права.

Она залезает на край балкона, садится и откидывает голову. Она смеется. Это самое естественное, что Каро сделала за всю ночь. Закашлявшись, она выпрямляется и заправляет волосы за ухо.

— Ты такая тупая, — протягивает девушка. — Ты ТАКАЯ ТУПАЯ. Я не хочу выходить замуж за какого-то недоумка с трастовым фондом. Конечно, это то, что я должна сделать, но я бы повесилась со скуки. Я хочу выйти за Джимми — он добрый и без ума от меня. Не как какой-нибудь старый банкир, который будет относиться ко мне с презрением и трахать свою секретаршу при любой возможности. Мне нужен Джимми.

Не могу не закатить глаза.

— Это так заезжено, Каро. Разве терапия не обошлась бы дешевле? По крайней мере, это может помочь с другими вашими проблемами. Они не исчезнут, как бы Джим ни старался. Зачем и его губить?

Думаю, в этом нет никакого смысла. Каро ненавидит меня. Мы пытаемся ранить друг друга словами, и ни одна из нас на самом деле не нанесет смертельного удара. Огромные, черные зрачки Каро впиваются в меня.

— О, прекрати. У тебя нет права возникать по этому поводу, ты, хренова одинокая белая женщина. Напялила зеленое, чтобы затмить меня на моей же вечеринке. Господи, я не обязана потакать твоей ревности и заблуждениям. У всех есть тараканы, Грейс, ты должна это понимать. Но мы взрослые люди. Мы придем к компромиссу. Я заработаю деньги, он будет порядочным парнем, и наша жизнь будет прекрасной. Простой. Обычной. Я хочу обычную жизнь. Он не такой, как Лайонел: всегда отстраненный, холодный, отчаянно желающий чего-то нового, — она затягивается. — Все будет просто великолепно. Но для этого, очевидно, вам не стоит общаться НИКОГДА, — Каро подчеркивает эти последние слова, глядя на меня. — Джимми любит тебя, ты как странная сестра-жена, да? Всегда рядом, но ему не принадлежишь. Часть семьи, но… не совсем. Софи одержима добрыми делами. Ты была просто одним из них. Почему ты не поняла намека, когда тебе исполнилось восемнадцать, и улизнула? Взрослый человек со скучной работой совсем не подарок, в отличие от сироты. От тебя никакого толку.

Она почти кричит, размахивая сигаретой в воздухе. Мои руки сжаты в кулаки, и я чувствую, как во мне нарастает желание впиться ей в горло. Подхожу к ней ближе, и она откидывается, ее глаза округляются. Закипаю и делаю один глубокий вдох, пытаясь избавиться от адреналина, который разливается по всему телу.

* * *

Что я могла бы сделать? Стала бы безжалостно толкать ее прямо в грудь? Схватила бы ее за ногу, чтобы спасти, осознав свою вспышку ярости и пытаясь исправить это — и все за секунду? Или я бы нависла над ней и сказала что-то разрушительное в надежде, что выиграю балл или два в этом споре? Я столько об этом думала — маленькая игра «выбери свое приключение», где крохотное решение может изменить концовку. Во всех сценариях я веду себя не так импульсивно, с немного большей элегантностью. Но это все в прошлом. В реальности ничего я не сделала. Каро сама упала с балкона. Ее худенькое маленькое тело не могло смягчить падение. Она была мертва через несколько секунд. Я же сказала, что выиграла. То есть пока не вскрылось обратное.

Глава одиннадцатая

Джордж Торп рассказывает обо всех событиях, связанных с моей апелляцией. Он педантичен, надо отдать ему должное. Настолько дотошен, что я молча киваю, лишь бы он побыстрее рассказал ключевые моменты. Ему нужно повторить каждую деталь, прежде чем перейти к той части, которая вытащит меня из этого места. Мне скучно из-за ложного обвинения? Это уже кое-что.

Как только он уходит, прерванный звонком, сигнализирующим об окончании встречи, меня в тишине провожают обратно в камеру. Я хочу записать его слова и переварить все это в свободное время, но тюрьма не признает необходимости побыть одной. Конечно, здесь можно быть невероятно одинокой, но на самом деле времени наедине с собой почти нет. И для меня это обычно означает, что Келли будет где-то поблизости. В данном случае она сидит на моей койке.

Я не верю в Бога, но клянусь, иногда мне кажется, что Келли была послана каким-то мстительным ангелом, чтобы вывести меня из себя. Если всевидящее божество действительно живет на небе, то могу только поаплодировать за наказание в виде Келли Макинтош в качестве сокамерницы. Она склонилась над своей ногой и подпиливает ногти на моем матрасе. По всей кровати разбросаны обрезки ногтей.

— Здорово! — кричит она, не поднимая глаз. — Как прошла встреча с адвокатом?

Насколько я знаю, Келли никогда не пыталась обжаловать приговор, не встречалась с адвокатом и не старалась доказать свою невиновность, как это делают многие. Будто кого-то еще волнует ваша ситуация, когда у них есть свои проблемы. Это все равно что слушать о чужих детях — или, еще хуже, об утомительных проблемах с психическим здоровьем. Это не первая ходка Келли. Сейчас она сидит за шантаж, а прошлый срок отбывала в Пентонвиле на Каледонской дороге за мелкие кражи. Она говорит, уровень преступности в Северном Лондоне снизился на восемьдесят процентов, когда ее посадили. Келли не выносит перемен. Ее все утраивает в криминальном пути, несмотря на ограничение свободы, зачем менять свой модус операнди[39]? Только она не говорит «модус операнди» — Келли, несомненно, подумала бы, что это латиноамериканская мыльная опера.

— Ну, как обычно, — нависаю над ней и многозначительно смотрю на стружки ногтей испепеляющим, полным отвращения взглядом.

Как об стенку горох. Келли невозможно пристыдить, расстроить или смутить. Это было бы удивительно, если б она не была такой пустышкой. Психолог мог бы провести с ней несколько часов, прежде чем неохотно прийти к выводу, что не всегда что-то скрывается в глубинах психики. У некоторых людей вообще нет никаких глубин, а психика Келли больше похожа на детский надувной бассейн.

— Так ты выходишь или как? Этот парень нашел то, что искал? Полагаю, вам нужен свидетель, м? Твой кент все еще не разговаривает с тобой?

Меня напрягает, что Келли проявляет такой интерес. Уверена, она просмотрела мое дело, — я почти ничего ей не рассказывала, а она задает слишком конкретные вопросы. История вышла в свет, «Дейли Мэйл» назначила репортера для моего судебного разбирательства, поэтому неудивительно, что кто-то хочет узнать еще больше. Но я не собираюсь ничем делиться здесь, чтобы кто-то из сокамерниц все рассказал журналисту и устроил мне кошмар на воле. Мне нужна прежняя жизнь. Вернее, не прежняя, а та, которую я спланировала до этой заминки.

Вкратце рассказываю ей о своей встрече, о том, как мы надеемся, что скоро будет принято решение, как я уверена в апелляции. Она слезает с моей кровати и садится на полу, скрестив ноги, как маленькая девочка, пока я встряхиваю простыню и разглаживаю подушку, отчаянно надеясь, что ее ног там не было.

— Разве это не безумие, — Келли начинает красить ногти на ногах в ярко-коралловый цвет, — я натворила столько дерьма, и никто не знает моего имени, а ты стала, типа, знаменитостью за то, чего даже не совершала?

Келли явно раздражена тем, что я очаровала многих, как будто не заслуживаю того сомнительного внимания, которое мне оказывают. Как за это меня потом пригласят в танцевальное шоу, бесплатно подстригут или опубликуют фото в таблоиде, чтобы слезливо расписать мои испытания. После нескольких месяцев жизни с этой женщиной я знаю — Келли сама об этом мечтает.

Не знаю, как объяснить, но таких, как она, полно. Она не попадет на первую полосу, потому что в ее истории нет ничего по-настоящему непристойного. Конечно, Келли привлекательна до определенной степени, и в ее преступлениях есть сексуальный аспект (это всегда помогает), но нет ничего уникального в том, что кто-то гоняется за деньгами после неудачной путевки в жизнь. Нелл Гвин[40] сделала это столетия назад, и более изысканно, чем Келли могла себе представить.

— Наверное, мне просто повезло, — я закатываю глаза.

— Но разве раньше ты никогда не делала ничего плохого? Даже шоплифтингом не занималась? Мы немного баловались этим в местном магазе «Дерзкая девчонка». Я запихивала тонны вещей в треники и продавала все на гаражной распродаже по субботам. Мама не могла поверить, как хорошо я коплю карманные деньги. Потом этот магазин стал попрестижнее, начал наклеивать бирки на вещи, и нам пришлось забить.

Она улыбается этому воспоминанию, как будто оно безобидное и по-семейному теплое. Я тоже улыбаюсь, хорошо натренировавшись в том, чтобы это смотрелось правдоподобно. Фальшивая улыбка требует усилий — глаза остаются серьезными, а мышцы на лице как будто сковывает. И все же это не выглядит саркастично, как это часто бывает с нерешительными улыбками.

— Нет, правда ничего. Я прожила довольно скучную жизнь.

Знаю, это просто совпадение. Она говорит «Дерзкая девчонка» только потому, что он был на каждой улице. Келли не знает, что Саймон Артемис — мой отец. Она не знает, кто такой Саймон Артемис. Не знает, кому принадлежит этот магазин, чьи вещи она запихивала в штаны, чтобы продать на барахолке. Я оглядываюсь на Келли, но она потеряла интерес, погрузившись в нанесение второго слоя на ногти. Беру блокнот и направляюсь в компьютерный зал, чтобы описать встречу с Торпом. Но я чувствую, как мои пальцы уже щипают кожу на горле. Не люблю совпадения.

* * *

Нахожу уголок в так называемом компьютерном зале как можно дальше от других женщин и сажусь. В комнате есть три массивных монитора, которые выглядят так, будто они здесь с начала восьмидесятых. Предположительно, много где компьютеры постепенно ставят в камерах, но Лаймхаус, похоже, находится в самом низу списка тюрем, получающих такие привилегии. Здесь есть курсы компьютерной грамотности, как будто кто-то хочет научиться отправлять электронные письма и составлять документы в Ворде, когда на самом деле большинство из нас здесь только для того, чтобы листать «Фейсбук» и искать бывшего, который бросил тебя ради девушки из отдела кадров.

Я записываю все, что сказал мой адвокат, по пунктам и повторяю их снова и снова, пока мне не становится понятным смысл. Разве это не абсурд? Все, что я сделала за последние несколько лет, все планы и все смерти, амбиции, которые я лелеяла, подпитывала и успешно реализовала, а затем… это.

Каро упала, а меня арестовали, обвинили и судили за убийство. Эта пьяная анорексичка сорвалась, а я оказалась здесь в спортивном костюме, оплачивая дорогие услуги мужчины в очках с черепаховой оправой, чтобы он нашел доказательства моей невиновности. Как доказать, что чего-то не произошло, если единственный свидетель — это вы? Каро никогда не сможет рассказать правду о той ночи, и я подозреваю, она не стала бы этого делать, даже если бы могла. Она бы сочла это забавным.

Я была в шаге от старухи с косой, если вы простите мне это извращенное хвастовство. Наблюдение за реальной смертью часто приводит людей в панику, заставляет их сходить с ума — кричать, плакать, падать в обморок и бегать кругами. К счастью, на меня это никогда так не действовало. Я всегда знала, что это произойдет, может быть, в этом вся разница? Но касаемо Каро, я понятия не имела. Она покачнулась, но мысль о том, что она действительно может упасть, даже не пришла мне в голову. Это казалось слишком очевидным — люди падают с балконов пьяными в Магалуфе, но не в Клэпхеме. Это было правда неожиданно — и так тихо. Она не кричала и не визжала. Не было руки, за которую можно было бы ухватиться, как в кино. В один момент она сидела там, а в следующую секунду уже упала. Если б я не наблюдала за ней, не была в нескольких дюймах от ее лица, то не поверила бы в это. И поэтому я запаниковала. Мое обычное хладнокровие в ситуациях, когда угасает жизнь, покинуло меня, и в глазах все поплыло. Я опустилась на колени, держась за каменное ограждение, глядя между балками, чтобы рассмотреть ее. Но все, что я увидела, — это хорошо подстриженная живая изгородь. Я не завопила и не побежала за кем-то. Я даже забыла про телефон в руке. Никто толком не знает, как долго я там просидела, но вряд ли больше пары минут. Джимми сказал полиции, что пришел выяснить, почему мы все еще были на балконе, так как время для одной сигареты уже кончилось. Он сказал им, что я ее ненавижу. Джимми вообще много чего рассказал полиции.

* * *

Я услышала шаги и повернулась к балконной двери. Он стоял там, я подняла глаза, внезапно осознав реальность.

— Где Каро, Грейс? — ему не пришлось ждать ответа. Я указала (кажется) в сторону балкона, он перешагнул через меня и взглянул вниз. Я не видела того, что видел он. Не смотрела. И к тому времени, когда нам разрешили выйти из квартиры в то утро, тела уже не было. Но Джимми его видел. И он не кричал, не рыдал и не издавал гортанных воплей, как вы могли бы себе представить. Он просто повернулся ко мне, присел на корточки и схватил меня за руки, как будто хотел вырвать их из суставов.

— Что ты натворила? — прошептал он, его лицо исказилось от замешательства и шока. — Что, черт возьми, ты НАТВОРИЛА?

Я просто посмотрела на него. Он вскочил на ноги, с грохотом ушел с балкона, и я услышала, как хлопнула дверь квартиры. Девушка внутри, чье лицо совершенно забылось, должно быть, позвонила в полицию. Я все еще сидела на балконе, когда прибыли три полицейских в машине с сиреной. За ними быстро последовала «Скорая помощь», что показалось мне немного забавным, — настоящее торжество надежды. Она была мертва. Такой цирк.

Мне дали одеяло, помогли подняться на ноги, отвели в гостиную и оставили с женщиной-офицером, которая настояла, чтобы я выпила немного воды. Она сказала, ее зовут Аша, и объяснила, что я была в шоке. Мне это показалось нелепым. Мне не нравилась Каро, ее смерть избавила меня от огромной проблемы, и, кроме того, я действительно ничего не видела. Но, думаю, она была права. Я ужасно замерзла и не могла унять дрожь, и мне хотелось в туалет каждые пятнадцать минут. Джимми не вернулся наверх, и я продолжала спрашивать, где он. Другая девушка к тому времени исчезла, и у меня не было сил, чтобы возмущаться, когда Аша сказала, что мне нельзя спуститься вниз. В своей голове я воспроизвела момент падения Каро. Насколько близко я была? Выглядела ли она испуганной? Могла ли я что-нибудь сделать?

Когда я все это обдумала, мое тело начало расслабляться, и я почувствовала, как тревога покидает меня. Я пыталась взять себя в руки, прокручивая в памяти цепочку событий. Минутная паника была допустимой — не каждый день женщина, которой вы вроде как желали смерти, на самом деле умирает прямо у вас на глазах. Но нельзя паниковать дольше — это слишком щедро для нее и травмирующе для меня. Даже если это был очевидный несчастный случай, мне придется отвечать на вопросы. Я попала под пристальное внимание полиции, что могло привести к катастрофе. Если б я не держала себя в руках, то усугубила бы ситуацию.

К тому времени, когда детектив поднялся наверх, я согрелась, протрезвела и заучила свою историю. Мужчина представился Грегом Баркером и сразу назвал меня Грейс, усевшись на синий бархатный диван, и подтянул брюки так, чтобы были видны его желтые носки. На них были маленькие хот-доги. Надеюсь, его дети подарили ему их на День отца, и он натянул их в темноте, когда собирался. Нет оправдания забавным носкам на взрослом мужчине. Особенно на том, кто расследует трагическую смерть в пять утра.

Детектив Баркер был довольно резок, не в плохом смысле. На самом деле я это оценила. Я была сыта по горло приглушенным тоном Аши и поглаживаниями по руке. Иногда мне жаль, что сама не могу носить значок, как некоторые собаки-спасатели: «Агрессивная, не гладить».

— Я с прискорбием сообщаю, что парамедики объявили Каролайн Мортон мертвой сегодня утром. Очевидно, вы испытали ужасный шок, мисс Бернард, но крайне важно, чтобы мы получили четкое представление о произошедшем вечером, и для этого мы действительно хотели бы допросить вас как можно скорее.

Он уставился на меня своими серыми глазами, и я подумала улизнуть, потребовать пойти домой, принять душ и снять этот наряд, который казался просто тонюсеньким в утреннем свете. Я хотела надеть толстый джемпер, брюки с высокой талией или строгий пиджак, прежде чем поговорить с полицией. Но Грег Баркер все еще смотрел на меня. И мне стало интересно, имело ли для них значение то, что свидетели остались. Полиция не славится своей непредубежденностью и решительным отказом делать предположения, поэтому, думаю, любое нежелание следовать протоколу с моей стороны означало бы, что меня занесут в черный список.

— Это чертовски страшно, — я приподняла левую бровь ладонью. — Так глупо. Бедная Каро. Бедный Джим. Могу я увидеть его до того, как мы поговорим?

При этих словах Баркер чуть прищурился.

— Боюсь, сегодня это будет невозможно. Но семье мистера Латимера позвонили, и он в надежных руках, так что не волнуйтесь.

Я его чертова семья. Его мать станет рыдающим монстром, который твердит о том, как все это ужасно. Его сестра будет беспокоиться и замкнется в себе. А Джон постарается подойти с практичной точки зрения. Поможет все уладить. Появятся друзья семьи, как будто они нужны, а не просто для того, чтобы вовремя заявить о своей доброте. Те самые, которые приходят на похороны пораньше, лишь бы сесть ближе к передним рядам и дать понять, что они важнее тех, кто сидит позади. Но Джимми нужно на кого-то кричать. Или помолчать вместе. Или посидеть в его старой спальне и посмотреть «Клан Сопрано», потому что иногда только это и помогает.

Опять же, настаивать или согласиться? На этот раз я подумала, что напор только сделает меня заботливой в их глазах.

— Сэр (мужчинам нравится, когда их называют сэром), — я хочу убедиться, что с моим другом все в порядке. Он только что потерял свою невесту, могу я просто встретиться с ним минут на пять? Если его семья еще не приехала, думаю, я буду ему нужна.

И снова Баркер перевел взгляд куда-то чуть ниже моего уха и тихо поворчал:

— Боюсь, сегодня это невозможно. Уверяю вас, мои офицеры позаботятся о нем.

Понятно. Означало ли это, что Джимми уже ушел? Или полиция не хотела, чтобы мы разговаривали, прежде чем они возьмут наши показания по отдельности? Или еще хуже. Гораздо хуже. Означало ли это, что Джимми не хотел со мной разговаривать?

«Что, черт возьми, ты НАТВОРИЛА?» — его последние слова. Это ведь было сказано в панике, в отрицании. В той конкретной вспышке безумия, которую навязывает вам мозг, когда происходит что-то, что вы не можете нормально принять. А вдруг это было не только в тот момент? Могла ли такая мысль захватить его разум? Может ли это пустить корни в доверчивом сознании Джимми, зарыться глубоко, чтобы, когда отступит первая волна шока и ему удастся немного поспать, он проснулся и поверил в это?

Джимми был не из тех людей, которые не доверяют собственным мыслям. Я же все время пыталась отбросить мысли, зная, что они искажены, обречены на провал, коварны. Навязчивые мысли, кажущиеся вашими собственными, но на самом деле это не так. Они проникли в ваш мозг и замаскировались. «Твоя мать была шлюхой», «ты хочешь кувыркаться с этим старикашкой, пока он не помрет», сами знаете. Джимми не поймет, что нельзя доверять своим мыслям, потому что в его голове не было чего-то настолько страшного или извращенного, чтобы он задался вопросом. Если он размышлял, не сыграла ли я какую-то роль в смерти Каро, то зачем ему сомневаться в этом? Его мозг подкинул идею, и этого хватит для твердой убежденности?

Я надеялась, что не выдала себя перед полицейским. Он смотрел на меня, ожидая ответа. Снаружи солнце поднималось все выше.

— Хорошо, — согласилась я. — Как я могу помочь?

* * *

Меня отвезли в полицейский участок в Баттерси, и я сделала мысленную пометку в ближайшее время больше не посещать этот берег. Пьяные мужчины шатались в красных брюках, а пьяные девушки падали с балконов. Ничего хорошего там не происходит.

Несмотря на тщательно выстроенную атмосферу английских посиделок — постоянные предложения чая, жизнерадостная женщина за стойкой, продающая джемперы, — все вдруг показалось ловушкой. Почему меня, Джимми и ту подружку Каро не собрали вместе, чтобы все объяснить, а затем отпустить и позволить прийти в себя? Меня отвели в комнату для допросов, которая выглядела так, будто ее наспех соорудили для дешевой криминальной драмы, и оставили там на пятнадцать минут. Я огляделась в поисках зеркальной стены, из-за которой кто-то мог наблюдать, или очевидного микрофона, предназначенного для того, чтобы поймать идиота, склонного выбалтывать свои преступления, когда ему дают пять минут наедине с собой, но ничего такого не было. Только я и слабый чай, который мне пришлось взять. Зачем предлагать чай, когда тебе грозит тюрьма? Дайте мне немного водки, и я хотя бы смогу повеселиться на допросе.

Когда дверь наконец открылась, появился не детектив Баркер, а молодая женщина в водолазке и шелковой юбке. Ее пол и наряд выражали внутреннюю мизогинию, от которой невозможно откреститься. Мне действительно не по себе при виде женщины-пилота. Не уверена, что смогу расслабиться.

Детектив при ближайшем рассмотрении оказалась не так уж молода, но и не совсем похожа на седую Джейн Теннисон[41]. Нет обручального кольца. Красивые ногти. Мне стало интересно, как называется этот оттенок красного, «Багровый прилив»? Я всегда искала идеальный красный цвет.

— Здравствуйте, Грейс. Извините, что заставила вас ждать, сегодня утром у нас суматоха, обычно по воскресеньям здесь нет столпотворения. Все наши камеры заполнены. Я Джемма Адебайо, к нам присоединится моя коллега, Сандра Чисхолм.

Пока она говорила, в комнату вошла коренастая блондинка в полицейской форме и села рядом с Адебайо. Та натянуто улыбнулась.

— Мы поговорим о печальных событиях сегодняшнего утра. Вы не подозреваемая, Грейс, это просто для того, чтобы получить показания, выстроить цепочку и успокоить семью Каролайн, — Джемма подняла брови, что я восприняла как ободряющий жест, и включила магнитофон, указав дату, время и имена присутствующих.

Я говорила медленно, объясняя все, что произошло на вечеринке. Я сказала офицерам, что Каро злоупотребляла алкоголем и наркотиками и казалась раздраженной, взвинченной и нервной. Я не сказала, о чем мы говорили, вместо этого солгала, будто мы пьяно болтали о свадьбах и платьях. Звучало правдоподобно — именно так и вела бы себя невеста с подругой жениха в день вечеринки по случаю помолвки. То есть если невеста была самой обычной девушкой, взволнованной приглашениями с изображением влюбленных птичек и надписями с золотым тиснением, а не ходячей катастрофой, выходившей замуж только для того, чтобы ее любил кто-то, не похожий на отца. Господи, что не так с женщинами? «Не похожий на отца» — это чертовски низкая планка. Есть у кого-нибудь отец, который не разочаровал самым сокрушительным образом? Оскар Уайльд (снова он) однажды сказал: «Все женщины становятся похожи на своих матерей. В этом их трагедия. Но ни один мужчина не бывает похож на свою мать. А в этом его трагедия». Спорное заявление, так что лучше просто сказать — нужно было пристальнее смотреть на мужчин, которые похожи на своих отцов. Вот где собака зарыта. Там и найдется решение проблем общества.

Я выразила свое крайнее (и искреннее) потрясение тем, что Каро упала во время нашей милой беседы.

— Я была в их квартире всего два раза и раньше не выходила на балкон. Я нечасто куда-то забираюсь, поэтому понятия не имею, на какой мы были высоте или насколько неустойчиво она сидела, но я не помню, чтобы мне показалось, что ей грозила какая-либо опасность. Это просто… так страшно.

Наступила их очередь говорить. Я закрыла лицо руками и вдохнула через нос, слегка вздрагивая на выдохе. Этого должно было хватить даже для этих женщин, которые все уже повидали. Блондинка постарше кивнула, явно потеплев ко мне. Я была здесь сочувствующей, потрясенной, усталой девушкой, которая волновалась о своей подруге. И кое-что из этого было правдой. Адебайо улыбнулась, но не спешила меня успокаивать.

— Спасибо, Грейс, я знаю, вы устали. Давайте пробежимся по вопросам, а потом мы вас отпустим. Вам, должно быть, не терпится попасть домой.

Глава двенадцатая

Бриони умерла до несчастного случая с Каро. Оглядываясь назад, забавно думать о семье Каро, сплетничающей о трагической кончине Бриони всего за несколько недель до этого события. Интересно, поразила ли их утрата Каро так же сильно, как утрата Бриони поразила Саймона? Я подозревала (правильно), что смерть Бриони будет для него ударом. Всегда можно еще раз жениться, а такой человек, как мой отец, ждать бы не стал. Я была уверена, новая избранница вдвое моложе появится раньше, чем на надгробии жены успеют выгравировать надпись. Но Бриони была его единственным ребенком, и, в отличие от Джанин, которая проводила время, шатаясь между кабинетами пластических хирургов и душными ресторанами в Монако, Бриони решила жить с Саймоном. Я подумала, ее смерть вполне может подтолкнуть его к какому-нибудь действию. Так что сначала Джанин.

План убийства Джанин созрел первым. Это кажется нелепым, но что уж. Многие из этих планов полагались на удачу, несмотря на постоянные козни, которые я строила в подростковом возрасте, до мелочей продумывая хитроумные способы лишить этих людей жизни. Реальность, как оказалось, часто зависит от случая или идеи, которая приходит в голову в три часа ночи, — убийство Джанин было и тем и другим. Я читала статью в каком-то журнале три года назад о росте «интернета вещей»[42], — этим термином часто пользуются ботаники-энтузиасты. Он означает кучу устройств, подключенных к интернету, которые могут подключиться еще и друг к другу. У них автоматизированные системы, они могут собирать информацию и выполнять задачи — например, составлять список покупок, если у вас заканчиваются чистящие средства, или включать отопление, когда вы возвращаетесь из отпуска. Вряд ли так представляли будущее наши предки, и у нас все еще нет летающих скейтбордов, но теперь мы можем сваливать работу на сам дом. Нет необходимости в ключах от входной двери — нужен только отпечаток пальца; не придется тратить время на пылесос — робот может сделать все за вас. Сейчас для обычных людей умный дом ограничивается Алексой[43] или чем-то в этом роде, которую они самодовольно просят включить музыку или что-то загуглить. В основном перед скучающими друзьями. Но для богатеев это может означать синхронизацию дома со всем, что в нем есть.

Угадайте, что Джанин сделала с пентхаусом в Монако? Вот что я подразумеваю под случайностью. Однажды утром я прочитала эту статью с легким похмельем и без особого интереса, а три недели спустя опубликовали колонку про Джанин в «Лайфстайл», ежемесячном глянцевом журнале, где в основном были пространные интервью с очень богатыми женщинами, сфотографированными на мягких диванах. Обычно они говорили про благотворительный обед или проект реконструкции с чудовищным количеством стекла и мрамора, а еще чрезмерно использовали слово «аутентичный». Мне кажется, этот журнал сознательно покупали другие богатые женщины — капать ядом на конкуренток. Но там размещали много рекламы эксклюзивных компаний по дизайну интерьеров, так что змея кусала себя за хвост и журнал оставался в продаже.

Джанин вещала о новой террасе, появившейся из-за внезапного желания заниматься йогой под лучами утреннего солнца. Сад на крыше был под небольшим углом и гораздо лучше выглядел в вечернем свете. Мне было интересно, как интервьюер отреагировал на это — видимо, с искренним сочувствием к такой тяжелой ноше. Но она не остановилась на одной террасе, которая была создана по образцу какого-то греческого дворца, с терракотовыми горшками и, честное слово, белым мраморным фонтаном в два раза больше всего остального в том пространстве. Дальше была экскурсия по всему пентхаусу, который занимал три этажа и вмещал девять спален, шесть ванных комнат и, секундочку, «комнату безмятежности», которая казалась безмятежной только потому, что в ней не было никакой мебели, кроме одного кремового дивана и зеркала во всю стену. Джанин сказала, она приходит туда, когда «жизнь становится невыносимой, и нужно сосредоточиться», но это не объясняло наличие зеркала, хотя иногда лучше не спрашивать. Она переехала в Монако из-за своего здоровья. Проблема с сердцем заставила ее «пересмотреть свою жизнь». В княжестве, должно быть, очень хорошая медицина. Уклонение от налогов не упоминалось.

Так как в интервью было уже более пяти тысяч слов, журналист явно немного отчаялся услышать что-то новое и оригинальное и попросил Джанин рассказать о своем умном гардеробе:

— Опишите нам ваш идеальный шкаф, в нем есть дополнительные функции, и каждая читательница жаждет о них узнать.

Рядом с изображением огромного гардероба было объяснение: каждый предмет в шкафу сфотографировали со всех сторон и сохранили в базе данных, к которой она могла получить доступ с планшета. Это превращало выбор наряда в мечту, сказала она, потому что система могла подсказать ей, что с чем сочетается.

— Система напоминает мне о вещах, которые я забыла. Только на прошлой неделе я купила красивый жакет от «Шанель» глубокого синего цвета, но когда добавила его в базу данных, то обнаружила, что у меня было уже два точно таких же!

Эти жакеты продаются по пять тысяч фунтов стерлингов. Как мы все смеялись. Однако технология не остановилась на шкафах. Это было только начало. Со слов Джанин, все в доме было подключено к интернету. Светом не управляли с помощью выключателей, в духовке не было кнопок («Не то чтобы я готовила», — уточнила она), и даже температура в сауне регулировалась через приложение. Каждую комнату можно было запереть дистанционно в случае нарушения безопасности, и ей так приятно было признаться: «Я не совсем понимаю, как это все работает, но наша замечательная экономка прекрасно справляется, и мне почти ничего не нужно делать». На самом деле это был девиз Джанин.

Именно ее упоминание о сауне по-настоящему меня раззадорило. Это было похоже на сюжет криминального романа, и я представляла, как проникну в ее дом в качестве горничной, а потом запру ее в сауне и буду смотреть, как она молит о пощаде. Не совсем реальный сценарий. Но элемент удаленного доступа привлекал, и казалось, дом, подключенный к интернету, стоило изучить. Можно ли использовать эту технологию в гнусных целях? Была ли она полностью защищена или ее легко взломать?

В Сети я нашла кучу историй о том, как умные устройства ломались и глючили. Пары расставались, когда их голосовые помощники случайно упоминали имена любовников, дети узнавали мат, чайники кипятили воду несколько часов подряд, системы отопления отключались сами по себе. Но действительно интересные недостатки в умном доме заключались в элементе безопасности. В Сети ходит множество страшных историй, как родители слышат разговоры незнакомцев с их детьми через радионяни. Поступали сообщения, что охранную сигнализацию легко взломать и отключить задолго до того, как злоумышленники проникнут в дом. Измученные семьи утверждали, что их системы взламывали и требовали выкуп, чтобы прекратить изменять температуру и включать музыку в любое время дня и ночи. В большинстве случаев это происходило из-за того, что система, на которой работали эти устройства, не была зашифрована и обновлена. Конечно, многие компании отнеслись к проблеме серьезно, но большинство просто советовали установить надежный пароль.

Мне нужно было выяснить, можно ли взломать систему, которая была у Джанин, но с чего начать? Нельзя же просто ввести «как найти хакера» в Гугл и рискнуть (сначала я так и сделала, а потом чувствовала себя невероятно глупо еще несколько дней). Дальше я искала ученых, которые занимались исследованиями умных систем, и нашла одну женщину — автора статьи о последствиях для безопасности дома в эпоху искусственного интеллекта. Она работала в Калифорнийском университете, и, благослови господь нашу систему высшего образования, адрес ее электронной почты был прямо под именем на веб-сайте. Я отправила Киран Сингх имейл с почтового ящика sarah.summers@journo.com и спросила, есть ли у нее время для интервью. Я сказала, что надеюсь опубликовать статью в «Ивнинг Стэндарт» об опасностях установки такого рода технологий в наших домах.

Все хотят, чтобы их имя было напечатано. Несмотря на то что печать постепенно умирает, люди все еще радуются, когда о них упоминают. В интернете вы исчезаете в течение нескольких минут. Но страницу из газеты можно вырвать, чтобы показать друзьям или даже повесить в рамочку в туалете на первом этаже и наблюдать, как бумага желтеет, каждый раз, когда вы заходите отлить. Академики ничем не отличаются. Киран ответила мне по электронной почте в течение часа — сказала, будет рада поговорить со мной, и спросила, подойдет ли пятница.

Мы встретились в кафе Британского музея. Ее идея и приятная альтернатива такой банальщине, как перекус в одной из восьми миллионов забегаловок в этом городе. Я пошла, вооружившись блокнотом и диктофоном, купленными в то утро на Тоттенхэм-Корт-роуд, в надежде, что это сделает меня похожей на журналистку. Со слов слегка отчаявшегося человека, который оформлял покупку в пустом магазине, расположенном между двумя мебельными с фотороботами бледно-розовых диванов в витринах, диктофон был максимально прост в использовании. Я включила его, надеясь на лучшее.

Киран была милой, но чрезмерно серьезной женщиной. Она сидела за столом, попивая зеленый чай, и в ней легко было узнать ученого. Нормальные люди не носят шарфы с кисточками. Они могут рассмотреть такую возможность и даже прицениться к моделям на распродаже, но в итоге понимают — такие шарфы электризуются, собирают пыль и делают их похожими на профессоров. После небольшой беседы она была рада перейти к главной теме и сообщила мне массу полезной информации о том, можно ли использовать эту технологию во вред. Киран видела один очевидный способ, как хакер может контролировать дом — если получить доступ к главному серверу владельца, то пути назад нет.

Главный сервер, терпеливо объяснила она, как только я попросила ее притормозить, был мозгом, управляющим всеми приборами в умном доме. Он посылает команды, и все ему подчиняются. Сервер может заставить термостат повысить температуру или телевизор обновить каналы. Как только сервер помечает устройство как «надежное», оно подключается к Сети и взаимодействует с остальными.

Некоторые из этих умных устройств работают на сквозном шифровании.

— «Амазон», как правило, неплохо справляется с облачной безопасностью, но я бы не стала прикасаться к устройствам «Эргос» с ножом у горла, — она провела пальцем по шее.

Большинство компаний не заморачивались насчет облачных хранилищ из-за ограниченных ресурсов. Есть простые способы получить доступ к мозгу дома — если узнать серийный номер у владельца, то это легче легкого.

— Я все время вижу, как люди публикуют это в интернете, — она закатила глаза. — Даже если вам его не подадут на тарелочке, есть способы вычислить номер, владея базовыми навыками взлома.

Как только хакер получает контроль над центром и подключенными к нему устройствами, умный дом становится оружием.

— Можно использовать камеры, чтобы шпионить за жильцами, — продолжила она, — или свести кого-нибудь с ума, включая музыку в определенное время дня, открывая двери, закрывая жалюзи.

Я сдержала улыбку. Киран не стоило знать, насколько прекрасной была ее гипотеза.

— Но мы пока не достигли этой стадии. Большинство людей покупают Алексу и используют ее для заказа молока. Конечно, эти устройства можно взломать, но реальная угроза возникает только тогда, когда все в вашем доме подключено, а мы до такого не дошли. Такие технологии все еще в зачаточном состоянии, это удел богачей.

Я спросила ее, кто занимается таким хакерством, и она быстро оглядела кафе, как будто нас могли окружить люди, которым не терпелось узнать, с чего начать. Но мы сидели рядом с пожилой дамой в цветастом пальто и с черничным тортом на тарелке, японской парочкой, увлеченной селфи, и парнем с темными волосами в хорошо сшитом жакете, погруженным в книгу.

— Такое могут провернуть национальные государства — Китай, Россия, США, — хотя они это отрицают. Взлом второго уровня, как правило, осуществляется группами, ориентированными на вымогательство — например, с помощью веб-камер для шантажа членов ЛГБТ-сообщества на Ближнем Востоке. Еще есть подростки, не вылезающие из своих комнат, — самоучки, которые делают это ради прикола или потому что им скучно, как знать? У них есть время, чтобы морочить кому-то голову, взламывая их дверной звонок или отключая отопление, а затем хвастаться этим в интернете.

После нескольких вопросов и обещания связаться, когда статья будет закончена, я вышла, стараясь избегать парочки, все еще пытающейся сделать идеальное селфи, и направилась обратно на работу. Я быстро шла в офис по закоулкам Оксфорд-стрит и думала о том, могу ли рискнуть, наняв сообщника для взлома дома Джанин. С самого начала я не хотела раскрывать даже часть плана и создавать очевидные связи, раз их и так достаточно. Но я была уверена, что не смогу сделать это в одиночку — мое знакомство с технологиями началось и закончилось, когда пришлось обновить программное обеспечение своего телефона, — и я уже была очарована идеей, что собственный дом Джанин предаст ее. Смогу ли я найти помощника, достойного доверия?

* * *

В те выходные я провела двадцать восемь часов в интернете, потирая глаза каждые пять минут и чередуя кофе с вином в зависимости от остатка сил. Просмотрела сайты по совету Киран, прочитала тысячи сообщений хакеров-любителей, которые хвастались своими успехами, кричали о проникновении в облачные хранилища, серверы, телефоны и камеры на совершенно непонятном языке. Мне хватило фантазии только на то, чтобы представить их всех тощими шестнадцатилетними подростками, неделями не видевшими дневного света. Не сомневаюсь — так оно и было. Я нашла много сообщений от людей, просящих хакеров пошпионить за партнерами, подозреваемыми в измене. «Девушке (22) нужна помощь, чтобы доказать, что парень (28) встречается за ее спиной с коллегой. Помогите!» — типичная просьба. Обычно в ответах предлагалось обсудить это в личных сообщениях, и я не видела, каков был результат и взялся ли за работу толковый хакер.

Но я измоталась и заправилась кофеином, поэтому отправила сообщение. Не имело значения, если это никого не привлечет, но попробовать стоило. Это было расплывчато и кратко: девушка (16 лет, подумала, это может зацепить какого-то рыцаря-ботаника на белом коне), хочу разобраться с ужасной мачехой. Не буду вдаваться в подробности сообщений, которые я получила в последующие дни. Достаточно сказать, что моя мольба была как мед для пчел. Если б мед был молодой уязвимой девушкой, а пчелы — гребаным роем старых мерзких мужиков. Я отвечала на наименее отвратительные сообщения и блокировала всех остальных. Следующую неделю я провела, по крупицам передавая дополнительную информацию трем пользователям, наблюдая за их реакцией, познаниями о взломе и требованиями взамен. Тот, на кого я меньше всего надеялась, ColdStoner17, казалось, не умел подбирать правильные слова и отвечал в самое случайное время дня, часто гифками, которые я не понимала. Мне уже хотелось послать его, как вдруг он написал мне в семь утра, когда я одевалась на работу.

Йоу, когда мы пуганем старушку? Я тоже терпеть не могу свою мачеху. Это типа психотерапии, и моему отцу даже платить не нужно.

Язык был базовым, но полноценные предложения — уже хорошо. Ему было семнадцать (отсюда и имя пользователя), он жил в Айове со своим отцом и вышеупомянутой злой мачехой и проводил много времени, лазая в интернете, вместо того чтобы выполнять домашнюю работу. Я прямо сказала — хакером-суперзвездой он не станет, но, по-видимому, я не очень хорошо понимала семнадцатилетних. Он провел все утро, бомбардируя меня всеми способами, которыми мог проникнуть в камеры ноутбуков, радионяни и системы отопления. Это был сырой материал, но все равно более впечатляющий, чем все то, что я могла сама сделать, поэтому я дала ему шанс.

Мы много разговаривали до поздней ночи по зашифрованному мессенджеру, пока он ныл, как ему одиноко, а я рассказывала выдуманные истории о том, как сильно ненавидела своих родителей. Чем дольше мы общались, тем больше он расслаблялся и использовал правильную орфографию. Он обожал читать, и мы сблизились из-за любви к Джеку Керуаку (никогда не брала в руки Керуака, но Гугл помог). Я намеренно воздерживалась от каких-либо подробностей о своем плане, радуясь, что сначала установлю с ним контакт, хотя и основанный на лжи и сексистских метафорах о мачехе.

Это продолжалось в течение нескольких недель, пока я пыталась вести себя как вымышленная шестнадцатилетняя школьница, которой он меня считал, одновременно придавая ему уверенности. Парень признался, что над ним издевались, когда он был младше, потому что его родители развелись (Айова, видимо, не лучшее место для жизни), и рассказал о своих страхах, что у него никогда не будет девушки. Несмотря на мои попытки оставить все как есть, я, бывало, просыпалась от голосовых сообщений с его маленькими песенками, как сильно я его подбадривала, и отвечала смайликами. Я вскружила ему голову, забыв, как легко манипулировать подростками. Я чувствовала, что на правильном пути с Питом (он сказал мне свое настоящее имя на четвертый день, а я представилась Евой), и решила пойти навстречу и сообщить ему немного больше о том, что хотела сделать с Джанин, моей сварливой мачехой.

Я объяснила, что она жила в Монако (вроде как Франция, да) и настраивала моего отца против меня на протяжении многих лет, так что мы почти полностью отдалились друг от друга (не совсем ложь). Я хотела вывести ее из себя и преподать ей урок. Знал ли он что-нибудь об умных домах? Пит сказал, что совсем немного, но днем позже он уже был полностью осведомлен о различных методах, используемых компаниями, предлагающими такие технологии. Парнишка, должно быть, не спал всю ночь, читая обо всех способах проникновения в умный дом, и был уверен, что мы сможем хакнуть сервер Джанин: Лучший способ — подсунуть новое устройство в дом. Если ты подключишь еще один элемент к системе, мы возьмем все под контроль. Не собираешься ее навестить в ближайшее время?

Это сбило меня с толку. Я надеялась, мы сможем получить доступ к домашнему серверу, не заходя внутрь, и я понятия не имела, как попасть к Джанин, не рискуя всем. Я не форточница, и в доме наверняка сильная система безопасности. Но я правда никогда не была в Монако, не видела, как Джанин жила. Я отчаянно нуждалась в отдыхе, так что не было ничего плохого в том, чтобы осмотреть местность, даже если это означало убедиться в невыполнимости этого плана.

Я сказала Питу, что собираюсь съездить туда через пару недель: Она ненавидит меня, лол. Я обычно остаюсь с мамой в отеле и вижу своего отца, когда ее нет рядом.

Это было слабовато, но если Пит и подумал, что у меня странная семейка, то промолчал. Хоть он и был почти взрослым, родители заставляли его ходить в церковь два раза в неделю и во время праздников, так что у него не было понимания здоровых отношений.

Я взяла неделю отпуска и сняла номер в отеле в Монако, что сильно ударило по моим финансам. Весь этот проект истощил большую часть сбережений, которые я старательно копила, и мне было больно видеть, как мои с трудом заработанные средства тают на глазах. Я откладывала немного каждый месяц с тех пор, как начала получать пособие от Софи и Джона (они чувствовали, что должны относиться ко мне как к одной из своих; было неловко, но я все равно взяла деньги), и это дало мне чувство безопасности. Каждый раз, когда я проверяла свой сберегательный счет, накатывала ярость из-за дисбаланса между финансовой подушкой Артемисов и моей собственной. Признаю, это смешно, учитывая, что я тратила свои деньги на их убийство, но не все эмоции рациональны.

Тем не менее неделя на солнце не повод для отчаяния, а Монако было крошечным, примерно размером с Центральный парк, так что намеренное столкновение с Джанин не будет проблемой, пока она в городе. К сожалению, не было никаких гарантий, учитывая склонность сверхбогатых менять места в любой момент. Ее инстаграм-аккаунт был закрытым, но она приняла мой запрос с профиля «Монако делюкс», куда я загрузила фотографии из Гугла — с богатыми и влиятельными людьми на вечеринках и благотворительных мероприятиях. Было легко запостить их с восторженными комментариями: «Миссис Дафне Батист щедро пожертвовала великолепную норковую шубу фонду заботы о детях» или «миссис Лорна Голд устроила эксклюзивный вечерний прием в своем прекрасном пентхаусе для общества защиты бездомных собак». Если б эти женщины хоть раз заглянули на мою страничку, они бы приняли это за чистую монету. Они были столпами общества Монако, и, конечно, люди хотели выразить благодарность. С этой странички я могла наблюдать за жизнью Джанин, но она не так часто постила в Сети и не была талантливым фотографом. Помимо нескольких явно профессиональных фотографий в ее аккаунте были размытые фотки закатов из окон частного самолета, странный снимок обеденного стола с надписью «Отлично провела время с Бобом и Лили в кафе “Флор”» и несколько фотографий семейных мероприятий. Бриони жила в реальном времени в «Инстаграме», и это было бесценно. Джанин была старой закалки. Ее последний пост был сделан три дня назад, и на фото крупным планом были изображены ее пухловатые руки, украшенные драгоценными камнями, с темно-красным маникюром. И подпись: «Еще раз спасибо @MonacoManis за хорошую работу». По крайней мере, она была в Монако.

Я вылетела в понедельник и, как только стряхнула с себя печаль экономкласса и маршрутки, отправилась на разведку. Я знала, где находится дом Джанин. Удивительно, как легко выяснить, где живут люди. Даже если их нет в переписи, то большинство ставит геотеги или подписывается на аккаунты своего района. Если вы подпишетесь на восемь разных страничек, в названии которых будет слово «Ислингтон», вычислить, где вы получаете утреннюю газету, — не достижение. Еще хуже, люди настолько наивны, что публикуют фотографии вида из окон своих спален или собственных дверей. А со знаменитостями это еще проще. Большую часть времени СМИ сообщают об их точном местоположении. Если их затронул какой-то громкий скандал, журналисты могут даже пролететь над домом на вертолете или смоделировать план этажей. Джанин практически дала мне свой адрес. Она подарила его каждому читателю «Хеллоу!» два года назад, когда открыла свои двери для приема бизнес-леди из Турции, которая заслужила признание за изобретение возможного лекарства от экземы. Статья буквально начиналась словами: «Джанин Артемис приветствует нас в своем прекрасном пентхаусе “Эксодора” в Монако — игровой площадке для олигархов». Кстати, эта бизнес-леди позже была приговорена к восьми годам тюремного заключения за присвоение почти ста миллионов фунтов и фабрикацию исследований. Борьба за искоренение экземы продолжается.

Стоял прекрасный теплый день, и я воспользовалась картой на своем телефоне, чтобы добраться до здания «Эксодора». Прошла мимо кафе, заполненных женщинами с кошачьими лицами и толстыми мужчинами в рубашках с контрастными воротниками, — им всем стоило раньше начать пользоваться солнцезащитным кремом. Здание находилось всего в десяти минутах езды от моего отеля, что было настоящим спасением, потому что жара усиливалась и надежда на приятную прогулку омрачалась суперкарами, которые оставляли за собой след зловонных паров бензина, когда проносились мимо. Говорят, каждый третий в Монако — миллионер. Богатые люди продолжают жить, чтобы сохранить свои деньги, и нейтральная налоговая гавань этому способствует. Но это будто одно большое закрытое сообщество, где нет необходимости в открытом пространстве или свежем воздухе, потому что вертолет может взлететь за двадцать минут и доставить вас в Швейцарию или Прованс, если захотите.

Дом, в котором жила Джанин, был потрясающим, похожим на особняк, и отделан кремовой штукатуркой. Хотя «дом» — неподходящее слово. Я задавалась вопросом, почему Артемисы выбрали пентхаус здесь вместо уединенной виллы, но, увидев это место, все поняла. Здание было огромным, в ширину не меньше шести обычных домов, и по мере приближения появлялись балконы, становившиеся все больше и больше. По бокам от них цвели розы, ниспадая так, будто им позволили расти естественно, но сохраняя идеальную симметрию. Все тщательно отобранные, чтобы выглядели непринужденно. Окна были от пола до потолка, но все с жалюзи, а над крышей развевался флаг в цветах княжества. Я отступила и пересчитала этажи. Всего — восемь, а из статьи я знала, что Артемисы занимали три. Вытянув шею, мне удалось разглядеть стеклянный балкон на самом верху, где Джанин любила выполнять асаны под утренним солнцем. Я обошла дом с тыльной стороны, но он был отгорожен внушительной стеной с воротами, которые, по-видимому, вели на автостоянку. С другой стороны была большая металлическая входная дверь, наводившая на мысль о грузовом лифте.

Естественно, повсюду были расставлены камеры видеонаблюдения, я заметила их минимум в пяти местах. Несмотря на все это, к главной двери было удивительно легко попасть — только кованые железные ворота и большой золотой дверной молоток отделяли меня от домофона. О, и охранник. Думать, что можно было бы войти просто так, — ошибка. Наверняка из-за безопасности они и выбрали это место. Здание было оснащено всем, включая персонал, готовый примчаться по первому зову 24/7.

Разочарованная, я ушла и наткнулась на кафе, где заказала кофе и написала Питу: Сильно поссорилась с папой и не могу здесь оставаться, никаких шансов попасть в логово старой карги. Думаю, все кончено. Я добавила плачущий эмодзи для пущего эффекта и закурила. Он тут же ответил: Блин, это отстой. Можешь передать папе что-нибудь, чтобы он отнес домой?

Появилась идея. Я, может, и не могла попасть внутрь, но там ведь циркулировал персонал. Джанин явно палец о палец не ударила за последнее десятилетие, если не считать приказов работникам. Должен быть человек, готовый взять небольшое устройство с собой за разумное вознаграждение.

Следующие два дня я провела, наблюдая за людьми, которые входили в здание через боковую дверь. Сначала было трудно сказать, в какие квартиры они направлялись, но я составила их профиль, используя зоркие глаза и проницательность, чтобы выяснить, кто где работал. Ладно, все было не так. Просто весь персонал Джанин носил белую униформу с вышитой курсивом на груди фамилией Артемис. Кто еще мог потерять всю человечность и заставить рабочих-мигрантов с низкой зарплатой носить чужое имя под сердцем, если не Джанин? Слегка нервные женщины выходили с сумками для белья и передавали их водителям фургонов химчистки, они же расписывались в получении посылок от курьеров и быстро возвращались в дом, будто у них весь день расписан по минутам. У меня никогда не было возможности поговорить ни с кем из них — так сильно они спешили. Еще была женщина, которая появлялась каждый день в 8:00, 14:00 дня и 18:00 ровно с пушистой маленькой собачкой породы бишон-фризе и шла по улице к набережной. Ненавижу пушистых собак. Они омерзительно тявкают и сходят с ума. Наверное, это из-за владельцев. Вы никогда не увидите милого спокойного человека с болонкой. Это неудовлетворенные женщины среднего возраста, которые через собаку выражают свое разочарование. «Бетти нельзя сидеть здесь, слишком жарко, и она начинает беспокоиться». Бетти в порядке. А вот хозяйке стоит обратиться к психотерапевту.

На второй день наблюдения я пошла выпить кофе и направилась на набережную, аккурат к вечернему выгулу собаки. И действительно, появилась женщина в бесчеловечной униформе, волоча за собой недовольный пушистый комок. Я подождала, пока она пройдет мимо меня, и несколько минут следовала за ней, прежде чем пойти рядом.

— Милая собачка, — я улыбнулась.

Женщина была миниатюрной, с черными волосами, собранными в низкий пучок. Она едва отреагировала и продолжила бы идти, если б собака не прыгнула на меня, оставив следы грязи на моих светлых брюках.

— Нет, Генри! — воскликнула она, наклоняясь к на удивление непослушной псине. Я заверила ее, что все в порядке, но она остановилась у стены, вытащила из кармана носовой платок и попыталась оттереть пятна с моих ног.

— Это ваш песик? — спросила я, хотя по выражению ее лица было очевидно, что она не испытывала никакой привязанности к животному. Она сказала, это пес хозяйки, и я посочувствовала необходимости каждый день выгуливать такую собаку. Женщина улыбнулась и быстро посмотрела по сторонам, как будто Джанин собиралась выскочить из-за угла и накричать на нее за то, что та не похвалила малыша.

Я шла рядом, пока женщина продолжала прогулку. Я спросила, как ей жизнь в Монако, рассказала, что сама недавно приехала и считаю здесь все немного избыточным.

— Люди здесь грубые, — резко ответила она. — Все думают, что деньги — это самое главное, и никакой доброты.

— А как насчет вашей хозяйки, разве она не была добра с вами?

И тут все всплыло. Как Джанин отчитывала ее по мелочам, как она работала шесть дней в неделю и отдыхала только по четвергам, и даже тогда ее вызывали.

— Она вычла деньги из моей зарплаты на прошлой неделе, потому что рубашка помялась в химчистке! — воскликнула она, качая головой.

Лейси, так ее звали, посылала деньги домой и содержала троих детей-подростков. Она проработала здесь три года, а до этого жила в Дубае у другой семьи. Они были ненамного лучше, но там у нее хотя бы было собственное жилье. Мы прошли всю набережную, прежде чем она развернулась, и собака заскулила в знак протеста.

Я выразила сочувствие и сказала, что с ее слов Джанин — настоящее чудовище. Я старалась не произносить ее имени и не давать никаких намеков на то, что знаю ее. И вот так я поняла, что подобралась к ней.

— Я работаю в газете в Великобритании. Думаю, есть еще много историй о таких богатых женщинах, эксплуатирующих своих трудолюбивых домработниц. Мы могли бы разоблачить этих людей, заставить вести себя подобающим образом.

— Нет, мне нужна эта работа. Я больше не могу с вами разговаривать, — она покачала головой и ускорила шаг, но я продолжила идти рядом с ней.

— Я бы никогда не назвала ваше имя и имя работодателя. Но вы могли бы стать зеркалом этого поведения. Газета известная, и эти женщины прочтут ее. Если они узнают, что общество это не приемлет, они изменятся. Если не для вас, то для других, чтобы их считали хорошими хозяйками.

Конечно, это полная чушь. Была написана сотня статей о том, как богачи относятся к своим сотрудникам, и ничего не изменилось. Становилось только хуже — новые истории о горничных, которые избежали ужасных и бесчеловечных условий, в то время как их бывшие боссы практически не пострадали. Знаю, я тоже эксплуатировала Лейси. Но это было необходимо, и я могла предложить ей что-то взамен.

— Я не могу этого сделать. Мне нужна эта работа, — она снова покачала головой.

— Хорошо, я уважаю ваш выбор. Но от вас почти ничего не требуется, и, конечно, мы оплатим ваш труд. Разве вам не нужны деньги для семьи? — она замедлила шаг, но не посмотрела на меня; мы были почти у дома Джанин. — Подумаете об этом? Если вам интересно, я буду ждать здесь завтра в два часа. Вы бы помогли стольким людям, оказавшимся в такой же ситуации.

В последний раз дернув за поводок, она направилась в пентхаус. Мне казалось, Лейси согласится — уходя, она обернулась. Если б Джанин обращалась с ней хоть чуточку лучше, я бы сюда не попала. К счастью для меня, она была монстром.

В тот вечер я пошла ужинать и принарядилась по этому случаю. Даже в черном платье до колен и неоново-розовых туфлях на каблуках я все равно выглядела непринужденно по меркам Монако. Несмотря на жару, меховых накидок было слишком много — ярые защитники животных явно еще не добралась до этого княжества. В ушах и на пальцах женщин сверкали бриллианты размером с перепелиное яйцо, а у мужчин были часы не знакомых мне брендов, но я была уверена — их стоимость покрыла бы первый взнос за квартиру. Была бы я такой, если бы у меня были деньги? Трудно представить себе очень богатого человека, который поступил бы иначе. Возможно, Билл Гейтс, но кто хочет носить уродливые кроссовки с хлопковыми брюками и быть таким серьезным? Люди вокруг не выглядели счастливыми. Это клише, что за деньги счастья не купишь, — скажите это тому, кто пытается прожить на минимальную зарплату, — совершенно очевидно, у многих это порождает неудовлетворенность. Думаю, разница для меня будет заключаться в том, что деньги будут только моими. Большинство этих женщин разбогатели благодаря мужьям, и они всю жизнь будут чувствовать себя неуверенно. Потому что богатые мужчины, как правило, не склонны к моногамии. Они меняют жен на тех, что получше, и редко говорят: «Спасибо, что ты была рядом со мной, дорогая. Спасибо тебе за воспитание наших детей, ведение быта и эмоциональную помощь, это позволило мне работать, не отвлекаясь. Сейчас пришло время для чего-то нового. Вот пятьдесят процентов всего, что мы построили вместе». Нет. Они обращаются к адвокатам и пытаются обмануть вас, пряча свои деньги в офшорах, ссылаясь на бедность, утверждая, что вы не вносили никакого вклада, протестуя против полного обеспечения детей. Или поступают как мой отец — быстро сбрасывают с себя всю ответственность.

По дороге в Монако я увидела двух женщин, разглядывающих витрину с кольцами в дьюти-фри. Одна из них сказала другой: «Хотела бы я хоть раз купить что-то такое, не спрашивая разрешения у мужа». У меня никогда бы не возникло такой проблемы. Я бы не стала робкой и зависимой. А с партнером я была бы великодушна в отношении денег — мы наслаждались бы нашим равенством. Не кольцами с бриллиантами, которые заставляют бояться ограбления на улицах, а впечатлениями и комфортом. Жизнь с бесконечными возможностями. Наверно, пока я не обладала богатством, то не могла понять, как это на меня повлияет, но, глядя на людей в ресторане, я была уверена, что постараюсь вспомнить, как делать не надо. И семья Артемис в подсознании может помочь. Время от времени я бы отдавала их деньги в благотворительные организации, которые они бы возненавидели. Их репутацию это бы не улучшило, но сама мысль о создании фонда с их именем, помогающего сквоттерам в борьбе с выселениями, грела мне душу.

Вернувшись в отель, я отправила Питу сообщение, что смогла бы попросить отца забрать что-нибудь в дом, и спросила, что будет работать лучше всего. Потом выключила телефон и уснула.

На следующее утро я проснулась рано. Пит завалил меня сообщениями о концентраторах, незашифрованных устройствах и маршрутизаторах в технических терминах, которые я не могла понять. Я отправила в ответ короткое сообщение с просьбой все объяснить и собралась на пробежку. Час спустя я пошла с книгой на набережную и устроилась в кафе, чтобы подождать Лейси. Было приятно абсолютно ничего не делать все утро, и мне казалось, что я в настоящем отпуске — если не считать странного ощущения в животе от напряжения. Я прочитала несколько глав книги «Израэль Ранк: Автобиография преступника». На нее я наткнулась много лет назад, когда еще раздумывала, как поступить с семьей Артемис. Она некоторое время стояла на книжной полке, и я заметила ее во время сборов в Монако. Это книга о человеке из Эдвардианской Англии, который убил свою семью из мести. Какой тонкий намек. В 13:45 я заплатила за три чашки кофе и один мини-пончик, стараясь не наброситься на официантку, осознав, что меня ограбили на двадцать шесть евро, и направилась к квартире Джанин.

Сразу после 14:00 я увидела, как в поле зрения появились Лейси и Генри. Когда она подошла ближе, я помахала ей рукой и пристроилась рядом. Мы обменялись короткими приветствиями и несколько минут непринужденно говорили о жаре, пока собака не заставила нас остановиться, чтобы сделать свои дела.

— Что от меня требуется? — с тревогой спросила Лейси, роясь в кармане в поисках целлофанового пакета. Мне захотелось обнять ее, а я не из тех, кто любит спонтанную физическую близость.

— Думаю, проще всего поставить в квартире маленький микрофон и записать, как она с вами разговаривает. Тогда у нас будут весомые доказательства для истории, но мы все равно не станем использовать ваше имя или еще как-то вас втягивать. После этого мы с вами могли бы обсудить проблему и способы ее решения. Как вам такой вариант?

Лейси наклонилась подобрать собачьи какашки и пробубнила что-то, чего я не расслышала. «Я спросила, сколько», — повторила она. Я начала думать быстрее. Мне пришлось урезать свои траты, но на сколько она рассчитывала? Если б я назвала слишком большую сумму, она бы решила поторговаться еще.

— Тысяча, — сказала я. — Вы можете получить оплату в любой валюте, наличными в кассе. Но мой редактор не согласится на большее. Это поможет вашей семье, Лейси? — я не знала, достаточно ли этого, и мы продолжили прогулку.

— Хорошо, — наконец выдала Лейси. — Деньги вперед, и обещайте не использовать мое имя или имя хозяйки и ничего не упоминайте о Генри, — озадаченность отразилась на моем лице. — Он невоспитанный пес, но я люблю его.

— Договорились, ни слова о Генри, — пообещала я, стараясь не выглядеть недоверчивой.

Она собиралась позволить незнакомке установить записывающее устройство в доме ее ужасной хозяйки и беспокоилась о крысоподобной псине, которая явно ее ненавидела. Чужая душа — потемки. Я пообещала встретиться с ней на следующий день и отдать устройство, которое нужно подключить к главному серверу. Знала ли она, как это сделать? Да. Оказалось, она была специально обучена пользоваться умным домом.

— Хозяйка не разбирается. Только в голосовых командах.

Хорошо, хорошо. Когда устройство будет подключено, ей больше ничего не придется делать — я автоматически получу записи для статьи. Мы могли бы поболтать в ее выходной, и на этом все. Лейси кивнула и собралась уходить домой.

— Принесите деньги завтра, в евро. Без оплаты ничего не будет.

Осторожная. Я это уважаю.

— Конечно, — я пожелала ей доброго дня. Генри оскалил крошечные зубки, и они ушли.

Я провела следующий час, обсуждая с Питом, который наконец проснулся, какое устройство подойдет лучше всего. Условия: это должно быть нечто, что я могла бы правдоподобно подарить своему отцу; маленький предмет, незаметный для злой мачехи. На самом деле я просто хотела, чтобы Лейси было легко попасть в дом без каких-либо проблем. Беспроводной пылесос слишком большой, лампочка слишком неуместная. В конце концов Пит пропал на несколько минут и вернулся со ссылкой на сетевой фильтр, управляемый Wi-Fi, — просто карманная двойная розетка.

Ты гений! — написала я и начала гуглить, где, черт возьми, можно найти такую вещь в Монако. Пит хотел поболтать еще — у него скоро был тест, и он переживал по этому поводу, но я слилась, сказав, что у меня садится батарея, и отключилась. Неудивительно, что его волновало отсутствие девушки, если с ним не о чем поговорить.

Оказывается, в Монако не найти «Арго», поэтому я заказала сетевой фильтр с доставкой на следующий день за кругленькую сумму. Затем проверила «Инстаграм» Джанин, в котором появился новый пост. Это была фотография двух платьев, висящих рядом. Одно было длинным, с рукавами и блестками, бледно-золотистого цвета, второе — похожего силуэта, но темно-красное, и вместо блесток на груди была отделка из перьев. Джанин явно нравились все существующие украшения. Подпись гласила: «Готовлюсь к ужину, какую красоту мне надеть?» Комментарии лились рекой, все восклицали, как трудно выбрать, и уверяли, что она будет смотреться потрясающе в любом наряде. Долли Партон подбодрила бы ее словами: «Нужно много денег, чтобы выглядеть так дешево».

Я решила рискнуть. Надела черный костюм с белой футболкой и добавила к этому неоновые каблуки с предыдущего вечера. Такси доставило меня к Джанин в 19:30, и я попросила водителя подождать мою подругу через дорогу. В 19:45 Джанин вышла из парадной двери (золотое платье ее полнило) в сопровождении эпатажного мужчины в серебристом блейзере и направилась вниз по ступенькам к ожидающему «Мерседесу». Когда машина тронулась, я театрально вздохнула и сказала водителю, что подруга, должно быть, забыла, что я заеду за ней. Мы следовали за машиной около восьми минут, остановившись у ресторана с большим красным навесом и букетами цветов в подставках у двери. Молодой человек помог Джанин выйти из машины, и они направились в ресторан. Швейцар поклонился, когда они молчаливо прошли мимо него. Я подождала минуту и последовала за ними. Женщина в обтягивающей водолазке встретила меня без улыбки. Когда такие люди пытаются запугать вас, единственное, что нужно сделать, — скопировать их поведение. Не поздоровавшись, я попросила столик.

— Вы бронировали? — она оглядела меня с ног до головы.

— Нет. Неужели и для одного человека нужна бронь? — я сделала вид, будто проверяю свой телефон.

Она фыркнула и подошла к метрдотелю. Через несколько минут мне дали место в баре и оставили в покое. Джанин сидела в красной бархатной кабинке, цвет и ткань которой гармонировали с ее платьем, придавая ей какой-то рождественский вид. Ее спутник сидел рядом, плюс две женщины для полного состава. Я была слишком далеко, чтобы слышать их разговор, но было приятно наблюдать. Вряд ли они могли говорить о чем-то интересном. Было бы беспечно не увидеть эту восковую куклу вживую до убийства, так что я устроила ей достойные проводы.

Я заказала отвратительную курицу и два бокала вина и время от времени поглядывала, как молодой человек поправляет волосы Джанин или предлагает ей попробовать свое блюдо. Это было неуместно кокетливо — он явно был геем и по меньшей мере на двадцать лет моложе. Возможно, договоренность заключалась в том, что он сопровождал ее по городу и уделял ей внимание, которого ей явно не хватало от Саймона. В ответ она платила за его ужин и покупала небольшие подарки? Как старо. Иногда они все заливались смехом, и лицо Джанин растягивалось в улыбке. Она подала знак принести счет, я сделала то же самое и последовала за ними. Мужчина закурил, пока женщины болтали, и одна из них сказала Джанин, что зайдет в четверг на кофе. Джанин покачала головой: «Лучше завтра. По четвергам у горничной выходной, и я собираюсь проспать весь день. В пятницу я улетаю в Марокко, нужно отдохнуть перед ранним рейсом».

Я вернулась в свой отель пешком. Мог ли Пит провернуть все в четверг? Возможно, я слишком спешила, а спешка приводит к ошибкам. Но мысль находиться здесь, когда она умрет, была приятной, — это дало бы чувство контроля, которого мне не хватало в этом плане. И я понятия не имела, как долго ее не будет. Следующая возможность могла появиться не скоро — кто знал, не струсила бы ли Лейси за это время? В банкомате по соседству с отелем я сняла пятьсот евро — лимит моего банка. Жители Монако были бы в ужасе от такого правила — минимальная сумма для снятия наличных начиналась с пятисот, — такие мелкие деньги нужны им, чтобы давать чаевые официантам на яхтах.

Пит был раздражен, что я не появлялась в Сети весь вечер, и мне пришлось вытерпеть двадцать минут нытья, потому что его отец не позволил ему запереть дверь спальни, прежде чем я смогла вернуть разговор в нужное русло. Подростки необычайно погружены в себя, причем на том этапе их жизни, когда они наиболее неинтересны. Мне потребовалась вся сдержанность, чтобы не сказать ему — свобода мастурбировать в любое время не является основным правом человека и запрет запирать дверь не нарушает неприкосновенность частной жизни, сколько бы он ни твердил о Четырнадцатой поправке. Я рассказала ему о сетевом фильтре, который заказала, и заверила, что он будет в доме завтра. Затем объяснила, что хотела напугать свою мачеху перед отъездом в субботу. Обратная психология должна была хорошо подействовать на Пита, поэтому невзначай упомянула, что ничего страшного не произойдет, если он не справится: Просто приятно общаться с тобой. Возможно, получится найти кого-то еще, кто сможет помочь.

Это вернуло его в игру. На самом деле это было слишком предсказуемо. Он ответил смайликом с разбитым сердцем и написал, что готов к этому и не будет спать всю ночь, чтобы разработать план. Я поделилась своими намерениями — до определенного момента. Он знал, как я хотела запереть Джанин в сауне и врубить жару на полную, но он не подозревал, что я собираюсь держать ее там, пока организм не откажет. А еще не знал про ее больное сердце, которое могло ускорить этот процесс. Несмотря на все его подростковое хвастовство, я не думала, что Пит полностью примет мои истинные намерения, как бы сильно он ни хотел произвести на меня впечатление. Я решила, лучше просто притвориться, будто зашла слишком далеко, а затем переложить бремя ответственности на него, если тот запаникует.

Нам нужен доступ к камерам видеонаблюдения, чтобы узнать ее местонахождение. Устройство должно быть в той же Сети, но мы будем знать наверняка только тогда, когда подключим сетевой фильтр. Мы возьмем это место под контроль с наших телефонов — ты скажешь, чего хочешь, и я все сделаю. Ты даже можешь поговорить с ней. Это действительно взбесит ее, да?

Мы обсуждали план, и Пит рассказывал, как это будет работать, а я снова и снова просила его упростить. К трем часам ночи он пытался перевести разговор в более личное русло, снова отправляя раздражающие голосовые сообщения, поэтому я выключила Wi-Fi и легла спать, не пожелав спокойной ночи.

Я проснулась из-за яркого солнца и немного полежала в постели, радуясь прогрессу. Убийство Джанин — большой шаг. Саймон не был верным или преданным мужем, но они женаты не один десяток лет. Смерть его родителей была потерей, брата — в меньшей степени. Сомневаюсь, что он сильно горевал, узнав о кончине племянника. Но потеря жены выбила бы его из колеи. Начнет ли он видеть закономерность, усомнится ли в череде смертей? Он не показался мне человеком, который купится на идею о проклятии, но решит ли он, что где-то там у него есть враг, уничтожающий его семью, но никогда не показываюший своего лица? Я надеялась, семя подозрения уже прорастает. Недостаточное для решительных действий, но в самый раз для того, чтобы корни проникли в его мозг и помешали думать о чем-либо другом. Он нажил врагов в бизнесе — людей, которых обвел вокруг пальца на сделках, компании, купленные и реструктурированные (эвфемизм для увольнения кучи работников). У него были любовницы со времен моей матери, на это намекали газеты. Задастся ли он вопросом, ненавидел ли его кто-нибудь так сильно, чтобы драматично отомстить? Богатые люди и в лучшие времена параноики, с их системами безопасности и бронированными автомобилями. Возможно, он усилил бы охрану, нанял частного детектива, чтобы разобраться с врагами. Может быть, он даже пошел бы в полицию. Все это разумная тактика, но в конечном счете бессмысленная. Джереми и Кэтлин были давно похоронены, и их автомобильная авария — просто несчастный случай и ничем другим не будет. Эндрю был нервным чудилой в глазах семьи, а его смерть была трагедией, но вряд ли подозрительной. Ли, ну… чем меньше власти будут копаться в его сумбурной смерти, тем лучше. А у Джанин были давние проблемы с сердцем, ей действительно не следовало даже ходить в сауну. Пусть этот вопрос задержится на устах людей. «Но разве она не должна была…?» — всегда приятно добавить немного обвинений в адрес жертвы.

Я проверила свой мобильный. Одно сообщение от Джимми с предложением выпить сегодня вечером, одно от моей соседки — в ее квартире меня ждет посылка. Два письма с работы, которые я проигнорировала. Затем я включила Wi-Fi на другом телефоне — специальном для дела, связанного с Артемисами, — и получила уведомления о новых сообщениях. Девять от Пита. В одном говорилось, что я должна выяснить, в какой системе находится сервер. Можно было попросить Лейси раздобыть эту информацию. В следующих были ссылки на статьи о взломе умных дверных звонков, а затем появилось сообщение с вопросом, куда я пропала, и фотография. На ней красовался Пит перед зеркалом с обрезанной головой, приспущенными штанами и членом в руке, будто это ценный подарок. Почему мужчины присылают непрошеные фотографии своих пенисов? Я не особо дружу с женщинами, но уверена, что могу говорить за большую часть представительниц своего пола: никто не хочет просыпаться и видеть это. Особенно от едва совершеннолетнего подростка с избыточным количеством лобковых волос и печальным случаем прыщей на груди. Я чувствовала себя подавленной из-за необходимости видеть это и одновременно жалела Пита, который думал, будто это обязательный обряд посвящения при разговоре с девушкой. Я сохранила фотографию и отправила ее на свой настоящий телефон. Пусть будет, а то вдруг у Пита появятся угрызения совести. Я ответила ему, мягко намекая, что не хочу спешить. Надеюсь, я уловила тон, который заставил его почувствовать себя более чем неловко, в то же время давая ему надежду на какую-то взаимность в будущем. Конечно, ее не будет, но жалеть одинокого подростка я не собиралась. Если вы завязываете дружбу, основанную на взломе, вы напрашиваетесь на обман. На самом деле, именно этого и стоит ожидать.

* * *

Как только моя посылка прибыла, я отнесла ее в свою комнату, распаковала и прочитала инструкции. Я записала их в сокращенной форме на маленьком клочке бумаги, а затем завернула фильтр и положила в косметичку вместе с деньгами. Она была довольно компактной и поместилась бы в кармане Лейси, не вызывая подозрения, если б Джанин увидела, как та возвращается с прогулки. В соседнем доме я сняла еще пятьсот евро, засунула в сумку и спустилась на набережную. Вдалеке появилась Лейси. Настроение у нее было получше — видимо, уже придумала, как потратит деньги. Или Джанин вела себя особенно мерзко в то утро, и Лейси просто хотела дать сдачи. Думаю, всего понемногу.

Я вручила ей деньги и проинструктировала.

— В косметичке тоже есть инструкции, если они вам понадобятся. И мой номер, поэтому, пожалуйста, напишите мне, когда все будет установлено, и сообщите мне марку сервера и серийный номер сбоку. Там будет шестнадцать цифр.

Она кивнула и сказала, что Джанин уедет в пятницу. Я заверила, что мы отключим режим прослушивания, пока той не будет, и включим его только после ее возвращения. Мне было интересно, расслаблялась ли Лейси, когда Джанин уезжала из города, — красила ли ногти на ногах в гостиной, набитой подушками, курила ли на кухне, принимала ли долгие ванны. Я надеялась на это, но она, скорее всего, слишком боялась.

— Нам нужна всего неделя или около того. Аудио должно обеспечить нас примерами неподобающего поведения. Затем вы можете вынуть фильтр и выбросить его, хорошо?

Она снова кивнула и наклонилась почесать Генри за ухом.

— Я делаю это для своей семьи и для того, чтобы другие женщины не страдали от плохих хозяев, как я. Мне приятно помогать кому-то.

Генри пытался укусить ее за пальцы, и я вдруг почувствовала легкий укол вины. Она никому не помогала, кроме меня. И скоро останется без работы.

— Какая у вас фамилия, Лейси? — внезапно спросила я, а она посмотрела на меня с глубоким подозрением, даже Генри глядел с прищуром, но это обычное дело для маленького ублюдка. — Обещаю, это не выйдет за пределы моих записей, я нигде не буду ее использовать, — она все еще мешкала. — Если история будет продаваться по всему миру, вы получите с нее долю.

Это сработало, деньги открывают двери.

— Фан, — она произнесла по буквам.

Я поблагодарила ее и заставила снова пообещать прислать мне сообщение, когда она подключит фильтр. Лейси выглядела серьезной и сказала, что все сделает. Мы расстались, и я вернулась ждать в отель.

Четыре часа спустя, после того как я завершила онлайн-тренировку, приняла ванну и провела час, просматривая видео Бриони в Инстаграме, мой телефон пикнул.

Все сделано. Фильтр установлен, мигает синий огонек. Марка на коробке — Хенбарг. Код — 1365448449412564.

Покатавшись по кровати, поколотив кулаками по подушкам в течение тридцати секунд, я села, глубоко вздохнула и написала Питу, который весь день молчал. Даже с разницей во времени это было на него непохоже. Обычно он не спал полночи, выискивал что-то в интернете. Синие галочки на последнем сообщении указывали на то, что он его прочитал. Возможно, парень был смущен, обижен или зол. Ничто так не злит мужчину, как вежливый отказ. Я написала, что фильтр установлен, передала информацию о сервере и добавила: Может, тогда мы устроим небольшую суматоху завтра? Будет оооочень забавно заставить ее паниковать, лол.

Было около семи вечера, и меня переполнял адреналин, несмотря на изнурительную кардиотренировку, поэтому я снова натянула спортивный костюм и отправилась на пробежку. Преодолела десять километров чистых улиц с аккуратно выложенной брусчаткой и хорошо ухоженными растениями. Это действительно было похоже на игрушечный городок, — место, где вы могли чувствовать себя так, будто остальной мир далеко и не мог запятнать вашу репутацию. Я купила себе мороженое и пошла обратно в отель, наслаждаясь сладким, пока сама остывала.

От Пита по-прежнему не было ни слова, но он видел последнее сообщение — появились две синие галочки. Неужели отец забрал у него телефон? Может, он был занят разработкой схемы взлома? Или у его молчания была более корыстная причина? Использовал ли он серийный номер, чтобы узнать, кто такая Джанин? Если так, Пит бы провел расследование и выяснил всю мою ложь.

Я знала, такое могло произойти. Он был единственным, кто разбирался в технологиях, если можно назвать семнадцатилетнего парня экспертом в чем-либо, кроме отвратительных выделений из организма. Я не совсем понимала, насколько глубоко он будет вникать в то, что мы делаем. Лишь надеялась, что он поможет мне взломать дом Джанин, ужаснется, когда она упадет замертво, и все бросит. Это был лучший сценарий. Но я не была так наивна и знала, что Пит может раскрыть мои намерения вызвать не только «легкий испуг» и захочет получить от меня ответы. Или, что еще хуже, — обратиться к властям.

В этом и заключалась проблема с помощниками. По итогу я чувствовала, что лучше было манипулировать тупым ребенком, несмотря на риски, чем нанять какого-то «профессионала», способного заполучить надо мной власть навсегда. Такой человек разузнал бы обо мне все и использовал бы это против меня. Скорее всего, чтобы потребовать непомерную сумму денег. Если Пит был унылым депрессивным подростком, каким я его считала, то заставить его замолчать будет несложно.

Но где, черт возьми, его носит? Уже девять вечера, я приняла душ и собралась пойти поесть, но все еще ничего. Я снова отправила сообщение — спросила, не расстроила ли я его, и добавила, что скучаю: Ответь мне, здесь ооочень скучно, и ты мне нужен хх.

Я поужинала в туристическом баре с фотографиями блюд в меню — большая ошибка. Но я торопилась поскорее покончить с этой ночью. После несвежего салата и двух бокалов вина я оплатила счет и вернулась в отель. По дороге написала Лейси, спросив, кто будет завтра в доме, — нужно было знать, кто говорит, чтобы обработать аудио. Женщина быстро ответила, что у нее выходной с девяти утра до шести вечера, после чего она вернется в пентхаус. Пока ее не было, утром приходила девушка, чтобы приготовить Джанин завтрак и быстро прибраться в доме, но до вечера больше никто не появится.

Хозяйка любит проводить четверги дома, отдыхая. Ей нравится, когда дом в полном ее распоряжении. Иногда она делает маникюр, или приходит ее парикмахер. По возвращении я снова прибираюсь.

Казалось, Джанин не нужно было «отдыхать» от персонала и заниматься тем, что она и так делала всю жизнь, но это удерживало ее дома, где она мне и нужна, поэтому я была рада ее строгому распорядку ухода за собой.

Я легла спать в одиннадцать вечера, что было до смешного рано для меня. Жаворонки давно выиграли битву, но я сопротивлялась навязанному ими режиму — ложилась в два часа ночи и не вставала раньше одиннадцати, когда это было возможно. Но мне очень хотелось поскорее покончить с этим днем, как ребенку, который ждет Санту и заставляет себя спать только для того, чтобы проснуться и увидеть подарки. Я не могла уснуть. Пит не писал мне уже шестнадцать часов, и я лежала в постели с зарождающимся пониманием того, что, если он не ответит мне в ближайшее время, у меня не будет шанса убить Джанин завтра. А послезавтра этот план окажется невыполнимым, и мне придется начинать с самого начала. Я попыталась послушать успокаивающие звуки морского прибоя, но от них только захотелось писать. Я делала дыхательные упражнения, которым научилась много лет назад, но они не избавили меня от бабочек, порхающих в животе. В два часа ночи я встала и записала голосовое сообщение для Пита. Специально подняла голос на октаву, чтобы казаться моложе, и выбрала подходящий дрожащий тон.

— Я не знаю, где ты и все ли с тобой в порядке. Я плакала несколько часов, беспокоясь, что причинила тебе боль или все испортила. Я боюсь своих чувств, малыш, поэтому отстранилась, но я не хотела тебя расстраивать. Пожалуйста, ответь мне. Меня не волнует наш план насчет старой карги, я просто хочу знать, что с тобой все в порядке. Я всегда буду рядом, просто, пожалуйста, ответь.

Через пять минут он прислал сообщение: Я был в полном дерьме, когда ты сказала притормозить лол. Думал я тебе противен и чувствовал себя беззащитным. Разозлился — стал инцелом[44]: нахер телок нахер быть хорошим парнем. Люди фальшивки кмк[45]. Думал и ты фальшивка, хотел тебя проучить. Лол я такой больной. И ты мне оч нравишься. Прости пжлст что зашел слишком далеко, но когда услышал твой голос понял, какой я гребаный идиот. Работаю над тем, чтобы загладить вину.

Эта идея немного пугает. Готовность наказать девушку за то, что она не сразу оценила фотографию его пениса, вызывала беспокойство, и я говорю это как человек, убивший пятерых. Я ждала, когда все это закончится и можно будет исчезнуть из его жизни, сохранив жалкую фотографию его члена в качестве залога.

Мы проговорили целый час, я строила из себя обиженную и застенчивую школьницу, а он распушил хвост от моей любви и стремился снова стать моим защитником. Я позволила Питу перейти к теме взлома — хотела, чтобы он чувствовал себя главным. Он рассказывал, как работает над интеллектуальной системой, но я ничего не понимала. Должно быть, в какой-то момент я задремала. Пит делал долгие паузы в разговоре, когда понял, как получить доступ к системе, управляющей домом Джанин, и, несмотря на важность задачи, ожидание наскучило.

Я подскочила в девять утра, и мой мозг начал лихорадочно перебирать важные события прошедшего дня. Я потянулась за своим мобильником и увидела двадцать два новых сообщения от Пита. Будут ли они о нашем плане или это все пенисы? В первом была картинка голой мультяшки с каменным прессом и золотым кубком в руке. Как типичный подросток, Пит предпочитал общаться мемами, а не словами. Я надеялась, этот образ означал успех, а не был способом еще больше раскрыть его наклонности. Следующим сообщением было видео с размытым превью. Я собралась с духом и нажала «Воспроизвести». Слишком темное, было трудно что-то разобрать. Я прищурилась, пытаясь разглядеть бледную фигуру в центре экрана. Какое-то резкое движение, а затем слабый шум. Вот и все. Я прокрутила ее еще раз. Это… да. Это была кровать. А двигался в ней человек. На этот раз было легче разглядеть очертания матраса, а резко дергалась рука или, может быть, нога? Неужели Пит прислал мне ролик, где он спит? Господи, это нехорошо.

Слегка встревоженная, открыла третье сообщение с аудиофайлом. «Если ты уже уходишь, застели постель, пожалуйста. Я не хочу весь день видеть смятые простыни. О, и позвони маникюршам! Скажи, чтобы они не приходили до полудня. Нет, я не знаю, куда я записана. Может, “Маникюр в Монако” — просто узнай, это не сложно, Лейси! Я иду в душ, скажи портье, чтобы позвонил, когда прибудет доставка».

Я сидела совершенно неподвижно, властный голос все еще отдавался эхом в моих ушах. Это была Джанин. Без сомнений. Я прокрутила назад и снова посмотрела видео. Это, должно быть, она спит — я проверила время, когда Пит отправил его — шесть утра, а запись в восемь. Всего час назад. Следующие несколько сообщений были фотографиями квартиры, сделанными с камер видеонаблюдения. Бежевая гостиная с неуместными золотыми акцентами, похожая на дизайнерскую версию Версаля, коридоры с картинами в позолоченных рамах — такие покупают люди, которым плевать на искусство, в попытке выглядеть культурными. Пейзажи, лошади, несколько набросков балерин. Кухня была единственным изящным местом в квартире, с белыми шкафами и мраморным полом. Она выглядела так, будто здесь никогда не готовили. Столовая — пытка для глаз: темно-красные стены, пушистый ковер под огромным столом из красного дерева, сервированным к обеду. Есть ли что-нибудь более печальное, чем убеждение, будто постоянно накрытый стол — верх изысканности? Как будто член королевской семьи может появиться в любой момент и разочароваться из-за отсутствия тарелок.

Фотография душевой кабины была для меня наградой: комната из белого мрамора размером почти с мою квартиру, кабинка с огромной круглой насадкой для душа, отдельно стоящей ванной и двумя раковинами под декоративным зеркалом. Стена была выложена мозаичной плиткой с купающимися нимфами. Стеклянная дверь вела из душа в сауну, традиционно отделанную деревом.

Пит отправил еще несколько сообщений, в которых гифками выразил огромную гордость за свою работу, а затем последний комментарий: И мой шедевр…

Я нажала на видео. Снова спальня, на этот раз шторы были раскрыты, Лейси заправляла кровать. Дверь открылась, затем закрылась и снова открылась. Пит демонстрировал, на что он способен. Он командовал домом. И я получила контроль над жизнью Джанин.

Я осыпала Пита благодарностями и отправила ему гифку с сексуальной чирлидершей, подбрасывающей свои помпоны в воздух. Он сразу же вышел в Сеть и сказал, что не спал всю ночь: Это безумие, Ева, я могу буквально делать в этом доме все, что захочу. Система без сквозного шифрования. Я немного покопался и понял, что все сработает. Компанией управляет какой-то старикашка в Германии, который продает систему только баснословно богатым людям, но он ничего не обновляет и не парится о защите данных. Эти дураки платят по 100 тысяч, а уровень безопасности ниже, чем у фитнес-браслета.

Я спросила, можно ли поговорить с Джанин через систему, и он посмеялся: Лол «через систему», ты как моя мама. Но да, ты можешь напугать ее до усрачки, когда мы запрем ее в душевой — кстати, ты видела ту фреску? Нимфы секси. Твоя мачеха будет голой?

Я проигнорировала это, и мы обменялись еще парой сообщений о том, как я смогу получить доступ к системе со своего телефона. Он прислал мне ссылку на файл и сказал его скачать. Маленькая иконка стала зеленой, я щелкнула по ней, и открылась веб-страница, на которой было изображение прихожей в доме Джанин в реальном времени. Пит ввел меня в курс дела, объяснил, что я вижу и как могу получить доступ к камерам в разных комнатах.

Я буду контролировать все остальное отсюда, а ты можешь подключиться к телефону, и когда захочешь, я вступлю.

Она сейчас дома?

Не-а, ушла минут десять назад. Ты не говорила, что твой отец жесть какой богатый. Место просто супер.

Это ее деньги.

Мне хотелось отвлечь его от мысли, что я была наследницей олигарха.

Тогда папе повезло. Хочешь покажу несколько прикольных штук, пока дом пустой?

Я наблюдала, как жалюзи начали подниматься и опускаться в гостиной, а из скрытого динамика повалила громкая хаус-музыка. Он действительно смог, это не было каким-то подростковым хвастовством. Я попросила его остановиться, не желая, чтобы соседи что-то заметили и предупредили Джанин. Я подозревала, что она редко включала музыку на полную громкость по утрам. На самом деле хаус вообще лучше никогда не включать.

Я попросила Пита продолжать изучать дом и написать мне, как только Джанин вернется. Приняв душ и одевшись меньше чем за пять минут, я схватила телефон, зарядное устройство, наушники и спустилась на пляж, где выбрала самое красивое кафе и села на открытой веранде, наблюдая, как волны бьются о берег. Я снова переключила свое внимание на трансляцию из квартиры Джанин и осмотрела комнаты — вдруг она уже вернулась. По-прежнему ничего. Пит тоже не писал, поэтому я заказала кофе и круассан и сидела, глядя на пляж, заставляя себя не хватать телефон каждые десять секунд. Мне не пришлось слишком долго ждать. Мобильный запищал как раз в тот момент, когда я доела последние крошки, и я поспешно вытерла маслянистые руки салфеткой, прежде чем открыть сообщение.

Она здееесссь.

* * *

Джанин входит в свою спальню. Кладет большую оранжевую сумку «Эрмес» на кровать рядом с бумажным пакетом для покупок и достает свечу с позолотой, которую ставит на прикроватный столик. Она несколько минут ходит по комнате, взбивая подушку с золотыми кисточками, проверяя свой палец на наличие пыли после того, как провела им по подоконнику. Думаю, ей скучно. И это не скука редкого свободного денька, когда тебе кажется, что ты впустую тратишь время. Это годы накопленной бессмысленности, жизнь, наполненная обедами и организацией персонала, и поддержанием хорошей фигуры. Купите свечу, сделайте укладку феном, сходите на занятия йогой, слетайте в другой дом и повторяйте процедуру снова и снова. Она заполняла свои часы делами, но ни одно из них на самом деле ничего не значило. Это была просто карусель банальности. И вот она здесь, когда вокруг нет ни прислуги, ни друзей, бродит по квартире и пытается найти, на что потом пожаловаться Лейси. Если б она хоть немного понимала удручающую реальность своей жизни, то спрыгнула бы со своего балкона для занятий йогой.

Пит отправляет мне сообщение: На входе: женщина с сумкой — видно на дверной камере.

Джанин идет по коридору, внезапно Генри появляется позади нее, яростно тявкая. Она отгоняет псину и открывает дверь. Входит молодая женщина в черной футболке и джинсах и молча следует за ней в гостиную. Когда она распаковывает сумку, я понимаю, что это мастер маникюра, пришедшая занять Джанин на часок.

Мы с Питом болтаем, пока она красит ногти, высмеивая интерьер гостиной и обмениваясь мнениями, что было там худшим. Я остановилась на маленькой неоновой вывеске на стене, на которой курсивом написано «Любовь», копия дизайна Трейси Эмин, сделанного несколько лет назад, и единственная уступка современности в этой комнате. Если подумать, это вполне может быть оригинал. Но это не делает комнату менее отвратительной. Пит непреклонен, что стеклянный журнальный столик должен победить, и говорит приблизить ножки. На них крошечные херувимы, старающиеся выдержать нагрузку. Я беру еще кофе, и мы с Питом ждем и смотрим, — два незнакомца, которые проникли в дом, не пошевелив и пальцем.

В конце концов, мастер заканчивает свою работу и уходит, но не раньше, чем Генри бросается на нее, опрокидывая баночку красного лака, который оставляет несколько капель на футболке девушки. Джанин ругает ее за такую реакцию и говорит, чтобы она больше не приходила, если боится собак.

— Тебе следовало бы быть более профессиональной, можно ведь испачкать ковер, — злится Джанин, выпроваживая девушку.

Закрывая дверь за наказанной маникюршей, она вздыхает и направляется в ванную. Джанин начинает наполнять ванну и тщательно собирает волосы перед зеркалом.

Можешь включить сауну сейчас, не зажигая света? — Отправляю сообщение Питу и переключаюсь на камеру. Джанин мажется кремом.

Все готово.

Хорошо. Когда она закончит с ванной, включи свет в сауне — она должна войти, чтобы выключить его, а затем закроем дверь.

Он отвечает эмодзи с поднятым большим пальцем.

Решаю не смотреть, как Джанин принимает ванну, — можно ведь позволить ей немного уединения в последние минуты. Но Пит не испытывает таких угрызений совести, рассказывая об ее омовениях и смеясь над тем, как она поет песни Селин Дион, пока нежится в воде. Некоторые любят засиживаться в ваннах, называя это заботой о себе и притворяясь, будто это не имеет ничего общего с желанием сбежать от своей семьи на драгоценный часик. Джанин — одна из них, несмотря на то что ей не от кого прятаться, если не считать ее паршивой шавки. Она проводит там почти час, доливая горячую воду и добавляя различные масла. Начинаю нервничать от кофе и ожидания, поэтому заказываю бокал розе, чтобы перебить кофеин.

Пит пишет, что она выходит из ванны, и отпускает грубую шутку про ее грудь, которая почти заставляет меня прокомментировать фотографию его члена, но я сдерживаюсь. Из-за Пита мне хочется заступиться за Джанин, — знак того, что им обоим нужно скорее убраться из моей жизни.

В сауне сейчас будет очень жарко. Делаю глубокий вдох и прошу Пита включить свет. Смотрю запись с камеры и внезапно отчетливо вижу сауну. Джанин ничего не заметила. Она завернулась в полотенце и вытирает лицо над раковиной.

Заставь их мерцать.

Лампочки замигали. Джанин прекращает процедуру и хмурится. Она идет к сауне с гримасой раздражения на лице.

Будь готов закрыть дверь, Пит, пожалуйста, будь готов.

Я чертов король этого места, детка.

Она заходит в сауну, а я задерживаю дыхание и чешу шею. Дверь за ней бесшумно закрывается. Сначала Джанин ничего не замечает. Вижу ее макушку, когда она тянется, чтобы выключить свет, и обмахивается рукой, оттого что сауна включена на полную мощность. Смотрю, как она тянет дверь, — стекло слегка покачивается, но не поддается.

ЛОЛ, она начала понимать, что застряла.

Проигнорировав сообщение, завороженно смотрю на Джанин, которая все сильнее паникует и несколько раз нажимает на кнопку.

Сигнал тревоги. Очевидно, я его отключил. Никто не услышит ваших криков, леди.

Джанин сидит под таким углом, что я ее больше не вижу, но она стучит по стеклу, и Генри, встревоженный шумом, бежит в ванную. Услышав его, она встает. Ее глаза выглядывают из-за матовой полосы на двери. Она просит собаку позвать на помощь, — идиотизм, свидетельствующий, что она начинает сходить с ума. Генри смотрит на нее снизу вверх — уши прижаты, а тельце дрожит. Он наклоняет морду, поворачивается и выходит из ванной. Переключаю изображение и вижу, как он ложится в свою маленькую кроватку в коридоре и быстро засыпает. Возможно, Генри лучше разбирается в людях, чем я думала.

Проверяю время на телефоне. Она пробыла в сауне пятнадцать минут. Пишу Питу:

Какая там температура?

Щас проверю.

Извини, мне пришлось перевести это в твои странные градусы. Температура 43 °C. Хочешь выше? Она может потерять сознание.

Я обдумываю. Нет времени, чтобы позволить ей медленно превратиться в уголек. Но ей нельзя сильно обгорать — будет видно, что она не смогла выбраться.

Прибавь немного, пусть упадет в обморок. Это пойдет корове на пользу.

Попиваю вино и наслаждаюсь легким ветерком, зная, что Джанин сейчас этого не хватает. Отвлекаю Пита от слишком пристального наблюдения за камерами рассказом о потенциальной поездке в Айову, и он сразу же заглатывает наживку, расписывая, как здорово было бы потусоваться в реальной жизни. Мы обсуждаем, что бы мы делали вместе, он становится все более кокетливым, а я предлагаю полезные занятия, которые одобрил бы его церковный лидер.

Все это время присматриваю за Джанин, застрявшей в парилке. Я не вижу никакого движения и понимаю — если хочу поговорить с ней, придется сделать это сейчас. Я прошу Пита подключить меня, хоть и осознаю риски.

Наступает короткая пауза, а затем Пит сигнализирует — можно начинать. Я делаю глоток вина и оглядываюсь убедиться, что никого в пределах слышимости нет. Подношу телефон к губам и говорю тихо, но четко.

— Ты, наверное, сейчас не в настроении для серьезного разговора по душам.

Она вскидывает голову и вытирает запотевшее матовое стекло одной рукой.

— Я просто хотела, чтобы ты знала, почему это происходит именно с тобой. Это не несчастный случай. Ты, наверное, уже поняла это. Я не криминальный авторитет, мне не нужны твои драгоценности. Ты ничего не можешь мне предложить, чтобы это остановить.

Она начинает что-то кричать, отчаянно колотя в стеклянную дверь.

— Помолчи. У тебя нет сил на истерики. Твой муженек оставил мою мать с ребенком. Он бросил ее. Отверг меня. И с тех пор ваша семейка живет в удовольствии и комфорте. Разве это справедливо? Мне так не казалось, когда я наблюдала, как моя мама бралась за любую дерьмовую работу и становилась все слабее. Справедливо ли, что у вашей дочери было все, о чем она когда-либо мечтала, а меня воспитывали люди, которые делали это только для чувства собственной важности?

Теперь она выглядит обезумевшей, одной рукой хватаясь за шею.

— Дышать становится все труднее, да? Ну, это больше не проблема, так что постарайся сохранять спокойствие. Будет хуже, если ты запаникуешь. Честно говоря, я думала ничего не объяснять, но мне хотелось, чтобы ты знала предысторию, — чисто из вежливости. Мой отец. Твой муж. Вот почему ты там. Хорошо знать, кого винить, так?

Пит начинает мне писать.

Мегасмешно, но она там целую вечность. Ей щас очень плохо, малышка, может, выпустим ее? Мне все равно, если она сдохнет, — тебе решать.

Еще минутка. С ней все в порядке. Добавь жару и дай чуть больше времени.

Я смотрю на Джанин, которая что-то рисует пальцем на стекле. Напрягаю зрение, пытаясь разглядеть. Она издает какой-то звук, но приглушенный.

— Ты хотела что-то сказать? — говорю, а она снова шепчет; чувствую, как нарастает раздражение. — Пожалуйста, громче, у тебя мало времени, так что, если ты хочешь что-то сказать, попробуй прибавить громкости.

Но она уже не слушает, снова сосредоточенно водя пальцем по стеклу. Джанин едва может сдвинуться больше чем на миллиметр. Мы молча наблюдаем, пока первая загогулина не становится четкой. Буква «Г», кривая и маленькая, но читаемая. Чувствую легкий приступ тошноты. Пит поглощен происходящим.

Что она делает, посылает сообщение SOS?

Следующая буква начинает обретать форму: длинная линия, а затем появляется кружок. Она рисует букву «Р». Волны разбиваются о пляж, и мой взгляд затуманивается. Джанин собирается написать «Грейс». Она знает. Все знает. И, наверное, всегда знала — обо мне, о моей матери. Была счастлива, что позволила нам жить в нищете, в то время как у ее дочери было все. И теперь она собирается разоблачить меня. Когда Саймон найдет послание, он поймет. Может быть, не сразу, но сложит два и два, вспомнит о других смертях и выстроит цепочку событий. Он и Бриони будут в безопасности, а я проведу в тюрьме остаток своих дней.

ВРУБАЙ НА ПОЛНУЮ. До конца. Эта сука заслужила.

Боже, ты действительно ненавидишь ее, да? Эта история была безумной, по сравнению с ней моя мачеха чертов ангел. Подогреваю.

Джанин пытается закончить букву «Р». Ее идеально уложенные волосы прилипли к лицу, покрытому пятнами, которые местами становятся странными фиолетово-синими. Сижу на солнце, одной рукой сжимая телефон, а другой так крепко держась за шею, что чувствую, как мои глаза вылезают из орбит. Пока я смотрю, как ее палец скользит по стеклу, ее голова исчезает из виду, и раздается громкий грохот. Тишина. Выпиваю стакан воды. Никакого движения.

Мой телефон пищит.

Это была ДРАМА. Думаю, она сейчас в обмороке. Хочешь, открою двери?

Я подаю знак официанту, чтобы он принес мне еще один бокал вина.

Давай.

Этот глухой удар был не просто падением ее тела. Слишком громко. Она стукнулась головой. Смотрю на часы: Лейси должна вернуться только через два часа. За это время Джанин точно умрет, если в ней еще осталась жизнь. Дверь в сауну открывается, и оттуда вырывается пар, на минуту закрывая вид. Когда официант приносит мне бокал, я вижу, как изображение ванной комнаты становится четким. Ноги Джанин лежат у двери, маленькое тело видно не полностью. Кривая буква «Г» уже исчезала, испарившись без следа.

Генри проспал все это время. Действительно, люди не заслуживают собак.

* * *

Что ж, она умерла. Жара, шок и ожоги подействовали бы на нее, даже если б у нее не было легкой сердечной недостаточности. Ни одна болезнь сердца не выдержит нахождения в печке. Боже, благослови Лейси, которая не задала мне ни единого вопроса на следующий день. Подозревала ли она что-нибудь? Трудно сказать. Я изобразила шок и сочувствие, услышав эту новость. Но Лейси, казалось, совершенно не беспокоила представшая ее взору чудовищная картина. Во всяком случае, она шла с высоко поднятой головой, уже не в униформе, а в джинсах и футболке, в золотых шлепанцах, демонстрирующих удивительно яркие оранжевые ногти на ногах. Она взяла Генри на руки и погладила его шелковистые маленькие ушки.

— Я дам вам немного денег, Лейси. Это самое меньшее, что я могу сделать в это трудное время, — сказала я обеспокоенно. — Вы сейчас поедете домой? Или будете продолжать работать на эту семью?

— Мистер Артемис дал мне зарплату за месяц и предложил мне остаться на неделю, но все в порядке. Лучшая подруга хозяйки Сьюзен позвонила вчера, чтобы пригласить меня на работу. Ее дом на холме гораздо больше, и зарплата будет выше. Она сказала, что планировала попросить уволиться уже давно, — женщина лучезарно улыбнулась. — Она не такая стерва, как мертвая хозяйка. И я забираю Генри. Никто меня не остановит.

Мы попрощались, и я была поражена невероятной дерзостью Сьюзен, которая наняла домработницу своей лучшей подруги менее чем через двадцать четыре часа после смерти той. В другой жизни мы могли бы подружиться.

* * *

С Питом было чуть сложнее. Он не отчаялся, не запаниковал, как я боялась. Вместо этого он был в эйфории, снова и снова воспроизводил тот день, присылал мне мемы о барбекю и спрашивал, кто будет следующей жертвой. Пит написал неделю спустя, когда я пила вино и думала, в какой цвет покрасить ногти:

Это может быть бизнес, малыш.

С гормонами подростка нельзя шутить, поэтому я не выбросила телефон в реку и не оборвала с ним связь. Мальчик был без ума от меня, и я не хотела проверять его технические возможности, поэтому я разрулила это деликатно. Благодаря Богу. Внезапный шквал библейских отрывков каждый раз, когда он флиртовал, сводил на нет желание общаться. Нет ничего лучше легкой пощечины, чтобы избавиться от внезапной эрекции озабоченного подростка. Но прошло три месяца, а он так и не отступил. Пит все еще ловил кайф от нашего «приключения» и не оставлял меня в покое. Поэтому я выбрала более трудный путь. Притворилась, что поймала его на крючок. То есть я и так его поймала, но я удвоила ставку. Зная, что обратный поиск по изображениям не составит для него труда, я присоединилась к форуму онлайн-чата, где можно общаться по видео с кем угодно на планете, и кликала, пока не нашла самого грубого парня, который говорил на базовом английском. Я выдержала пять минут в его компании, — в основном он просил меня показать грудь. Мне удалось добыть его селфи, после чего я удалила свою учетную запись. С фотографией ухмыляющегося лысого качка я ждала следующего игривого (читайте: мастурбирующего) видеосообщения от Пита. И, конечно, видео, где он передергивает, появилось как по часам. Я сразу отправила фотографию того мужика.

— Мы — организованная группа. Мы сохранили все твои жалкие видео, так что у нас есть доказательства. Если ты не хочешь, чтобы мы переслали эти файлы твоей семье, прекрати писать и вернись к обычной жизни. Благодари Бога, что мы это позволяем.

В тот вечер он звонил двадцать два раза, но я не брала трубку, отправив сообщение с ПОСЛЕДНИМ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕМ. Он ответил, что никогда никому не расскажет, и умолял меня не посылать видео его отцу. Несмотря на все его хвастовство, ребенок не мог смириться с мыслью, что отец увидит, какие ролики тот посылал сорокалетнему тяжеловесу. Возможно, он помог убить незнакомку, но некоторые вещи не меняются. Родитель, знающий о твоей сексуальной жизни, — намного хуже. Это был последний раз, когда я что-либо слышала о ColdStoner17. Вот какими должны быть подростковые отношения. Они горят недолго, но, боже, как ярко.

Глава тринадцатая

У Келли есть телефон. Она кричит об этом уже несколько недель, но только мне, — думаю, это первый раз в ее жизни, когда ей удалось что-то скрыть. Правильно, потому что, если б другие заключенные узнали, они бы пошли на все, лишь бы заполучить мобильник. Келли яростно охраняет его, как сторожевая собака. Склоняется над ним и постоянно печатает. Ее длинные ногти щелкают, а свечение маленького экрана едва видно из-под одеяла. Я не спрашиваю, где и как она его достала. Видимо, бестолковый Клинт каким-то образом передал. Не представляю, о чем они могли говорить, что для этого нужно было столько сообщений. Хотелось бы верить, это не секстинг. Невозможно делить крошечное пространство с кем-то, кто занимается сексом по СМС с мужчиной с уложенной гелем челкой. Обычно Келли щедра, но она ни разу не предложила мне воспользоваться ее новой игрушкой. Я бы не попросила, даже если б мне было кому звонить. Не хотелось быть в долгу у кого-то вроде Келли. Возможно, она и была простачкой каких поискать, но без колебаний попросила бы об ответном одолжении. Я пытаюсь отключиться, накрыв голову подушкой, и страстно желаю сделать то же самое с соседкой.

* * *

Хотите услышать кое-что смешное? В первый раз я встретила свою сестренку в маникюрном салоне. Не было никакой схемы, никакого тщательно продуманного плана с ней пересечься — совершенно случайная встреча, если такое вообще бывает. Я не верю в судьбу: нет ничего странного в том, что две ровесницы пересеклись в центре Лондона. Случайные встречи ничего не значат, в них нет ничего особенного, что бы ни говорила ваша помешанная на гороскопах и картах Таро подруга. Но это было забавно. Приятно, что хоть раз за меня сделали эту работу. Ее семья путешествовала на автомобилях с шофером и частных самолетах, у них были бронированные ворота со сторожевыми собаками. Они были птицами не моего полета. Будучи не в состоянии колонизировать другую планету, богачи вынуждены жить в тех же окрестностях, что и простые смертные, но они никогда не будут целиком в пределах нашей досягаемости. Они могут находиться с вами на одной улице (если это Кингс-роуд), но их мир будет другим: двери магазинов бесшумно распахиваются за наносекунды, тротуары — всего лишь взлетно-посадочная полоса для ожидающих машин, рестораны приглашают в ВИП-залы, музеи открыты в любое время. Вы видите все не так, как они. К тому времени, как вы отряхнете зонтик и попросите метрдотеля найти столик, они уже перейдут к следующему блюду. Они неприкасаемые. И все же она была здесь: сидела рядом со мной и просила сделать маникюр гель-лаком. Без «пожалуйста».

У Бриони Артемис было одно из тех лиц, которое вы наверняка видели раньше. Я не имею в виду, что она похожа на какую-то девушку, — нет, — но благодаря социальным сетям такой типаж был повсюду. Пухлые губы, копна блестящих волнистых волос, тело, облаченное в спортивную одежду — слишком худое, но демонстрирующее, что его обладательница из кожи вон лезет, чтобы доказать, какая она сильная, подчеркивая бицепсы и «попку». Этот тип худобы — единственное, о чем думают многие женщины, хоть и не говорят вслух. Такие девушки, как Бриони, выглядят поразительно красивыми на фотографиях, но в жизни вызывают эффект «зловещей долины». Мне нравится этот термин — его придумал робототехник Масахиро Мори в 1970 году, чтобы описать отвращение к роботам или компьютерным изображениям, которые выглядят почти как люди… но не совсем. Бриони всего мира безупречны, их черты лица округлились и разгладились. Это работает на фото, а в реальности омертвляет. Из-за этого я скучаю по временам кривых грудных имплантатов и неудачных подтяжек лица — тогда неуверенность, которая заставляла женщин калечить себя, отражалась на их виде. Можно было смеяться над невестой Вильденштейна[46] или сочувствовать ей. А внешность этих роботов ничего не передает, поэтому ни сострадания, ни смеха не вызывает.

На Бриони были дорогие кроссовки, никогда не бывавшие в спортзале, обтягивающие легинсы с синими полосками по бокам и огромный пуховик, не застегнутый на молнию, а просто запахнутый и перетянутый ремнем гигантской сумки через плечо. Она выглядела как все инста-дивы. За исключением того, что сумка была от «Шанель», и девушка добавила золотые кольца, бриллиантовые серьги и маленькие «Ролексы». Показатели того, что вы никогда не сможете «купить образ», потому что он стоит больше, чем вы зарабатываете за год. Больше, чем ваши родители заплатили за свой дом. Больше, чем вы когда-либо наскребете на собственное жилье. Шучу, вы никогда не купите дом.

Я узнала ее в считаные секунды. Не зря же я годами смотрела в «Инстаграме», как Бриони взрослеет, и выучила ее со всех сторон. Какая удручающая трата мозговых ресурсов.

— Чем ты занималась в свои двадцать, Грейс?

— Ну, я смотрела, как одна дуреха снимает видео о бальзаме для губ, и теперь знаю все о ее пяти лучших парах солнцезащитных очков.

Может быть, мне тоже стоит покончить с собой.

Бриони сосредоточенно печатала на своем телефоне, вытянув одну руку перед маникюршей, будто делая ей подарок. Интересно, женщины, работающие в таких салонах, обсуждают своих клиенток в конце дня? Они бесятся из-за хамок, которые никогда не смотрят в глаза? Смеются ли над ними? Или они настолько шокированы, что об этом почти не упоминают?

Я наклонилась и попросила цветовую палитру лаков, и Бриони передала ее, не поднимая глаз. В ушах торчали наушники — она не настроена на разговор — тактика, которую я не буду осуждать, ведь сама ее использую. Боже, благослови мужчину (скорее всего), придумавшего наушники без задней мысли, что женщины во всем мире будут использовать их как способ избежать разговора с назойливыми ухажерами. В салоне было шумно, как это обычно бывает в помещениях с женщинами, но я абстрагировалась и полностью сосредоточилась на сестренке. Наблюдать за Бриони легко. Она была похожа на собаку, которая останавливается перед каждым встречным незнакомцем, ожидая, что ее погладят. Она привыкла, что люди смотрят на нее с восхищением, ждала и поощряла это. Для нее было бы большим ударом, если б ее не заметили. Это, конечно, не означало, что она посмотрит в ответ, — у меня был карт-бланш наблюдать, оставаясь незамеченной. От такой возможности адреналин в моем теле просто бурлил. Я чувствовала, как трачу впустую каждую секунду. Я должна была что-то сделать. Скоро она выскользнет из салона и запрыгнет прямо в теплую машину, а я буду сидеть здесь и ждать, пока высохнут ногти.

Это была моя единокровная сестра! На что должна быть похожа встреча с вашим давно потерянным братом или сестрой? Представляю, как вы стали бы нервно разглядывать друг друга, отпустили бы какую-нибудь глупую шутку, неуверенно протянули бы руку. Вся прелюдия до тех пор, пока вы в конце концов не упадете в объятия друг друга, позволив себе признать, что существование этого человека было недостающим кусочком пазла вашей жизни, наконец вставшим на место.

— АЙ! — Бриони сердито отдернула руку от маникюрши, посмотрела на свою кутикулу и потерла ее. — Ты порезала меня, какого хрена! Ты можешь быть осторожнее?

Мастер опустила голову и извинилась, хотя я не видела ни капли крови. Бриони вздохнула и снова протянула руку. Другая девушка отошла от стойки регистрации. Менеджер наклонилась и посмотрела на пальцы Бриони, изучая повреждения.

— Простите, мисс, мне так жаль. Я принесу вам воды, хорошо?

Моя сестра не поднимала глаз, но кивнула в знак согласия. Она прокручивала свою ленту в «Инстаграме», и на несколько фотографий блондинок в полумраке ночных клубов поставила лайк. Затем открыла камеру, поднесла телефон к лицу и скорчила презрительную гримасу. Я наблюдала, как она делала снимок за снимком, прежде чем наконец остановилась на одном, ее тонкие пальцы быстро щелкали по экрану. Бриони снова вздохнула и положила телефон, но не прекратила свободной рукой обновлять приложение снова и снова. Я достала свой телефон и открыла «Инстаграм». Я использую псевдоним и фотографию молоденькой мамы с двумя мальчиками. Мое описание профиля гласит: «Жена одного здоровяка и мама двух маленьких дьяволят, живу в Хартфордшире и всегда за (неизобретательный эмодзи с вином)». Я очень гордилась уровнем банальности, который создала. Никто никогда не заметит, что Джейн Филд смотрит их прямые эфиры больше одного раза. Никто никогда не захочет подписаться на нее в ответ. Я нажимаю на истории Бриони, и я вижу фотографию, которую она только что сделала у меня на глазах — приподнятая бровь, губы искривлены, куча фильтров, чтобы ее кожа выглядела мерцающей. Подпись поверх изображения гласит: Когда вам очень нужно сходить на расслабляющий маникюр, а криворукая маникюрша чуть не отрезает вам палец #отвратительныйсервис #идиотка.

Я говорю вам это просто для того, чтобы сразу исключить сценарий воссоединения в объятиях друг друга. У меня не было к ней никаких чувств, кроме полного, но отстраненного очарования. Была бы я похожа на нее, если б выросла под крылом ее семьи? Возможно. Сколькими невероятно богатыми людьми вы восхищаетесь? Я имею в виду тех, кто родился в роскоши, а не Опру. Я не обманываю себя, думая, что поступила бы иначе. Ее двоюродный брат пытался вырваться, благослови его господь, но на самом деле Эндрю не строил свою жизнь с этими лягушками. Просто отвергал данность, могущественную и всеобъемлющую, за избавление от которой ему пришлось бы бороться до конца жизни. И эта борьба была бы изнурительной. Если б он устал жить в череде мрачных квартир и помогать отвратительным животным, которые не выказывали ему никакой благодарности, отец пригласил бы его на ужин. И у него, измученного, образовалась бы брешь в защите от прошлой жизни. Ему бы предложили небольшую помощь — ничего особенного, понимаете — его семья знала, как далеко они могут зайти. Возможно, просто подкинули бы деньжат на арендную плату. И Эндрю бы принял, силясь бороться, но сдаваясь желанию передохнуть. Тут-то дверка и приоткрылась бы. Семья Артемис затащила бы его обратно — в конце концов, выбранный им путь был оскорблением для них, — и он бы отбросил свои возражения. Может быть, он не ругался бы на прислугу и не встречался бы с молоденькими моделями — он выработал некоторый моральный ориентир, несмотря на свое прошлое, — но в конечном итоге наш братец возглавил бы подразделение компании, возможно, регулярно проводил бы благотворительные мероприятия по сбору средств, чтобы сделать процесс менее сокрушительным.

Эндрю не мог полностью избежать этой участи, а Бриони с радостью ее приняла. Я уверена, что оказалась бы где-то посередине.

Мастер маникюра покрасила мои ногти в темно-красный цвет — тот же, что и у сестренки. В этих маленьких ритуалах, которым предаются женщины во всем мире, нет ничего легкомысленного — это небольшой глоток воздуха в перерывах от той ноши, которую мы взваливаем на себя. Крошечная передышка от общества, требующего от нас и эмоциональной работы, и карьерного роста без лишней эмоциональности. Лак для ногтей — не какая-то банальщина. Это защитный слой.

Я была бесполезна. Ничего не получила от этой случайной встречи. Просто сидела, тупо наблюдая, как Бриони пялится в телефон, время от времени вздыхает и постоянно приглаживает волосы. Но потом я поняла — проблема не во мне. Просто нет ничего, что можно было бы узнать об этой девушке. Это похоже на то, как женщины сводят себя с ума, задаваясь вопросом, почему мужчина не перезванивает, приписывая одну причину за другой, пока не попадают в лабиринт, вроде: «Ты ему так нравишься, но после потери отца в раннем возрасте у него большие проблемы с эмоциональной близостью, и его молчание — признак того, что он влюбляется и просто нуждается в личном пространстве, но не слишком большом — надо послать ему подарок из собственных волос». А на деле он просто уже забыл о тебе.

Думаю, мне не нужно было ничего о ней узнавать. Я пыталась проникнуть в жизнь некоторых членов ее семьи, чтобы подобраться поближе и убить. А вся жизнь Бриони проходила в интернете. В этом не было ничего особенного. Как я узнала, самые богатые люди не хотят попадать ни в какие ежегодные списки богачей. Не хотят быть в центре внимания, чтобы люди знали об их целях. Если б Артемисы были такими, моя работа оказалась бы в разы сложнее. На ум приходит эта ужасная фраза «деньги говорят, богатство шепчет». К счастью, это не про Бриони — ей хочется кричать. Особенно в «Инстаграме», все время. Все кому не лень делают безрадостные предсказания о мрачном будущем, где мы существуем только в телефонах, — будто этого не было в сериале от «Нетфликс». У Бриони как раз такая жизнь.

Когда мастер втерла масло в ее руки и подала знак, что все готово, Бриони подняла голову, словно это было огромным усилием, и осмотрела свои ногти. Она потратила непомерное количество времени, проверяя каждый палец, прежде чем выпрямиться в кресле и рассмеяться. Не весело, а презрительно. Она нахмурила брови и пристально посмотрела на мастера по маникюру.

— Ты порезала мне кутикулу. На. Каждом. Пальце. У тебя вообще есть квалификация? Нет, серьезно, как тебе удалось повредить все? Ты ломом орудовала?

Мастер отчаянно замахала менеджеру — то ли она онемела от потрясения, то ли у нее не было нужного словарного запаса, чтобы ответить. В салоне за считаные секунды воцарилась тишина, все намеренно не смотрели на Бриони, но замерли, лишь бы услышать, что происходит. Обычно такое внимание заставляет отступить, но у Бриони явно отсутствовало чувство стыда. Есть теория об Итоне: говорят, там учатся не самые умные мальчики, а самые уверенные в себе. Вот почему эти посредственные пончики из Пиллсбери чувствуют, что они способны стать премьер-министрами. Вот за что вы платите. У Бриони была такая уверенность. Она могла вести себя ужасно, наплевав на все.

Менеджер проводила Бриони к стойке регистрации, четко осознавая всю напряженность ситуации и желая увести ее подальше от других гостей. Но это было бесполезно. У Бриони был звучный голос, и она использовала его в полной мере.

— Это просто возмутительно! Хотите сказать, вы рады отпускать клиентов с обрубленными ногтями? Мне говорили, это хорошее место, но моя подруга, видимо, напилась, потому что у меня никогда не было такого ужаса на ногтях. Мне нужно на съемку — вот с такими ногтями я буду стоять перед камерой?

Менеджер пыталась успокоить ее. Представляю, как звучали предложения и извинения. Нет необходимости говорить, что с ногтями Бриони было все в порядке, да? Они выглядели прекрасно. А она сама была скучающей девицей, обладавшей властью, потому что неудовлетворенность — своего рода валюта, а доброта — нет.

— Само собой, за это я платить не буду, — Бриони даже не смотрела на менеджера, только на лаки для ногтей на витрине, — и я возьму с собой этот лак, раз мои ногти облезут через пару часов. Вам повезло, что я не собираюсь выкладывать все это в Инсту, — с этими словами она схватила баночку лака и вышла, хлопнув за собой дверью.

И, конечно, она все это выложила.

* * *

Я уже говорила, что о Бриони мало что известно. Это правда. В ее омуте черти не водятся. Насколько можно судить, она не была совсем глупой, ей просто никогда не нужно было использовать мозги. Она жила хорошей жизнью, имела все, что хотела, и в результате получилась не самым приятным человеком. И даже больше: она казалась последней дрянью. Великое слово — его можно произнести по-разному, чтобы передать степень свирепости, и оно идеально описывает множество людей. Нельзя же ходить вокруг да около, называя всех неприятными или недостойными. Джейн Остен могла так составить образ, не прибегая к ненормативной лексике, что у вас перехватывало дыхание, но она и не была в Лаймхаусе. А если б оказалась, думаю, Уикхем был бы не просто «праздным и легкомысленным».

Возможно, мне следовало узнать Бриони получше. Некоторых может мучить вопрос, почему я судила о ней только по активности в интернете, когда всем известно, что там никто не показывает истинную сущность. Это убийство куда больше других может заставить чувствовать себя крайне паршиво: «Я еще понимаю убийство парочки гнилых старикашек, но эта девушка так молода, — у них наверняка больше общего, чем различного». Но это не история о воссоединении с семьей. Это не сказка с кучей родственников, которые ждут свою потеряшку, чтобы наконец обнять. И я не раненая птичка, отчаянно нуждающаяся в таком убежище. Я искренне желаю этим людям отправиться в мир иной. Прошу прощения у Елизаветы I, но я совершенно не заинтересована в том, чтобы распахнуть окна в их души. Или обнаружить их отсутствие.

* * *

Бриони все еще жила дома. Наверное, когда это дом с шестнадцатью спальнями и двумя огромными лестницами, можно соврать себе, что в некотором роде ты один — она, скорее всего, занимала этаж или крыло, если в особняке Артемисов такие были. Но все же. Она жила дома в зрелом возрасте. С тех пор как Бриони прошла курс ювелирного дизайна в Лондоне и отказалась испытать настоящую университетскую жизнь, она так и не переехала. Ни разу. Родители купили ей дом в Челси-мьюз на двадцать первый день рождения, но она ночевала там всего пару раз. Устраивала вечеринки для красивой молодежи, но всегда возвращалась в семейное гнездышко. Говорит ли это вам что-нибудь о ее характере? Опять же, может быть, я ищу смысл там, где его нет, но отвергать все возможности, которые предлагает взрослая жизнь, кажется пустой тратой времени. И оставаться рядом со своими родителями, когда это Джанин и Саймон Артемис, — тревожный звоночек.

У Бриони не было постоянного парня, или, по крайней мере, такого, о котором она бы рассказывала. Я так понимаю, она была одинока, ведь ее предыдущие романы широко освещались в социальных сетях и светской хронике. Она называла себя пансексуалкой, но встречалась только с мужчинами. Конечно.

Была маленькая собачка, которая в какой-то момент стала часто появляться с ней, а потом пропала. Хештег #ГДЕФЕНДИ некоторое время был трендом в «Твиттере», — это заставило ее признаться, что она отдала собаку своему личному тренеру из-за непредвиденных проблем с вспышками ярости (собаки, не ее).

У нее был миллион подписчиков, но ни одного настоящего друга. Были фотографии, на которых она гуляла по городу с другими богатыми девушками с пустыми глазами практически под ручку, но на самом деле никогда не касаясь их. На большинстве ее снимков она была одна, смотрела в зеркало, притворяясь, будто взаимодействует с воображаемым фотографом.

У Бриони не было работы. Конечно, она увлекалась моделингом (я не про высокую моду, я имею в виду один сезон, когда она была представителем бренда в британском модном доме, ставшем старомодным и отчаянно стремившемся повысить свой рейтинг на страницах глянцевых журналов; среди других моделей были сын стареющей рок-звезды и незначительный член королевской семьи — достаточно незначительный, чтобы не быть похожим на принца Эндрю), но она никогда не занималась чем-то из ряда вон выходящим. Дочь мультимиллионера? О, она работает в местном агентстве по недвижимости, изо всех сил старается пробиться наверх. Нет. Конечно нет. У нее был момент, когда она дала слабину, — было объявлено, что Бриони разработает эксклюзивный ассортимент ободков для бренда «Дерзкая девчонка», и кто-то из отдела по связям с общественностью, отчаянно цеплявшийся за эту работу, сделал смелый шаг, назвав ее «ювелирным виртуозом». И как винить газеты, которые раскопали ее краткое пребывание (читайте: шесть недель) на курсе ювелирного дизайна и окрестили ее «Папиным бриллиантом»?

Бриони была полностью невосприимчива к критике. Вы не сможете опустить чрезмерно привилегированную белую девушку. Возможно, ей не нужна работа на полный день, но в мире, где женщин постоянно призывают стать «девочкой-боссом», ей было необходимо что-то сделать, чтобы найти оправдание своей жизни с сумочками и непрерывными тренировками (она недолго ходила в студию в Мейфэре под названием «СС Коллектив» — «Стройный Сильный Коллектив», и показала нам всем, что в школах плохо учат истории). Итак, Бриони сделала то, что сделал бы любой не уважающий себя человек в современную эпоху — она стала блогером, «лидером мнений».

Многие могут не знать, что это такое. Нет причин самодовольно гордиться таким недостатком знаний. Хуже тех, кто с энтузиазмом поглощает и извергает поп-культуру (надевая футболку с надписью «Мы все должны быть феминистками», стоя в очереди в течение сорока пяти минут, чтобы купить кроссовки, сделанные женщинами в подпольной мастерской), те, кто гордится непониманием новых трендов. Вы не лучше. Вы не получите дополнительных баллов за то, что намеренно пытаетесь избежать изучения окружающего мира. И вы почти наверняка просматривали таблоиды в последний месяц, так что перестаньте задирать нос. Блогер — это тот, кто много сидит в социальных сетях и использует это для поддержки брендов за деньги. Ничем не отличается от бурных девяностых, когда известные актеры рекламировали зубные пасты в других странах за огромные деньги. Ну, за исключением того, что эти новички не славятся ничем, кроме своего влияния. У них нет никакого таланта — ни певческого, ни художественного, ни писательского, которые дали бы им трамплин для сбыта всякого барахла. Обычно это просто худые белые женщины (или крупные белые мужчины), с неестественно сияющими улыбками и нервирующими бежевыми домами (там лучше фотографировать цацки), пытающиеся убедить приспешников в том, что у них есть образ жизни, которому другие должны подражать. Обычно блогер говорит о «благодарностях» или «жизни в моменте» и притворяется, будто страдает от тревожности или борется с какими-то неопределенными трудностями, чтобы казаться таким же, как и все. Банальности, исходящие от этих людей, могли бы разрушить барьер Темзы. И вы этого захотите.

Так что это была идеальная работа для Бриони. Хотя это слишком громкое слово. Просто идеальное… занятие. Она вела видеодневники, в которых подробно описывала свою повседневную жизнь (видео, набравшее сто восемьдесят тысяч просмотров, было посвящено поездке к остеопату) и публиковала фотографии в скучающих позах, используя различные фоны и реквизит. Под реквизитом я подразумеваю ее идиотский пушистый ковер, зеркальную стену и гардеробную. А под фонами — элитные курорты. Фото часто сопровождались хештегами, вроде #необходимыйрелакс — как будто карусель процедур по уходу за лицом, занятий в тренажерном зале и ночных клубов подталкивала ее к выгоранию. Я могу только представить, что ее верные подписчики, многие из которых зарабатывают копейки, сочувственно покивают и похвалят ее разумную расстановку приоритетов.

Бриони чередовала фотографии отдыха с рекламными постами, которые выглядели точно так же, как и остальная часть ее ленты. Они должны были показать вам, как казаться немного круче — наборы для отбеливания зубов, платья, доступные для доставки на следующий день, позолоченное кольцо с ее инициалами, которое она описал, как «маст-хэв»[47]. Тупое инста-стадо все хавает, у него нет выбора — нужно вписаться, услышать, что хорошо, а что плохо, отвлечься от собственной жизни. Но все это обман. Бриони смеялась над ними. Или смеялась бы, если б была способна испытывать радость. Если б моя единокровная сестра захотела отбелить зубы, она пошла бы к лучшему дантисту на Харли-стрит. И если б ей понадобилось новое платье, она выложила бы тысячу фунтов и заказала бы его в коробке с тканевой подкладкой курьером в течение часа. Ее украшения никогда не оставили бы зеленого следа на пальце, — все они от «Картье». Барахло, которое она рекламирует, фотографируется, загружается на страницу, а затем выбрасывается. Я почти смогла представить, как она отдает это своей экономке, но больше верится, что все отправляется прямиком в мусорное ведро.

Ее образ жизни вызывал у меня отвращение и одновременно очаровывал. Ну нет, не совсем. Больше все-таки очаровывал. Я часами пролистывала ее фальшивую онлайн-жизнь, смотрела скучные видео с макияжем и заходила в прямые эфиры, где она сидела по пятнадцать минут каждый вечер, отвечая на вопросы фанатов, в духе «как ты делаешь свои волосы такими блестящими?» с напряжением, будто она была под трибуналом за военные преступления. А ведь интернет — то место, где можно не только приблизиться к идеалам, но и ненавидяще наблюдать за людьми, которых вы изо всех сил старались избегать в реальной жизни. Я всегда говорила себе — это всего лишь исследование, но чувствовала себя грязной и деморализованной, тратя на него столько времени. Это все равно что постоянно ковырять болячку и удивляться, откуда появился уродливый шрам.

Открытость Бриони в социальных сетях предоставила мне множество вариантов. Слишком много. Я погружалась в сценарии такой сложности, что в какой-то момент собиралась получить лицензию пилота вертолета. Мне пришлось все пересмотреть. Хотя не все задумки были элегантными, они были эффективными. Иногда отсутствие стиля меня несколько беспокоило. Кто, в конце концов, не хочет избавиться от кого-то оригинально? Но было бы верхом тщеславия сосредотачивать все мои хрупкие планы вокруг визуальных эффектов. Именно это может погубить — спросите большинство убийц, которые угодили за решетку из-за возвращения на место преступления — полюбоваться работой и привлечь внимание.

В финальном плане была задорная нотка. Есть еще одна вещь, которую я знала о Бриони, и поначалу почти списала на то, что она все преувеличила для красного словца. Все блогеры пытаются показать незначительную уязвимость. Это помогает развитию бренда. Некоторые притворяются, будто у них легкое психическое заболевание, — тревожность часто срабатывает, но не психоз. Другие болтают о болезни Лайма или хронических болях настолько расплывчато, что никто не может это опровергнуть. Бриони залила в Сеть что-то новенькое. Недавно она сняла очень личное (это понятно по простому черному джемперу и минимуму макияжа) видео о диагнозе, перевернувшем ее мир. Дрожа, она обратилась прямо в камеру, объяснив, что после вечера в «Вардо» (ресторан, который недавно открылся с большим размахом в Челси) она упала в обморок и перестала дышать. После тщательных тестов причину установили, и Бриони должна была навсегда отказаться от персиков. Были слезы, ведь персики она любила больше всего. Когда я посмотрела эту трагическую историю, то закатила глаза и продолжила листать ленту. Но она не остановилась на своих рассуждениях о вреде фруктов с косточкой. Национальный фонд пищевой аллергии связался с ней, и Бриони нашла причину, заставившую ее выглядеть сознательным и серьезным гражданином. Она провела торжественный вечер, чтобы собрать деньги на исследования, привлекла модельеров для дефиле, где она и ее друзья плавно двигались по залу Британского музея, кружа вокруг мраморных статуй и позируя рядом с древними саркофагами (если раньше не было проклятия фараона, то, черт возьми, в тот момент оно появилось). Время от времени она говорила своим подписчикам, чтобы те помнили о друзьях с аллергией, но забота слегка омрачилась тем фактом, что она объединилась с частной лабораторией и рекомендовала их тестовый набор за семьдесят девять фунтов стерлингов, — проверьтесь на всякий случай, вдруг невинный фрукт и вас может убить. #РЕКЛАМА.

Ее лента вскоре заполнилась фотографиями модной одежды и закатов, и я почти забыла о ее кампании, пока однажды вечером она не транслировала в прямом эфире визит в отделение неотложной помощи. Честно говоря, даже с фильтром Бриони выглядела ужасно: глаза опухли, кожа покрылась пятнами, она хрипела, когда шептала в камеру о том, как ей пришлось сделать три укола адреналина после остановки дыхания в ночном клубе. Кто-то дал ей коктейль, беспечно заверив ее, что в нем нет персиков, и она выпила его залпом, прежде чем узнала этот острый вкус и в дикой панике побежала к выходу. Из-за друзей-идиотов, которые ее плохо знали, никто не сложил два и два и не понял, что у нее серьезная аллергическая реакция. Вместо этого один вышибала списал это на приступ паники, а второй — на опьянение. Только когда девушка побагровела и упала на пол, вызвали «Скорую помощь». Интересно, что было самым травмирующим для Бриони: поездка в отделение неотложки национальной службы здравоохранения или сам приступ? Она лежала в общей палате, где ее личное пространство ограничивалось занавеской, и шептала в камеру о том, как ей страшно. Не потому, что она чуть не умерла, а потому, что пьяный мужчина на соседней койке, весь в крови, не переставал петь песню Боуи. Она не знала, чья это песня, но, думаю, она сразу поставила бы на нем крест. У девочки были принципы.

Вы ведь знаете, как я себя чувствовала, правильно? Это же очевидно. Не хочу вести вас за ручку. Чертовски вдохновленной — вот как. Не то чтобы эта идея не была преподнесена мне на блюдечке. Бог послал мне лодку и все такое. Каждый год около десяти человек умирают от анафилактического шока. Даже со всеми деньгами и привилегиями, почему бы ей не стать одной из них? Редко когда удается приписать смертельную непереносимость персиков невидимому врагу.

Почему бы этому убийству не быть легким? Некоторые требовали продуманный план — давайте не будем забывать о неделях работы с лягушками и глубоком погружении в тему секс-вечеринок в Лондоне. Я потратила месяцы, выясняя, как далеко могу зайти в манипуляциях ребенком в интернете, чтобы добраться до Джанин. Тяжело, когда у тебя есть работа на полный день, все более навязчивая привычка бегать на длинные дистанции (Леди Макбет ходит во сне, пытаясь оттереть воображаемую кровь с рук, а я пробегаю несколько миль в любом направлении подальше от своих преступлений, да, спасибо терапевту) и избавление от беспокойства, которое не помогает, когда ты совмещаешь обязанности.

Я никогда не знала, насколько близка была Бриони со своими родителями. Несмотря на то что я изучала семью и дружила с их сотрудниками, они были обособлены, живя в мире, в который мне никогда не видать доступа, как бы высоко ни забралась и как бы пристально ни следила. То, что я знала наверняка, — она была единственным ребенком, все еще жила в семейном доме, никогда не упоминала о своих родителях в соцсетях, — было смешано с другими лакомыми кусочками. Ее мать проводила большую часть своего времени в Монако (никто этого не делает, если только не хочет избежать уплаты налогов), — по восемь месяцев в году в течение пяти лет. Саймон прилетал и улетал, но, похоже, жил в Лондоне. Бриони, как и все остальные девушки в ее мире, часто бывала в Сен-Тропе, но не очень часто появлялась у мамы. Последний официальный визит (официальный, судя по публикации в «Инстаграме») был за два года до того, как с Джанин произошел несчастный случай. Даже после смерти матери в профиле Бриони не было упоминания о ней. Она сделала трехнедельный перерыв в ведении блога, а затем вернулась с фоткой своего силуэта на фоне заходящего солнца с эмодзи в виде сердца и два дня спустя опубликовала рекламный контент. Джанин похоронили в Англии, и ее дом в Монако с тех пор пустовал. Думаю, это произошло не по каким-то сентиментальным причинам, а потому что в доме был зарегистрирован бизнес.

На основе всей этой информации я выдвинула предположение. Саймон и Джанин долго жили совершенно разными жизнями. Это было не только из-за ситуации в Монако (хотя это, очевидно, подкрепляло теорию — кто проводит большую часть года вдали от своего партнера, если в этом нет необходимости?). Ходили слухи, что Джанин устала от постоянных измен Саймона и наконец приняла меры, чтобы защитить себя и свою долю в бизнесе. Прошел слушок (подтвержденный Тиной, которая однажды повторила это взволнованным шепотом в баре после работы), что удар был нанесен, когда раскрылось наличие у Саймона отдельной яхты для любовницы — он использовал скоростной катер, чтобы переправляться между яхтами, когда семья была в отпуске. Угрожая развестись с ним и забрать половину его денег, Джанин притворилась слепой и каким-то образом сумела (с помощью целой армии бухгалтеров, которым она щедро платила) убедить Саймона, что есть другой вариант. Никакого развода или потери активов, но он должен был передать бизнес ей. Саймон подсчитал, понял, что эта сделка будет держать его в плену у Джанин, но все равно подписал бумаги. Лучше быть богатым заключенным, чем терпеть унижения таблоидов, копающихся в твоей личной жизни, и отдавать в придачу изрядную сумму денег. Был и плюс — раз Джанин в Монако, то Саймону больше не придется платить налоги. Богатые люди видят налоги так, как некоторые люди видят изменение климата — вопрос социальной справедливости, ради которого стоит выйти на улицы. Очень богатые в основном живут под впечатлением, будто они заработали свои деньги. У них нет времени на дрязги о том, действительно ли кто-то заслуживает такое жадное накопление богатства — как только они его получают, то становятся похожими на Голлума, свирепо защищающего свою прелесть.

Итак, Джанин комфортно жила в Монако, где неделями планировала обеды и жаловалась на прислугу, а Саймон был волен делать все, что хотел, вернувшись в Лондон. Бриони вообще не имела к этому отношения. Она была их дочерью в том смысле, что носила ту же фамилию и служила связующим звеном между родителями, но не было похоже, будто они играют в «Монополию» на Рождество. Да это вообще не было похоже хоть на какую-то семью. Они лишь создавали образ, достойный зависти, но в реальности ничего такого не было.

Может, я ошибалась. Когда делаешь выводы издалека, невозможно по-настоящему узнать людей и их самые сокровенные мысли. С другой стороны, я думала, что знаю Джимми как свои пять пальцев, а он удивил меня. Его предательство сделало его процентов на пять интереснее. Может, Джанин и Саймон действительно любили Бриони, а я могла основываться только на том, что видела. Не то чтобы это имело значение — я не пыталась оправдать себя или надеяться, что Саймону не повредит потеря дочери. Я бы убила его первым, если б хотела избавить от этой боли. Нет, очевидно, последовательность, в которой я убивала его близких, была решающей. Вот почему он был последним. Он должен был испытать все это. Разоблачение его сломает.

* * *

Это был рискованный шаг — нельзя полагаться на такой небрежный подход, — и все же что-то во мне не давало все бросить, не попробовав. Я бы не стала тратить на это время — это была единственная попытка, и нужно было действовать быстро, без особых раздумий. Я ушла в обеденный перерыв купить шесть роскошных косметических средств наличными в разных магазинах: приобрела целый ряд кремов для лица, один с экстрактом персиковых косточек. Вернувшись в офис, заперлась в туалете для инвалидов, разложила их на полу и принялась за работу. В самой дорогой баночке была маска для лица, сделанная из жемчуга (и что только бренды не добавляют в косметический продукт, чтобы сделать его более желанным? Когда-нибудь умный менеджер предложит использовать антиматерию в ночной сыворотке, и богачки Лондона, Москвы и Нью-Йорка раскупят его), и я рискну предположить, что Бриони, если откроет посылку, положит глаз на дорогостоящий продукт. На эту баночку я поставила все. Дерево, которое нужно спрятать в лесу, — отсюда и другие кремы. Все хорошего качества, но она наверняка перепробовала большую часть. И нет ничего более манящего для тщеславной инста-дивы, чем новое средство, обещающее невиданное сияние кожи.

Маска для лица и крем с экстрактом персиковых косточек были изготовлены одной и той же компанией. Это важно для возможного будущего расследования. Остальные продукты представляли собой мешанину брендов. Я перелила четыре капли крема во флакон с маской для лица с помощью пипетки, которую купила в ветеринарной клинике несколько недель назад (для глаза моей бедной собачки; любители животных всегда сходят с ума, когда говорят о болезнях, и мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы объяснить слезы вымышленной собаки медсестре, которая, казалось, находила это состояние очаровательным) и энергично встряхнула бутылку. Открыв ее снова, я понюхала жидкость. Если б она пахла персиком, у меня были бы проблемы. Содержимое пахло как обычный лосьон для лица. Сладкий, но со слегка уловимыми фруктовыми нотками. Однако мне нужно было немного больше уверенности, и я добавила одну каплю пищевой миндальной эссенции — она всегда доминирует, куда ее ни налей. Еще раз встряхнув бутылочку, понюхала содержимое. Успех. Запах пекарни, теплой и успокаивающей, что, учитывая мои намерения, казалось приятно неуместным.

Я тщательно вытерла емкость детской салфеткой и выбросила крем с экстрактом персика в мусорное ведро. Затем все отправилось в простую белую картонную коробку, выстланную папиросной бумагой. Вложенная открытка гласила: «Бриони, мы надеемся, что вам понравится эта продукция — жемчужная маска для лица — это мечта! XX». Я очень хотела написать, что за нее можно УМЕРЕТЬ, но не могла позволить себе такой прямолинейности. Упаковав все, я спрятала коробку в сумку под столом и попыталась забыть о ней, пока тянулся рабочий день.

Обычно я не уходила ровно в 17:30, — люди, которые так делают, самые скучные и раздражающие коллеги, из тех, кто из раза в раз на летучке пытается пропихнуть свои идеи о надлежащем графике пользования общим холодильником, но отказывается принять участие в чем-то действительно значимом. Их редко увольняют, поскольку они тщательно читают требования своего контракта и точно знают, что им может сойти с рук. Такой коллега никогда не бывает привлекательным или харизматичным. Он уходит не для того, чтобы переодеться для крутой вечеринки.

Но ровно в 17:30 я собрала вещи и направилась к выходу, смутно упомянув о приеме у врача на случай, если кто-нибудь поднимет бровь. Никто не поднял. Люди постоянно приходили и уходили на встречи, и для некоторых было не редкостью улизнуть на сеанс отбеливания зубов или подкрашивания бровей. «Это ради взаимодействия с клиентами», — сказал бы мой босс, что означало уколы ботокса в рабочее время.

Мне удалось добраться до почты за пять минут до закрытия. Я отправила посылку без имени получателя, предполагая, что экономка Артемисов распишется за Бриони, и не сообщила никаких сведений об отправителе. Никто и не стал бы искать — такие люди, как Бриони, получают сотню подарочных коробок в неделю. Как только я вышла под тусклый осенний свет, звякнул колокольчик магазина, и дверь захлопнулась. Я восприняла это как знак. Я не стала проверять аккаунты Бриони в социальных сетях в надежде, что она попалась. От меня больше ничего не зависело.

* * *

Весь следующий месяц я была занята на работе. Приближался сезон распродаж, и я организовывала кампании в социальных сетях и следила за тем, чтобы электронные письма со скидками рассылались клиентам по подписке. Я знала из исследований, что девяносто пять процентов из них остались непрочитанными и сразу же улетели в спам. Это было бессмысленное занятие, но нам сказали, что эти данные бесценны. Интонации сообщений, которые мы отправляли, было достаточно, чтобы даже самый ярый покупатель стал циничным антипотребителем. Слово «Расслаблянница» использовали в рассылке, которую я, слава богу, отменила. Когда я не пыталась сохранить английский язык и собственное достоинство в офисе, то искала новые способы убить Бриони.

Как и во всех предыдущих смертях, было важно, чтобы эта произошла, пока Бриони делала что-то привычное для нее. Это придавало правдоподобности сценарию несчастного случая и требовало менее детального плана. Я хотела, чтобы эти убийства были совершены грамотно, но я не безумная фанатка расправ, изучающая самые изощренные способы отправить жертву на тот свет. В грамотном кровопролитии есть определенное искусство. Признаю, я впечатлена тем, на что готовы пойти некоторые люди, но не хочу сама увлекаться экстремальными вариантами, способными привести к тому, что я повисну на зиплайне в центре Лондона, обезглавив кого-то самурайским мечом ради драмы.

После множества неудачных попыток я наткнулась на потенциальную возможность. Был человек — вы его, наверно, знаете, — который стал опорой в индустрии заботы о себе. Рассел Чан заработал миллионы на программе питания под названием «Привыкни и поддерживай». Если вы не слышали об этой чепухе, то могли бы потратить тысячу лет, пытаясь угадать, чем занимается его компания, только по названию, так что я поясню. Его бренд, или «инновация», как он назвал это в своем выступлении на TED (я посмотрела три минуты и решила, что лучше умереть), состоит из двух основных элементов. Первый — позитивные аффирмации, которые вы расклеиваете по всему дому на специальных стикерах пастельного цвета (после регистрации вы получаете текстовый документ). Второй — тренировки по восемьдесят пять минут в день и рецепты соков на каждое утро. Творческий подход, который заключается в создании различных смесей фруктов и овощей триста шестьдесят пять дней в году (на Рождество вы тоже не отдохнете), ошеломляет. И под этим я подразумеваю бесполезное применение диплома диетолога. Аффирмации на стикерах скрывают тот факт, что это план питания. Чтобы скачать приложение ПП, придется отстегнуть 8,99 фунта и по 4 сверху каждый месяц до конца вашей жизни. Люди пытались отписаться, но я не встречала никого, кому бы это удалось. Большинство этого не делают, потому что эти дураки ЛЮБЯТ Рассела Чана. Они настроены скептически, когда начинают терять вес, — будто уменьшение потребляемых калорий доселе было никому не известной научной тайной. Они твердили об уверенности, которую почерпнули из (полагаю) случайно сгенерированных вдохновляющих цитат, расклеенных по дому, — эти стикеры наверняка соревнуются за место с деревянной дощечкой с надписью «Любовь» и позолоченными розовыми кашпо.

Я восхищаюсь Чаном. Он просто чудовище, но он промывает мозги только желающим. Несколько лет назад он свалил из финансовой сферы перед огромным крахом и сразу же вышел на рынок оздоровительных услуг, используя свой мозг банкира, чтобы определить потребности масс во времена финансовой нестабильности. И он заработал миллионы, правильно предположив, что стадо захочет баловать себя небольшими, но приятными штучками, находить душевное спокойствие в банальностях и, самое важное, выглядеть лучше. Вы не получите ипотеку, но вы можете носить яркие легинсы с этой новообретенной уверенностью.

Получается, идеология ПП доступна массам, но она основана на том, чтобы выглядеть не таким, как все. Чан с самого начала знал — схема сработает только в том случае, если красивые люди сделают это за него. Каждый год примерно в мае он приглашает сотню блогеров приехать в его уединенный курорт на Ибице, где он проводит выходные на тренировках, семинарах по изготовлению сока и оптимизму. Ежегодно «Дейли Мэйл» и другие журналы, пишущие сплетни о знаменитостях, затаив дыхание, рыщут по инстаграм-аккаунтам светил современности и делают скриншоты красивых людей, встречающих рассвет у бескрайнего бассейна, обнимающих друг друга в бесформенной массе конечностей бронзового оттенка, восклицающих, как много они узнали о своей душе за эту трехдневную поездку. В последнюю ночь проходит вечеринка, на которой, по словам моей знакомой из сферы красоты, запрещены телефоны, и в фруктовые коктейли подмешивают большое количество алкоголя и наркотиков, отчего у всех просто сносит башню. Я полагаю, эта тусовка — своего рода извинение за все глупые походы, в которые их заставляли ходить два дня до этого.

Угадайте, кто собирался в следующий заезд?

Я узнала о планах Бриони, потому что со своего скучного мамского аккаунта в «Инстаграме» подписалась на всех, кого она фолловит, и следила за новостями. Чан дразнил своих восемь миллионов подписчиков фотографиями выходных на Ибице, используя сомнительный хештег #чистыйгедонизм под снимками ковриков для йоги, аккуратно выровненных на солнечной террасе, и видеоклипами, на которых сотрудники в одежде из белого льна подстригают газоны. Под изображением неоновых воздушных шаров, привязанных к дереву, Бриони опубликовала комментарий. Не могу дождаться, когда присоединюсь к своим братьям по духу.

Я была занята. Сами выходные не подходили, но вечеринка звучала как нечто, с чем я могла бы работать. Я попыталась выяснить, кто был организатором — не такая уж невыполнимая задача, поскольку все отмечают всех в социальных сетях (способ получить скидки за хорошо проделанную работу). Конечно же мероприятие проводилось компанией из Уотфорда под названием «Рай на заказ». Очень по-балеарски. Когда мне было чуть за двадцать, я работала на многих мероприятиях и была уверена, что у меня будет шанс обслужить кучу моделей. На их веб-сайте была анкета, и я заполнила ее, упомянув множество эксклюзивных (и воображаемых) вечеринок. Отметила, что буду работать на Ибице примерно в дни ретрита, и объяснила, что ищу дополнительные смены. Какая-то Саша ответила по электронной почте в течение двадцати четырех часов и пригласила в видеочат, — видимо, убедиться, что я выглядела достаточно привлекательно для работы. Меня это устраивало — фальшивое имя скрывало меня, и я не настолько глупа, чтобы присылать фотографию, которую можно было легко найти.

Я накрасилась для беседы, затемнила брови и нанесла красную помаду — две вещи, изменяющие лицо едва уловимо, но эффективно. Саша позвонила на полтора часа позже, чем предполагалось, так что мне пришлось выскочить из автобуса и забежать в кафе, чтобы ответить на звонок. Она была резкой и решительной, попросила меня отработать несколько смен в Лондоне в течение следующей недели, чтобы убедиться, что я хорошо впишусь в компанию. Весь разговор занял меньше пяти минут, и я была права насчет того, что главной его целью была оценка внешности. Мы договорились, что я появлюсь на мероприятии в «Осколке» в следующий вторник. Детали были расплывчатыми, но это было событие для известного ютубера, который запускал линейку автозагара. Я должна прийти в пять часов вечера в черных брюках, рубашку предоставляли.

— Не смотрите на гостей, если только вы не предлагаете наполнить им бокалы: никто не хочет жуткую официантку, которая пялится на них, — сказала Саша, печатая на клавиатуре, следуя своему собственному совету о зрительном контакте.

Мероприятие прошло гладко. Я сорвалась с работы — ушла раньше, но что поделаешь? Комната была залита персиковым светом, повсюду были расставлены цветочные композиции, подарочные пакеты лежали под столами, заваленными печеньями с глазурью с логотипом бренда. Людей было не так много, но все охотно делали селфи с хозяином, который, казалось, был доволен гостями, занятыми демонстрацией стены из воздушных шаров в прямом эфире. Я налила шампанское и склонила голову, как учила Саша. Не то чтобы я знала хоть одного из этих людей. Предсказание Уорхола[48] о будущем славы было полностью опровергнуто появлением онлайн-знаменитостей. Оно кажется устаревшим, когда видишь этих пустоголовых детишек, отчаянно пытающихся снять вирусное видео каждый божий день.

Обратная связь, очевидно, удовлетворила Сашу, и меня отобрали еще для трех мероприятий в Лондоне. Платили наличными, к счастью, и все заканчивалось в течение пары часов — лондонская молодежь не особо любит эти вечеринки, а предпочитает вернуться домой, налепить на лицо тканевую маску и посмотреть сериал.

Месяц спустя я получила сообщение от Саши. Она писала, что у нее запланировано три мероприятия на Ибице, на которых я могла бы поработать. Она приложила даты, и одна из них пришлась на последнюю ночь оздоровительного тура. Дополнительной информации не было, но я была вполне уверена, что в одну ночь не будет двух вечеринок, организованных компанией «Рай на заказ». Я немедленно ответила, подтвердив свою готовность, забронировала авиабилеты и жилье. Мне не хотелось сильно отклоняться от первоначальной задумки. Бриони любила выпить, и такая вечеринка быстро наберет обороты. А после трехдневной соковой диеты моя сестренка опьянеет от одного коктейля. Несколько капель персикового пюре в бокал, — и она откинет копыта на танцполе за считаные секунды. Ее окружит куча одержимых нутрициологов, но, готова дать руку на отсечение, ни у кого из них не будет надлежащей медицинской подготовки, чтобы оказать помощь. Оставалось подождать шесть недель.

Только даже этого мне не пришлось делать. Потому что Бриони умерла той же ночью.

* * *

Я не знала об этом до следующего вечера. Несмотря на то что нас весь день бомбардируют новостями, удивительно легко этого избежать, если вы забудете зарядить телефон. В ту среду меня не было в офисе. У меня был учебный день, посвященный «расширению прав и возможностей женщин в бизнесе». Мероприятие было обязательным, связанным с устранением недавних обвинений в сексуальных домогательствах против руководителя группы, а не с продвижением женщин в бизнесе. После восьми часов, проведенных на семинарах, где четырнадцать человек сидели в кругу и разыгрывали друг с другом сложные офисные сценарии, я отказалась от кофе с пирожными в конце и быстро направилась к метро. Мой телефон сдох, поэтому я всю дорогу наблюдала за ссорой молодой пары: они выясняли, означает ли их успех в уходе за комнатным растением готовность завести собаку. Она часто закатывала глаза, он отворачивался. Я сочувствовала этой воображаемой собаке. Даже сердце немного сжалось за комнатное растение.

Выйдя из метро, я схватила газету «Ивнинг Стэндарт», свернула ее и спрятала в сумку. Двадцать минут спустя пришла домой и принялась распаковывать еду, которую прихватила в местном магазинчике здорового питания, и включила отопление. Только тогда я взяла газету и села за свой кухонный стол. Основная тема была чем-то скучным о нехватке муниципального жилья, — все знают, что «Стэндарт» печатает этот материал, чтобы остальная часть газеты могла быть заполнена освещением нового магазина мороженого в Кенсингтоне или фитнес-зала с золотыми штангами. Сбоку была маленькая фотография девушки — селфи, сделанное под углом, губы видно на три четверти. Знакомый всплеск адреналина наполнил мое тело. Уровень энергии подскочил, а время остановилось. Все замедлилось, запуталось, реакции притупились. Я инстинктивно знала, на кого смотрю, но туман, окутавший мой мозг, на долю секунды помешал полностью осознать происходящее. «Наследница умерла в 27 лет». Я открыла газету, и там, на третьей странице, была еще одна ее фотография: на ней она намного моложе, стоит между родителями.

Бриони.

Подробности были скудными. Она была найдена без сознания в своей спальне в 19:30 сотрудником (читай: горничной). Вызвали «Скорую помощь», но ее признали мертвой на месте. В статье упоминалась трагическая смерть ее матери всего за несколько месяцев до этого, намекая на самоубийство. Это чепуха. Бриони не покончила бы с собой в приступе горя. Она не опускалась до этих эмоциональных уровней, для нее существовали скука, насмешка и желание. База. Представитель семьи просил о конфиденциальности в это трудное время, и, кроме сведений о Саймоне и шикарном образе жизни Бриони, никакой информации не было.

Я потратила час, проверяя «Инстаграм», новостные сайты и блоги сплетен. Ее последний пост был в 16:00, фотография на ковре, где она смотрела на сидевшую рядом таксу (надеюсь, она ее просто одолжила; #ГДЕФЕНДИ). Подпись гласила: «Когда малыш хочет любви». Никаких полезных заявлений для прессы, которые помогли бы им с трагическим рассказом о богатой девушке. Несколько друзей в «Инстаграме» выразили свое потрясение эмодзи со сложенными в молитве руками и плачущей мордашкой. Часто мелькала аббревиатура RIP — я всегда ненавидела это выражение. Покойся с миром. Неважно, насколько жизнелюбивым или веселым ты был. Просто отдыхай. Общий, бессмысленный комментарий. Но никаких новых деталей, не за что было ухватиться. Где был Саймон? Был ли он дома, когда это случилось, или у него была какая-то новая интрижка? Он обедал в частном баре для членов клуба, заключал деловую сделку? Как он узнал — ему позвонила горничная или полиция? Сейчас он был один, без жены, без дочери — его единственного признанного ребенка, родителей больше нет, брат мертв. Догадывался ли он, что происходит? Он мог. Саймон справился с моим существованием так же, как справлялся со всеми другими неприятными эпизодами в своей привилегированной жизни.

Но я тоже была одна. В каждой смерти, которую организовывала и видела собственными глазами, я чувствовала контроль над ситуацией. Здесь я была такой же, как и все, кто взял в руки газету. Не имела никакого представления и никому не могла рассказать. Впервые за долгое время мне захотелось к маме. Захотелось, чтобы она знала, что я одна осталась в живых, что я делала это для нее, что я никогда не позволю этим людям забыть и отвергнуть ее жизнь. Но я не собиралась быть одной из тех, кто верит, будто их умершие родственники улыбаются с небес, и устраивать вечер «пожалейки», поэтому открыла бутылку вина и набрала себе ванну. Бриони была мертва, подробности могли подождать. Ее кончина значила гораздо больше, чем вычеркивание очередного имени из списка. Почти все пункты выполнены. Оставался еще один. Папочка, дорогой, я иду за тобой.

Глава четырнадцатая

Записав все это, я рассмеялась. Как я зацепила вас в конце. Я закончила рассказ о смерти Бриони в два часа ночи, в полной тишине и темноте. Даже Келли не храпела. Я была на взводе, вспоминая момент, когда поняла, что у меня осталась только одна цель. Я была так близко, и это казалось таким грандиозным. Находясь в этой камере, жалею, что не наслаждалась этими моментами немного больше. Я должна была ходить на танцы после каждого убийства или награждать себя драгоценными украшениями после вычеркнутой из списка жертвы. У меня был список; я упоминала об этом? Я имею в виду реальный список. Написанный карандашом на обороте фотографии меня и моей мамы. Латимеры подарили мне ее на одно Рождество, вскоре после того, как я переехала в их дом. Это не было большим сюрпризом, учитывая, что это была моя фотография. Софи нашла ее в ящике моего стола и поместила в рамочку, чтобы она выглядела аккуратно.

— Ты должна видеть ее каждый день, моя дорогая, — сказала она, когда я открыла подарок. — Твоя мама очень сильно любила тебя.

Я, конечно, знала это, и мне не нужно было, чтобы Софи меня убеждала. Кроме того, не уверена, что Софи вообще разговаривала с моей матерью, кроме кратких организационных моментов касаемо детских игр, которые всегда проходили в доме Латимеров («Для детей намного проще, когда есть много места», — говорила она Мари), поэтому ее постоянные напоминания, что меня так любили, немного раздражали. Джимми закатывал глаза, когда Софи рассказывала, как Мари гордилась бы моими результатами экзаменов или «отличными» пирожными. Хорошо, что был Джимми.

Но рамка была милая, и я повесила ее у своей кровати в доме Латимеров. Когда я переезжала, то вешала ее на видное место. Когда я планировала убийство Кэтлин и Джереми, я сняла ее со стены и держала в руках, глядя в лицо Мари и гадая, что она подумала бы о моих планах. Вероятно, она бы ужаснулась и разозлилась, подавленная, что я решила потратить свою жизнь впустую, пытаясь отомстить за нее. Но ее не было рядом, чтобы все высказать, так что мне не нужно было придавать ее мнению большого значения. И, кроме того, я делала это и для себя тоже. Мари была мертва. На протяжении жизни она никогда не искала возмездия после всех унижений, которые ей пришлось испытать. Но также она никогда не пыталась исправить то, что причинили мне. Мы обе страдали, потому что она была слишком слаба, чтобы требовать справедливости. Я оказалась лишней в семье, которая не была моей, без какой-либо защиты или поддержки. Только с шоком после потери матери и гневом от созерцания того, как мой отец выставляет свою законную семью напоказ по всему городу. Если б я хотела восстановить равновесие, Мари вряд ли смогла бы протестовать.

Прежде чем повесить фотографию на стену, я взяла карандаш и написала имена всех Артемисов, которых, как я полагала, мне придется убить, на обратной стороне снимка. Надпись была светлой, едва заметной, если не всматриваться, но каждый раз, зачеркивая имя, я вжимала карандаш, проводя линию через каждую букву, пока та не будет полностью перечеркнута. Это была маленькая, но важная отметка. Нужно было еще и красивые украшения себе купить.

После того как я закончила писать о Бриони и ее печальной встрече с какой-то персиковой сывороткой, я заснула. Когда прозвучал утренний звонок, проснулась в холодном поту. Я все еще держала свой блокнот, а Келли ходила по камере, отвратительно напевая песню группы One Direction. Оригинал и так был не ахти, но ее исполнение портило все. Засунув блокнот между матрасом и кроватью, пожелала Келли доброго утра. Глупая, неосторожная ошибка — рисковать, чтобы Келли узнала мою историю. Я наблюдала, как она чистила зубы и наносила тональник, который был намного темнее и не подходил ее коже. Когда я только попала сюда, то удивилась, как много женщин старались хорошо выглядеть взаперти, но теперь я понимаю. Тюрьма подчинит себе каждую вашу частичку, если вы не будете осторожны. От прозаических вещей, вроде количества пар носков, до более интимных — ваших ценностей. До заключения мне почти каждую ночь снились яркие и сюрреалистичные сны. Теперь снится только одно: ясное небо, тропинка вдоль реки. Я бегу. Чтобы проанализировать это, не нужен Фрейд. Так что если макияж помогает успокоиться, я понимаю. Но подбери тон получше, Келли, только и всего.

Я была уверена, что она не видела блокнот. Ее поведение было таким же пресно-веселым, как всегда. Она болтала о посетителе, который должен прийти. «Друг, — сказала Келли, аккуратно слой за слоем нанося тушь, — но, может быть, он хочет большего, и я его не виню». Келли взглянула на мое отражение в зеркале, и я увидела отчаянную мольбу задать вопрос об этом «друге». Но у меня не было настроения слушать бредовый монолог о чрезмерном мужском внимании, поэтому я надела свой спортивный костюм, пожелала ей удачи и направилась в библиотеку.

Нужно закончить историю про Каро, ведь именно поэтому я здесь, одетая в спортивный костюм из полиэстера вместо чего-то от «Макс Мара». Вот почему Келли — самый близкий мне человек. Джимми не отвечал на письма, а других друзей у меня и не было. Я и раньше это знала — ведь не тратила свое время на развитие тесных отношений. Я была одержима, теперь понимаю. Сосредоточившись только на своем плане уничтожения семьи Артемис, я даже не позаботилась о том, чтобы подготовиться к жизни после того, как все кончится. Глупо. Я полагалась на Джимми и думала, будто его будет достаточно, а остальное приложится. Другие люди вызывали только отвращение. Жирные, тупые, или смехотворное сочетание того и другого. Я никогда не могла этого вынести и не пыталась. Мое нынешнее затруднительное положение вряд ли избавило меня от этой идеи.

Но Джимми не стал постоянной частью моей жизни, как я предполагала. Через два дня после того, как Джемма Адебайо сказала мне, что я свободна, меня разбудил стук в дверь. Я с трудом открыла ее и была немедленно арестована за убийство Каро Мортон. Меня отвезли в полицейский участок, на этот раз с меньшей заботой о моем комфорте, и предъявили обвинение. Пока я сидела с детективами в течение нескольких часов, все начало проясняться. Джимми сразу же сказал полиции, что, по его мнению, это было убийство, крича, как сильно я ненавидела Каро. Моя ревность, как говорили полицейские, заставила меня яростно столкнуть ее с балкона и надеяться, что это сойдет за несчастный случай. Другая девушка, оставшаяся на вечеринке, дала письменное заявление, в котором говорилось, что я поссорилась с Джимми по поводу его помолвки, а затем попросила Каро выйти покурить на улице. Эта тихоня, которую звали Анжелика, была не такой уж слабачкой, несмотря на внешность, и сыграла важную роль в деле против меня. Кто знал, что девушка с коллекцией ободков для волос на такое способна?

Мне отказали в освобождении под залог после заявлений, что я представляю опасность для общественности. Судья не оценил мою ругань и презрительное выражение лица. Мой назначенный адвокат, еле дотянувший до выпускных экзаменов, даже не читал мои показания до того, как вошел в зал суда, не сделал ничего для моей защиты. Я уволила его, как только вышла из здания и была заключена под стражу.

Именно тогда я впервые ощутила вкус тюрьмы. Поначалу это был шок. Отделение, куда меня отправили, представляло собой мрачный бетонный блок за огромной стеной в Южном Лондоне. Меня раздели и обыскали, забрали вещи и посадили в камеру предварительного заключения. Было очень холодно. Я провела три дня, размышляя о том, осталось ли в моей квартире что-нибудь, способное указать полиции на мои настоящие преступления. Я представила себе каждый уголок своего дома, мысленно обошла квартиру, чтобы попытаться вспомнить, что я могла небрежно оставить на виду. Заснуть не получалось, и мой разум продолжал искажать образы, заставляя меня начинать снова и снова, пока я не заплакала от разочарования. К третьему дню я почувствовала себя спокойнее, занявшись дыхательными упражнениями. Я была уверена, что ничто не укажет на смерть Артемисов. Полиция не искала ничего, что не было связано с Каро, и в любом случае никто не знал о моем участии в других убийствах. По мнению полиции, я спонтанно столкнула соперницу с балкона в порыве ревности. Достаточным доказательством был бы мой личный дневник с гневными исповедями, но, увы, я не из тех людей, которые плакались бумаге. Как нелепо, что я начала вести личный дневник уже после того, как оказалась в недрах системы правосудия.

Я наняла нового адвоката, Викторию Герберт, и молилась, чтобы она была ротвейлером, как обещала. Ротвейлер в шарфе от «Эрмес» и лабутенах. Моя тема. Герберт была настроена оптимистично по поводу моих шансов на освобождение. Не было никаких доказательств судебной экспертизы, одни только свидетельства очевидцев — Анжелики Сондерс и Джимми. Да, он давал показания против меня. Он был единственным человеком, о котором я действительно заботилась, и он сказал суду, что я столкнула его невесту с балкона. За весь процесс Джимми ни разу на меня не посмотрел. В пятницу он появился в «Sun»: на фотографии он шел в суд рука об руку с Анжеликой. Она выглядела гордой в отвратительной твидовой юбке-карандаше и балетках. Джимми удивил меня, но я начала уважать настойчивость Анжелики.

Присяжные совещались шесть часов. Виктория сидела со мной все это время, казавшееся вечностью. Когда нам сказали, что присяжные готовы вынести вердикт, она была в восторге, заверив меня, будто быстрое решение — определенно хороший знак. Несмотря на все ее бахвальство, она была неправа. Виновна. Виновна. Виновна. Это слово эхом разнеслось по залу суда. Люди ахнули, а один мужчина что-то сердито крикнул с галерки. Стоя там, я пыталась вспомнить, как дышать, пока моя рука тянулась к горлу. Джимми положил голову на плечо Софи, Джон гладил сына по руке. Только Аннабель посмотрела на меня, наклонив голову, как будто впервые решила оценить.

И на этом все закончилось. Меня приговорили к шестнадцати годам и неделю спустя отвезли в Лаймхаус. Я упустила возможность подать апелляцию, застыв в шоке и не зная, что делать дальше. Но потом появился Джордж Торп, белый мужчина средних лет, приехавший вытаскивать даму из беды, — это его предназначение. Он подал апелляцию, утверждая, что были показания, которые полиция не запросила.

Я назначила Торпа адвокатом на приемлемых условиях уже из Лаймхауса. Тогда же поняла, что для Виктории Герберт важнее была самореклама, чем работа: гламурная бойцовская собака в суде. Она появилась в журнале «Грация» сразу после статьи обо мне, делала вид, будто отмахивается от похвалы, и злоупотребляла словом «уполномоченный». Торп предложил мне схему «Покупайте сейчас, платите потом», ведь только так я могла позволить себе адвоката с ошеломляющим гонораром. Причина была понятна — он хотел огласки, и я могла обеспечить ее в избытке. Скорее всего, он нацелился на повышение до королевского адвоката и почувствовал, что медийное дело об убийстве поднимет его рейтинги. Торп был настоящим шоуменом. Во время громких процессов СМИ не уставали писать о его убедительности, красноречии и привычке стучать кулаком по столу, самоотверженно защищая клиента. У Торпа был космический показатель успеха, так что я могла быть спокойна по поводу выплат. Что бы ни случилось, у меня будет достаточно денег, чтобы нанять его на постоянную работу, как только я предъявлю права на империю Артемисов. Заслуга Торпа в том, что он раскрыл все возможные недостатки в процессе и использовал прессу, чтобы их подчеркнуть, — они были готовы публиковать все об убийце Мортон. Во время суда они изобразили меня озлобленной и ущербной женщиной, влюбленной в сводного брата (Джимми не был моим братом, но газеты любят инцест), а как только меня приговорили, понадобился новый ракурс. Теперь я была сломленной, а не ожесточенной. Мы выпячивали хрупкость — «У нее действительно никого не было, кроме Джимми», — публиковали фотографии, где я выглядела застенчивой и уязвимой, а не жесткой и высокомерной. Они были от коллег, судя по одежде, в которой я была, — носила из-за дресс-кода. Удивительно, как просто сделать вывод о личности человека по фотографии. Старая школьная подруга Торпа работала в PR, и именно она распространила информацию о проблемах Каро с психическим здоровьем, пищевом расстройстве и любви к вечеринкам (читайте: наркотикам). Не лучшая тактика, но мы тут не об этике в СМИ рассуждаем. Я бы запустила сотню грязных историй о Каро, если б это помогло делу. Хотя даже если б не помогло, я бы почитала их с удовольствием.

Я гнию в Лаймхаусе уже четырнадцать месяцев и почти половину этого времени жду апелляции. Когда я только наняла Джорджа Торпа, то звонила ему каждый день и писала длинные письма, призывая снова осмотреть балкон или заставить терапевта Каро дать показания о ее психическом состоянии. Я отчаянно хотела выйти через несколько дней, а не недель, и приходила в ярость каждый раз, когда Торп говорил мне набраться терпения. Когда стало ясно, что я пробуду здесь какое-то время, я впала в депрессию. А я не из тех, кто впадает в депрессию. Иногда я чувствую нарастающее жжение в горле и потребность убежать, но я никогда не понимала людей, которым так грустно, что они замыкаются в себе. Возможно, тюрьма делает всех более чуткими, или это просто естественно впадать в депрессию в месте с люминесцентными лампами и общими душевыми. Я начала больше спать, и на какое-то время мне показалось, будто мой мозг плавает в патоке. Медленнее мыслила, перестала тренироваться, и в один особенно тяжелый день посмотрела все серии «Эммердейла» под нескончаемые комментарии Келли, и даже не захотела ударить ее головой о стену.

Через восемь месяцев я проснулась и сделала пятьсот отжиманий. Я была сыта по горло унынием и боялась, что буду томиться в нем вечно, если не заставлю себя выбраться. Поэтому начала соблюдать строгий режим, вставая каждый день в одно и то же время, нагружая свое тело упражнениями в камере и прогулками по двору. Я часами сидела в библиотеке, читая все, что могло отвлечь от этого места, и снова приставала к своему адвокату, но на этот раз с большей сосредоточенностью.

Скоро будет вынесено решение по апелляции, так что я пишу, чтобы об этом не думать. Я уверена, что выйду отсюда. Я даже написала речь, чтобы зачитать ее на ступенях суда. Думаю, тон правильный — оскорбленный, но великодушный. Я накрашусь так, чтобы выглядеть привлекательно, но не слишком ярко, чтобы никто не подумал, как хорошо мне было на протяжении четырнадцати месяцев. Вы должны видеть темные круги у меня под глазами и понимать, что тюрьма меня почти сломала (но не совсем!). Глядя прямо в камеры, скажу, что несмотря на травмирующее заключение, главная жертва — это Каро. Я потеряла почти два года из-за этой несправедливости, но Каро в ту ночь лишилась жизни, и мы никогда не должны забывать об этом. Возможно, грамотно закончу объявлением о создании системы наставничества для женщин-заключенных с пищевыми расстройствами. Конечно, от имени Каро. И я буду надеяться, что смогу помочь хотя бы одной беззащитной женщине. Ей бы чертовски не понравилось, если б ее назвали беззащитной.

К слову, не думаю, что моя уверенность в освобождении неуместна. Хитрая Анжелика помогла полиции решить, будто это было убийство, но на деле никто ничего не проверял. Не могу сказать, что я ангельски чиста, только вот в данном случае я стала жертвой огромной судебной ошибки. Какое интересное стечение обстоятельств. Джордж Торп сразу увидел, как плохо было рассмотрено дело, и выявил недостатки практически в каждой части процесса. Всего этого могло быть достаточно, чтобы апелляция была удовлетворена, вот только все происходило далеко не с космической скоростью. Всего пару недель назад наметились сдвиги, и их достаточно для снятия обвинений. Торп пришел на плановый визит, и я не ожидала никаких важных новостей. Но, увидев его, поняла — произошло что-то важное. Его шея покраснела, краска поднималась к лицу, когда он, в длинном шерстяном пальто, целеустремленно шагал ко мне в комнате для свиданий, нетерпеливо протискиваясь мимо других людей. С ним были результаты двух месяцев неустанной работы его команды.

— В ночь, когда мисс Мортон сорвалась, полиция провела расследование во всех остальных квартирах в особняке, — он вытащил список всей недвижимости в здании. — На каждом этаже по пять квартир, расположенных почти что пятиугольником, но только окна трех выходят в сад. Квартира мисс Мортон была видна именно им. Ее соседи справа — пара лет шестидесяти пяти, которая живет в этом квартале уже тридцать лет, задолго до появления в Клэпхеме богачей, и они были дома в ночь инцидента, — Торп никогда не употреблял слово «смерть», если можно было найти более вежливую замену.

— Они уже привыкли к вечеринкам мисс Мортон и проявили поразительное равнодушие по поводу ее трагической кончины. Они ясно дали понять, что ничего не видели и не слышали, потому что легли спать в 22:00, вооружившись берушами, — Торп приподнял брови, но я хорошо понимала, как пожилую пару раздражало такое соседство. — Полиция попыталась навести справки в другой квартире, слева, номер 22, но ни в то утро, ни позже в тот день ответа не последовало. Они провели дальнейшее расследование, но управляющая компания здания сказала, что владельцы жили за границей, так что полиция не стала разбираться. — Он ткнул своей золотой авторучкой в лежащую перед ним бумагу. — Это была огромная оплошность, но, к сожалению, типичная для наших госслужащих. Мы не рассматривали это ранее, потому что рапорты сообщали о подтверждении связи с владельцами и их нахождения за пределами страны. У нас не было причин сомневаться в том, что ваш предыдущий адвокат тщательно все проверил, но умный парень в моем офисе просмотрел отчеты и обнаружил, что она не изучала соседей.

Я подумала о головокружительно высоких каблуках Виктории Герберт и понадеялась, что она упадет в них с эскалатора. Возможно, с моей помощью. Торп вопросительно посмотрел на меня, и я включилась в разговор.

— Вот тут-то и стало интересно. Этот парень, как я уже сказал, один из моей команды, немного покопался и выяснил, что квартира зарегистрирована на компанию, базирующуюся на Каймановых островах. Вы знаете, что такое офшорная компания, Грейс?

Я закатила глаза и с милой улыбкой заверила, что знаю. Какой же он снисходительный.

— Согласно действующему законодательству Великобритании, иностранные компании могут покупать здесь недвижимость, не идентифицируя себя. Это, конечно, возмутительная система, которая допускает всевозможные сомнительные сделки — в основном отмывание денег. Правительство планирует заставить этих анонимных владельцев раскрыть себя, но это сложно и, вероятно, займет некоторое время.

Я оборвала его:

— Я слышала достаточно о земельном законодательстве. Что ваш человек нарыл?

Торп выглядел пристыженным, но, возможно, это было обычное выражение лица снобов, трудно сказать наверняка.

— Как я уже сказал, это была тяжелая работа. Паутина. Дэвид, так зовут моего помощника, потратил два месяца, пытаясь связаться с компанией, но по номеру телефона на Каймановых островах не отвечают. Часто у этих компаний даже нет настоящего офиса, они просто снимают комнату и используют адрес. В конце концов он нанял следователя, который занимается подобными вещами, чтобы выяснить, кому принадлежит компания и где они находятся.

Мое терпение понемногу истощалось, а время встречи пролетало незаметно.

— При всем уважении, Джордж, я наняла вас, чтобы разобраться со всем этим, и, похоже, вы прекрасно справляетесь, но иногда не нужно объяснять, из чего делают сосиски. У меня тут еще спа-процедуры в планах, понимаете?

— Верно, да, прошу прощения. Хорошо. Хорошо. Дэвид, после столкновений с ошибками в документах и переводом стрелок, нашел хозяев квартиры. Они живут в Москве и неохотно отвечают на электронные письма. Поэтому он отправился туда на прошлой неделе и связался с ними в четверг. Он объяснил ваше тяжелое положение и спросил, могут ли они как-нибудь помочь — вдруг домработница была в квартире или работала камера видеонаблюдения. Конечно, это был рискованный шаг, но попробовать стоило. И знаете что? — Торп выглядел веселым, как школьник. — Они сказали Дэвиду, что у них куча камер! Они устанавливают их во всех объектах недвижимости. Дэвид с трудом сохранял видимость профессионального хладнокровия, когда они упомянули скрытую камеру на балконе. Он поинтересовался, сохранили ли они записи. «Само собой», — ответили русские. Конечно, они хранили все в базе данных. Это было лучше всего, хотя они не уточнили почему, — он остановился, чтобы перевести дыхание, а я задержала свое. — У Дэвида есть копия, Грейс. Он все посмотрел, и записи будут в офисе после экспертной проверки. В кадр попал не весь балкон, но этого достаточно — вы были далеко от Каро в ее последние минуты.

Я чуть не упала на пол от облегчения. Ощущение солнечного света окутало мое тело, и я схватила Торпа за руку, не думая о том, что делаю.

— Благодарю вас. Спасибо. Не знаю, что я могу сказать, но спасибо вам. И Дэвиду. И русским. Спасибо, — он выглядел довольным, румянец снова залил его лицо.

— Что ж, мы сделали свою работу, и это все отличные новости. К сожалению, не могу вытащить вас сегодня, но придется потерпеть всего несколько недель. Не может быть никаких сомнений в том, что эти кадры полностью вас оправдают, — прозвенел звонок, Торп посмотрел на часы и собрал свои бумаги. — Я свяжусь с вами, как только появятся новости. А пока держитесь. И храните все это в секрете до официального объявления.

Я еще раз поблагодарила его и пожала ему руку. Когда Джордж Торп повернулся, чтобы уйти, он оглянулся на меня и спросил с некоторым смущением:

— Здесь действительно есть спа?

* * *

Ну вот и сказочке конец. Я вернулась в камеру, сжимая кулаки от волнения, едва способная сосредоточиться на том, куда шла или что делала. Келли сидела на нижней койке, выщипывала ниткой брови, напевая песни Бейонсе так, что даже сама певица их никогда бы не узнала.

— Ты бледная, как привидение, подруга, — она оглядела меня. — Плохие новости от адвоката?

Я рассказала ей, что разузнал Торп. Слишком тяжело было молчать, моя привычная маска слетела. Глупо что-то говорить Келли, но как это могло навредить? Она искренне радовалась, схватила меня за руку и предложила свести меня со своей подругой в Энджеле, которая сдавала комнаты без всяких рекомендаций. Мне удалось сохранить свою квартиру, пока я торчала в этом месте, — это была та еще морока, но для меня было важно знать, что на воле что-то ждет. И пусть это место недолго будет моим домом. Как только я получу деньги, найду вариант получше. А если нет, то ни за что не стала бы снимать квартиру у сомнительной подружки Келли. Я пока не настолько отчаялась. Она достала свой тайный телефон и начала печатать, — видимо, хотела предупредить друга-домовладельца из трущоб о новом арендаторе, но я успела ее остановить. Я надеялась, что это не означало ее стремление поддерживать отношения на воле. Келли была пиявкой, от которой в тюрьме избавиться невозможно, а если у нее появится свобода передвижения и мобильный телефон, я окажусь полностью в ее власти. Видения того, как она появляется в моем доме с масками для лица и дешевой бутылкой вина, зловеще вырисовывались в сознании. Не совсем та новая жизнь, которую я себе представляла.

О, мне нужно отмотать назад. Время в тюрьме — странная штука. Оно тянется медленно, и сначала я думала, что сойду с ума, но апелляция стала набирать обороты, и я буквально неслась навстречу новой жизни, в которой нет места таким неприятным, но необходимым вещам, как убийство.

В тот момент, когда мое обвинение было снято, Джимми вышел на связь. Ну, на самом деле, прокуратура связалась с ним за неделю до окончательного решения, чтобы сообщить о новых доказательствах. Он написал Торпу письмо, которое тот должен был передать мне немедленно. Не буду пересказывать содержание всех трех полных страниц. Джимми далеко не прирожденный писатель. Его нескончаемые и, думаю, умышленные грамматические ошибки всегда мешали читать его имейлы и публикации. Видимо, «Гардиан» относится к этому спокойнее других газет. Поток опечаток усеял письмо, которое могло бы быть трогательным. Как бы то ни было, я вздрагивала от каждой строчки. Скажу лишь — он был полон раскаяния. Джим подвел меня самым низким образом, что было правдой, и он почти не спал с тех пор, как меня осудили, что, я знала, было чушью собачьей. У этого человека есть особый дар сладко спать в самые трудные времена, но я оценила эту сентиментальность. После бесконечных извинений он написал, что вернулся к Латимерам и взял двухмесячный отпуск, чтобы оплакать утрату Каро. Не было никакого упоминания об Анжелике, которую, думаю, бросили, когда стало очевидно, что она была хитрой змеей, пытающейся залезть к нему в штаны. Наверняка ей это удалось, прежде чем с нее сорвали маску. Как говорится, скорбь вытворяет с людьми и не такие чудеса. Джим направил свою печаль в другое русло. Курс обивки мебели, как бы неправдоподобно это ни звучало. Подозреваю, на Рождество мы все получим слегка скрипучие кресла. Получается, смерть Каро не была напрасной. И даже без бесплатной мебели. Больше никакой Каро. Это само по себе было благословением.

Джим закончил письмо шаблонным предложением, что он не надеется на прощение (зачем люди такое пишут, если все, чего они ожидают в ответ, — это прощение?), но он провел бы остаток своей жизни, пытаясь загладить свою вину передо мной, и встретил бы меня в тюрьме в день моего освобождения. «Люблю тебя, Грей, я скоро помогу тебе снова уснуть», — закончил он. Интересно, пойдет ли с ним Софи? Ей точно захочется присвоить мою историю ради денег, как она делала раньше. Возможно, мы все пойдем в пекарню на праздничный завтрак. Джимми по традиции забудет свой бумажник, и Софи заплатит за нас, раздраженно качая головой и говоря терпеливой владелице кафе, что ее дети «те еще спиногрызы». Я слишком долго пробыла в тюрьме, — от одной мысли об этом мне стало теплее. Это подобие семьи, но большего у меня не было.

После этого письма мы вернулись к привычным отношениям со странной легкостью. Я позвонила ему через два дня после того, как прочитала письмо, — заставила поволноваться. С тех пор мы разговаривали при каждой возможности. Я была великодушна. Его пожирало чувство вины, и он придумал план, как переселить меня в свою квартиру и вернуть к жизни, как будто я несколько месяцев провела в лепрозории, а не в тюрьме из-за его обвинений в убийстве его кошмарной невесты. Я решительно отказалась. Мне хотелось вернуться к себе и спланировать следующий шаг, и то, что Джимми будет бегать с чашечкой чая, только помешает. Мы успеем пожить вместе, когда появится большой дом, в котором можно будет проводить время вдали друг от друга.

Торп отвечал на звонки от СМИ, особенно из газет, которые перевернули дело с ног на голову с такой скоростью, что репортеры потянули мышцы. Повествование об «убийце Мортон» вот-вот должно было смениться чем-то столь же ужасным, по крайней мере в моем представлении. Я лениво размышляла о своем новом прозвище. Если б у меня был доступ в букмекерскую контору, я бы поставила на то, что «Полная изящества»[49] промелькнет хотя бы раз рядом с фотографией, где я зачитываю речь. Сдержанная, терпеливая, достойная. Схема была слишком простой. Конечно, я бы не побежала раздавать интервью направо и налево — я не какой-то отчаявшийся новичок, который не понимает, как все это работает, и берет первый попавшийся гонорар. Рассказ будет только моим. Кроме того, пресса подождет, пока я не покажу себя не только невинной жертвой, но и скорбящей дочерью. Благодаря этому мое имя будет на слуху десятки лет.

Как только все немного утрясется, я возьму инициативу в свои руки и сделаю предложение Торпу относительно моего отца и его имущества. Конечно, не буду выражаться так прямолинейно. Просто скажу, что этот опыт заставил меня пересмотреть ценности в жизни и ответить на вопрос, зачем я хочу изучить связь с этой стороной семьи. Слишком поздно узнавать своего отца, скажу, промокая глаза салфеткой, но я хочу знать, от кого произошла. В этой семье больше никого не осталось, кроме Лары. А Лара даже не кровная родственница. Она чужая жена, и я милостиво сохранила ей жизнь. С того момента, как я решила ее не убивать, знала, что она станет моим ключиком. Я найду к ней такой очаровательный и изящный (ха!) подход, что она будет на моей стороне. Две женщины, обиженные мужчинами Артемис, пытаются от них отгородиться. Женщины, поддерживающие женщин, — вот что нравится миру. Возможно, мы даже станем подругами, хотя связь, возникшая исключительно из-за страданий от Артемисов, кажется нездоровой базой для близости. Но опять же, отношения, основанные на общей ненависти, могут быть сильнее тех, которые строятся на любви к керамике или авангардной опере. У нас были бы прочные узы. Мне важны деньги, но главной целью всегда было уничтожение семьи. Только не рассчитывайте, что я соглашусь остаться ни с чем. Если Лара не будет сотрудничать, придется что-то решать: ее пощадили, но это всегда можно исправить.

Теперь вы в курсе событий. Я провела еще восемь дней в Лаймхаусе, и мне осталось вытерпеть последний. Сегодня скучающая охранница, которую я раньше не видела (большая текучка кадров — кто в здравом уме захочет проводить по двенадцать часов в сутки с кучей разгневанных женщин за мизерную зарплату, когда можно работать в «Старбаксе», также иметь дело с разгневанными женщинами, но получать бесплатный латте?), сказала мне, что мое освобождение состоится завтра ровно в 15:00. Поскольку она не заботилась о моей личной жизни, то сказала это в присутствии Келли, которая настояла на своего рода вечеринке в игровой комнате. В рамках подготовки она заставила меня пойти в камеру ее подруги Дионн, чтобы сделать макияж. Я сильно протестовала, но не отвертелась.

Я в своей камере, не в силах заснуть. Смутно помню это волнение из детства, когда Мари, с подарком в руках, кралась по комнате в канун Рождества. Как и все дети, я старалась не засыпать, ожидая прихода Санты. Но, в отличие от большинства, рано раскусила обман. Меня это не очень беспокоило. Я все еще получала подарки, несмотря на все проказы. Завтра я проведу утро, готовясь — сохраняя спокойствие и энергию. Но сегодня вечером в голове полный бардак, мысли разбегаются, адреналин бурлит. Как я и думала, мое преображение у подружки Келли стало опытом, который повторять не хочется. После напряженных двадцати минут я вышла из камеры Дионн с лицом, отдаленно напоминающим надувную секс-куклу, и волосами, зачесанными назад. Единственное оправдание всему этому — мой экстаз от свободы и убежденность, что фотографий не будет. Я старалась не заводить тут друзей, но на вечеринку пришло много женщин, которых привлекли торт, напитки и возможность отвлечься. Как оказалось, торта не было, но вечеринка все равно тянулась сорок пять минут, — Келли сказала всем, как сильно она будет скучать, а я старалась помалкивать. Не думаю, что до нее дошло — у Келли сообразительности, как у подкладки фальшивой сумки «Биркин». Я вернулась в камеру в половине девятого и притворилась спящей. Все это я пишу под одеялом. Даже если до моего отъезда осталось всего несколько часов, не могу рисковать, поощряя Келли предпринять последнюю попытку. Завтра утром я соберу свои скудные пожитки и буду готова вернуться в мир. Мир, который станет совсем другим.

Глава пятнадцатая

Прошлой ночью мне снилась мама. Не очень приятный сон — мне не часто снятся другие. Жутких кошмаров у меня тоже никогда не бывает, обычно я просто переношусь в трудные или печальные моменты своей жизни и проживаю их заново, пока не проснусь. Видимо, воображения не хватает, но я уважаю свой практичный ум за то, что он не отвлекает меня ночными приключениями. Не буду утомлять вас воспоминаниями, которые всплыли в моем сознании, но я проснулась, скучая по Мари сильнее прежнего и чувствуя себя еще дальше от нее. Каждый план и каждое убийство заставляли меня ощущать связь с ней, как будто она была рядом со мной, придавая мне сил. Но ее здесь нет. Не то чтобы я винила ее. Это не место для томящихся душ. Призрак бросил бы один взгляд на Лаймхаус и немедленно трансгрессировал бы сквозь стену. Если Мари застряла между этим миром и другим, надеюсь, она выбрала люксовые бутики, где переставляет манекены.

Кстати, я не верю во всю эту чушь. В этих коридорах нет призраков, и моя мать не шептала на ветру, пока я мстила за нее. Но память о ней была свежа, пока моя ярость разгоралась, и теперь, когда все кончено, я ловлю себя на том, что думаю о ней меньше. Ее лицо становится размытым и исчезает. Возможно, психотерапевт назвал бы это завершением. Думаю, убивать людей и выходить сухим из воды — и есть своего рода завершение. Только профессионал его вряд ли порекомендует.

Я должна объяснить, как умер Саймон. Знаю, финальная смерть — вишенка на торте в любом романе, самая грандиозная. Отчасти поэтому я откладывала ее на потом. Потому что это не роман. Я не устраивала все так, чтобы его смерть была шокирующей. Не сталкивала его с воздушного шара и не сбрасывала с моста Ватерлоо на закате. Возможно, следовало бы попробовать, просто для дополнительного драматизма, но у меня никогда не было склонностей к ненужным трюкам.

Как только последний важный член семьи Саймона отправился в мир иной, потребность в срочности отпала. Подобно марафонцу, который знает, что осталось пройти всего милю, я решила немного насладиться дорогой. Нужно было выяснить, как дела у Саймона. Учитывая обстоятельства, похороны Бриони казались лучшим местом для наблюдения. Попытка попасть на них была рискованной. Несколько дней я мучилась, а потом поняла, что плачущих женщин моего возраста там будет достаточно, и я впишусь. Именно там можно было бы увидеть истинное горе Саймона. Необходимо выглядеть соответствующе. За день до похорон я перерыла весь офисный шкаф, в котором хранилась одежда и аксессуары, готовые к выдаче важным клиентам для проведения мероприятий. Множество вещей в этом грязном помещении были сногсшибательными — дизайнерские туфли, сваленные в одну кучу, сумки, которые стоили больше двух тысяч, одиноко лежали на полу. Над ними на вешалке висели платья с блестками и разноцветные комбинезоны, а рядом висела табличка с надписью «Чем выше каблук, тем ближе к Богу». Если б глаза могли кровоточить, такие таблички стали этому бы главной причиной.

К выбору наряда для такого мероприятия я была готова. Я потратила свою молодость на то, чтобы научиться вписываться в любую ситуацию. На работе нужна скучная, но не старомодная одежда — для большинства из масс-маркета, где можно купить обычные джинсы, оверсайз кардиганы и массивные ботинки. Но в толпе сверхбогатых придурков из «Инстаграма» «вписаться» означало другое. Эти девушки не просто тратили немыслимые суммы на шмотки, любой богач так может. Прогуляйтесь по Бонд-стрит и посмейтесь над идиотами, которые думают, будто лоферы от «Гуччи» с подкладкой из овечьей шерсти и пуховики с меховой отделкой — воплощение стиля. Тогда вы поймете, что я имею в виду. Нет, у этих женщин были бегающие глазки, они точно знали, что на них надето, и горе вам, если вы ошиблись. Недостаточно просто носить сумку «Прада», — это должна быть эксклюзивная модель, которой еще нет в магазинах. Конечно, мне было плевать на их мнение, но я не хотела ловить на себе косые взгляды или провоцировать возражения по поводу своего присутствия. Поэтому стащила совершенно новый брючный костюм из бордового шелка, сшитый перспективным итальянским дизайнером, которого, как я знала, поддерживает «Вог», и дополнила образ клатчем от «Селин» из змеиной кожи, отсутствие которой, если заметят, наверняка приведет к моему увольнению. Что касается обуви, я выбрала пару желтых кожаных туфель и провела остаток дня, горячо надеясь, что на похоронах Бриони не будет торжественного черного дресс-кода.

Погребение было частным мероприятием, и я даже не позволила себе туда вторгнуться и развлечься. Но поминальная служба была открытой для всех и освещалась в «Ивнинг Стэндарт», как будто это открытие нового бара. Ничто не сравнится с мрачным событием, посвященным кончине молодой девушки из-за пары капель персикового пюре. Разве что показушное рыдание на камеру для подписчиков. Прием проводился в огромной старой церкви недалеко от Мэрилебон-роуд, но в ней не было ничего святого. Несколько лет назад ее превратили в частный клуб, который можно снять за несколько десятков тысяч фунтов, и это место видело все: от свадьбы мелких знаменитостей до двадцать первого дня рождения дочери украинского олигарха, который приостановили, когда организаторы разрешили девушке скакать на лошади, выкрашенной в бледно-розовый. Даже наши друзья-лошади не могут избежать одержимости этим цветом.

Я вошла в церковь, окруженная толпой людей, их темные очки отражали другие темные очки, бриллианты сверкали и пускали солнечных зайчиков на каменный пол. Служба была бесконечной. Девяносто минут чтения, песен и даже слайд-шоу самых важных моментов из жизни Бриони — если куча гребаных селфи может считаться воспоминаниями. Настоящей низостью было, когда тощая девушка в прозрачном платье-сорочке, демонстрирующем ее неоновое нижнее белье, подошла к кафедре и начала читать отрывок из любимой книги Бриони — «Секрет». Дрожащий голос Фрай чуть не свел меня с ума, не помогло и следующее чтение стихотворения «Я несу твое сердце (я несу его в сердце своем)» Каммингса — святого покровителя девушек, которые хотят казаться глубокомысленными, но не знают других поэтов. К счастью, после этого все закончилось довольно быстро. Евангельский хор прекрасно пел Stand By Me, когда плакальщики обнимали друг друга. Я заметила, что на самом деле слез было не так уж много. Тщательно подобранные выражения печали, но лица совсем сухие.

В основном я искала Саймона. Ведущий (явно неподходящее слово для такого торжественного случая, но мужчина был одет в костюм с золотой тесьмой и выглядел как игрок в бинго) объявил в начале церемонии, что если кому-то тяжело находиться здесь, они спокойно могут выйти в сад подышать свежим воздухом. В результате на протяжении всего мероприятия к двери направлялся поток людей, которые возвращались только для того, чтобы оставить шлейф табачного дыма в проходе. Постоянное движение вперед и назад означало, что Саймона было видно только половину времени. Я хорошо разглядела его во время исполнения песни Адель, когда он немного агрессивно схватил за шею сидящего рядом парня. Это клише, но горе вредно для кожи. Он будто постарел лет на десять. На Саймона я могла смотреть только отчужденно, по-человечески нас ничего не связывало, но это почти заставило меня ему сочувствовать. С другой стороны, видеть, как он разваливается на части из-за потери любимого человека, было тонизирующе — вскипала ярость. Мужчины часто говорят, что они за феминизм, если у них есть дочь и их заставляют смотреть на женщин как на равных им людей. Саймон мог испытывать печаль и уязвимость только тогда, когда у него забирали близких. Моя мать умерла, и он знал, что я осталась одна в этом мире. Но по мне он не плакал. Саймон мог позволить себе такую роскошь, как выбор окружения. Что ж, теперь не может.

Неделю спустя я сидела дома и читала газеты, ковыряя круассан. Только один в неделю — глупое правило, которое я ввела для проверки силы воли. Я открыла субботнюю газету, чтобы найти статью о Саймоне, в которой говорилось о тревогах друзей по поводу его психического здоровья. Ах, психическое здоровье. Отмазка на случай гнусного поведения. Имена друзей, конечно, не назывались, но цитаты были показательными. Саймон был «параноиком и затворником, бормотал о врагах, которые хотели его заполучить». Не ошибся, но понятно, почему друзья беспокоились. Очевидно, он продолжал твердить людям, что его дочь была убита, несмотря на заверения полиции о несчастном случае. Как, должно быть, ужасно в глубине души осознавать, что тех, кто тебя окружает, убивают одного за другим, и ты можешь быть следующим. Саймона никто не слушал — настоящий кошмар для могущественного белого мужчины. Я и не представляла, как буду наслаждаться опасениями Саймона за собственную безопасность. Все это время я концентрировалась только на печали, с которой он столкнется, когда убью его близких. Паранойя была бонусом. Интересно, из-за его врожденного эгоизма этот страх был сильнее любого горя? Изучая его дальше, я решила, что так и было. Такой человек, как мой отец, почувствовал бы потерю родных, но был бы абсолютно потрясен мыслью, что ему самому могла угрожать опасность. Жена и дочь заменяемы — вряд ли он стал бы первым пятидесятилетним мужчиной с новой семьей, но его чувство безопасности впервые подвергалось испытанию. Я так обрадовалась, что съела второй круассан.

* * *

Я тогда думала, что это был великолепный период в моей жизни. Теперь оглядываюсь и вижу, как ужасно обстояли дела. Я вычеркнула шесть имен из своего маленького списка. Шестеро убиты, остался один. Давление спало, и я начала возвращаться к жизни. Стала больше бегать, нашла время, чтобы прочитать пару книг, которые складировала на прикроватной тумбочке, и даже сходила на несколько свиданий. Ничего особенного на любовном фронте не было — кому захочется встречаться с мужчиной, у которого в гостиной висят старые плакаты «Плейбой»? Люди думают, будто, купив вещь и назвав ее винтажной, они становятся на голову выше. Но древний «Плейбоя» — это тот же журнал для дрочки, только выцветший. А мужчины, предпочитающие грязный мартини, — не те плейбои, которых я хотела бы к себе подпустить.

Во всяком случае, свиданки не были изюминкой того периода. Замечательной вещью было ощущение разрядки. Я упрямая. Хорошо признавать свои недостатки. И это упрямство означало, что план, задуманный в детстве, должен быть осуществлен во взрослой жизни в ущерб всему остальному. Если б я не решила, что месть — мой путь, жизнь была бы невообразимо другой. Главным образом потому, что представлять ее стало больно. Чувствую себя немного слабой от этого, но тем не менее это правда. В результате я никогда об этом особо не задумывалась. Никогда не размышляла о возможной карьере. Когда-то я хотела стать журналисткой, и в конечном итоге это привело бы к обману и пьянству — ничего нового. Не мечтала я и о совместной жизни с Джимми, если б я не держала его на расстоянии вытянутой руки, пока проходила свой квест. Я не анализировала, насколько никчемной сделала свою жизнь, как наполнила ее гневом, направленным на людей, которые вообще не думали обо мне.

Несмотря на это, гнев просто пылал. Каждый раз он рвался наружу, когда я проходила мимо огромного закрытого дома Саймона (часто делала это в подростковом возрасте, — всего пятнадцать минут, и вы в другом мире вдали от анклава Латимеров), когда видела оповещение Гугл, что Бриони была в колонке позора «Дейли Мэйл», когда Джанин устраивала благотворительный вечер, и это освещалось на одной из страниц. Каждый раз, когда они появлялись в моем мире, я чувствовала новую вспышку, — будто разжималась пружина.

Но во время этого перерыва я ощутила, что гнев угасает. Не полностью, как вы могли подумать, — я не собиралась внезапно бросить все и отступить. Но Каро тогда ступила на сцену, и мне пришлось разбираться с этой злобной палкой в колесах. Мое безразличие заставило меня заметить, что я трачу гораздо меньше времени на размышления о клане Артемис (хотя никакого клана уже не было) и больше времени на мысли о мире и том, что я могла бы в нем сделать.

Смутный план, который я вынашивала, выглядел примерно так:

Убить мою семью

Претендовать на указанное семейное состояние (это было довольно расплывчато в моем сознании, я не хотела всю прогнившую империю, — всего несколько миллионов фунтов, чтобы жить так, как я хотела)

Сойтись с Джимми (очевидно, этот пункт почти зашел в тупик благодаря Каро, но ее любезная кончина и мое неправомерное осуждение означали, что я снова в игре)

Купить дом, путешествовать, найти друзей, завести собаку

Сделать так, что все вышеперечисленное сойдет мне с рук

Это был план ребенка, оторванный от реальности и нелепый, без конкретики или подстраховки. Деньги были дополнением, которое, как я все больше верила, было в пределах досягаемости. Но план, сформированный тогда, когда я не понимала масштабы гипотетического богатства, был полностью посвящен мести. Я держала это в себе даже в те моменты, когда признавала, что это губительная одержимость. Но каким-то образом я точно следовала ему: бабушка с дедушкой — легкотня. Эндрю — болезненно, но безупречно. Ли — пф-ф-ф. Джанин и Бриони — триумф. И теперь я была заранее уверена, что смогу довести план до конца. Это чувство, после многих лет адреналина, было опьяняющим. Поэтому вместо того, чтобы на самом деле взяться за дело и закончить, я часами сидела на сайтах агентов по недвижимости, разглядывая дома. Сент-Джонс-Вуд был слишком безвкусным, уставленный красивыми домиками со скользкими людишками, считавшими хромированные перила верхом элегантности. Примроуз-Хилл был точно таким же, только жители покупали дорогие старинные безделушки и думали, будто они лучше хрома. Кенсингтон — вообще кошмарное место, и я бы никогда не подумала о том, чтобы жить в Клэпхеме, Далвиче или где-нибудь еще, где количество колясок превышает количество взрослых. Мне потребовалось три дня, чтобы выбрать Блумсбери в качестве воображаемого дома, и еще два, чтобы научиться делать обрезки линолеума, прежде чем я поняла, какой чертовски жалкой я стала.

Я попала в опасную зону самодовольства и барахталась в ней, потягиваясь и шевеля пальцами ног. Отчитав себя, удалила приложения для знакомств, убрала книги, лаки для ногтей и все остальное, что могло бы отвлечь, и прибралась в квартире, пока в ней не наступил идеальный порядок. Затем повесила лист бумаги формата А3 на стену спальни и снова взялась за дело.

Час спустя я записала десять идей, и все они были нелепыми. Эта часть плана внезапно показалась мне самой мучительной, хотя я всегда думала, что она станет лучшей. Убить маловажных членов семьи из списка, чтобы добраться до Саймона. Быстро разделаться с закусками и перейти к основному блюду. Но вместо этого я чувствовала, что просто ползу. Поэтому я надела свой спортивный костюм и отправилась в Хэмпстед, выбрав маршрут, который знала как свои пять пальцев. Я оказалась у ворот Артемисов, надеясь на вдохновение. На дороге было тихо, если не считать курящего охранника в желтом нагруднике, который прошел мимо. Он едва взглянул на меня, и это подтвердило мое давнее подозрение, что такие охранники существуют только для мнимого ощущения безопасности у параноидальных богачей, которые хуже вашей бабушки справятся с появлением грабителя. Хотя зависит от бабушки — у нее может быть больше шансов.

Я стояла вне зоны видимости камеры, прикрепленной к воротам, и смотрела на дом, расположенный в стороне от дороги и окруженный садом. Жалюзи на всех окнах были опущены, отгораживая мир. Входная дверь, частично скрытая огромным «Рендж Ровером», была плотно закрыта. Это не просто траур — дома богачей часто выглядят так, будто в них ни души. В большинстве случаев так и есть. Когда у вас четыре или пять домов, вы не засиживаетесь на одном месте. Если б Саймон решил сбежать в свою барбадосскую дыру или месяцами бродил по пентхаусу в Монако, оплакивая Джанин, у меня были бы проблемы. Последний вариант был менее вероятен, так как он, похоже, не тратил слишком много времени на скорбь по женушке и вряд ли бы захотел оставаться в месте ее нелепой кончины. Ворота с шумом пришли в движение, и в поле зрения появился спортивный кабриолет, за рулем которого сидел парень, — видимо, помощник. Значит, Саймон был дома, и у меня оставалась надежда.

Вернувшись домой, я вычеркнула все планы, которые строила в своей голове на протяжении многих лет. Некоторые были глупыми, причудливыми, неосуществимыми. Первоначальный план выдать себя за бортпроводницу на его частном самолете особенно смущал. Как долго мне пришлось бы обучаться, чтобы прийти к этому? Глупая Грейс. Некоторые были более реалистичными, и я не оставила без внимания идею отправить ему в офис посылку с соболезнованиями и веществом, потенциально способным его убить в течение нескольких секунд. Внутри меня что-то сжималось, будто давало понять, что я все сделала неправильно и должна была прикончить его раньше остальных родственничков. Я превратила его в параноика и затворника. Настойчивость и неугомонность практически отрезали меня от цели.

От уныния пострадала и уверенность, поэтому я решила отказаться от каждого неполного плана. Затем все становилось все хуже и хуже, когда Джимми обручился с Каро, подпортив мне настроение и заставив просыпаться по ночам, теребя кожу на шее, тяжело дыша, потея сквозь футболку. Обреченность была не за горами — все будто проносилось мимо меня. Я ни с чем не могла справиться.

И, как ни прискорбно, я была права. Вы вернулись в начало этого текста и подметили, что я убила шестерых членов своей семьи? Вы подсчитали, что мы уже достигли этого магического числа? Что ж, за такие орлиные глаза подарков не будет. Не будьте самодовольными и не считайте меня круглой идиоткой. Я уже потратила месяцы на то, чтобы смириться с неудачей и избавиться от ощущения, будто все это было напрасно.

Для тех, кто в танке, объясню по буквам. Я не убивала Саймона Артемиса. Главная цель в жизни, и я никогда не доберусь до нее. Почему? Потому что он умер. В результате несчастного случая, а не от моей руки. Я бы предпочла, чтобы он прожил еще лет пятьдесят в позоре и печали, чем умер, черт подери, случайно. Какая жестокая шутка.

Через три дня после того, как меня арестовали за убийство Каро Мортон, газета «Таймс» сообщила о пропаже Саймона. Сначала этого не было на первой полосе, а заняло половину третьей страницы (мой арест расположился только на шестой). Но на следующий день его лицо было на всех передовицах. Почему бы и нет? В этой истории было все: деньги, власть, смерть, скандал и интригующая тайна. Средства массовой информации вновь вернулись к своим репортажам о трагическом годе в семье Артемис. Ли, смерть которого в то время успешно замалчивалась, был объявлен сексуальным извращенцем. Репортеру удалось проникнуть в квартиру Джанин и сфотографировать сауну, и этот снимок он использовал для статьи: «Сожженная заживо, покончил ли Саймон с собой после трагичной смерти жены?» Прежде чем появилась уверенность в его смерти, друзья Бриони использовали эту историю в качестве предлога для публикации ее фотографий с хештегом #воссоединилисьнанебесах. Если рай приветствовал подлых олигархов и злобных позерш, значит, в отделе кадров Элизиума что-то пошло не так.

Саймон исчез в море. Прямо как настоящий капитан дальнего плавания, вот только он катался на своем скоростном катере пьяным, несмотря на предупреждения экипажа. Видимо, спешил на виллу в Сен-Тропе. Я даже не знала, что у него там дом, учитывая, что он находится недалеко от побережья Монако. Возможно, Джанин хотела еще и загородный дом для столь необходимого отдыха. Богатые — скользкие людишки. Ни один из этих объектов недвижимости никогда не был зарегистрирован на имя миллионеров. Вот для чего нужны анонимные офшорные счета. Помощник поехал с ним, опасаясь, что Саймон может навредить себе. Это было весьма предусмотрительно, но бесполезно.

По словам помощника, Саймон гнал слишком быстро, отчего лодка кренилась. Встревоженный парень подошел, чтобы взять управление на себя, и, когда он протиснулся, мой пьяный папаша свалился за борт. Лодка двигалась быстро, и помощнику потребовалось время, чтобы понять, как ею управлять. К тому времени, когда ему удалось замедлить ход и повернуть, Саймона уже накрыли волны. Другой помощник нарезал круги около тридцати минут, тщетно выискивая какие-либо признаки своего начальника, прежде чем вернуться на яхту и позвать на помощь. Вызвали береговую охрану и провели обыск, но темное небо и водное пространство оказались бесконечными, и Саймона Артемиса признали мертвым. Как это «признали»? Он же и правда умер, так? Они не нашли его вздутого трупа, обглоданного морскими тварями, но, возможно, это был только вопрос времени. Или, может быть, его тело опустилось на дно, быстро распадаясь, чтобы никогда больше не всплыть. Все это сводилось к одному и тому же. И пока я пишу это, властям еще предстоит найти его следы. Не осталось даже запонки с монограммой. Он исчез. Так и не узнав, что я сделала.

Я заплакала. И не останавливалась целых два дня. Горе, которое я испытывала, было сильнее скорби по маме. Не из-за Саймона, а из-за того, что хотела убить его собственными руками. Это придавало моей жизни какой-то смысл. Отомстить за Мари и доказать, что могу быть выше обстоятельств. Я бы сделала все по справедливости. А теперь мне оставалось только знание того, что я успешно убила парочку пенсионеров, утопила милого мальчика, который хотел помочь амфибиям, заманила своего дядю в смертельный секс-клуб и лишила жизни двух избалованных женщин, по которым мир явно не станет скучать. Не совсем та славная победа, которую я себе представляла.

У меня даже не было возможности выпить вина прямо из бутылки и пройтись по своей квартире, слушая The Cure. Никакого веселья. На меня повесили смерть Каро Мортон и арестовали. То, что я предстала перед судом за убийство, которого не совершала, казалось сюрреалистической шуткой. Вселенная превзошла меня, и если б вы верили в карму, а я в нее не верю — она для любителей кристаллов, — вы бы подумали, что меня ударили по лицу чемоданом с этим добром.

Я уже упоминала, что в начале своего пребывания в тюрьме впала в депрессию. Возможно, теперь ясно почему. Мне не хотелось бороться, потому что было непонятно, что за жизнь меня ждет дальше и стоит ли надеяться хоть на что-то. Оглядываюсь и вижу неуклюжую, пустую оболочку самой себя. Такая жалкая. К счастью, шок прошел. Я научилась выносить рутину — здесь втягиваешься с поразительной скоростью. Начала меньше пугаться, больше испытывать скуку, и по мере того, как мой мозг снижал уровень угрозы, задумалась о других вещах и перестала паниковать, когда на ночь запирали двери. Тогда я заинтересовалась своим делом и решила найти его слабые места. В суде я была как зомби, почти не участвуя в процессе, отягощенная своими неудачами. Но я стала понимать, как оспорить вердикт. Вот тогда-то и пригласила Джорджа Торпа. Как и во многих других сферах британской жизни, если вы хотите, чтобы вас слушали, воспринимали всерьез и относились с уважением, вас должен представлять галантный белый мужчина. Еще лучше, если он средних лет. Джекпот привилегий.

Торп уверил меня, что не нужно принимать решение присяжных как окончательное.

— Грейс, присяжных, скажем так, не всегда нужно выслушивать. Они ошибаются, чаще всего мотивированы личной неприязнью и обладают удивительно базовым пониманием реальных фактов. У нас есть много вариантов, так что давайте рассмотрим их вердикт как простое вступительное предложение, хорошо?

Я бы поцеловала этого мужчину, если б под пиджаком у него не было подтяжек.

Мой настрой изменился, когда Лара объявила, что откроет Фонд Артемис для помощи детям-мигрантам. Я безмерно наслаждалась, воображая, что это ее прощальное «Пошли вы к черту», обращенное к семье, которая заботилась о тяжелой судьбе уязвимых подростков чуть меньше ведьмы из пряничного домика. А еще во мне нарастала паника. Насколько хорошей хотела быть Лара? Если она собиралась вложить деньги в благотворительные фонды, мне будет трудно получить к ним доступ. К действию меня подтолкнуло беспокойство, что мои деньги отдадут испуганным беженцам. Согласна, не лучшее проявление моего характера, но мы такие, какие есть. Я убила шестерых человек, так что поздно переживать по поводу моральных устоев. Я приступила к работе, и затяжная депрессия исчезла удивительно быстро. Мне даже удалось переосмыслить свои неудачи. Я не смогла убить Саймона, бессмысленно пытаться смягчить удар, но я быстро расправилась с шестью родственниками, вызвав у него сильный страх, смятение и горе, которые преследовали его до самого конца. Без меня он никогда бы не напился и не слетел с катушек на скоростном катере, поэтому я сыграла жизненно важную роль в его смерти, пусть меня и не было рядом, чтобы стать свидетельницей этой славной кончины. Я не очень люблю лодки, так что все произошло как нельзя лучше. У меня были хорошие карты, даже если это не флеш-рояль, на который я надеялась.

Глава шестнадцатая

Полагаю, мне следует начать с представления, иначе для тебя это будет еще страннее, чем сейчас. Меня зовут Гарри, и я твой брат. Черт возьми, это звучит глупо, как будто я плохо пародирую Дарта Вейдера. Но ничего не поделаешь, это правда. У нас, конечно, разные мамы. Очевидно, один отец. Прости, не умею объяснять.

Просто начну с начала. Я не знал, кем был мой отец, пока мне не исполнилось двадцать три. Ну, то есть, не совсем так. Я провел это время с прекрасным отцом. Кристофер был невероятным человеком, всегда готовым отвезти меня на тренировку по регби, научил меня стрелять, когда я был достаточно взрослым, чтобы держать пистолет. Он поднимался, когда няня меня купала, и одевал в пижаму. Со стаканом виски в руке он присаживался на край моей кровати и каждый вечер читал мне что-нибудь. Он не был поклонником детских сказок, предпочитал книги по политологии. У него был низкий, глубокий голос, и он много жестикулировал, пока читал, и виски плескался так, что лед звенел. Этим звуком я наслаждаюсь по сей день.

У моих родителей после меня родились две дочери. Между мной и Молли была солидная разница в возрасте — пять лет, и еще два года между Молли и Белл. Родители объясняли это тем, что хотели сделать паузу и уделять все внимание мне, пока я рос. Потом я часто припоминал это сестрам. Забавно иметь братьев и сестер, даже с такой разницей в возрасте. Ты была единственным ребенком, да? Не представляю, каково это, когда рядом нет сообщников.

Всегда есть с кем позависать. Всегда есть с кем поиграть. Мама была очень нервной, но прекрасной женщиной. До того, как у нее появился я, она работала учительницей начальных классов, но думаю, на самом деле она хотела создать семью и жить в деревне. Сейчас не модно так говорить, но с нашей семьей это превосходно сработало. И отец был счастлив все это устроить. Вряд ли мама была достаточно сильной для работы. Тебе, наверное, кажется это смешным, ты-то крепкий орешек. Еще ты думаешь, откуда я это знаю, раз мы с тобой никогда не встречались. Но я ведь прав?

О, черт возьми, я сболтнул лишнего, да? Как я сказал, про настоящего отца я ничего не слышал, пока не стал взрослым. Я окончил Эксетер по специальности «Политэкономия» и переехал в Лондон, чтобы поработать в городе и немного повеселиться. Из-за детства в Суррее Лондон казался мне необузданным и захватывающим. На самом деле, все еще кажется. Ты же там родилась? Наверняка тебя уже тошнит от города, ты слишком привыкла к нему. Повезло! Но больше всего я хотел зарабатывать деньги. Мы, конечно, были обеспеченными. Но я видел, что покупали одноклассникам, и всегда хотел заполучить себе это. Кристофер был директором средненькой бухгалтерской фирмы и хорошо зарабатывал. Этого было достаточно. Пока однажды кое-что не произошло. В тот день мальчик из моего класса зашел ко мне на чай в середине семестра, мне было около восьми, и спросил, может ли водитель отвезти его домой. Мама улыбнулась и сказала, что вернет его в целости и сохранности, но он выглядел озадаченным. Вот тогда-то я и понял, чего мне не хватает. Забавно в восемь лет понять, что нужен водитель. Сейчас большинство восьмилеток хотят Xbox.

Обучение на брокера высасывало все силы. Примерно через восемнадцать месяцев мне позвонили в обеденный перерыв, когда я запихивал в рот бутерброд, пытаясь быстро подготовиться к занятию. Это была мама. Кстати, ее зовут Шарлотта — дома все зовут ее Лотти. У папы был сердечный приступ, она звонила из Королевской больницы Суррея, с ней были мои сестры. Я поймал такси на Ливерпуль-стрит и велел водителю везти меня туда как можно быстрее. Но было уже слишком поздно. Папа умер до моего приезда. Знаю, ты поймешь, как я чувствовал себя в тот день, ты ведь тоже пережила утрату матери. Мы все были безутешны. Я взял три выходных дня на работе, чтобы побыть с мамой и сестрами, хотя мама слегла и отказывалась говорить все это время. Но мне нужно было вернуться к работе, и я договорился, чтобы бабушка приехала из Йорка и пожила у них. Похороны состоялись неделю спустя. Церковь заполнили друзья Кристофера — школьные приятели из Итона, коллеги и какие-то левые люди. Хор пел «Иерусалим», все говорили, каким джентльменом был мой папа. Мама выпила легкое успокоительное, чтобы справиться с этим, сестры много плакали. Проводы прошли должным образом, — прекрасный день, несмотря на печаль. Или, по крайней мере, был до пяти часов вечера. Поминки переместились в наш дом. Мы все приготовили, но мама была не в состоянии накрыть на стол. Так что все, что нам оставалось, — обойти присутствующих и принять соболезнования. Мама ушла в свою комнату за полчаса до этого, и я пытался поговорить со всеми, с кем только смог. Девочки сидели в гостиной с бабушкой. Они выглядели измотанными. Теперь это был мой долг. Когда я отделался от скучного мужчины в сером клетчатом костюме, работавшего на папу, и направился в туалет, почувствовал, как кто-то похлопал меня по плечу. Это была моя тетя Джин. Я называю ее своей тетей, но на самом деле она была просто давней маминой подругой. Хотя они были близки, как сестры, и она была неотъемлемой частью моего детства, я не часто видел ее в последние несколько лет. Она выглядела постаревшей, с большими мешками под глазами и странной костлявой рукой, которая сжимала мою.

— Я так сожалею о дорогом Кристофере.

Я пробормотал слова благодарности, и мы немного поболтали о прошедшем дне.

— Он всегда относился к тебе как к сыну. Всегда. Он был замечательным человеком.

Ты сочтешь меня дураком, но я бы даже не обратил внимания на ее слова, если б Джин не дрогнула, как только их произнесла. Тогда она отпустила мою руку и выпучила глаза. Только на мгновение, понимаешь. Но я видел, что она сама себя напугала. Джин начала собираться, ей нужно было идти — до дома долго добираться. Я кивнул, обнял ее и сказал, что попрощаюсь за нее с мамой. Нырнув в туалет на первом этаже, порылся в кармане куртки в поисках пачки сигарет, которую положил на случай, если мне понадобится минутка для себя. Знаю, ты тоже так делаешь, да? Не постоянно, ты не из тех, кто просыпается, заваривает кофе и закуривает. Просто иногда, когда нужно отдохнуть от мира. Однажды я одолжил твою зажигалку в пабе у твоего офиса. Это хорошая тактика, если хочешь пару секунд посмотреть на кого-то, не акцентируя на этом внимания или не пугая. Я вышел через боковую дверь в сад, где не было гостей. Присев на корточки и прислонившись спиной к стене, снова и снова прокручивал в голове комментарий Джин. Комментарий, сделанный грустной женщиной, обычно я бы списал все на легкое помешательство. Но она выглядела такой испуганной, когда произнесла это. Не было никакой ошибки. Думаю, я рациональный человек, Грейс. Я горжусь тем, что могу разобраться в этой чепухе и подавляю отрицание. Так что единственный разумный вывод, каким бы болезненным он ни был, — Кристофер не был моим настоящим отцом.

Я подождал, пока уйдет последний гость, убедился, что мои сестры благополучно устроились перед телевизором, и направился по узкой лестнице в спальню матери. Была ли твоя мать слабой, Грейс? Наверное. Держу пари, они с моей мамой похожи. Единственная разница в том, что у моей матери был муж, который защищал ее от всего мира, а у твоей — нет. Я не хотел сильно ранить ее в тот день. Но вдруг почувствовал, что так устал ходить вокруг нее на цыпочках, защищать от стрессов или неприятностей, как она часто это называла. Мне хотелось хоть раз быть откровенным. И я был.

Лотти не спала. Просто лежала в полумраке, прижимая к себе подушку, как будто это был спящий питомец. Мама выглядела крошечной, ее тонкие светлые волосы разметались, как у ребенка. Я сел с другой стороны кровати и сказал, что знаю, что Кристофер не был моим настоящим отцом. Нет смысла давать ей даже крошечную возможность солгать. Если я ожидал, что она упадет и будет молить о прощении, то ошибался. Она принялась увиливать от ответа с энергией, которой я раньше в ней не замечал. Честно говоря, я и не подозревал, что в ней вообще такая есть.

Потребовалось десять минут на стадию возмущения, когда она не могла поверить, что я сделал такое заявление. Еще двадцать, чтобы отойти от плача и настойчивых повторений, типа: «Сегодня нельзя это обсуждать». Через полчаса Лотти обняла меня и сказала, Кристофер — мой отец. И еще десять минут спустя она начала говорить мне правду.

Моя мать воспитывалась в довольно уединенном месте в Сомерсете, в уважаемой семье, у которой был милый маленький фамильный домик. Первенцем был мальчик, поэтому маме уделяли меньше внимания, да и тратили на нее не такие суммы, но она была счастлива. Она уехала в Лондон в двадцать лет, якобы для работы в художественной галерее на Сэвил-Роу, но в основном, как она мне сказала, для приключений. Для Лотти это означало нескончаемые вечеринки, ночные клубы и путешествия на юг Франции с богатыми ухажерами. Я знал, она жила в Лондоне до того, как у нее появился я, но я был немного удивлен той свободной жизнью, о которой она рассказала. Моя мама носила кардиганы и резиновые сапоги каждый божий день, сколько я помню. Все еще трудно представить ее идущей в некоторые клубы города, где я часто бываю. Она сказала, что уже знала Кристофера, но они были просто друзьями. Он был застенчивым, и мама не особо замечала его в компании.

Однажды вечером в ночном клубе «У Ванессы» Лотти сидела за столиком с подружками, когда официант принес бокал шампанского и сказал, что это от джентльмена в баре. Оглянувшись, она увидела темноволосого мужчину в футболке и черных брюках, пристально смотревшего на нее. Между прерывистыми вздохами мама объяснила, что она была заинтригована. Большинство мужчин, которых она знала, были копиями своих отцов. Правильный и сдержанный, ищет подходящую жену. Этот мужчина был другим, и ее подруги засуетились из-за такого жеста, уговаривали ее поговорить с ним. Так она и сделала. Моя встревоженная мама, которая валится с ног всякий раз, когда жизнь подбрасывает ей сюрприз, подошла к этому незнакомцу и завела разговор.

Не нужно рассказывать остальное, правда, Грейс? Потому что ты знаешь. Это не твоя история, но все же похожая. К тому времени, как Лотти узнала, что беременна, этот мужчина свалил. Она не была такой сильной, как твоя мать. В ужасе от того, что подумают ее родители, Лотти продолжала работать, отрицая происходящее. Пока однажды мой отец не появился в квартире, которую она снимала с парой друзей недалеко от Кингс-роуд. Кристофер сказал, что в курсе произошедшего. Не знаю, он просто догадался или как — мама в тот момент плакала, и я не хотел настаивать. Он был очень добр и сказал, что они должны пожениться. Одна эта мысль заставляет улыбаться. Такой акт викторианского героизма со стороны старика. Это были девяностые, ради всего святого! Но мои бабушка и дедушка были старомодными, и я уверен, им бы не понравились любые перешептывания. Как и моей маме, честно говоря. Часть британского высшего класса наслаждается скандалами или, по крайней мере, находит все это уморительным. Моя семья, несмотря на обеспеченность, была не на таком уровне. Мама улыбнулась, вспомнив свою реакцию на это предложение, все еще прижимая подушку.

Не знаю, были ли у Лотти к Кристоферу романтические чувства в то время. Может, она никогда не испытывала подобного. Но они были счастливы, Грейс. По-настоящему счастливы. Это нечто большее, чем страсть, хотя мужчинам всегда говорят, что женщинам нужна «искра». Принц Чарльз, который кажется порядочным парнем, вляпался, ответив репортеру на вопрос «Влюблены ли вы в Диану?» — «Что бы “влюблен” ни значило».

В ту ночь я не знал, что делать. Смотреть, как мама плачет, было ужасно. Поэтому я обнял ее, дал успокоительное, которое прописал наш семейный врач, и оставил спать. Остальную историю я слушал следующие недели. Вернулся на работу и каждую пятницу вечером ездил к маме домой, подолгу выгуливал собаку со своими сестрами и следил за тем, чтобы мама поела (она забывает, когда волнуется). Бывало, я задавал один-два вопроса о своем отце, а она краснела и бледнела. Иногда мама отвечала, иногда нет. Но я не мог отпустить это. Я смотрел на своих сестер и замечал, как их черты отличаются от моих, задавался вопросом, что во мне было от мамы, а что нет. Мой характер всегда обсуждали в семье — я могу взорваться так, как никто другой. Кристофер был слишком мягким, Лотти — слишком кроткой. Теперь я знал, что это было дано мне кем-то другим. Происхождение имеет значение для меня, Грейс. Не из-за голубой крови, как для некоторых, — парни, с которыми я ходил в школу, пытались узнать о предках-землевладельцах из шестнадцатого века, — просто это помогает узнать себя, как ничто другое. Я думал, что сын Кристофера и Лотти Хоторн, и я знал, что это значит, кто я такой и кем буду. И теперь мне предстояло выяснить, в чем я ошибался.

Лотти назвала имя моего отца в воскресенье, как раз когда я загружал машину, чтобы вернуться в Лондон. Когда я взял последнюю сумку из багажного отделения, она подошла ко мне, обняла себя руками, как будто защищаясь, и поцеловала меня в щеку.

— Саймон. Саймон Артемис, — прошептала она, отстранилась и направилась на кухню, где сестры пекли пирожные.

Я не осведомлен о мире знаменитостей. Спроси меня о Кардашьян, и я с гордостью скажу, что еще два года назад представлял их ближневосточной династией. Но я знаю мир бизнеса, и это имя ударило меня прямо по яйцам. Всю дорогу домой я перебирал в уме каждую известную мне деталь. Его родители принадлежали к стандартному среднему классу и гордились своим недавно обретенным статусом, но Саймон хотел для себя гораздо большего. У него с самого начала был агрессивный деловой склад ума. Он открыл киоск по продаже подержанной электроники на главной улице, но перешел к торговле винтажной одеждой в районе Понси на западе Лондона, когда понял — перепродавать можно дороже, если сказать, что это грязное старое пончо Джейн Биркин носила еще в шестидесятых. Он купил первый магазин в девятнадцать лет и заполнил его барахлом с блошиных рынков. На тощих манекенах и в холодном свете одежда уже не выглядела грязной. Обеспеченный финансовой подушкой семьи, Саймон управлял этой мини-империей, пока учился в университете. Большая часть его имиджа «Из грязи в князи» — пустой звук. Но он очень помог его репутации.

Одежда не была основной сферой интересов Саймона. Деньги он получал от инвестиций и собственности, но все это запустило модный бренд. С тех пор империя Артемисов росла, и ее хозяин постоянно мелькал в списке богачей. Саймон был правительственным советником по торговле, это символическая роль, но она придавала ему блеск респектабельности, которого, честно говоря, он не заслужил.

Не в курсе, как много ты знаешь (или думаешь) о его бизнесе, но он изначально был аферистом и не сильно изменился за десятилетия. Его модный бизнес процветал, когда другие загибались, потому что он пристально следил за прибылью и использовал все доступные ему лазейки. Он купил бренд «Дерзкая девчонка» на деньги частных инвесторов, а затем вернул им активы, полученные от бизнеса. Это не стоило ему ни единого гребаного пенни! Саймон занялся производством новой одежды, когда обнаружил фабрики в странах, где не существовало трудового законодательства. Все изменилось, когда в середине девяностых прошли протесты по поводу производственных условий, но он просто перенес свою деятельность в другую страну, — ту, что закрывала на это глаза и держала журналистов с активистами на поводке. Саймон нанял команду юристов и бухгалтеров для гарантии, что он заплатит минимальный возможный налог в Великобритании, и он держал сотрудников на очень сомнительных контрактах, которые часто заканчивались до того, как должны были быть выплачены пособия. В его компании было много договоров о неразглашении — одному Богу известно, что они скрывали. Как минимум восемь женщин в декрете уволили. Хотя юристы смогли успешно доказать, что на то были законные основания, все знали — компанией Артемис управляли акулы.

Мне как-то все равно на это. Я считаю, бизнес должен регулировать сам себя и законодательство, направленное на защиту работников, подавляет инновации и рост. Слишком крепко свяжите руки корпорации, и у нее не будет другого выбора, кроме как перенести свой офис в другое место — катастрофа для экономики Великобритании. Саймон играл в рамках закона, и я не осуждаю его за то, что он исследовал его пределы.

Мне было трудно смириться с тем, кем был мой отец, по другой причине, и я понимаю, это может выставить меня в несколько дурном свете для тебя, Грейс. Но я абсолютно честен, и ты ничего не можешь с этим поделать, так что у меня есть свобода быть откровенным. Моей главной реакцией, когда я узнал, кем был мой настоящий отец, спустя двадцать три года, было чудовищное замешательство. Кристофер был человеком, который подбирал идеальные ботинки неброского зеленого оттенка. Он носил шерстяные костюмы приглушенных тонов и никогда бы не одобрил золотые украшения, опасаясь выглядеть глупо. Я вырос в семье, где вкус и этикет были врожденными, никогда не обсуждались, потому что нужды проговаривать этого не было. Но этот человек был полной противоположностью всему, что я знал. Я потратил пару дней, досконально изучая информацию, которую мог найти о нем в интернете, и каждый сайт меня ужасал. Саймон владел кучей автомобилей с индивидуальными номерными знаками. На мизинце у него было кольцо с гербом, сделанное для его семьи ювелиром, который сотрудничал в основном с русскими. Я видел разные выпуски журналов «Хеллоу!» с семейным домом Артемисов, и изобилие кремового и золотого цвета на экране вызывал испанский стыд. Все это было неописуемо безвкусно. Новые деньги, новая мебель, все вычурное, показное — полная противоположность мне. Даже объяснять не надо.

У меня просто никак в голове не укладывается, как Лотти мог привлечь такой парень. Она была слаба и молода, конечно, но, господи, у них же не было ничего общего. По правде говоря, это вызывало у меня отвращение. Мои сестры родились в счастливой семье, где обычаи и традиции много значили. Думал, что и я тоже. Но вместо этого меня занесло сюда, так как моя мать была настолько глупа, что отдалась на одну ночь плейбою, который отдыхал в Марбелье и время от времени появлялся в телешоу о новых бизнес-идеях под названием «Войны магнатов».

Класс имеет значение, Грейс. Так говорить не принято, но думаю, это просто безумие — отрицать правду только потому, что она не нравится. Не знаю, что ты думала о прошлом Саймона или о его любви к часам размером с прикроватный будильник, но полагаю, у тебя были аналогичные сомнения. Не скажу, что моя ситуация была хуже, ну да ладно, для меня она была хуже. Я вырос в эпицентре жесткой классовой системы, искусно созданной британцами тысячу лет назад. Это всегда хуже для тех, кто нашел золотую середину, — ты, по крайней мере, знала, где твое место.

Я провел несколько месяцев, мечась между работой и домом Лотти, пытаясь обеспечить моим сестрам ощущение нормальной жизни, и, если честно, себе тоже. В Лондоне я преуспел и зарабатывал приличные деньги, но в Суррее сильнее бросалось в глаза, что Кристоферу было не так комфортно, как мы думали. В его завещании все доставалось Лотти — дом, машина, инвестиции и пенсия, но всего три года назад он перезаложил все без нашего ведома и тратил свою пенсию, чтобы оплачивать обучение девочек в школе и покрывать повседневные расходы. Ничего особенного — Кристофер не был расточителем, но, как я уже сказал, в нашем кругу знакомых были довольно строгие нормы, и папа явно стремился не отставать от образа идеальной семьи, как и все остальные — Гиннессы, Монтефиоре, Аскоты.

Лотти предпочла зарыть голову в песок, абстрагируясь от любых насущных проблем, которые вызвала смерть мужа, почти одержимо занимаясь садоводством с утра до ночи. Каждый раз, когда я пытался обсудить с ней эту тему, мне совали в руки луковицы или швыряли в меня сорняки. Однажды она прошла через колючую живую изгородь, просто чтобы уйти от разговора. Но я внимательно изучил цифры и понял, что нам нужны деньги, и срочно. Потеря дома была бы унижением, от которого никто из нас не смог бы легко оправиться. Наша семья традиционна, и теперь я был главой дома, невзирая на современные нормы. Лотти не могла или не хотела взглянуть фактам в лицо, поэтому я взял ответственность на себя.

Я практичен, Грейс. Мой учитель английского языка часто ругал меня за отсутствие воображения, необходимого для понимания художественной литературы. В большинстве произведений, казалось, не было смысла. Если я хочу почитать, возьму автобиографию, желательно спортсмена. Я никогда не чувствовал, чтобы это меня сдерживало. Я не мечтатель. Я знаю, чего хочу и что мне нужно для хорошей жизни, и я буду работать изо всех сил, чтобы это получить. Вот только не было времени, чтобы обеспечить будущее своей семьи, занимая мелкую должность. Поэтому я решил сменить тактику.

Видишь, к чему я клоню? Должно быть очевидно. Я решил, Саймон будет нашим спасательным кругом. Эта мысль впервые пришла мне в голову однажды ночью, когда я просматривал записи бухгалтера об ипотеке, плате за обучение, управлении домом. Расходы были громадными, и в будущем не ожидалось дохода, достаточного, чтобы свести концы с концами. «Просто попроси своего настоящего отца», — прошептал внутренний голос. Я чуть не рассмеялся. Ни с того ни с сего связаться с этим человеком и попросить подкинуть денег семье, о которой он ничего не знал. Ерунда. И даже если б я мог, точно не хотел общаться с этим типом. Не из-за каких-либо угрызений совести — деньги есть деньги, и у него их куча, а потому что все это было таким безвкусным и грязным. Новообретенный отец, мужчина, которого фотографировали с олигархами в убогих частных клубах. Водитель «Бентли».

Я отбросил эту мысль, но она продолжала преследовать. Каждый раз, когда я смотрел на расходы, имя Саймона всплывало в голове. Наконец, после слегка напряженного разговора с бухгалтером, который прямо объяснил, что девочкам придется покинуть школу в конце года, если мы что-то не сделаем, моя принципиальность угасла.

Такому человеку, как Саймон Артемис, ты не напишешь по электронной почте. Я понял это за несколько коротких месяцев в мире финансов. Такие люди слишком важны. У них есть пять помощников, и их входящие отслеживаются, фильтруются, сообщения распределяются по приоритетам и обрабатываются за считаные минуты. Любое мое сообщение кинут в кучку «сумасшедших» и забудут. Поэтому я пришел к нему в офис. Это был рискованный шаг, но я чувствовал, что прямой подход для меня лучше всего. Читая финансовые газеты каждый день, я знал, что компания Артемиса присматривается к небольшому производству одежды под названием «Бунтар_ка» с элитной недвижимостью в Сохо и Кенсингтоне. Прошлый владелец не уступал, хотел сохранить бизнес в семье. Я назвал имя его сына на ресепшене и сказал, что пришел на переговоры. Все могло пойти наперекосяк, но ассистент, похоже, знал, за кого я себя выдаю (полагаю, Бенни Фэрстайн — знаковое имя, если вы в модном бизнесе), и сразу же позвонил. Мне пришлось подождать всего десять минут, прежде чем меня провели в кабинет Саймона. Его глаза сузились, и я понял, что у меня мало времени на объяснения.

Грейс, ты единственный человек в мире, с которым я хочу поделиться этим. Знаю, тебе понравится не только из-за сплетен. Я был откровенен, не извинялся за ложные предлоги. Сел в кресло напротив него, посмотрел ему прямо в глаза и сказал, что я его сын. Еще до того, как я начал подробный рассказ, он не выглядел удивленным. Возможно, он ждал появления пары-тройки внебрачных детей. Предусмотрительно.

Я рассказал ему о Лотти, попросил вспомнить. Я ждал. Он изучал мое лицо, а я — его. Мы одновременно остановили взгляды на одинаковых носах. Думаю, в фильме на этом моменте заиграла бы какая-нибудь драматичная фоновая музыка. Но мы сидели в тишине. Потом он спросил, чего я хочу. Сейчас в бизнесе есть два способа подойти к этому вопросу. Вы можете запутывать, льстить и подбрасывать расплывчатые и незаконченные идеи или идти прямо. У меня не было времени на первый вариант. Я сказал, что не собираюсь ставить его в неловкое положение, не хочу быть давно потерянным сыном, жаждущим присоединиться к его империи. Выказав уважение, я перешел к делу: мне нужно было содержать семью, и он был единственным человеком, который мог помочь. Я предложил разовую сделку, протянул через стол бумажку с суммой и откинулся на спинку стула. Он увидел ее и рассмеялся. Не уверен, чего я вообще ожидал, но явно не смеха. Оглядываясь, думаю, это произвело на него впечатление. Может быть, он думал, что это давление. Это было не так — я хотел денег, простых и понятных, но, возможно, я осмелел.

Странным было то, что это растопило лед. Когда ты так богат, ты проводишь свою жизнь, предполагая и подозревая, что все чего-то от тебя хотят. Если человек просто честно подтвердит это, вы сможете двигаться дальше. Вместо того чтобы ответить на мою просьбу, он откинулся на спинку стула и нажал кнопку внутренней связи, приказав своему помощнику отменить следующую встречу. Затем Саймон спросил меня о моей жизни — где я жил, чем занимался, за какую футбольную команду болел. Поначалу это казалось немного странным, но я смирился. Он кивнул, когда я рассказал о Кристофере, и улыбнулся в ответ на мою историю о работе в Сити. Оказалось, мы оба болели за «Куинз Парк Рейнджерс», и мы немного обсудили тренера. Саймон подшучивал надо мной за то, что я пропустил их последнюю игру. Для постороннего это могло бы выглядеть как обычная встреча отца и сына. Я продолжал думать об этом и не забывал, что этот человек действительно мой отец. Этот загорелый, подтянутый мужчина в сером костюме, с золотыми часами, которые отражали солнечный свет мне в глаза.

Боже, я такой скучный, Грейс, прости. Но вся эта ситуация была для меня по-настоящему сумасшедшей, и я не из тех, кто рассказывает все это психотерапевту. А лучше начать. Хотя мне действительно не на что жаловаться. Хорошая семья, хорошая работа, финансовая стабильность. Ах да, я должен перейти к этому. Саймон дал мне деньги после добродушных пререканий. Моя первоначальная цифра была отклонена с ходу, но в конце концов мы остановились на хорошей шестизначной сумме, чтобы поддержать маму, пока я не окажусь на более высоком посту, чтобы взять на себя это бремя. Это произойдет при условии проведения теста ДНК. Я мог это понять, но закипал изнутри. Честь Лотти была поставлена под сомнение. Но у таких бизнесменов, как Саймон, мало чести, верно? Мы оба это знаем.

За шесть недель, которые нам потребовались, чтобы договориться, я несколько раз встречался с Саймоном. Обычно в его офисе, но время от времени в частном клубе недалеко от Беркли-сквер. Однажды мы вместе пошли на матч, избегая его личной ложи на трибунах. Подозреваю, он не хотел знакомить меня со своими друзьями, да это и не удивительно. Как вы представите сына, о котором никто не знает, куче магнатов в сфере недвижимости, еще и уплетающего еду из буфета, купленную на ваши деньги? КПР выиграл со счетом 2:1, и наши отношения стали развиваться. Не нужно быть гением, чтобы понять, Саймону нравилось иметь сына. Пусть он меня не воспитывал и толком не знал, все равно получал от этого удовольствие. Он подшучивал надо мной, смеялся над моим блейзером, предлагал познакомить со своими приятелями из Сити. Иногда Саймон назначал мне встречу под предлогом обсуждения нашей небольшой договоренности, но ни слова об этом не говорил, когда мы выпивали, так что я слушал истории о его последних сделках или играл с ним в карты.

В нашем папе была какая-то развязность. Не совсем обаяние, но оскаленная улыбка, уверенность, которая подавляла других, ощущение, будто у тебя все может сложиться хорошо, но только если он этого захочет. В его рукопожатии чувствовалась серьезная сила, но оно казалось немного неестественным — как будто он читал руководство о том, как демонстрировать доминирование при физическом контакте. Саймон знал имена швейцаров, камердинеров, уборщицы в своем офисе, и я не раз видел, как он вкладывал деньги в их ладони с какой-то агрессивной галантностью. И все же люди, которые проходили мимо него, выглядели слегка напуганными. По правде говоря, было приятно находиться в его компании. Уважение — вот что это было для меня. Люди кивали мне, как будто что-то из себя представлял, раз был частью внутреннего круга Саймона Артемиса.

Но когда я не был ослеплен силой, которую он излучал, вспоминал, что его уважали не совсем так, как ему хотелось представить. Люди в городе не одобряли его поведение — «Ивнинг Стэндарт» навел шороху из-за того, что Саймон припарковал новенький суперкар сразу на двух парковочных местах у больницы, чтобы сходить на массаж, а еще обругал официанта за промедление с грязными тарелками. В тот раз, если правильно помню, он опрокинул стол. Худшим в его поведении была склонность мочиться с крыши своего офисного здания, независимо от того, какой несчастный мог оказаться внизу. К счастью, пресса так и не ухватила этот восхитительный лакомый кусочек. Саймон звонил журналистам, которые писали такие статьи, орал на них за то, что они печатают «чушь собачью», и списывал эти истории на зависть. Однажды, после того как он отпраздновал пятидесятилетие своей жены в Колизее (он на самом деле арендовал этот чертов Колизей, Грейс), газета опубликовала статью, разнюхав информацию про чек на пятьсот тысяч фунтов, и он послал журналистке билет первым классом в Рим с запиской: «Сожалею, что вам придется стоять в очереди с остальными немытыми неудачниками. Держу пари, вам бы понравилось сидеть на закате с бокалом шампанского в руке, как это сделали мы». Интересно, приняла ли она его предложение?

Он хотел быть частью правящих кругов, но не мог полностью скрыть свое происхождение. Я обратил внимание на его руки, когда тот говорил, и заметил, что его ногти отполированы до блеска, как будто он сделал маникюр. Думаю, это в его стиле. Я не метросексуал, но есть парни, которые этим занимаются. Но это точно не подходит людям старой закалки, да? Даже зная это, Саймон все равно шел на такое. Как будто понял, что никогда не впишется, и поэтому удвоил ставки. Он приезжал на благотворительный ужин на такой роскошной машине, что люди морщились, но потом он жертвовал больше всех на аукционе и этим заставлял представителей высшего общества поговорить с ним. Чтобы отблагодарить. Чтобы выгравировать его имя на стене галереи.

Господи, я снова несу чушь. Просто пытаюсь подвести итог тому, в каком замешательстве я был из-за всей ситуации. Саймон был очарователен и интересовался мной, и я признаю, это немного меня подкупило. Но я никогда не чувствовал себя комфортно в его компании и испытывал облегчение, когда переговоры подходили к концу. Я понимал это так: он заплатит за мое содержание до совершеннолетия, и я смогу позаботиться о своей семье. И дело в шляпе. Я бы никогда не стал шантажировать его или проворачивать что-то грязное. Если б он отклонил мою просьбу, я бы ушел. Я слишком горд, умолять не собирался. Я надеялся, что он будет вести себя по-джентльменски, и в какой-то степени так оно и вышло. Но Саймон ведь тоже получал что-то от этого. Ты не станешь таким богатым без постоянной услуги за услугу. Я думал, мое молчание было рычагом давления, но я был совершенно неправ.

После того как он сделал банковский перевод (от своего бухгалтера к моему, в комплекте с договором о неразглашении, таким строгим, что хочется плакать), он пожал мне руку и заказал выпивку. В ту ночь мы провели вместе почти шесть часов в отдельной комнате в одном из лучших ресторанов Сохо, где стейк стоил шестьдесят восемь фунтов, а официанты не смотрели в глаза. Это было похоже на свидание, и каждый раз, когда он заказывал еще одну бутылку, я закрывал глаза на абсурдность всего происходящего. Я продолжал пытаться уйти, но Саймон с раздражением отмахивался от моих попыток.

— Мы узнаем друг друга получше, сын мой! Что может быть важнее?

Затем он погружался в другую историю о своей изобретательной бизнес-стратегии или объяснял, как бы он обдурил конкурента, будучи более безжалостным. Я вернулся домой и лег в постель около трех, зная, что через три часа мне снова придется вставать. Проснулся в шесть утра, моя голова трещала по швам, а руки дрожали. Я взял свой телефон и увидел, что Саймон уже написал мне: «Футбол в эти выходные. Увидимся за завтраком перед матчем». Несмотря на то что разум был окутан туманом, я понял, что обрубить концы не получится. Саймон заплатил, и теперь он хотел, чтобы я был в его власти. Было ли это потому, что я ему нравился или он был рад давно потерянному сыну? Возможно. Хотя, скорее всего, просто хотел контролировать ситуацию, контролировать меня. Если б ему пришлось терпеть уязвимое положение, он бы попытался получить от этого хоть что-то, что угодно. Даже если бы я не хотел. Особенно если бы я не хотел.

Не знаю, что бы я сделал, продолжи играть роль сына в течение нескольких лет. Всего через пару недель после передачи денег это было уже просто невыносимо, Грейс. Мой восторг прошел быстро, и Саймон начал относиться ко мне так же, как ко всем остальным. Это означало, что я должен был являться по первому зову. Он звонил, когда я был в офисе, и если я не брал трубку, то просто звонил снова и снова. Однажды я перевел свой телефон в режим полета на восемь часов, просто чтобы не видеть мигающий огонек краем глаза. Когда я подключился к сети, появилось три текстовых сообщения от него, в одном он называл меня «ленивым мудаком». Сообщение было приправлено его обычной шуткой, но было очевидно — он имел в виду именно это.

Я продолжал как можно чаще бывать дома. Моя мать чувствовала себя немного лучше, хотя все еще была одержима садоводством. Конечно, я не сказал Лотти, что провожу так много времени с Саймоном. Я ничего ей не сказал. Долг за учебу был выплачен, ипотека погашена. Лотти не спросила, как мне все это удалось. Это заставило меня разозлиться на минутку, — она приходила на все готовое и никогда не думала, каких усилий это стоило. Но это было невеликодушно с моей стороны. Нельзя было даже допускать самой мысли, что мама узнает о моем поступке ради семьи. Она была недостаточно сильной. Возможно, Лотти никогда не будет достаточно сильной.

Саймон только один раз упомянул мать в моем присутствии. После нашей первой встречи я задался вопросом, действительно ли он помнил ее. Было ясно, она не единственная, кого Артемис обрюхатил, так что если Лотти была размытым пятном в его памяти, не стоило удивляться. Но как-то он взглянул на мой телефон, когда выскочило уведомление о сообщении, и заметил заставку.

— Это твоя мама? — его взгляд направлен на фотографию Лотти и моих сестер на лужайке перед нашим домом; я кивнул, но слегка напрягся, не желая, чтобы он видел мою семью или очернял нашу жизнь. — Господи, время не щадит женщин. В двадцать пять ты ложишься в постель со знойной красоткой, а просыпаешься в пятьдесят со своей бабушкой.

Раскаленная добела ярость охватила мое тело, жар залил лицо. С излишней драматичностью я опрокинул маленький барный стул и вышел, хлопнув дверью. Саймон прислал мне ящик вина позже тем же вечером. Мой сосед по дому Бен принес его мне и спросил, кто купил мне пойло стоимостью пять тысяч фунтов. По крайней мере, это было хорошее вино, а не та муть, которую Саймон продавал под своим собственным лейблом. С вином или без вина, было слишком поздно. Я решил, что покончил с этим объявившимся отцом. Я собирался написать ему письмо, в котором объясню, что благодарен ему за помощь, но подчеркиваю — провел двадцать три года с замечательным отцом и не искал ему замену. Я почувствовал облегчение, когда излил все на бумагу. Его мир был удивительным, но мне хотелось вернуться в свой.

И все могло кончиться. Да, он бы вскипел, но что оставалось? Мое существование было бомбой замедленного действия в его жизни, и это не изменилось бы. Он никогда бы не рассказал обо мне своей жене или дочери. Я и не хотел. Лучше пожать друг другу руки и разойтись в разные стороны — я был уверен, в конце концов он это поймет.

Но в ту ночь родители Саймона погибли в автокатастрофе. Я узнал об этом, когда он позвонил мне, рыдая, на следующее утро. Письмо лежало у меня в сумке, готовое к отправке по дороге в офис. Вместо этого я отпросился с работы (сослался на чрезвычайную семейную ситуацию и почти не соврал) и направился в дом Саймона в Хэмпстеде. Он сказал, его жена и дочь были в Монако, и попросил приехать. Я не монстр и не мог оставить мужчину плакать в одиночестве. Поэтому сидел в его мрачном особняке, пока маленькая вьетнамка подавала нам чай со льдом и без конца предлагала печеньки. Хотя я умирал с голоду, к печенью не прикоснулся. Чай со льдом уступил бутылке виски, к которой Саймон все время тянулся, наполняя золотой стакан, стоявший на полу у его ног. Сам Саймон сидел, сгорбившись, на диване, обложенный огромными подушками с кисточками, которые норовили обнять его. Я устроился напротив него, сев на большой пуфик, жалея, что не нахожусь в любом другом месте.

В перерывах между телефонными звонками своему брату, адвокату и помощнику, он говорил, что Кэтлин и Джереми были «бриллиантами». Я выразил соболезнования и сказал, что знаю, как тяжело потерять родителя. Ему это не очень понравилось, он невнятно заявил, будто я пытаюсь заставить его чувствовать себя плохо из-за ухода от ответственности. Пришлось извиниться, пытаясь преуменьшить свою собственную потерю, а затем я разозлился на себя самого.

День тянулся, я в основном торчал в гостиной один, пока Саймон отвечал на новые телефонные звонки и хлестал виски. В четыре часа он пробормотал что-то о приезде Бриони, и я с благодарностью воспринял это как намек, что мне пора. Когда я шагнул к двери, Саймон схватил меня за руку и усадил на персиковый диванчик в коридоре. А затем, слегка искаженным и не совсем связным тоном, он рассказал, что изменило мою жизнь. Он рассказал мне о тебе, Грейс.

До этого момента я и не рассматривал идею совершенно новой семьи. Саймон был средством для достижения цели, а у меня была моя семья, и напрочь отсутствовало желание знакомиться с Бриони или с ее кошмарной матерью. Я не хотел иметь ничего общего с их образом жизни и подозревал, они чувствовали бы то же самое по отношению ко мне, если б знали о моем существовании. Но ты была другой. Ты была чужаком, кем-то, у кого тоже не было выбора в этом вопросе. И пока Саймон бессвязно рассказывал о том, как он не смог соответствовать стандартам, установленным его собственными родителями, я увидел сходство в наших историях. Оба родились у молодых и легкомысленных женщин, ослепленных этим крутым парнем, а затем брошенных на произвол судьбы, когда ему стало неудобно. Хотя думаю, двое незаконнорожденных детей от двух разных женщин слегка переступают грань слова «неудобный».

Не знаю, почему он рассказал мне о тебе, Грейс. Он был пьян, но он напивался тысячу раз и не говорил людям о своей тайной дочурке. Могу только предположить, что он горевал. И чего печаль только не вытворяет с людьми, да? Как с тетей Джин, которая двадцать три года придерживалась официальной версии моего происхождения и сболтнула лишнего на похоронах, как будто не могла сдерживаться. Саймон сказал, он был молод, родители требовали разобраться с проблемой, и он боялся потерять все. Конечно, все это чушь собачья. Настоящий джентльмен не бросил бы одного ребенка, не говоря уже о двух, но я не мог сказать этого, пока Саймон пил и плакал. Я заверил его, что он сделал все возможное, и мягко задавал вопросы о тебе.

В его слегка разбитом состоянии бдительность была ослаблена, поэтому я мог продолжать. Буду с тобой откровенен, — он многого не знал. Его горе было показным, и я не думаю, будто он был в курсе событий твоей жизни. Надеюсь, это тебя не расстроит. Из того, что я знаю о тебе, думаю, этого не произойдет. Он знал твое имя, где ты выросла, и что работаешь в сфере моды. Для него это значило, что «яблочко от яблоньки недалеко падает». Я был невозмутим, демонстрировал безразличие к этой информации, и мы закончили полчаса спустя, когда он кричал по телефону на своего брата — что-то про дом в Сент-Джонс-Вуд. Он забыл все, что мы обсуждали.

Но я не забыл. Следующие два часа провел в пабе, пытаясь узнать хоть что-нибудь о тебе через Гугл-поиск. Должен сказать, Грейс, тебя практически нет в интернете. Настолько мало, что вызывает подозрения. Будто ты пряталась от всего мира. Тем не менее невозможно скрыться целиком, правильно? Всегда будет след, даже если ты отказалась от соцсетей и никогда не заглядывала на LinkedIn. Ты молодец. Все равно это помойка с агентами по недвижимости и другими дерьмовыми торговцами.

Мне нужно было время, потому что Саймон не назвал твою фамилию, а спрашивать было бы слишком прямолинейно, несмотря на его затуманенный пьяный разум. Но наконец я нашел тебя, потратив несколько часов на просмотр всех Грейс в сфере модного пиара. Я собирал информацию о других девушках, — большинство из них делились в соцсетях всем подряд, — чтобы их было легко отмести. Счастливые фотки с семьей? Вычеркиваем из списка. Не того возраста, не той национальности, жили где-то в другом месте? Отметаем. В итоге я наткнулся на Грейс Бернард. На веб-сайте компании не было фотографии, что казалось знаком, так как все остальные были рады позировать перед камерой. С этой фамилией я несколько раз ошибся, прежде чем наткнулся на крошечную статью десятилетней давности в «Ислингтон Газетт». Она была не совсем о тебе. Женщина по имени Софи протестовала против серии ограблений возле местной школы. На зернистой фотографии она держала табличку с надписью «Безопасные улицы!», а позади нее стояли угрюмая девочка и слегка ошеломленный мальчик того же возраста. Вот тогда-то у меня и заколотилось сердце. В подписи было указано твое имя. Мальчика звали Джимми. Рассерженная женщина назвала вас обоих своими детьми, что на мгновение меня смутило. Саймон сказал, твоя мама умерла. Извини, я слишком любопытен. Но были пробелы, которые я не мог заполнить, а разум хотел ответов. Я получил их позже.

Короче, я пришел в твой офис. Это звучит жутко, но я нервничал больше, чем нервничала бы ты, если б знала! Я ждал в пятницу примерно с пяти часов вечера, подозревая, что пиарщицы, как и парни из Сити, заканчивают пораньше, чтобы выпить. Стайка женщин вышла в 17:15 и образовала на улице живую цепочку. Ты вышла в 17:32. Я сразу понял, что это ты, мы похожи. Ну, тебе это, наверное, не польстит, потому что мой нос был дважды сломан во время игры в регби, и, по словам мамы, у меня руки размером с обеденные тарелки. Я просто узнал твое лицо. Это было так, как будто видел его раньше миллион раз. Ты миниатюрная, кожа смуглее, чем у меня, и твои глаза зеленого оттенка, — таких нет ни у меня, ни у моих сестер. Мои — темно-серые, и мне всегда очень нравился их цвет. Но ты, бесспорно, была той самой Грейс Бернард. Я чуть не перебежал дорогу, чтобы поздороваться. Вот такой я придурок! Но вовремя себя одернул — не представляться же вот так, на улице.

Не знаю, чего я тогда хотел от тебя. Может, просто увидеть вживую? У меня была глубокая потребность в информации. Незнание происхождения потрясло меня, а я твердо верю, что знание — сила. Узнать о тебе как можно больше помогло бы мне лучше контролировать ситуацию. Я не чувствовал ничего подобного со смерти Кристофера. Поэтому последовал за тобой. К слову, я этим не горжусь. Мужчинам нехорошо ходить за женщинами по пятам. Я действительно чувствовал себя подонком. Ты сидела в метро напротив меня, глядя через мое плечо в пустоту. Я старался не пялиться, но разглядел тебя настолько, насколько смог. Черные брюки, укороченная кожаная куртка и странный пушистый топ, который, видимо, был модным. Лоферы с крупными пряжками — ты их носила, чтобы отпугнуть чудиков вроде меня? Я шел за тобой от вокзала до дома и смотрел на первый этаж, когда загорелся свет. Затем строго отчитал себя и направился домой. Безумие. Я бы даже на горячее свидание в Северный Лондон не поехал.

Я не мог оставить это так. Хотел, но в течение следующих недель ловил себя на том, что каждую свободную минуту иду по твоей дороге, надеясь застать тебя на обратном пути. Проверяю, не отведешь ли ты меня куда-нибудь, где я смогу тебя лучше узнать. Пару раз видел, как ты выходила на пробежку, а это означало, что мне приходилось на всякий случай носить кроссовки. Однажды я последовал за тобой в кафе, где ты заказала смехотворно странный кофе. Ты не очень-то общительна, не так ли, Грейс? Один гость за две недели — мужчина, очень похожий на репортера из школьной газеты.

К тому времени мне все это уже порядком наскучило. Я был готов перестать ходить за тобой по пятам. Взвешивал, следует ли мне отправить тебе электронное письмо с объяснением, кто я такой. Я даже не был уверен, что действительно хочу открыть ящик Пандоры. Но это было разумнее, чем прятаться, ничего о тебе не узнав. А потом однажды вечером все перевернулось с ног на голову. И если я когда-то думал, что ты немного скучная, то больше не буду.

Ты пошла в паб и выпила с довольно разношерстной компанией. Парень, типичный хиппи. Старик и невзрачная девушка, — точно не его дочь, но и не жена. Ты тоже не казалась слишком привязанной к хиппи, но провела большую часть вечера, разговаривая с ним. Я потягивал свое пиво и пытался сесть поближе, чтобы подслушать разговор. Это того не стоило. Ящерицы, Грейс? Мне было интересно, какой ты стала, но я услышал страстное обсуждение земноводных.

Ты ушла одна, вскоре к тебе присоединился хиппи, и я был заинтригован. Когда вы спустились по дороге и зашли в центр дикой природы, я был совершенно обескуражен, но последовал вашему примеру и перепрыгнул через забор после того, как вы вошли. Я начал подозревать, что ты искала место, чтобы побыть наедине с этим парнем, и беспокоился, что могу застать вас обоих в неглиже, так сказать. Брат никогда не должен видеть сестру за этим делом. Поэтому держался подальше, когда вы оба спустились на веранду у воды. Я был недостаточно близко, чтобы расслышать ваш разговор, но все равно не мог оторваться. Что-то странное произошло, когда он поднес спичку к твоей ноге, но я мало что мог разглядеть в темноте. А потом, как раз в тот момент, когда мои ноги начали затекать от сидения на корточках, и я начал думать, можно ли заказать такси в отдаленный центр дикой природы, ты столкнула его в воду. Я подскочил от удивления, Грейс. Ты быстро оглянулась, но меня скрывала темнота. Я не знал, что делать. Мой мозг кричал, чтобы я бросился к воде и вытащил парня, но ноги были ватными. Все это казалось таким безумным. Ты распивала бутылку вина с этим безобидным на вид человеком, а потом убила его. Почему? Пока ты заметала следы (впечатляюще спокойно), я набрал телефон экстренной службы, но не нажал кнопку вызова. Сказал себе, что сделаю это, когда ты уедешь, но к тому времени мой разум успокоился, и я понял, что не смогу. Как объяснить мое нахождение там? Ах да, офицер, все довольно просто, я следил за своей сестрой (она не знает, что мы родственники) и прятался за этим прекрасным кустом, пока она топила парня. Потом наблюдал, как она вымыла несколько кружек и запрыгнула в такси. Так не пойдет. Какими бы благими ни были мои намерения, я был бы втянут в грязную историю, на Лотти с девочками тоже пала бы тень. Что бы ты ни сделала, это твое дело. Но это заставило меня понять, что, возможно, моя хлипкая надежда наладить с тобой отношения была обречена на провал. Нельзя быть слишком близким с женщиной, которая топит людей в пруду, несмотря на кровные узы.

Саймон дал мне знать, кого ты убила, два дня спустя. Меньше виски и сожалений на этот раз, он явно не очень любил своего племянника. Но все равно это был шок. Несчастный случай. Эндрю страдал и пытался начать новую жизнь, но всегда колебался. Семья держала это в секрете, насколько было возможно, и я знал, что причиной для такой конфиденциальности был потенциальный скандал. Это заставило меня почувствовать, что я сделал правильный выбор держать язык за зубами.

Значит, ты убила нашего двоюродного братика. Но почему? Насколько я мог судить, он был хорошим человеком, не имеющим к тебе никакого отношения. Ты не выиграла бы от его смерти финансово, и я не мог понять, какие эмоции ты испытывала. Голова гудела, становилось все хуже и хуже оттого, что я никому не мог рассказать об этом.

Думаю, психотерапевт сказал бы, что я все еще переживал из-за смерти Кристофера, и, несмотря на то что я не согласен с этим, он был бы прав. Вдобавок ко всему мне на голову свалился Саймон, у которого усилилась потребность в общении, плюс Лотти просила меня приходить домой каждый раз, когда она звонила. Я чувствовал себя совершенно чокнутым. Чтобы отвлечься от всего этого, я продолжал следовать за тобой, отчаянно пытаясь понять, почему ты это сделала. Я стал слегка одержимым. На какое-то время все стихло, и я почесал затылок, а затем залегла на дно. Начал бегать, следуя твоим маршрутам, но ты никогда не делала ничего необычного. Несколько месяцев спустя ты начала ходить в ночные клубы и бары в одиночку. Я присоединился, но всегда держался на расстоянии и старался не выделяться. Это нетрудно, Грейс, когда ты заурядный белый парень в шикарном заведении. Хорошо вписываюсь, а ты никогда не вспомнишь моего лица, хотя я был рядом с тобой в течение нескольких месяцев. Кроме того, ты искала не меня. Ты была на охоте. Как оказалось, на нашего дядю. Вот тогда-то я и начал понимать, что происходит. Полагаю, ты подумаешь, я и правда тугодум, раз не понял сразу. Но мои чувства к Саймону не были похожи на твои, и мне потребовалось некоторое время, чтобы поставить себя на твое место. Даже когда я это сделал, не смог собрать всю жгучую ненависть, которая потребовалась бы для осуществления такого плана. Я наблюдал, как ты часами ждешь в барах только для того, чтобы встретить Ли с горящими глазами. Было понятно, ты что-то спланировала.

Заметь, я все еще не был до конца уверен. Какое-то время я думал, ты разыгрываешь какой-то безумный фетиш и собираешься переспать с собственным дядей. Прости меня за такие мысли, но ты должна признать, что странно наблюдать, как кто-то входит в секс-клуб с родственником. На самом деле я наслаждался той ночью, хоть обычно таким и не занимаюсь. Мне пришлось войти в роль — на оргии мужчина в хлопковых брюках, выделялся бы больше, чем парень в кожаных штанах на ежегодном собрании по бюджету. Я надел маску, которая заставила меня чувствовать, будто я играю в кино. Было даже обидно рано заканчивать веселье, когда ты повела Ли по коридору в отдельную комнату.

В любом случае, когда я все увидел, точно понял твой замысел. Я ждал, когда ты выйдешь из комнаты, слоняясь в тускло освещенном коридоре. Помнишь, как я оглядел тебя с ног до головы, как наши руки соприкасались? Я был одновременно впечатлен смелостью убийства человека в ночном клубе и слегка напуган тем, что ты оставила труп, чтобы его нашел кто-то другой. Я, как ни странно. Конечно, я тоже его оставил. Подозреваю, это раздутое лицо еще долго не покинет мой мозг.

Ты убивала нашу семью. У меня не было доказательств, что ты добралась до Кэтлин и Джереми, но мне не потребовалось много времени, чтобы представить, как ты летишь в Испанию, арендуешь машину и таранишь их с дороги. Ты выбрала гораздо более грубый способ, будучи новичком, разве нет? Но полагаю, ты намеревалась сделать так, чтобы каждая смерть выглядела как несчастный случай, и два старика, съезжающие с обрыва в темноте, — легкая победа.

Теперь мне предстояло решить, что делать с этой информацией. Семья Артемис была небольшой — и единственными (живыми), кто имел доступ к деньгам, были жена, дочь Саймона и его невестка. Это если бы тобой двигали деньги. Если б мне пришлось гадать, я бы сказал, что было что-то большее. Судя по увиденным крупицам, ты жила довольно скучно. Мало друзей, никакой серьезной карьеры (надеюсь, это не оскорбительно для тебя) и маленькая квартирка на грязной улице. Будто ты топталась на месте, пока… пока что? Пока ты не избавишь мир от своей ядовитой семьи, чтобы потом расти и процветать? Я держу не такую сильную обиду на Саймона, потому что у меня была прекрасная жизнь с Лотти, Кристофером и моими сестрами. Если б не Джин, я бы продолжал жить счастливо, потому что у меня был этот фундамент. И я буду. Но ты — нет. Это сделало тебя одержимой несправедливостью. Это и правда несправедливо, Грейс. Из всех нас, запутавшихся в этой неразберихе, тебе досталась короткая соломинка, да?

После нескольких дней размышлений об этом и бодрящего разговора с Саймоном, в котором он кричал на меня из-за того, что я не смог прийти в его офис в одиннадцать утра в среду, я решил, что позволю твоему плану осуществиться. Отчасти я чувствовал, что ты должна исправить причиненное тебе зло. И, честно скажу, я все взвесил и понял — ты оказываешь мне услугу. Я принял это решение по двум причинам. Во-первых, хотел, чтобы Саймон исчез из моей жизни. В будущем мне пришлось бы бежать к нему по первому зову. Отданные мне деньги заставили его почувствовать, что он того заслуживал, и мне была ненавистна сама мысль, что его семейка меня поглотит, возьмет с собой на лето в Марбелью и покатает на «Бентли». Если б тебе удалось сократить их количество, я бы встал в очередь за частью состояния. Видишь ли, Грейс, я счастливый лицемер. Не хотел иметь много общего с дорогим старым папочкой, но был бы совершенно не против урвать часть добычи. Деньги есть деньги, независимо от того, как ты их получил. И я бы использовал их не так, как Саймон. Никакого бахвальства, демонстрирующего избыток средств, никаких золотых кранов. Мне было предназначено разбогатеть, так я всегда думал. У меня бы неплохо получилось быть миллионером. И твой план мог помочь в достижении этой цели лучше, чем карабканье по карьерной лестнице.

Я бы никогда не решил повторить за тобой, если б не наблюдал за тем, как все происходит. Даже если б со мной поступили так, как поступили с тобой. Но это не означало, что я не мог извлечь из этого что-то хорошее. Думаю, по скользящей шкале морали я был бы где-то посередине. Большинство людей оценили бы ситуацию и пришли бы к тому же решению, если б были честны. Хотя трудно быть честным — вот почему мне становится легче, когда я изливаю тебе душу. Знаю, ты никогда ни с кем не поделишься этим. Это вынужденное доверие, которое лучше, чем обычное.

Я уже устал все это записывать, так что попытаюсь закончить. Теперь ты знаешь большую часть моей истории. Или столько, сколько тебе следует знать. Я наблюдал, как ты продолжаешь следовать своему плану. С Джанин ты зашла далековато. Не возражаешь, если скажу, что от описания ее смерти мне поплохело? Опять же, меня там не было (ты улетела так внезапно, а я не мог так быстро оформить отпуск), но я скоро узнал об этом от Саймона. Я все еще не до конца понимаю, почему ты отпустила Лару — она казалась мелкой сошкой? Меня, конечно, не было рядом с Бриони, но мне очень понравилось, как ты покончила с этим (ну, с ней). Забавно и эффектно. Именно тогда Саймон действительно начал раскисать. Он любил Бриони. Думаю, Джанин наскучила ему уже давно, и результат этого — мы. Но Бриони была его единственным ребенком. Настоящим. Он странно старомоден для продукта современного мира. Брак, дети, репутация — все это имело огромное значение для Саймона. И какой бы противной она нам ни казалась, он любил свою дочь. Помимо боли от потери, у него появилась паранойя. Хотя это слишком громкое слово, раз уж кто-то и правда хочет избавиться от тебя. Он вызвал меня к себе домой и усадил на диван, задернув шторы, время от времени вставал и маниакально расхаживал по комнате. Он неоднократно говорил, что кто-то убивает его семью. Он был в полиции, нанимал охрану, обращался в службы. Никто ему не верил, что, думаю, ты можешь считать комплиментом. Все думали, это просто серия неудачных совпадений — «Дейли Мэйл» опубликовала разворот на двух страницах «Несчастье магната», в котором перечислялись все испытания, выпавшие на долю семьи Артемис. Но тот факт, что никто не воспринимал его всерьез, сделал Саймона еще более настойчивым. Он полагал, это было дело рук какого-нибудь бизнесмена. Не сказал, кого, но у него явно был кто-то на примете, потому он боялся.

В то время я вошел в роль послушного сына. Спал в доме в Хэмпстеде, Саймон будил меня по несколько раз за ночь, чтобы перечислить покушения на него. Это всегда была бредятина — человек, который, как он думал, слонялся у главных ворот, или машина, припаркованная слишком близко ко входу в офис. Он просто искал знаки. У него сердце уходило в пятки от каждого скрипа окошка. Не то чтобы окна в его доме были скрипучие, — старые уже давно демонтировали и заменили прочным двойным стеклопакетом.

Мы сблизились, когда я занял новое положение ближайшего родственника и доверенного лица, надеясь, что с твоей помощью это продлится недолго. Я помогал с организацией всех необходимых траурных мероприятий. Слушал, когда ему хотелось орать и вопить обо всем, и это случалось часто. С течением недель он становился все более и более невыносимым, и, как мне казалось, ты мало что делала. Знаешь, я иногда видел, как ты задерживалась у ворот. Это было не очень тактично, Грейс. Даже если б у тебя был какой-то грандиозный план действий, я уже начал отчаиваться, что ты сможешь подобраться к Саймону. К этому времени у него была армия охраны, он был окружен крепкими парнями, которые сломали бы тебя, как ветку, если б ты подошла к нему ближе чем на пять футов.

Я начал злиться на тебя, а это попахивает безумием, правда? Но я чувствовал, что наконец-то понял, как выпутаться из этой ужасной ситуации, и пришел к выводу, что мы работаем в тандеме и по расписанию. Но ты не была командным игроком. Тогда у меня едва хватало времени следить за тобой, так как Саймон становился все более агрессивным, непредсказуемым, зависимым от меня. Но когда я это сделал, то увидел, как ты ходишь на обеды и отправляешься на долгие пробежки, продолжая вести себя так, как будто у тебя не было еще одного имени в списке. Я был сбит с толку твоей амебностью.

Я едва мог выполнять работу, потому что он звонил каждые пять минут, то зареванный, то пьяный, то все вместе. Выключал телефон, а он отправлял мне имейл. Всякий раз при проверке почты я вздрагивал. Я горжусь своим трудолюбием и действительно думаю, что работа делает тебя человеком, поэтому я был зол на себя за то, что не выполнял обязанности, хотя должен был ухватиться за возможность повышения. Премия приближалась, и я просто видел, как моя ускользает, когда босс замечал меня разговаривающим по телефону.

Оглядываясь, понимаю, что мое психическое здоровье резко ухудшалось, о чем я раньше не задумывался. Мой режим сна сбился, вес уменьшался, независимо от того, что я ел. Чувствовал себя полностью загнанным в угол, как лиса в норе. Теперь, когда я вижу аналогию, больше не пойду на охоту. Еще одна вещь, которую Саймон мне подпортил. Но он не оставлял меня в покое, и его воля была подавляющей. В конце концов я пришел и сказал ему, что больше не могу. Был тверд, но спокоен. Заявил, что он ведет себя отвратительно и не может относиться ко мне как к одному из своих подчиненных. Я все продолжал, пока он снова не заплакал, но на этот раз я был непоколебим. Слезы быстро высохли, когда Саймон понял, что я не собираюсь его утешать. Он подошел к столу и сел. Я дальше перечислял ситуации, в которых он вел себя не по-джентльменски, и был так взвинчен, что не обращал внимания на его действия, пока он не подошел и не вручил мне чек на сумму пятьсот тысяч фунтов стерлингов. Должен признать, это одернуло меня. Я стоял с раскрытым ртом, а Саймон сунул мне чек в лицо и сказал, если я поеду с ним в Сен-Тропе на неделю, он убедится, что оно того стоило.

— Мне нужно уехать из страны на несколько дней, просто не высовывайся, сынок. И я не хочу ехать один. Только не говори, будто это не поможет твоей маме. А как насчет тех девочек, Гарри? Им это нужно. Всего неделя, ну, плюс-минус.

Я молчал, взвешивая все это в уме, а он наблюдал за мной, прищурив глаза.

— Ты торгуешься со мной, да? Что ж, нет более ясного признака того, что ты мой сын. Я сделаю это официально. Оформлю наследство. Это то, чего ты хочешь, не так ли? В конце концов, все этого хотят.

Здесь он не ошибся. Но он не видел, что сам сделал деньги единственной ценностью в своей жизни.

Саймон не распространялся о том, почему ему нужно было уехать, но, несмотря на все отговорки, стало ясно, — в компании ведется какое-то расследование, и советники настоятельно рекомендовали ему на некоторое время залечь на дно. Я задавался вопросом, какая часть компании была самой сомнительной (авиалинии казались главным претендентом), но, честно говоря, Грейс, увидев, как он работал, могу сказать — это могла быть любая из них. Было ясно, беда придет откуда не ждали, но я не мог беспокоиться об этом. Я бы не стал еще больше запутываться в его злодейском мире. Вот как я теперь это вижу. Мне стыдно за то, что искал этой убогой и противной жизни. Но такие деньги невозможно игнорировать, и я был бы дураком, если б сделал это. Именно поэтому по прошествии шести часов я вышел из частного самолета на теплый французский воздух. Если б я знал, что произойдет, я бы попросил, чтобы в этом чеке было еще несколько нулей.

Глава семнадцатая

12:00

Все кончено. Последние четырнадцать месяцев вот-вот станут странной пометкой в истории моей жизни. Келли пожелала мне удачи, прежде чем меня отпустили по решению суда.

— Я буду скучать по тебе, Грейси, приходи как-нибудь навестить меня. Я сделаю тебе ложку на следующем уроке, ха-ха, — она крепко обняла меня, впиваясь ногтями мне в спину.

Я позволила ей оставаться в таком положении в течение пяти секунд, прежде чем шагнуть через порог, не оборачиваясь. Джордж Торп вошел, его лицо покраснело от гордости, когда он встретил меня в комнате для посетителей в Лаймхаусе уже после того, как побывал в суде и увидел, что дело успешно закрыто. Я смотрела по видеосвязи, это лишило меня шанса разыграть драму перед судьей. Я упустила неизбежную шумиху в СМИ. Так будет лучше. Несмотря на небольшое разочарование, я могу работать в своем темпе. Адвокат неловко меня обнял, обещал наверстать упущенное через несколько недель и все обсудить, и пригласил на ужин, куда я, конечно же, не приду. Я даже получила поздравление от офицера, наблюдавшего за нашей встречей. Не совсем киношная развязка, но тем не менее значимая. Я сделала то, что планировала ради Мари. Теперь я свободна.

4 вечера.

Я дома! Меня освободили быстро и застали этим врасплох, я ведь привыкла к системе, которая требовала месяцев для принятия даже самых незначительных решений. Думаю, им была очень нужна моя камера. Даже сейчас я представляю, как Келли будет рассказывать своей новой соседке все о последнем ее обитателе, слишком близко сидя на койке. Мне пришлось собираться в спешке, чтобы успеть к полудню, и Джимми не смог меня встретить. Мне было все равно, даже когда я поняла, что так он хотел избежать фотографов. Я была благодарна, ведь четырнадцать месяцев в тюрьме не помогают выглядеть готовой к съемкам. До дома я ехала в такси, петляя по лондонским улочкам, на которые струились редкие яркие лучики солнца, глядя в окно и улыбаясь всю дорогу. В квартире было тихо и тепло, все стояло на своих местах. Софи прислала свою уборщицу, и на столе меня ждали бутылка «Брунелло» и тирамису из закусочной. Я взяла и то и другое в ванну и два часа отмокала в масле «Ле Лабо». Великолепный опыт. Я была в полуистерическом состоянии от радости. Я собираюсь просмотреть всю свою почту, а потом встретиться с Джимми за, надеюсь, разумно снисходительным ужином в «Брасьер дю Балон». Жизнь, кажется, наконец-то налаживается и открывается мне.

Глава восемнадцатая

Боже, что за чушь, Грейс. Какая дикая несуразица. Все это превратилось в какой-то отвратительный фарс, только никто не вспомнил, что надо смеяться. В наш первый день во Франции Саймон рухнул на диван в игровой комнате, а я побежал на веранду и попросил робкого сотрудника принести мне кофе. Я растянулся на солнышке и попытался избавиться от ужасной мысли, что он проснется и найдет меня. Пару минут я смотрел в сторону моря, удивляясь, как мало я мог наслаждаться этим прекрасным местом. Это солнечное место для темных людишек, как кто-то однажды сказал. Затем, по привычке, взял свой телефон и пролистал новостной сайт Би-би-си. После статей о войне и колонки, что какой-то мелкий член парламента от консерваторов спал со своим папашей, мой взгляд привлекла фотография красивой женщины и заголовок «Мы все еще скорбим». Ее столкнули с балкона. Ты столкнула. По спине пробежал холодок, несмотря на жару, и ревущий звук пронесся в ушах и голове. Мне казалось, я совсем тебя не понимаю, сколько бы времени я ни потратил на наблюдение. Ты была хладнокровным мстителем, а не импульсивным убийцей на почве страсти. Зачем тебе тратить всю свою тяжелую работу на то, чтобы столкнуть соперницу с балкона? Какая глупость. Я не хочу показаться сексистом, но такую эмоциональную реакцию было трудно увидеть через другую призму. Как ты тогда планировала добраться до Саймона?

После нескольких часов, потраченных на то, чтобы узнать больше о твоем аресте, я услышал, как Саймон кричит на меня из гостиной, и мне пришлось прерваться. Я не слишком беспокоился о том, что он увидит новости о тебе, так как к этому времени практически жил на планете паранойи и ярости. В таком состоянии он бы скорее смотрел видео на ютубе об инопланетянах, чем читал громкие заголовки. Я провел два отвратительных дня с нашим отцом на его вилле, где он нюхнул лошадиную дозу кокаина и отказался открывать шторы на случай, если кто-то наблюдал за домом. Его охрана осталась снаружи, опасаясь его вспышек гнева, а бедная экономка, которой не сказали о нашем приезде, убежала в свою комнату после броска вазы ей в голову, когда Саймон обнаружил не застеленные кровати. Были только я и он. Каждый раз, когда я пытался удалиться в другую часть дома, он следовал за мной, разглагольствуя о заговоре и настаивая на том, что «мы должны помешать ублюдкам». Я продолжал говорить себе: «Давай, Гарри, еще несколько дней, и семья получит полмиллиона фунтов», но, скажу тебе, дни были очень длинными. На третье утро я проснулся и обнаружил, что Саймон стоит над моей кроватью с налитыми кровью глазами и разорванной рубашкой. Он явно не спал всю ночь, и от него воняло виски.

— Мы уезжаем отсюда. Здесь есть камеры. Яхта ждет, возьми себя в руки, сынок.

Я чуть было не возмутился от этого «сынок», с грустью думая о моем дорогом Кристофере, но Саймон уже ушел, схватив чемодан и хлопнув дверью.

Яхта была просто чудовищной. Никогда в жизни не видел ничего подобного и надеюсь, больше никогда не увижу. Причудливый плавучий караван, вот как она выглядела. Вся из хрома и стекла, совсем не похожая на настоящую лодку. К счастью, оказавшись на борту, Саймон расслабился и вырубился на диване на весь день, а проснулся только к ужину. Мы ели практически в полной тишине, пока он бокал за бокалом опустошал «Шик Шаби» — вино с его собственного виноградника, как он сказал, пока я пытался скрыть отвращение. Способно ли что-то говорить о человеке красноречивее, верно, Грейс? Моя рука начала подергиваться, когда мы ели десерт, и я попытался успокоиться, встревоженный этим новым развитием событий. Саймон заметил это и рассмеялся. Сказал, я слишком хрупкий для большого парня. Я ничего не ответил, мое сердце колотилось, а в ушах гудело. Когда все закончилось и он изрядно распалился, он велел капитану подготовить катер. Тот, явно чувствуя, что Саймон не в настроении спорить, поспешил прочь, но матрос, убиравший со стола, поднял глаза в мою сторону. Я попытался отвлечь отца, сказав, что не в настроении для экскурсии, но он раздраженно отмахнулся от меня.

— Ты здесь по моей милости, юный Гарри. Мы прокатимся.

Так мы и сделали. Он взял под мышку свежую бутылочку «Шик Шаби» и, пошатываясь, спустился по лестнице к катеру, а я поплелся за ним, чувствуя легкую тошноту. Мы с ревом умчались в беспросветную даль. Я изо всех сил держался за сиденье, а он кричал, зажав бутылку коленями. Примерно через пятнадцать минут он замедлил ход и остановился. Неуклюже повернувшись, он расхохотался над выражением моего лица. Признаюсь, мне поплохело. Я никогда не увлекался лодками, и его маневры по пустому океану заставляли меня испытать весь спектр эмоций. В целом я был просто сыт по горло. Им, этой лодкой, своей жизнью каждый день с тех пор, как встретил его.

Саймон сел и с ухмылкой приблизился ко мне:

— Мужайся, Гарри, мы тут сближаемся. Хотя бы сделай вид, что тебе это нравится, твою ж мать.

— Мне не нравится, — отрезал я со всем достоинством, на которое был способен, стараясь не блевануть. — Совсем не нравится. Я хочу вернуться на яхту.

Он скривил лицо и передразнил меня:

— Я хочу вернуться на яхту, папочка, мне надоело. Как быстро ты привык к моему образу жизни и моим деньгам, сынок. Ты мог бы, по крайней мере, притвориться, что ты здесь ради меня, — он рыгнул мне в лицо и заржал. — Но ты не можешь, да? Ты такой же, как твоя мать. Она тоже притворялась чистосердечной, но просто искала кого-нибудь богатенького, чтобы раздвинуть ноги.

Я встал, потянул его за рубашку и схватил омерзительную бутылку вина, которая стояла рядом с ним. У меня в голове была только одна мысль: я отчаянно хотел, чтобы он заткнулся. Я разбил бутылку о его голову со всей силой, исходившей от подавленной ярости. Знакомый жужжащий звук раздался в моих ушах, прежде чем его сменил громкий всплеск. В воде была видна рука, и я слышал громкое, тошнотворное бульканье. Я включил фонарик на телефоне и посветил вниз, на борт лодки. Саймон держался за него двумя пальцами, но тело не двигалась. На голове была кровь, она скапливалась под носом и стекала в рот. Еще был звук, ужасный звук, который я все еще слышу, когда вспоминаю это. Он пытался удержаться на плаву, захлебываясь собственной кровью. Я стоял там, наблюдая за ним, готовясь протянуть руку и вытащить его. Но потом произошло что-то странное. Я вспомнил о тебе, Грейс. Подумал обо всем, что ты сделала, о том, как усердно пыталась добраться до этого человечишки. Я знал, как малы шансы, что ты теперь когда-нибудь преуспеешь. Думал о наших матерях и том, что они пережили от рук Саймона Артемиса. И тогда я осознал силу моего страдания. Если б я вытащил его и отвез обратно в безопасное место на яхте, он мог бы привлечь меня к ответственности. Или, что еще хуже, — мог бы припоминать мне сделанное на протяжении следующих двадцати лет, удерживая меня рядом.

Это был несчастный случай. Я бы никогда не смог спланировать что-то настолько зверское или хладнокровно совершить насилие. Но меня спровоцировали. У всех есть точка кипения, правильно? Я не знал, что позволю ему умереть, правда не знал. Все это произошло само собой, будто я наблюдал за этим с небольшого расстояния. Я наклонился и отцепил его пальцы от борта лодки, чтобы слегка подтолкнуть его. Он отплыл на несколько дюймов. Его глаза расширились, он не мог говорить. Потом я сел.

— Если ты еще раз попытаешься дотронуться до лодки, я уплыву. Так что не надо. Просто побарахтайся там еще несколько минут, и я тебя вытащу. Тебе не помешает научиться правильно обращаться с людьми. Может быть, это то, что нужно, — я стер крошечное пятнышко крови с костяшек пальцев.

В любом случае, он был не в том положении, чтобы даже попытаться острить в мой адрес. Ему потребовалось три минуты, чтобы исчезнуть, и его песочные волосы медленно опустились под воду. Я сидел в тишине и смотрел на звезды. Когда он полностью погрузился, я разбил бутылку о борт и вылил ее в воду, что, несомненно, было подходящим использованием вина Артемисов. Затем подождал тридцать минут, чтобы убедиться, что он внезапно не выскочит из воды. Ты наверняка помнишь, как делала нечто подобное с нашим дорогим кузеном Эндрю. Сложно понять, сколько времени нужно, да? Когда я убедился, что шансов выжить нет, то поплыл к яхте. Я ужасный штурман, и мне потребовался почти час, чтобы вернуться и поднять на уши команду. Я объяснил, что он не справился с управлением, когда набирал скорость, и упал за борт. Без связи я был вынужден в течение часа в одиночку обыскивать окрестности, отчаянно надеясь найти его живым, но мне не удалось. Капитан, казалось, не был удивлен; мне помогло, что Саймон был в стельку пьян, когда мы отчалили. Поисково-спасательные службы не нашли его следов в течение следующих двадцати четырех часов, но я замирал каждый раз, когда они передавали по радио последние новости.

На том все и кончилось. Мою версию проглотили без каких-либо сомнений. В газетах меня называли ассистентом, я сохранил анонимность, что было огромным облегчением. Мне бы не хотелось расстраивать маму или создавать проблемы девочкам в школе. Но Лара Артемис вышла на связь, чтобы поблагодарить меня за осмотрительность. Она была так мила, и я рассказал ей о своей истинной связи с Саймоном. Лара не удивилась. Она знала его достаточно долго, чтобы принимать бастардов в семью. Даже бровью не повела. И анализ ДНК пришелся очень кстати. Лара — прекрасная женщина, Грейс, мне жаль, что ты никогда с ней не встретишься. Теперь она отвечает за семейное состояние, и ее щедрость невероятна. Она дала мне больше, чем я мог когда-либо просить. Я обналичил этот чек, и моя семья сейчас чувствует себя намного лучше. Лара даже несколько раз заскакивала на обед. Это никогда не произносилось вслух, но думаю, они с мамой признают связь, которую разделяют. Часть избранной группы женщин, переживших братьев Артемис.

Так зачем я все это рассказываю? Тебе, должно быть, интересно. Ну, отчасти я хотел, чтобы ты знала, как он умер на самом деле. Подумал, это поможет тебе не чувствовать себя такой неудачницей, раз я взял на себя ответственность и закончил начатое тобой. В каком-то смысле мы были командой. Вообще, момент лучше и представить сложно — учитывая все твои недавние проблемы, у тебя было бы меньше шансов убить его своими руками. И, честно говоря, тебе бы это никогда не удалось. Знаю, ты попыталась бы, как и с остальными, — и в тех случаях ты отлично справилась. Но Саймон — совсем другое дело. Для этого потребовалось бы нечто большее, чем смутные планы и удача. Не особо похоже, что ты работаешь с чем-то еще. Я ошибаюсь, Грейс?

Так что это самая галантная часть. Надеюсь, это доставит тебе удовольствие. Но по большей части я пишу это, чтобы ты знала, сейчас тебе нужно отступить. Месть была твоей мотивацией, — я понимаю, правда понимаю. И теперь ты отмщена, с небольшой помощью твоего покорного слуги. Разнообразь свою жизнь, съезжайся со своим старым приятелем Джимми, в мире есть люди, которые хотят любить тебя, Грейс, если ты им позволишь. Напиши книгу о своем мучительном заключении — издатели глотки друг другу порвут за право публикации. Но остальное на этом заканчивается. Мне нужно защитить свою новую жизнь. Передав мне значительную часть семейного состояния, Лара любезно сделала меня финансовым директором нового фонда, и мы будем управлять им вместе. Это еще не объявили официально — мы готовились, но теперь это не займет много времени. Она потеряла интерес к дикой природе, и я рад — новое начинание поинтереснее. Я не скажу, что много знаю о детях-беженцах, но наслаждаюсь возможностью устраивать праздничные ужины и убеждать сливки банковского общества раскошелиться. Появятся замечательные корпоративные связи, и мы будем тесно сотрудничать с финансовым миром, чтобы сделать фонд большим, как у Ротшильдов и Гиннессов. Это будет престижно, совсем не в духе Саймона. Никакого «Шик Шабли» на аукционах под покровительством Лары.

Просто чтобы убедиться, что ты не придешь по мою душу (я тебя слишком уважаю, поэтому думаю, ты не можешь не попытаться), я придумал небольшую схему, пока ты сидела в тюрьме. Надеюсь, ты простишь мне грязную тактику, но, уверен, поймешь необходимость гарантии. Когда я узнал, что тебя отправили в Лаймхаус, я заплатил следователю с крошечной зарплатой, чтобы выяснить, с кем ты делила камеру. Как оказалось, это было нетрудно. Келли каким-то образом рассказала половине Ислингтона о своей удаче поселиться с печально известной Грейс Бернард. Я написал ей с просьбой визита и гарантировал вознаграждение, и она согласилась. Само собой. Я видел тебя во время той встречи — ты сидела со своим адвокатом. Несколько раз оглядывалась, возможно, ошарашенная, увидев Келли с таким мужчиной. Должен сказать, я все еще удивлен, что ты меня не узнала. В голове не укладывается, что я несколько раз был в метре от тебя: за забором центра дикой природы, на ступенях собора Святого Павла, в странном секс-клубе (простительно, тогда я был в маске), брал зажигалку в Сохо, сидел в кафе Британского музея и комнате для свиданий. Думаю, невыразительное лицо сыграло мне на руку. Ты выглядела похудевшей, если позволишь. Надеюсь, ты используешь новообретенную свободу по максимуму и насладишься вкусной едой. Прошу прощения, на чем я остановился?

Ах да, Келли. Не из тех женщин, с которыми я сталкивался в повседневной жизни — не мог перестать пялиться на ее удивительно яркие ногти, когда мы встретились, но мне она показалась милой. И очень полезной. Я объяснил, что работал в конторе мецената, ведущей расследования твоих преступлений, и поинтересовался, будет ли она готова помогать. Было приятно видеть, как мало деталей ей потребовалось, как только я обмолвился о финансовом вознаграждении. Благодаря ее контакту, который привел меня в неблагополучную часть Восточного Лондона, мне удалось достать ей телефон со встроенной камерой — очень важная функция. И как мы без нее жили, а? И Келли вжилась в роль и чувствовала себя как рыба в воде Она следила за тобой гораздо пристальнее, чем ты могла представить. Когда она поняла, что ты записываешь историю своей жизни, она прислала восторженную СМС. Келли, разумеется, прочитала твой блокнот. Я удивлен, что ты была так неосторожна. Она фотографировала каждую страницу с энтузиазмом, перед которым я благоговел. Затем, на всякий случай, она вырвала несколько избранных страниц с отпечатками пальцев и тому подобным. Я об этом и не подумал, но когда занимаешься шантажом так долго, привыкаешь хранить бумажные копии. Ты так ее недооценивала.

Так что, как видишь, на этом твое путешествие должно закончиться. Ты не сможешь убить меня, потому что история твоих преступлений будет немедленно обнародована вместе с письмом, в котором мои юристы подробно объясняют, что любой несчастный случай таковым не является. Ты не должна связываться с Ларой, иначе указанная информация будет передана в полицию. Мы оба настрадались по вине Артемисов, но, между нами говоря, теперь мы свободны. Возможно, ты не на это надеялась, но ты все равно выиграла. Мы победили. Завтра тебя, скорее всего, отпустят, — так говорит Келли. Это письмо будет у тебя на почте к твоему возвращению в маленькую квартирку. Это правильно — жить как ни в чем не бывало, ты молодец. О, и сообщение удалится после того, как будет прочитано. Отличная технология, — наша общая подружка рекомендовала. Шантажисты шарят в таких штуках. Раз уж я тебе все рассказал, мне лучше перестать писать. Поначалу может показаться, что очередной мужчина ворвался и отнял твою победу, но это совсем не так. Просто мне выпали карты получше. Я призываю тебя наслаждаться своей жизнью. Деньги — это еще не все, и тебе повезло, что ты на свободе. Удачи, Грейс, я буду часто вспоминать тебя.

Твой братишка.

P.S.

О Келли не беспокойся. Я ей щедро заплатил, так что она оставит тебя в покое.

Постскриптум

Привет, соседка! Это Кел. Надеюсь, у тебя все хорошо на свободе. Позвони мне, нам нужно кое-что обсудить. Даже не думай игнорировать, я знаю, где ты живешь, ЛОЛ. PS — моей маме понравилась ложка, но ее смутили отметки. А меня нет! Я сохраню ее в безопасном месте. Скучаю по тебе! Ххх

Благодарности

Спасибо всем в The Borough Press за то, что рискнули издать мой первый роман. Особенно моему редактору Энн Бисселл за то, что она взяла наполовину готовый черновик, приняла его и скрупулезно отредактировала, а также за понимание персонажей на глубоком уровне. Энн терпела мой небрежный подход к срокам и справлялась с моими случайными вспышками паники с добротой и изяществом. Благодаря ей было приятно писать в пандемию, а еще она сделала книгу бесконечно лучше. О таком редакторе можно только мечтать.

Спасибо Fliss за то, что представили книгу людям и так хорошо ее преподнесли. Спасибо за вашу усердную работу во время запуска — это не так уж просто в самый странный момент в нашей истории.

Спасибо также Эбби Солтер, Кэролайн Янг, Саре Манро, Марго Грей, Люси Стюарт и Сьюзи Доре. Замечательная команда женщин.

Спасибо моему агенту Чарли Кэмпбеллу, который игнорирует рабочие часы и помогает мне в любое время дня и ночи с тех пор, как мне пришла в голову идея этой книги. Не могу представить человека более терпеливого, близкого и преданного.

Спасибо Аойфе Райс, которая блестяще справилась с моей остальной работой, зная, что книга должна быть на первом месте.

Спасибо Ники Кеннеди, Сэму Эденборо, Дженни Робсон, Кэтрин Уэст и их коллегам из ILA за продажу книги в другие страны. Надеюсь, это означает, что в ближайшее время я отправлюсь на книжные фестивали в жарких странах, где вино льется рекой.

Эмили Хейворд-Уитлок и Ферн Макколи, большое спасибо за вашу тяжелую работу по защите прав. Я знаю, как вы выкладываетесь.

Огромная благодарность Оуэну О’Рорку, Найджелу Арвину, Дэвиду Хуперу и Энтони Мосави за любезные советы и рекомендации.

Спасибо моему соседу Роберту, который дал мне возможность воспользоваться своими чрезвычайно подробными юридическими знаниями, чтобы помочь в некоторых сюжетных моментах романа. А еще ты прекрасный сосед, нам повезло.

Спасибо, Макс Ван Клик, за то, что помог разобраться в умных домах и серьезно отнесся к моим смехотворным вопросам об убийстве с помощью пульта управления.

Джош Бергер, ты прекарсный друг. Спасибо за наставничество.

Пандора Сайкс, спасибо за первую корректуру романа и цитату вначале. Это было чрезвычайно щедро.

Джанин Гибсон, ты прочла первые несколько глав и хохотала. Заставить тебя смеяться — то, что мне было нужно.

Арчи, Майя, Миранда, Несрин, Бен, Бенджи, вы лучшие. Я вас люблю.

Лиззи, моя дорогая сестра. Спасибо, что прочитала книгу. Спасибо за заметки, я даже не могу выразить, как они помогли.

Линдс и Алан, спасибо буквально за все. Вы были моим вдохновением для этой книги (в хорошем смысле).

Наконец, Грег. Все мужчины в моей книге полные ублюдки, а ты — противоположность. Ты назвал меня писательницей задолго до того, как я это признала. Мне очень повезло, что ты рядом со мной.

* * *

Понравилась книга? Знаем, что стоит прочитать дальше! Используйте промокод READTRUECRIME или перейдите по ссылке http://litres.ru/?READTRUECRIME, чтобы получить доступ к подборке книг со скидкой 40%

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

2

Шоплифтинг — магазинная кража (англ. shoplifting).

3

Доктор Криппен — фигурант одного из самых громких дел XX века, убил свою жену; Фред Уэст — британский серийный убийца; Тед Банди — серийный убийца, насильник; Лиззи Борден — фигурантка дела об убийстве ее отца и мачехи, впоследствии оправданная.

4

Пуэрто-Банус, иначе Пуэрто-Хосе Банус, — курортный город в Испании. Считается одним из самых фешенебельных районов Андалусии.

5

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

6

Jägerbomb («Ягер Бомб») — «коктейль-бомба», приготовленный путем добавления порции Jagermeister в энергетический напиток.

7

Королева Елизавета II посылает поздравления британским подданным с Бриллиантовой (60-й), 65-й и Платиновой (70-й) годовщиной свадьбы и с каждой годовщиной после, а также организует послания к 100-летию, 105-летию и каждый последующий день рождения.

8

Гарольд Шипман (1946–2004) — британский серийный убийца-врач, орудовавший в пригороде Манчестера Хайде.

9

«Ферма Эммердейл» — название британской мыльной оперы.

10

Система пригородно-городского железнодорожного транспорта в Большом Лондоне и Хартфордшире.

11

Газлайтинг — форма психологического насилия, главная задача которого — заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности через постоянные обесценивающие шутки, обвинения и запугивания.

12

Boss boy (англ.) — начальничек.

13

Эстуарный английский — диалект английского языка, на котором говорят в Юго-Восточной Англии и вдоль реки Темзы.

14

Хаус — стиль электронной музыки, созданный танцевальными диджеями в начале 1980-х годов в Чикаго.

15

Fatlad (Fat lad, англ.) — пухляш, жиртрест.

16

Крез (596–546 до н. э.) — последний царь Лидии. Считается, что он одним из первых начал чеканить монету. Слыл богачом, его имя стало нарицательным.

17

Харли-стрит — улица в Лондоне, известная множеством обосновавшихся там специалистов различных областей медицины.

18

Лайза Миннелли (род. 1946 г.) — американская актриса и певица. Лауреат премий «Оскар», «Грэмми», двух «Золотых глобусов» и «Тони».

19

«Катти Сарк» — единственное сохранившееся трехмачтовое парусное судно XIX века.

20

R.I.P. (rest in peace — «покойся с миром») — традиционная надпись на надгробиях.

21

Семь сестер — район Тоттенхэма в Северном Лондоне.

22

MeToo — движение против сексуального насилия и домогательств.

23

Когда монарх находится в Букингемском дворце, над крышей развевается королевский штандарт.

24

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

25

Расширение, которое помогает отслеживать изменение контента в интернете.

26

Отсылка к песне Ironic.

27

200 футов — примерно 90 килограммов.

28

Патрик Бейтман — главный герой романа «Американский психопат» Брета Истона Эллиса и одноименного фильма.

29

Маршалси — тюрьма на южном берегу реки Темзы в Саутверке, построенная в XIV веке.

30

Ипекакуана, также рвотный корень, в больших дозах вызывает тошноту и рвоту.

31

Оксфордский и Кембриджский университеты, в состав которых входят различные колледжи.

32

Кто правит миром? Девочки! (англ.) — строчка из песни Бейонсе.

33

Джордж Стаббс (1724–1806) — английский ученый-биолог и художник, известный анималистической живописью.

34

Примо Леви (1919–1987) — итальянский поэт, прозаик, эссеист и переводчик. В 1943 году был отправлен в концентрационный лагерь. Известен работами по осмыслению Холокоста и отображению собственного опыта.

35

Качо э пепе — паста с сыром и перцем, популярное блюдо итальянской кухни.

36

НПО — неправительственные организации.

37

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

38

Йотам Оттоленги (род. 1968) — британский шеф-повар израильского происхождения.

39

(Лат. Modus operandi) — образ действия.

40

Нелл Гвин (1650–1687) — фаворитка короля Англии Карла II. Известна тем, что до того, как приблизиться ко двору, была разносчицей апельсинов.

41

Джейн Теннисон — героиня сериала «Главный подозреваемый».

42

Интернет вещей — сеть передачи данных между физическими объектами со встроенными средствами взаимодействия друг с другом или с внешней средой.

43

Виртуальный ассистент от компании Amazon.

44

Инцелы — мужчины, члены субкультуры, описывающие себя, как неспособных найти партнера. Вину за сексуальное воздержание они целиком возлагают на женщин.

45

Как мне кажется.

46

Невеста Вильденштейна — самая знаменитая «жертва» пластической хирургии, «женщина-кошка».

47

Must-have (англ.) — то, чем обязательно нужно обладать.

48

Уорхолу приписывается цитата: «В будущем каждый станет знаменит на 15 минут».

49

Игра слов: grace (англ.) — изящество.

Content

Белла Маки
Как убить свою семью

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Постскриптум

Благодарности

Примечания