Дженнифер Хиллиер

Маленькие грязные секреты

© Юркан М.Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается Даррену и Мокс

Какие бы прорывы ни привели меня на этот путь, я вновь прошла бы по нему от начала до конца и моя вечная благодарность Лори Коссето. Без вас я не выдержала бы сложностей этого пути.

Глава 1

Рынок Пайк-плейс и в обычный день служит приманкой для туристов. А если к этому добавляются солнечные выходные — практически нереальные в декабре — и необходимость запоздалых покупок рождественских подарков, то вам светит провести субботу на этих девяти акрах Сиэтла в жутко оживленной и суетливой толпе.

Курточка Себастиана уже лежала в одной из сумок Марин, но мальчику все равно было жарко. Его вспотевшая ручка выскальзывала из ее руки всякий раз, когда он слишком сильно дергался, пытаясь утащить маму в самом желанном направлении.

— Мамочка, мне же так хочется леденец на палочке, — второй раз, уже с надрывом, заявил Себастиан.

Он устал и начинал капризничать, но на самом деле ему уже просто хотелось спать. Однако Марин не купила последний подарок. Она гордилась тем, что делала продуманные подарки, но ее четырехлетнего сына это совершенно не волновало: Себастиан верил, что подарки приносит Санта, поэтому сейчас его интересовали только сладости.

— Бэшик, пожалуйста, еще пять минут, — раздраженно ответила Марин, — и тогда мы пойдем за твоей конфетой. Но ты должен потерпеть. Договорились?

Условие было честным, и малыш перестал хныкать. На этом рынке имелась одна лавочка, неприлично изысканная и французская. В ее витрине, на бирюзовом фоне в стиле ювелирного дома «Тиффани», поблескивало претенциозное название, выписанное витиеватым золотым курсивом: «La Douceur Parisienne»[1]. Там делали всевозможные сладости, но прославилась она своими «кустарными кремовыми трюфелями ручной работы». Себастиан же мечтал о большом леденце в виде радужной спирали, стоившем пять долларов.

Целых пять долларов за леденец. Марин прекрасно понимала безумную дороговизну такого угощения. В защиту Себастиана можно сказать, что он даже не знал бы о существовании подобной роскоши, если б она сама, в свое время, не затащила его в эту кондитерскую за шоколадом с чертовски восхитительным, честно говоря, вкусом: надо же время от времени баловать сына. Тем более что в «La Douceur Parisienne» все делалось на основе натурального тростникового сахара и местного меда. Дерек не воспринимал подобные капризы своей жены, считая, что Марин просто пыталась оправдать превращение их малыша в такого же надменного гурмана, как и она.

Однако сейчас Дерек наслаждался пивом в спортивном пабе где-то на Первой авеню, глядя футбольный матч и болея за «Хаскиз»[2], пока Марин делала последние предпраздничные покупки.

Ее карман завибрировал. Из-за рыночного шума Марин не услышала звонка смартфона, зато почувствовала его вибрацию и, выпустив руку сына, достала аппарат. Может, звонил Дерек, сообщить, что игра закончилась? Она глянула на экран. Нет, звонил не муж. Меньше всего ей сейчас хотелось заниматься болтовней, но звонил Сэл. Ему нельзя не ответить.

— Бэшик, стой рядом, — велела она Себастиану. — Привет.

Зажав телефон между плечом и ухом, Марин подумала, что хорошо бы иметь беспроводные наушники, однако тут же вспомнила, что не хочет уподобляться придурочным мамашам, которые их используют.

— Все в порядке? Как мамино самочувствие? — Она вновь взяла сына за руку, слушая рассказ своего старого друга о суматошном утре: мать Сэла восстанавливалась после операции по протезированию тазобедренного сустава. Кто-то врезался в нее, сбив с плеча ремни сумок. Марин возмущенно оглянулась на спины удалявшихся без извинений прохожих. Беспардонные, оголтелые туристы.

— Мамочка, хватит болтать, — Себастиан, опять хныкая, подергал ее за руку. — Ты же обещала мне леденец. Большой. С радугой.

— Бэшик, что я говорила? Тебе придется немного потерпеть. Сначала нам надо закончить другие дела. — И, возвращаясь к телефонному разговору, добавила: — Сэл, извини, можно я перезвоню тебе немного позже? Мы сейчас на рынке в безумной толпе.

Она сунула телефон обратно в карман и еще разок напомнила Себастиану об уговоре. Понятие уговор появилось в их общении сравнительно недавно, когда мальчик начал капризничать, отказываясь купаться. «Если ты искупаешься, то мы подольше почитаем перед сном», — говорила Марин, и этот уговор действовал просто чудесно, так как от него выигрывали оба. Время купания проходило более гладко, а после, ощущая на своей щеке душистые локоны сына, она с удовольствием читала ему свои любимые детские сказки. Сначала историю о «Любопытном Джордже»[3], а потом «Спокойной ночи, Луна»[4] — всегда в такой последовательности. Марин обожала их вечерний ритуал и страшилась того дня, когда ее объятия будут отвергнуты, а сын предпочтет читать свои вечерние книжки самостоятельно.

Но сейчас Себастиан замолчал, поскольку она напомнила, что он может не получить леденец, если опять начнет хныкать.

Марин и сама чувствовала себя усталой и взвинченной. К тому же давно проголодалась и отчаянно хотела взбодриться кофейком. Но сладости — и, увы, кофе — подождут. Они договорились встретиться с Дереком в старейшем в мире «Старбаксе», как раз рядом с магазином парижских сладостей, но никто из них не получит желаемого, пока не будет сделана последняя покупка.

Последний подарок был для Сэйди, менеджера городских салонов Марин. Она находилась на шестом месяце беременности и уже намекала, что, возможно, ей придется бросить работу и заделаться домохозяйкой. Уважая выбор любой женщины, решившей всецело посвятить себя семье, Марин, однако, очень не хотела бы потерять такую ценную сотрудницу. Сэйди как-то упомянула, что видела замечательное первое издание Беатрис Поттер «Повесть о кролике Бенджамине Банни» в винтажном книжном на нижнем уровне этого рыночного комплекса. Уже десять лет она прекрасно трудилась в салонах Марин и, разумеется, заслужила особенный подарок, который, возможно, напомнит Сэйди, как сильно она любит своего босса — и свою работу, — и тогда предпочтет вернуться к работе после декретного отпуска.

Себастиан снова начал вырываться, но Марин, крепко держа сына за руку, подтолкнула его ко входу в книжную лавку, где с облегчением узнала, что у них все еще есть то самое первое издание Поттер. Расплачиваясь, умудрилась добавить к подарку еще пару книжек про черепашонка Франклина. Они уже вновь поднимались на верхний уровень, когда ее телефон вновь завибрировал.

Игра закончилась, — написал Дерек. Слава богу — ей пригодились бы лишние руки. — Направляюсь в вашу сторону. Где вы сейчас?

Она почувствовала, как из ее руки выскользнула вспотевшая ручка Себастиана. Ладно; ей все равно нужны обе руки для отправки сообщения. В любом случае, ее малыш рядом и не отстает от нее в кои-то веки, ведь они уже быстро шли по улице в сторону кондитерского магазина. Обещание есть обещание, хотя Марин признавала, что мысль о шоколадном малиновом трюфеле таяла у нее во рту, облегчая выполнение их уговора.

Направляемся в нашу модную кондитерскую. Потом — в «Старбакс». Тебе купить что-нибудь?

Тако. Я умираю с голодухи. Встретимся лучше около закусочных фургонов.

Марин скривилась. Ее не привлекали закуски из мексиканских фургонов и вообще любой уличный фастфуд. Она даже траванулась, когда последний раз съела там тортилью с начинкой.

No bueno[5]. Почему бы нам не заскочить по дороге домой в «Феникс» и не взять пару сэндвичей со свининой? Там хоть мясо приличное.

Жрать жутко хочется. Надо подкрепиться чем-то прямо СЕЙЧАС. И, детка, если будешь паинькой, то вечером я устрою тебе чудесное плотское угощение.

Она закатила глаза. Кое-кто из ее подруг жаловался, что их мужья перестали с ними флиртовать. Дерек же продолжал заигрывать постоянно.

Ладно. Ешь свой жирный тако, но помни, чревоугодник, что ты мой должник.

Вот и славно, потому что я уже стою в очереди, — его ответ сопровождался подмигивающей эмодзи. — Встретимся через несколько минут. Я принесу Бэшу чурро[6].

Марин собиралась наложить вето на этот жареный десерт, когда вдруг осознала, что плечо Себастиана больше не прижимается к ее ноге. Оторвав взгляд от смартфона, она поправила вдруг потяжелевшие сумки. Вновь опустила глаза и оглянулась вокруг.

— Бэшик? Себастиан?

Сына поблизости не оказалось. Марин резко остановилась, и кто-то мгновенно врезался ей в спину.

— Терпеть не могу, когда вот так внезапно тормозят, — проворчал парень своему спутнику, обходя ее с выразительным недовольным пыхтением.

Но Марин ничего не слышала. Охваченная смятением, она осознала, что ее мальчика нигде не видно. Вытянув шею, вглядывалась в толпу сновавших по рынку горожан и туристов. Себастиан не мог уйти далеко. Ее взгляд метался туда-сюда, ища малыша с темными, так похожими на ее собственные, волосами. Она искала коричнево-белый свитер с оленем, связанный ему в подарок давней клиенткой салона. Себастиану так понравился этот свитер, что всю прошедшую неделю он носил его практически ежедневно. И выглядел в нем совершенно очаровательно.

Но она нигде не нашла его. Ни свитера с оленьей мордочкой. Ни Себастиана.

Перегруженная своими сумками, набитыми их куртками и покупками, Марин металась по рынку. В отчаянии проталкиваясь через толпу, она продолжала выкрикивать имя сына:

— Себастиан! Себастиан!

Окружающие начали замечать ее безумные метания, но большинство продолжали спешить по своим делам, лишь мельком глянув в ее сторону. Марин едва слышала собственный голос. Толпа вынесла ее к прилавку с морепродуктами, где три рыбака в испачканных кровью комбинезонах сновали туда-сюда, наслаждаясь взглядами зрителей, собравшихся посмотреть, как по-спортивному ловко они перебрасывались свежим лососем.

— Себастиан! — Марин пребывала в жуткой панике. В ее руке завибрировал смартфон. Очередное послание от Дерека: он уже заказывал тако в фургоне и захотел напоследок узнать, не хочется ли ей все-таки какой-то закуски. Его сообщение безумно взбесило ее. Не нужно ей никаких чертовых закусок, ей нужно найти сына!

— Себастиан!

Смятение переросло в истерику, и Марин не сомневалась, что выглядела как сумасшедшая, поскольку окружающие начали поглядывать на нее со страхом и озабоченностью.

К ней подошла пожилая женщина, чьи серебристые волосы поблескивали в аккуратно уложенной прическе.

— Мэм, могу я вам помочь? Вы потеряли ребенка?

— Да, ему четыре года, он вот такого роста, с каштановыми волосами и в свитере с оленем, его зовут Себастиан, — протараторила Марин на одном дыхании, осознавая, что ей нужно успокоиться и перевести дух, потому что истерикой тут уж точно не поможешь. Да и, наверное, вообще глупо паниковать. Ведь они находились на модном рынке, посреди туристического комплекса, где полно охраны. К тому же приближалось Рождество, и никто, естественно, не стал бы уводить ребенка на пороге Рождества. Себастиан просто немного заблудился, и через минуту-другую кто-нибудь приведет его к ней, а она, глуповато пролепетав «спасибо», неистово обнимет своего ребенка. А потом, склонившись к нему, прочтет строгую нотацию, напомнив, что «он должен всегда оставаться там, где может ее видеть, потому что если он не может видеть ее, то она не может видеть его», — и его круглое личико сморщится от подступивших слез, потому что он всегда, независимо от причины, расстраивался, когда расстраивалась она. Потом она расцелует его и объяснит, почему в общественных местах ему всегда надо оставаться рядом с ней, ведь это важно для его же безопасности. Она снова успокоит его, убедив, что теперь все будет в порядке, и они опять обнимутся и поцелуются, и, конечно же, он получит обещанный леденец. А потом, уже вечером, в их уютном доме, уложив Себастиана спать, Марин расскажет Дереку всю эту ужасную историю, как она испугалась — как безумно перепугалась — в те несколько минут, когда не знала, куда подевался их сын. И тогда настанет очередь мужа успокаивать ее, и он напомнит ей, что все, слава богу, закончилось хорошо.

Да, все будет хорошо. Ведь они найдут его. Разумеется, найдут.

Марин набрала номер Дерека и, как только муж ответил, выпалила:

— Себастиан пропал. — Ее голос звучал в три раз громче и на пол-октавы выше, чем обычно. — Я потеряла его.

Дерек знал, как она обычно разговаривает, и мгновенно понял, что Марин не шутит.

— Что-что?

— Я не могу найти Себастиана!

— Где ты сейчас? — спросил он, и Марин, оглянувшись, осознала лишь, что все еще топталась возле рыбных прилавков. Но теперь она стояла около главного входа под горящей неоном вывеской «Общественный рынок».

— Я стою около свиньи, — ответила Марин, зная, что он поймет ее ссылку на эту популярную бронзовую скульптуру.

— Никуда не уходи, я скоро.

К вызвавшейся помочь ей пожилой даме присоединились еще три особы разных возрастов, наряду с мужчиной — мужем одной из них, — которого послали за охраной. Дерек появился через пару минут, изрядно запыхавшийся, поскольку бежал всю дорогу с другого конца рынка. Глянув на Марин, он понял, что рядом с ней нет Себастиана, и его лицо застыло. Казалось, он надеялся, что к моменту его проявления все уже разрешится, и ему останется лишь успокаивать напуганную, но испытающую облегчение жену и испуганного и плачущего сына, поскольку как раз успокаивать Дерек умел отлично. Однако там не оказалось ни плачущего ребенка, ни испытывающей облегчение жены, и он мгновенно оцепенел, не зная, что делать дальше.

— Какого черта, Марин? Что же ты наделала?

Из-за неудачного выбора слов его вопросы прозвучали более обвиняюще, чем ему, вероятно, хотелось. Его голос словно пронзил ее, и Марин поморщилась, словно от боли: ей вдруг стало ясно, что последний вопрос будет преследовать ее всю жизнь.

Да, что же она наделала? Она потеряла их сына, вот что она наделала. И была готова взять на себя всю вину и до бесконечности приносить всем и каждому свои извинения, как только они найдут малыша, ведь они найдут его, должны найти, а сразу после нахождения, как только он вернется целый и невредимый к ней, она почувствует себя полной идиоткой.

Марин отчаянно ждала того момента, когда же почувствует себя идиоткой.

— Он все время стоял рядом со мной; я лишь выпустила его ручку, чтобы отправить тебе сообщение, и вдруг он пропал, — ответила она срывающимся голосом с явными истерическими нотками, и прохожие уже не просто вздрагивали, а останавливались и предлагали помощь, спрашивая, как выглядел потерявшийся мальчик.

Два охранника в темно-серой униформе, услужливо приведенные посланным мужем, уже знали, что надо искать мальчика в свитере с лисичкой.

— Не с лисичкой, — крикнула Марин сердито, но никто ее не осудил, — с оленем. Коричнево-белый свитер с мордочкой оленя, с черными пуговками вместо глаз и…

— У вас есть фотография вашего сына в этом свитере? — спросил один из охранников, но она еле удержалась, чтобы не обругать его за такой дурацкий вопрос. Во-первых, много ли четырехлетних мальчиков разгуливает сейчас по рынку в точно таком же вручную связанном свитере? И, во‐вторых, естественно, у нее есть фотография сына, ведь он ее сын, и их полно в ее телефоне.

Они получили снимок и отправились на поиски.

Но им не удалось найти малыша.

Через десять минут появилась полиция.

Но и копам тоже не удалось найти его.

Спустя два часа, после того как полиция Сиэтла раздобыла запись с камеры уличного наблюдения, Марин с Дереком в потрясенном неверии взирали на монитор компьютера, где показывалось, как их мальчик в свитере с оленем выходил с рынка, держа за руку человека с расплывчатыми чертами лица. Они исчезли за дверями около подземной парковки, но это не означало, что они направились именно туда. В свободной руке их сын держал леденец, ту самую радужную спираль, что купила бы ему мать, если б имела шанс. Давший ему леденец человек был с ног до головы одет в костюм Санта-Клауса, вплоть до черных сапог, кустистых белых бровей и бороды. Ракурс, пойманный камерой, не позволял разглядеть толком его лицо. И не позволял даже сказать, кто скрывался под костюмом — мужчина или женщина.

Марин никак не могла сообразить, что же она видит, и, прося полицейских снова и снова воспроизводить эту запись, прищурившись, вглядывалась в монитор, словно надеялась увидеть там нечто больше того, что давала картинка. На экране воспроизводилась дрожащая запись, больше напоминавшая последовательность зернистых немых стоп-кадров, чем нормальную видеозапись. Всякий раз видя, как Себастиан исчезает из вида, она вздрагивала от ужаса. Вот он еще есть, прямо перед ее глазами его ножка переступает через дверной порог. А в следующем кадре он исчезает, его уже нет.

Есть. Нет. Перемотка. Есть. Нет.

Дерек вышагивал за ее спиной, говоря на повышенных тонах с охранниками и полицейскими, но ее мозг выхватывал из их разговора лишь отдельные слова — «похищение», «кража детей», «система поиска пропавших детей», «агенты ФБР», — все остальное заглушалось ее мысленными воплями. Она не могла постичь, что это происходит в реальности. Казалось, что все это случилось с другими людьми. Словно она смотрела кадры из кинофильма.

Кто-то, одетый Санта-Клаусом, увел ее сына. Преднамеренно. Умышленно.

Несмотря на размытость черно-белого изображения, было очевидно, что Себастиана никто не принуждал. Он не выглядел испуганным. Его лицо сияло радостью, ведь в одной руке он держал желанный пятидолларовый леденец, а другой держался за руку Санта-Клауса. Продавщицы из кондитерской лавки «La Douceur Parisienne» подтвердили, что сегодня они продали семь таких леденцов, но не припомнили ни одного клиента в костюме Санты. В их крошечном магазинчике не было ни одной камеры. Единственная камера из системы видеонаблюдения висела на противоположной стороне улицы, напротив гаража подземной парковки, куда, как предполагалось, ушли Себастиан и его похититель, однако угол обзора только издали охватывал бока выезжавших из гаража машин; номерных знаков было не видно. За час, прошедший с момента исчезновения Себастиана, оттуда выехали пятьдесят четыре машины, и некоторые из них полицейским удалось отследить.

Временны́е отметки на видеоматериале свидетельствовали, что мальчик и его похититель покинули рынок буквально через четыре минуты после того, как Марин осознала, что потеряла сына. В то время еще даже не вызвали охранников.

Четыре минуты. Всего-то. Вот сколько понадобилось, чтобы украсть ребенка.

Леденец, костюм Санты и двести сорок секунд.

Часть I

Пятнадцать месяцев спустя

Послушай, ты ведь еле дышишь, называя это жизнью…

Мэри Оливер

Глава 2

Говорят, если пропавшего ребенка не нашли в течение суток после исчезновения, то, вероятнее всего, его уже не найдут никогда.

Такой была первая связная мысль, посещавшая Марин Мачадо каждое утро.

Вторая мысль — не сегодня ли она наконец осознает, что пора покончить с этой жизнью?

Иногда эти мысли рассеивались к тому времени, когда она, выбравшись из постели, стояла под душем, смывая их сильной струей горячей воды из душевой насадки. Иногда они рассеивались позже, после чашки кофе, когда она уже ехала на работу. Но иногда крутились в голове целый день, точно шепот зловещих туч на дальнем горизонте подсознания, подобно мрачной фонограмме, которую невозможно выключить. В иные дни Марин могла выглядеть нормально и вела с окружающими обычные разговоры, как обычный человек, хотя внутри у нее звучали совсем другие диалоги.

Так случилось, к примеру, и вчера утром. Марин появилась в своем салоне в розовом платье от «Шанель», найденным в глубине своей гардеробной с прицепленной к нему карточкой из химчистки. Входя в приемную, она выглядела потрясающе, что сразу заметила ее секретарша, молодая блондинка с безупречным чувством стиля.

— Доброе утро, Марин, — сказала Вероника с сияющей улыбкой. — Надо же, какое у вас изумительное платье… Выглядите на миллион баксов.

Марин ответила улыбкой, проходя по элегантной приемной в сторону своего личного кабинета в глубине салона.

— Спасибо, Ви. Пустяки. Что у нас с расписанием на сегодня?

— Забито под завязку, — произнесла Вероника тем монотонным голосом, каким, видимо, разговаривают по утрам все работающие люди.

Марин кивнула и, опять улыбнувшись, продолжила путь к своему кабинету, хотя в уме у нее постоянно крутились мрачные мысли: «Может, сегодня уже пора. Возьму ножницы… не те новые, что я опробовала прошлым летом на Скарлетт Йоханссон, а старые, привычные, те самые, которыми я лет пять назад стригла Дженнифер Лопес, их ведь так удобно держать… надо просто воткнуть их в шею, прямо туда, где бьется жилка. Я сделаю это перед зеркалом в ванной, тогда уж мне не удастся промахнуться. Да, именно в ванной, ее проще всего отмыть; там синевато-серый кафель, соединенный темными швами, и пятен крови будет не видно…»

Она не сделала этого.

Но думала об этом. Она по-прежнему думала об этом. Каждое утро. Большинство вечеров. Бывало, и в середине дня.

Сегодня, к счастью, день начался лучше, и мысли, разъедавшие ее душу с утра, начали терять определенность. Они полностью исчезли со звонком будильника. Включив лампу на прикроватной тумбочке, Марин поморщилась от противного привкуса, появившегося благодаря целой бутылке выпитого перед сном красного вина. Взяв запасенный с вечера стакан воды и сделав большой глоток, она прополоскала пересохший рот. Потом вытащила шнур зарядника из телефона.

Ты жива?

Вопрос от Сэла, естественно. Его традиционное утреннее сообщение, если он не дожидался ее звонка. Любому другому такой вопрос мог бы показаться бесчувственным. Но у них с Сэлом особые отношения. Они давно знали друг друга, разделяли любовь к черному юмору, и Марин радовало, что у нее по жизни еще есть друг, не считавший необходимым осторожничать с ее драгоценными чувствами. Она также абсолютно уверена, что только Сэл, единственный из ее знакомых, втайне не считал ее дрянью. С больной от похмелья головой и еще затуманенным со сна взором, Марин ответила ему, неловко набрав текст плохо гнущимися спросонья пальцами.

Еле-еле.

Таков ее традиционный ответ. Предельно лаконичный, но большего и не требовалось. Сэл еще разок проверит ее состояние вечером перед сном. Он знал, что худшими для нее стали утренние и вечерние часы: именно в них ей хуже всего удавалось мириться с реальностью ее нынешней жизни.

Вторая половина семейной кровати пустовала. Несмятая подушка и простыни. Прошлой ночью Дерек с ней не спал. Он опять уехал из города по делам. И она понятия не имела, когда он вернется. Дерек забыл сообщить ей об этом вчера, когда уезжал, а Марин забыла спросить.

Прошло уже четыреста восемьдесят пять дней с того времени, когда она потеряла Себастиана.

Это означало, что уже четыреста восемьдесят пять вечеров Марин не купала своего сына, не надевала на него чистую пижамку, не укладывала в кровать и не читала вечерние сказки. Она пережила четыреста восемьдесят пять утренних пробуждений в тихом доме, лишенном детского смеха, топота ножек и призывных криков: «Мамочка, помоги!» — доносившихся из коридора возле ванной. Четырехлетний малыш, конечно, уже полностью освоил горшок, но ему пока не удавалось как следует справляться с основными навыками личной гигиены.

Четыреста восемьдесят пять суток сплошного ночного кошмара.

Начинался очередной приступ паники. Целую минуту Марин старательно делала упражнения на глубокое дыхание, которым ее научил психотерапевт. Ни о каком нормальном существовании, безусловно, не могло быть и речи, однако, она научилась лучше притворяться. И, главное, перестала пугать людей. Уже четыре месяца прошло с тех пор, как Марин смогла вернуться к работе. Привычный рабочий режим пошел ей на пользу; благодаря ему она выходила из дома и проводила день на работе, что давало ей повод думать не только о Себастиане.

Свесив ноги с кровати, Марин приподнялась на локте — и тут же сморщилась от острой пульсирующей боли в висках. Проглотив таблетки антидепрессанта и поливитамина, она запила их остатками теплой воды и минут через пять направилась в душ. Спустя сорок пять минут вышла из ванной уже полностью одетой, с идеальной, стильной прической и искусно наложенным макияжем. Теперь Марин чувствовала себя лучше. Ненамного, разумеется — ведь ее ребенок до сих пор не найден, и это всецело ее вина, — но в такие моменты ей, по крайней мере, не казалось, что она болтается над пропастью на быстро разматывающейся тонкой нити. И сейчас как раз нащупала подобие твердой почвы под ногами, расценив такое состояние как своеобразное достижение.

…Этот день пролетел быстро. Четыре стрижки, двойной покрас[7], балаяж[8] и собрание персонала, где она только присутствовала, но проводила его Сэйди. Повышенная до генерального менеджера сразу после рождения ребенка, теперь она управляла повседневными делами всех трех салонов. Марин с трудом могла представить, что потеряет Сэйди до того, как все случилось с Себастианом; а после того такая мысль стала невыносимой. Она могла лишь слоняться по дому, погружаясь в свое несчастье, что и делала целый год, пока Дерек и ее психотерапевт не начали упорно твердить, что пора уже вернуться к работе. Марин все еще контролировала ситуацию — салоны, в конце концов, принадлежали ей, — но в основном вернулась к работе ради стрижки и окрашивания волос избранной группы давних клиентов, известных как VIP-персоны. Все они были до абсурда богаты. Избранные мелкие знаменитости готовы платить по шесть сотен долларов в час за то, чтобы прическу им сделала лично Марин Мачадо. Потому что она успела завоевать популярность. Ее стилистические решения рекламировались в модных журналах типа «Вог», «Алюр» и «Мэри Клэр». Марин Мачадо стала крутым, модным стилистом. «Погуглив» ее имя, можно обнаружить фотографии трех самых знаменитых Дженнифер — Лопес, Лоуренс и Энистон, — в общем, тех актрис, с волосами которых она работала лично, хотя теперь статьи о ее работе уступили место новостям об исчезновении Себастиана и о крупномасштабных поисках, правда, не увенчавшихся успехом. Жалобам на особое отношение к ней и Дереку со стороны полиции, потому что Дерек тоже принадлежал к бизнес-элите, и они, будучи состоятельной парой со связями, водили дружбу с шефом полиции (что сильно преувеличено — в полиции едва знали Марин, разве что видели ее на нескольких ежегодных благотворительных мероприятиях), и слухам о том, что Марин пыталась покончить с собой.

Теперь она стала своего рода поучительной историей.

Благодаря содействию Сэйди она удержалась на плаву, а занятие любимым делом пошло на пользу. Марин любила создавать новые образы и именно на своем рабочем месте, щелкая ножницами, смешивая цвета и окрашивая пряди волос, ощущала полноту и гармонию жизни. Она достигла высот в парикмахерском искусстве — идеальном сочетании мастерства и химии.

В ее кресле сейчас сидела женщина по имени Аврора. Давняя клиентка, вышедшая замуж за бывшего игрока бейсбольной команды «Сиэтл маринерс». Ее натуральные черные волосы начали седеть, и за несколько последних посещений ее удалось превратить в блондинку. Авроре хотелось, чтобы ее лицо обрамляла светло-платиновая шевелюра, якобы «выгоревшая под морским солнцем», но ее волосы давно стали сухими, тонкими и истощенными. Марин решила вручную обработать их щадящим осветлителем, смешанным с восстанавливающим бальзамом. Когда волосы клиентки посветлели до бледно-желтого оттенка, похожего на внутреннюю сторону банановой кожуры — время окраски занимало от десяти до двадцати пяти минут, в зависимости от множества различных факторов, — Марин вымыла ей волосы и не более чем на три минуты наложила фиолетовый тонер, для создания идеального светло-золотого оттенка.

Несмотря на сложности процесса окраски, Марин умела управлять им. Исключительно важным она считала умение предсказывать последствия своих трудов. И в первую же неделю после возвращения на работу поняла, что лучше бы вернулась в салон раньше, не потратив зря столько времени на сеансы психотерапии.

— Итак? Каково твое мнение? — спросила она наконец Аврору, поправив несколько локонов прически, прежде чем сбрызнуть их спреем мягкой фиксации.

— Идеально, как обычно, — оценила Аврора, казалось, теперь просто не представляя, что еще можно ответить. В прошлом она весьма бурно высказывалась по поводу достоинств и недостатков своих волос. Но с тех пор, как Марин вернулась к работе, осыпáла своего стилиста исключительно комплиментами.

Марин пристально наблюдала за клиенткой, выискивая признаки недовольства, но Аврора выглядела искренне довольной, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону и разглядывая оттенки в разных ракурсах.

— Очаровательно. Прекрасная работа, — заявила она, с довольной улыбкой взглянув на Марин в зеркало.

Кивнув, та, тоже с улыбкой, приняла похвалу, сняла пелерину и проводила клиентку в приемную, где Вероника ждала оплаты услуг.

Она слегка приобняла Аврору на прощание, и женщина ответила ей излишне крепким объятием.

— Ты отлично справляешься, милая, держись, — прошептала та, и Марин невольно испытала ощущение клаустрофобии.

Пробормотав слова благодарности, она испытала облегчение, когда Аврора наконец отпустила ее.

— Уходите? — спросила секретарша спустя несколько минут, увидев, что босс вышла из своего кабинета с курткой и сумочкой.

Марин, заглянув в компьютер секретарши, проверила записи следующего дня. Только три клиентки во второй половине дня — значит, после утреннего сеанса психотерапии у нее останется пара часов для административных дел. Формально не обязанная теперь заниматься ими, она чувствовала себя виноватой из-за того, что свалила все управление на Сэйди.

— Передай Сэйди, что я буду утром, — попросила Марин, проверив свой телефон. — Пока, Ви, хорошего вечера.

Она направилась к своей машине и уже включила зажигание, когда поступила эсэмэска от Сэла. В последнее время он остался единственным человеком, способным заставить ее улыбнуться, не вынуждая при этом осознавать, что она улыбается лишь из чувства вежливости или долга.

Приходи в бар. Я совершенно один, не считая компании олухов из колледжа, присосавшихся к «Будвайзеру», будучи не в курсе, что есть еще и настоящее пиво.

Не могу. Еду в группу.

Ладно. Тогда приходи, когда закончишь самобичевание. Я соскучился по твоему лицу.

Марин хотелось согласиться, поскольку она тоже соскучилась по нему, однако после групповых встреч она обычно чувствовала себя психологически истощенной.

Может, и зайду, — напечатала она, не желая прямо отказываться, — сам понимаешь, какое меня ждет испытание. Уточню позже.

Честный ответ. Но я изобрел новый коктейль и хочу, чтобы ты попробовала мой мохито с соками граната и ананаса. Я назвал его «Гавайи 5–0».

Звучит отвратительно.

В награду Марин получила пиктограмму с изображением мужчины, показывающего средний палец, и невольно фыркнула от смеха.

Сэл не спросил, где будет Дерек сегодня вечером. Он никогда не спрашивал.

Ей хватило пятнадцати минут, чтобы доехать до Содо, как сокращенно называли район Саут-оф-Даунтаун[9]. К тому времени как она заехала на парковку обветшалого торгового комплекса, где проходило собрание группы поддержки, ее вновь охватила грусть. Естественное состояние — ведь она шла, вероятно, в единственное место во всем мире, где могла чувствовать себя сколь угодно несчастной, не испытывая при этом необходимости извиняться, поскольку все на этом собрании были по-своему несчастны. Сеансы психотерапии, разумеется, заслуживали доверия, но они подразумевали оценки и негласное ожидание того, что ей должно стать лучше.

А сегодняшняя встреча не давала оснований к таким притязаниям. «Группа поддержки родителей пропавших в Сиэтле детей» — просто шикарное название для компании людей с одной общей ужасной проблемой: у всех них пропали дети. Сэл называл это актом самобичевания. И он не ошибался. Но иногда Марин нуждалась именно в таком акте.

Миновал уже год, три месяца и двадцать два дня с худшего момента в ее жизни. С момента, когда она совершила худшую из ошибок. И никто в том не виноват, кроме нее.

Если б она не выпустила ручку Себастиана, чтобы написать эсэмэску, если б они раньше зашли в ту кондитерскую лавку, если б она не затащила его в книжный магазин, если б она раньше оторвала взгляд от телефона, если б… если б… если б… если б… если б…

Психотерапевт убеждал ее прекратить зацикливаться на том злосчастном дне. Говорил, что бесполезно снова и снова прокручивать в голове каждую его секунду, как будто каким-то волшебным образом могли вспомниться новые важные детали. Что нужно найти способ примириться со случившимся и вновь начать смотреть в будущее, не переставая, безусловно, надеяться на возвращение Себастиана. Что нужно постараться начать вести продуктивную жизнь, несмотря на случившееся, несмотря на допущенную ею ошибку, несмотря на ее последствия.

Марин считала его советы дурацкими. Потому-то ей и не хотелось больше ходить на его сеансы. А хотелось думать только о тех последних моментах. Хотелось продолжать ковыряться в своей ране. Она не хотела, чтобы та заживала, потому что если она заживет, то, значит, все кончено и, значит, ее малыш останется потерянным навсегда. Она не могла уразуметь, почему никто, казалось, не понимал этого.

Никто, за исключением членов группы поддержки.

Она пристально глянула на выцветшую желтую вывеску магазина пончиков, которая уже приобрела оттенок то ли горчицы, то ли лимона. С неизменно освещенной витриной. Если б в прошлом году кто-то сказал ей, что она будет таскаться сюда раз в месяц и проводить время в группе незнакомых людей, она не поверила бы.

Да, раньше Марин многому не могла бы поверить.

Ключи выскользнули из ее руки, но ей удалось подхватить их, прежде чем они шлепнулись в грязную лужу на парковке. А разве сама она в последнее время не барахтается в грязной луже своей жизни? Переживая череду промахов и ловушек, ошибок и угрызений совести, постоянно жонглируя шарами притворства, силясь показать, что все хорошо, когда в душе постоянно царит хаос саморазрушения…

Однажды все эти шары упадут.

И разобьются вдребезги.

Глава 3

По оценкам ФБР, в настоящее время насчитывается более тридцати тысяч дел о пропавших без вести детях.

Это тревожно большое число, и, тем не менее, жизнь родителей пропавшего ребенка проходит в странной изоляции. Если с вами не случилось такого несчастья, вы не сможете понять уникальность кошмара неведения о нахождении вашего ребенка, постоянных мыслей о том, жив он или мертв. Марин испытывала необходимость общения с людьми, жившими в таком особом преддверии ада. Она нуждалась в заслуживающем доверия общении, где могла выплеснуть все свои страхи, исследовать и анализировать их, зная, что другие переживают то же самое.

Марин предложила Дереку посещать эти групповые встречи вместе, но тот отказался. Он вообще не любил говорить о своих чувствах и решительно не хотел обсуждать ничего, связанного с Себастианом. Всякий раз, когда кто-то упоминал их сына, он замыкался в себе. Таков эмоциональный эквивалент абсолютного притворства: чем больше вы будете беспокоиться о благополучии Дерека, тем меньше дождетесь отклика и в итоге, сдавшись, оставите его в покое. Он вел себя так даже с Марин. Возможно, с ней особенно упорно.

Чуть меньше года назад, когда она только начала посещать группу, на встречи приходили семь человек. Тогда они собирались в цокольном этаже церкви Святого Августина. Потом их число сократилось до четырех, и с тех пор встречи проходили в задней комнате пончиковой лавки. Выбор места мог показаться странным, если не знать, что у владелицы «Больших дыр» тоже пропал ребенок.

Название «Большие дыры» могло показаться забавным, но Фрэнсис Пейн не дружила с юмором. Она сразу заявила, что ее заведение — не пекарня, так как здесь подавали только два вида угощения: кофе и пончики. Статус пекарни, как она настаивала, предполагал более высокий уровень кондитерского мастерства, а ей его как раз не хватало.

Фрэнсис еще не исполнилось и пятидесяти лет, но выглядела она на все семьдесят; из-за глубоких морщин ее лицо напоминало изрезанную оврагами карту. Ее сын, Томас, пропал, когда ему было пятнадцать лет. Однажды он пошел на вечеринку, на которой выпивали и баловались наркотиками. А утром не вернулся домой. Никто не помнил, как он уходил с вечеринки. От него не осталось никаких следов. Он просто исчез. Фрэнсис растила сына в одиночку, Томас был для нее светом в окошке. Она ждала его возвращения уже девять лет.

Самой младшей в их группе была тридцатичетырехлетняя Лайла Фигероа. Мать троих детей, она жила с мужем Кайлом. Он работал детским стоматологом, и сама она тоже занималась гигиеной полости рта. У них родились два малыша. Пропавший ребенок — Девон, ее старший сын от предыдущего брака. Однажды его биологический отец, не имевший права опеки, забрал мальчика из школы, и больше его никто не видел и не слышал. Девон исчез три года назад в десятилетнем возрасте, тогда их с отцом видели последний раз в Санта-Фе, Нью-Мексико. Лайла говорила, что хотя Девон не стал жертвой таинственного похищения, его отец сам склонен к жестокости. В детстве Девона, когда малыш не переставал плакать, раздраженный отец специально прижег его ножку на плите, и такая жестокость стала главной причиной того, что она ушла, забрав сына.

Саймон Полняк, единственный отец в их маленькой группе, управлял филиалом компании «Тойота» в Вудинвилле и каждые несколько месяцев приезжал на встречи в новой, вовсю рекламируемой машине. Он и его жена Линдси раньше ходили в группу вместе, но полгода назад они развелись. Линдси увезла с собой лабрадудля[10], а Саймон продолжил ходить в группу. Он любит шутить, что она заключила выгодную сделку.

Их дочери Брианне было тринадцать, когда ее выманил из дома знакомый по интернету, якобы шестнадцатилетний парень, назвавшийся Трэвисом. Расследование показало, что этот тридцатилетний Трэвис работал на складе электроники и жил у своих родителей. Но он исчез вместе с Брианной. Они сбежали четыре года назад, и с тех пор никто о них ничего не слышал.

Каждый первый вторник месяца родители встречались вчетвером в небольшой задней комнате «Больших дыр». Иногда к ним заглядывали новички — Фрэнсис вела страницу на Фейсбуке, и, кроме того, сведения о группе поддержки висели на доске объявлений церкви Святого Августина и на их сайте… В общем, группа была доступна для онлайн-поиска — но новые люди редко приходили второй раз. Групповые встречи, особенно в такой группе, — не для всех.

Сегодня к ним присоединилась новая жертва. Фрэнсис представила ее как Джейми — без фамилии, по крайней мере пока. Войдя в заднюю комнату и увидев состояние новенькой, Марин сразу поняла, что трагедия случилась совсем недавно. Об этом говорили опухшие от слез глаза, запавшие щеки, волосы, еще влажные от душа, который она, вероятно, заставила себя принять, прежде чем выйти из дома. Одежда висела на этой женщине так, словно она недавно сильно похудела. О ее возрасте судить было трудно, но Марин подозревала, что ей ближе к сорока. Рядом с ней стояла спортивная сумка, а ноги в фирменных сандалиях нервно подергивались. Похоже, она привыкла делать педикюр, но сейчас ей было явно не до этого. Отросшие ногти лишились следов лака.

Марин поздоровалась со всеми. Прежде чем занять свое место, она взяла поджаренный кокосовый пончик, обменявшись понимающим взглядом с Саймоном. Всегда интересно, как долго продержится новичок. Многие не выдерживали даже до конца первой встречи. Реальность подобной жизни зашкаливала. Зашкаливало чувство вины.

— Кто хочет начать? — спросила Фрэнсис, окинув взглядом собравшихся.

Джейми опустила голову. Лайла прочистила горло, и они все тактично взглянули на нее, предоставляя слово.

— У нас с Кайлом возникли… сложности.

Марин заметила, что за прошедший месяц Лайла заметно осунулась; резко обозначились и круги под глазами. Сегодня ее джинсы дополнил толстый вязаный свитер с блестящей малиной на груди. Ей нравилось одеваться в броские, несочетаемые вещи ради приходящих в стоматологический кабинет маленьких пациентов. Она не притронулась к глазированному пончику, но взбодрилась, выпив кофе и смыв часть помады, отчего стали заметны трещинки на ее пересохших губах.

— Не представляю, долго ли еще мы сможем делать вид, что все в порядке. Мы стали постоянно ссориться, и наши ссоры отвратительны. Ругаемся, бьем посуду и ломаем все, что под руку попадется. Ему не нравится, что я хожу сюда. Он считает, что я зациклилась на прошлом. — Лайла обвела взглядом комнату. — А вы не думаете, что именно этим мы здесь занимаемся? Увязли в болоте прошлого?

Разумеется, увязли. Но Марин не сказала этого, поскольку никому из них не хотелось это услышать.

Саймон принялся за второй пончик, и она предвидела, что до окончания сегодняшней встречи двумя он не ограничится. После развода с Линдси Саймон сильно раздобрел. Лишний вес проявился в выдающемся животе и округлившейся физиономии. Он даже начал отращивать бороду, чтобы скрыть наметившийся второй подбородок. На голове его топорщились спутанные кудри. У себя в салоне Марин легко могла бы смягчить буйство его кудряшек, но понятия не имела, как предложить свои навыки, не показавшись снобом. Она подозревала, что в группе ее считали претенциозной, и сегодняшнее появление в платье от «Шанель», вероятно, лишь усилит это мнение.

— Ну и что с того, если «увязли»? Надо же чем-то жить. У каждого есть свои мысли… сомнения. И как бы мы с ними справлялись, если б не высказывали их здесь? — Саймон закинул в рот последний кусок пончика и вытер пальцы о джинсы. — Незадолго до нашего развода Линдси тоже начала думать, что такие разговоры вредны для нее. Ей хотелось перестать и думать, и болтать о прошлом. Иногда она говорила, что после наших встреч чувствует себя еще более несчастной, поскольку все вы постоянно напоминаете ей, что, вероятно, счастливый конец невозможен.

Все печально вздохнули. Как ни тяжело это слышать, но Линдси права. В том-то и смысл собраний группы поддержки родителей пропавших детей. Если повезет стать одним из немногих, чей ребенок в конце концов будет найден, то вы прекратите приходить сюда. Живой или мертвый, ваш ребенок перестанет быть пропавшим, поэтому, если вам и понадобится поддержка, то уже другого плана. Разрыв с группой просто неизбежен, причем в любом случае по взаимному согласию. Особенно если ваш ребенок мертв. Никому в группе не захочется об этом слышать.

А если каким-то чудом ваш ребенок останется жив, вы перестанете приходить, потому что не захотите, чтобы другие родители напоминали вам о пережитом кошмаре, в котором, однако, они еще продолжают жить.

Брак Лайлы и Кайла трещал по швам, уже когда Марин начала посещать эту группу. Каков процент разводов среди пар с пропавшими детьми? Непомерно высок. По крайней мере, Лайла и ее муж все еще ссорятся. Марин и Дерек уже перестали. Порой необходимо хотя бы немного покричать, и твои крики должны хоть немного волновать партнера, чтобы тот удосужился ответить.

— Он стал проводить много времени с одной особой, познакомился с ней пару месяцев назад на стоматологической конференции, — выпалила Лайла. Кровь прилила к ее лицу, окрасив щеки тем же оттенком, что и ягода на ее свитере. — Какая-то дамочка. Говорит, что они просто дружат, но он таскается на свидания, попивает с ней кофе и обедает, а когда я спросила, можно ли и мне познакомиться с ней, он обиделся и заявил, что, помимо наших общих знакомых, ему должно быть позволено иметь и личных друзей. Но, по-моему… в общем, по-моему, он закрутил роман.

Все сдержанно помолчали.

— Я уверен, что он тебя не обманывает, — изрек Саймон.

Кто-то должен был что-то сказать, и Саймон почти всегда говорил первым, испытывая тревожное смущение от затянувшегося молчания.

— Милочка, он же любит тебя, — добавила Фрэнсис, хотя ее голосу явно недоставало убежденности.

Джейми молчала. Она все так же сидела, опустив глаза, машинально накручивая на палец прядь своих влажных волос.

Послышался еще один долгий вздох, и когда все повернулись к Марин, она поняла, что вздохнула именно сама.

— Может, и обманывает.

Саймон и Фрэнсис стрельнули в нее суровыми взглядами, но Марин не обратила внимания. Она не собиралась нести чушь и лгать Лайле, говоря то, во что сама не верит, только ради сомнительного успокоения. Ребенок Лайлы пропал. Самое меньшее, что они могут сделать, это не пытаться разубедить ее в том, что она знает лучше, чем они.

— Ты ведь знаешь Кайла лучше любого из нас. Если чутье подсказывает тебе, что он изменяет, то не стоит игнорировать свои подозрения. Прости. Ты не заслуживаешь вранья.

По щеке Лайлы скатилась крупная слеза. Фрэнсис протянула ей салфетку.

— Мне следовало давно догадаться… — Лайла всхлипнула, пытаясь подавить слезы. — Кайл не склонен заводить новых друзей. Так же, как и я. Вы прекрасно понимаете, каково нам разговаривать с новыми знакомыми…

Все кивнули, включая Джейми. Да, они-то уж понимают. С новыми знакомыми ужасно сложно. Им неизвестна ваша история, так что придется делать выбор: хочешь ли ты маяться, притворяясь, что у тебя все в порядке, несмотря на то что твой ребенок пропал, — или предпочтешь так же маяться, посвятив их в историю исчезновения? Никакого компромисса тут быть не может, но оба варианта — отстой.

Лайла явно переборщила с кофе. Марин догадалась об этом, видя, как дергаются ее ноги.

— У меня же нет доказательств. Только подозрения.

— А ты не хочешь прямо спросить его об этом? — мягко спросила Марин.

— Не знаю, — Лайла с отрешенным видом начала грызть ноготь большого пальца, точно щенок косточку, — не знаю, что мне делать. Не знаю даже, вправе ли я сердиться на него. Уже два года мы не занимаемся сексом. Черт, может, даже три, не могу вспомнить, когда это было последний раз. По-моему, если я заведу такой разговор, он будет все отрицать. И мы опять поссоримся. Боже, как же я устала от наших ссор…

— У вас ведь законный брак, — решительно возразила Фрэнсис, — и секс с кем-то другим не являлся частью сделки. И плевать, как долго у вас его не было.

— Хотя у мужчин есть определенные потребности, — вставил Саймон.

— Заткнись, — Фрэнсис шлепнула его по ноге.

Марин порадовалась ее реакции, поскольку сама хотела дать ему подзатыльник.

— Не слушай глупости Саймона, — добавила она, взглянув на Лайлу. — Какие бы потребности ни испытывали мужики, поведение Кайла нельзя оправдать. Но тебе не стоит поднимать эту тему, пока не будешь готова.

— А что, если я вообще не смогу поднять ее? — Глаза Лайлы опять заблестели. — Что, если я хочу засунуть голову в песок и смириться с этим? У меня и без того достаточно забот, понимаешь?

— Если ты думаешь, что он изменяет тебе, то должна оставить его, — резко заявила Фрэнсис. — Изменив разок, он уже не остановится.

— Но мы вместе работаем. — Слезы потекли быстрее, проделывая тропинки в макияже и смывая румяна; она смахнула их, отчего стала выглядеть еще хуже. — И у нас двое малышей. Это непросто.

— Я лишь имею в виду, что тебе не стоит оставаться в браке с тем, кто предает тебя, — возразила Фрэнсис, скрестив руки на груди. Она всегда так делала, если считала, что права. — Лучше уж жить одной. Без обид для нашего милого Саймона, но я давно поняла, как хорошо можно жить и без мужчины.

«И что хорошего в такой жизни?» Лайла и Марин обменялись понимающими взглядами. Они обе подумали об одном и том же: у Фрэнсис есть группа поддержки и лавка пончиков, но больше ничего.

— А что, если мне не хочется докапываться до правды? — Лайла опять начала грызть ноготь. — Может, мне не хочется ничего менять? Может, меня все устраивает… Что, если это все, чего я заслуживаю?

— Чушь собачья! — воскликнул Саймон, хотя выражение его лица не соответствовало убедительности восклицания.

Фрэнсис не решилась ничего добавить, и Марин, честно говоря, тоже. Она слишком устала для ободряющей речи, и у нее не осталось сил убеждать Лайлу в том, в чем она не смогла убедить саму себя. Они все точно знали, что она имела в виду. Всем им в этой комнате каждодневно приходилось мириться с бременем того, что они сделали: не защитили своих детей. С главнейшей, черт побери, родительской обязанностью.

В общем, нет, они не заслуживают хорошей жизни. Не заслуживают, раз не смогли хорошо позаботиться о детях.

— Ты слишком строга к себе. — Ничего лучшего Марин не придумала и поморщилась, едва с ее языка слетели эти слова. Такие банальные, такие поверхностные… Она понимала, что лучше не высказывать подобные «вдохновляющие» стереотипы.

— А ты — нет? — моментально парировала Лайла, и Марин невольно зажмурилась. — Чего ради ты сама держишься за свой дерьмовый брак? Вы с Дереком практически не общаетесь. Когда последний раз вы занимались сексом? И ты… — Она перевела пылающий взгляд на Фрэнсис. — Ты не замужем со времен каменного века, и все, с кем ты можешь поговорить, сидят сейчас здесь. Ты — не самый яркий пример того, какой я хочу видеть свою жизнь через пару десятков лет.

— Прекрати, Лайла, — бросил Саймон, взяв очередной пончик, — это некрасиво.

— Ох, а что же ты считаешь красивым? Разве тебе удалось сохранить красоту, Саймон? Жена тебя бросила, и ты набрал фунтов двадцать, торча здесь и лопая пончики! — Она повернулась к Джейми, которая, казалось, съежилась под ее взглядом: — Вы уверены, что хотите быть здесь? Потому что теперь такие разборки станут и вашей жизнью. Но еще есть время, чтобы отказаться от подобных откровений, если вам они не нужны.

— Эй, — повысила голос Марин.

Одно дело, когда Лайла срывалась на ней и Фрэнсис — они способны справиться с ее выпадами. Саймон… более чувствителен, и если он заплачет, то это будет ужасно для всех. Но нельзя набрасываться на новичка. Все они и без того переживают чертовски трудные времена.

— Я понимаю, что ты злишься, но перестань брызгать ядом. Мы на твоей стороне.

— А я не хочу быть на этой стороне, — голос Лайлы задрожал, ее руки тоже. — Не желаю быть здесь, на этой стороне, с вами. Разве вы не способны это понять? Не хочу я такой жизни! И уж тем более не хочу слышать нравоучения от тебя, Марин, потому что если Дерек и не изменяет тебе сейчас, то скоро изменит. Таковы мужики.

— Тпру! Тпру! Попридержите коней! — воздев пухлые ладони, вскричал Саймон. Марин впервые слышала, чтобы он так повысил голос. — Дамы, давайте возьмем тайм-аут.

— Ой, да пошел ты к дьяволу со своими «дамами». — Фрэнсис встала с кресла. Ей явно понадобится сигарета. — Лайла, милая, мирись с чем хочешь, но не надо орать на нас. Я лишь хотела сказать, что у тебя есть выбор, ясно? И ты имеешь право сделать свой выбор. Но оставаясь замужем за изменником из-за мнимого чувства вины в плане похищения твоего ребенка, ты наказываешь не только себя, но и других своих детей. То, что случилось с Девоном, — не твоя вина.

— Но я же опоздала, — с надрывом возразила Лайла. — Опоздала забрать его из школы, а если б не опоздала, его отец не смог бы увезти его, и мой сын оставался бы дома со мной в полной безопасности.

— Нет. Это учителям не следовало его отпускать. — Фрэнсис похлопала себя по карманам в поисках сигарет. Саймон доел свой третий пончик и опять вытер остатки глазури о джинсы.

— Но я же опоздала. Опоздала.

— Да, тебя не было, когда Девона увезли, — тихо произнесла Марин, — а я была, когда увели Себастиана. Я стояла рядом с ним.

— Но, Марин, Себастиану же было всего четыре года. Как любой ребенок, он мог отвлечься на что-то и заблудиться. — Измученный голос Саймона вполне соответствовал его виду. — В девяноста девяти и девяти десятых процентах случаев дети просто теряются, и их снова находят. Это не твоя вина. Он ушел, потому что кто-то увел его. Его увел похититель.

Он взглянул на молча плачущую Лайлу.

— А у тебя похитителем стал твой бывший муженек. Ты же думала, что в школе Девон в безопасности. Ведь в школе обязаны обеспечивать безопасность. И твое опоздание ничего не меняет. Если б ты пришла тогда вовремя, он украл бы его в любой другой день.

Все немного помолчали. Они и сами думали об этом раньше, но полезно было услышать это от кого-то другого — и хотя бы ненадолго испытать чувство облегчения.

Марин глянула на Джейми, до сих пор безучастно воспринимавшую услышанное. Это заставило ее задуматься о том, какой же коктейль антидепрессантов принимала их новая подруга по несчастью.

— Десятиминутный перерыв, — объявила Фрэнсис и исчезла с пачкой сигарет в руке за задней дверью прежде, чем кто-то успел вымолвить хоть слово.

Саймон направился в мужской туалет. Лайла, шмыгая носом, поспешила в дамскую комнату. Марин тоже не отказалась бы туда зайти, но имелась только одна дамская комната, а Лайле, естественно, требовалось побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя. Встав и потянувшись, Джейми подошла к столику с пончиками, оценила варианты и выбрала с кленовым сиропом. Станет ли он ее любимым? Останется она достаточно надолго, чтобы успеть выбрать то, что ей на самом деле понравится?

Да, их группа действительно производила жутковатое впечатление. Какое же определение опять использовал Сэл? Ах да… Самобичевание.

Саймон прав насчет похитителей. Когда Себастиану было всего три года, он убежал от нее однажды в парке аттракционов Страны чудес. После самых долгих пяти минут в мире его привел к ней какой-то незнакомец. Он увидел, что маленький мальчик потерялся в людном парке, и взял на себя смелость помочь ребенку найти свою мать. Потому что тот незнакомец не был ни похитителем, ни педофилом, ни убийцей.

С другой стороны, незнакомец, уведший Себастиана, был именно похитителем. Увидел ли этот незнакомец, что Себастиан заблудился, и решил воспользоваться шансом украсть ребенка, или спланировал это заранее, — в любом случае он стал похитителем, поскольку не вернул Себастиана. В том-то и разница.

Ей до сих пор, хотя прошло почти шестнадцать месяцев, трудно осознать случившееся. Да, Себастиану было всего четыре года, но соображал он хорошо. И его постоянно предупреждали о том, как опасно разговаривать с незнакомцами, что нельзя брать у них игрушки, угощения или любые другие подарки, не посоветовавшись сначала с мамой или папой. Тому же его учили и в дошкольном учреждении.

Но его же увел Санта-Клаус! Детей учат любить Санту, разговаривать с ним, даже если они робеют или боятся, уговаривают их сесть на колени к этому чертовому веселому эльфу и сказать ему, что они хотят на Рождество. В свою очередь, он вознаграждает их сладкой сосулькой. Да, они получали угощение за то, что доверились незнакомцу.

Лайла вернулась с покрасневшими и распухшими глазами, но успокоенной. По пути за очередной чашкой кофе она слегка сжала плечо Марин — так она обычно извинялась. Марин улыбнулась ей, тоже, как обычно, показав, что извинения приняты. Встречаясь каждый месяц, они уже понимали друг друга без слов.

Когда сама Марин вернулась из дамской комнаты, Фрэнсис, уже вновь заняв свое место, начала рассказывать о ночных кошмарах, в которых видела Томаса. Она рассказывала о них на последних встречах, и с каждым разом ее сны становились все страшнее, вынуждая ее просыпаться в поту, стонать и мучительно вздрагивать.

— Он приснился мне прошлой ночью. Половина его лица превратилась в кровавое месиво. Один глаз вывалился из глазницы, обнажилась кость скулы, словно с нее сорвали кожу и…

— Фрэнсис… — прошептала Лайла, зажмурившись, но Саймон быстро шикнул на нее. Джейми, подавшись вперед, слушала точно зачарованная.

— …и он тянулся ко мне, а я, взяв его за руку, почувствовала, что она совсем холодная. — Лицо Фрэнсис горестно сморщилось, что встревожило их всех; обычно она бывала крайне сдержанна, редко проявляла свои чувства, не говоря уже о страданиях. — И у меня возникло ощущение… словно он пытается сказать мне, что умер… что я должна отпустить его.

— Фрэнсис, — вновь медленно и хрипловато произнесла Лайла, — не надо, Фрэнсис…

Вот это новость. Похоже, они вот-вот потеряют Фрэнсис.

Надежда жива до тех пор, пока ты надеешься. Она — и благословение, и проклятие. Иногда только надеждой и живешь. Она заставляет продолжать держаться, даже когда держаться практически не за что.

Но надежда может быть ужасной. Она заставляет желать и ждать, мечтать о том, что никогда не произойдет в реальности. Это как стеклянная стена между тем, где ты находишься и где ты хочешь быть. Вы можете видеть желанную вам жизнь, но не можете жить в ней. Точно рыба в аквариуме.

— Я жду уже девять лет, — срывающимся голосом добавила Фрэнсис, — и нет никаких причин думать, что Томас когда-нибудь вернется. Может, он попросту сбежал. Даже если б я могла принять, что он ушел по собственному желанию… но ведь его желания бывали такими переменчивыми, ведь он был еще слабохарактерным ребенком. Ему было всего пятнадцать. Он не смог бы выжить на улице. Не продержался бы столько лет в одиночку.

Фрэнсис тяжело вздохнула. Ее глаза оставались сухими, но ведь только внешнее проявление плача определяется наличием слез, а сейчас ее сердце, наверное, тайно обливалось слезами.

— Он же мог позвонить мне. Дал бы мне знать, что с ним все в порядке. Ему уже исполнилось двадцать четыре года. Двадцать четыре… А в моих снах ему по-прежнему пятнадцать. Он так и не вырос. Не знаю, сколько еще я смогу… смогу…

Опередив порыв Марин, Лайла вскочила с кресла и крепко обняла эту бесслезно рыдающую мать. И Марин обняла уже их обеих. Она почувствовала за спиной близость Саймона, но оглянувшись, увидела, что это не Саймон, а Джейми. Их новая подруга молчаливо проливала слезы горестной солидарности. Саймон присоединился к ним через пару мгновений.

Окончательное признание дается трудно, независимо от того, связано ли оно с получением новостей или процессом собственного осознания. Но, может, теперь Фрэнсис удастся встать на путь исцеления.

Когда они все разошлись по комнате, Марин поймала взгляд Саймона. Она догадалась, о чем он думает. Им придется найти новое место для своих глупых и бессмысленных самобичеваний в так называемой группе поддержки. Через несколько минут встреча закончилась, и четверо участников, простившись с Фрэнсис, вышли на улицу. Машины Джейми и Марин стояли рядом, и они одновременно нажали на свои брелоки.

— Кошмарненько, верно? — спросила Марин.

Она не пожелала бы для новичка того, что обсуждалось на сегодняшней встрече, и ее совсем не удивит, если больше они никогда не увидят Джейми.

— Да уж, — голос Джейми прозвучал неожиданно мягко, почти с девичьей сентиментальностью, — «кошмарненько», лучше не скажешь. Но знаете… Мне стало гораздо легче. Увидимся в следующем месяце.

Они сели в свои машины, и Марин вдруг уже не впервые подумала, что порой только чья-то боль способна уменьшить ощущение твоего собственного несчастья.

Глава 4

Письмо от частного детектива застало ее врасплох. Секунд семь Марин стояла, словно окаменев, не в силах даже дышать. Она только что вышла из душа. Капли с ее мокрых волос падали на мраморную столешницу, пока она, наклонившись, взирала на имя Ванессы Кастро в почте на экране своего смартфона. Строка темы пустовала.

Она знала, что прошло именно семь секунд, потому что считала их. Досчитав до пяти, вспомнила, что Ванесса Кастро не стала бы писать ей, если б получила плохие новости. Не стала бы сообщать ей в письме, что ее сын умер. Марин сделала вдох, открыла письмо и прочитала его. Всего два предложения.

Привет, у вас есть время встретиться сегодня утром? Я буду в офисе к 10.

Она хочет встретиться? О боже. Какие бы жуткие новости ни планировала сообщить частный детектив, она захотела сделать это во время личной встречи.

Они не уславливались о том, как будут передаваться новости о Себастиане, если они появятся. Они вовсе не обсуждали этого. Ванесса Кастро сказала только — причем просто между прочим — что если она узнает нечто важное, то сразу же позвонит.

Я приеду к вам. М. М.

Прошло четыреста восемьдесят шесть дней. Неужели сегодня ее ждет кошмар?

Нет, не может быть. Их встреча в десять, а сейчас только половина девятого. Если б частный детектив собиралась сообщить, что Себастиан мертв, то не заставила бы Марин ждать такой жуткой новости.

С другой стороны, возможно, так и будет. Если ее сын мертв, то какая разница, узнает ли она новость сейчас или через полтора часа?

Марин пыталась занять свой разум другими мыслями. Перед уходом из спальни она слегка прибралась. Сегодня придет убираться Даниэла, но это не значило, что она должна собирать одежду с пола или заправлять кровать. Это не заняло много времени: на стороне Дерека простыни по-прежнему не тронуты. Взбивая и без того взбитую подушку, Марин вдруг осознала, что понятия не имела, когда ее муж вернется из деловой поездки сегодня. В своем кратком сообщении накануне вечером он так и не уточнил время. С другой стороны, она не спрашивала. И он не предложил вместе поужинать. А она не предлагала сготовить ужин.

Вот как они теперь живут. Параллельной жизнью по большей части. Бок о бок, но не пересекаясь.

Проходя мимо комнаты сына, Марин коснулась двери. На секунду, как поступала ежедневно. Там Даниэле убирать запрещено.

Сегодня утром она проснулась с легким чувством. Ей всегда хорошо спится после групповых встреч, к тому же вчера, вернувшись домой, она ничего не пила. И разница налицо: нет ни красных глаз, ни мешков под ними, ни легкой одутловатости. Начало дня могло бы быть хорошим, если б не письмо от частного детектива.

Спустившись на кухню, Марин включила кофеварку, которая могла делать все виды кофе, от капучино до латте — стоило просто нажать нужную кнопку. Дожидаясь кофе, Марин присела на стул около центрального острова и проверила список дел в ежедневнике мобильника. Найдя один номер в списке контактов, коснулась иконки звонка. После второго гудка, как обычно, включилась голосовая почта. Он никогда сразу не отвечал сам.

— Здравствуйте, доктор Чен, это Марин Мачадо. — Голос немного хрипловат, ведь это первые слова, произнесенные ею за утро. — Из-за неотложного дела, связанного с моим сыном, я не смогу сегодня прийти на прием. Разумеется, я оплачу счет из-за позднего отказа. Все нормально. Спасибо.

Она помедлила, раздумывая, стоит ли договориться о переносе сеанса, но решила пока не делать этого и отключилась. Можно позвонить и позже — сейчас она не уверена, захочет ли снова видеть своего психотерапевта.

Доктор Чен ни в чем не виноват. Он хороший специалист. Спокойный, умиротворяющий, понимающий, с ним легко говорить, в общем, ему присущи все те достоинства, которые вы хотели бы видеть в своем психотерапевте. Однако трудна сама терапия. Вы должны выполнять задания, и вам потребуется большое терпение, прежде чем они начнут приносить пользу. А на последнем приеме возникло… некоторое противостояние.

Марин наконец открыла свой секрет.

Такого она еще никому не осмеливалась говорить. К тому же она решила проверить доктора, оценить его реакцию, узнать, позволит ли он ей продолжать делать это или попытается заставить ее прекратить подоб- ную деятельность.

Когда Марин наконец произнесла свое признание, на невозмутимом лице доктора Чена отразилось удивление, быстро сменившееся участливой озабоченностью. Тем не менее ему потребовалось много времени для обдумывания ответа, и в итоге он ответил мягко, но твердо. Марин предвидела, что он так скажет. И, возможно, именно поэтому сделала свое признание. Чтобы он сказал ей, что она поступала неправильно. Чтобы сказал ей не делать этого больше.

— То, что ты только что сказала мне, Марин, непродуктивно. — Голос его звучал сдержанно, но в нем точно не ощущалась тревога. Она проявилась в языке тела. — Более того, вредно для здоровья. На самом деле, я полагаю, что тебе стоит немедленно остановиться.

— Но я делаю это не каждый вечер. Даже не каждую неделю. Только… когда не могу перестать думать о нем. Когда не могу унять беспокойство.

— Я понимаю. Но это не выход, — доктор Чен подался вперед, как поступал только когда чувствовал необходимость сделать важное замечание, — это… совсем не хорошо. Я очень обеспокоен тем, что подобное поведение усугубит твои мысли о членовредительстве. Не говоря уже о том, — продолжил он в своей безумно спокойной манере, вновь вальяжно откинувшись на спинку кресла, — что это запрещено. У тебя могут возникнуть серьезные неприятности. Тебя могут даже арестовать.

Она знала, что он так скажет. Ей просто нужно было услышать это от него самого. Она возражала, ее голос становился все громче, а его голос оставался на своем обычном диапазоне, пока не истекло время сеанса. Его огорчение, однако, было очевидным. Психотерапевты восприимчивы к эмоциям.

Оставив сообщение для доктора Чена, Марин написала Сэйди:

Увы, я не смогу все-таки приехать сегодня утром. Прости, я знаю, что обещала помочь тебе разобраться с договорами поставки.

Не бери в голову. У тебя все нормально?

Не уверена. Еду на встречу с частным детективом.

В переписке возникла пауза. Марин видела, как мерцают на экране три точки, пока Сэйди пыталась сформулировать ответ. Подруга вряд ли о чем-то спросит, она никогда не задавала вопросов, — но, вероятно, почувствовала, что Марин волнуется. Наконец, пришел ее ответ, и, как и предполагала Марин, он оказался милосердным и коротким.

Понятно. Пиши, если смогу чем-то помочь. хо[11]

Она не представляла, как справилась бы без помощи Сэйди.

Когда через месяц после исчезновения Себастиана ФБР сообщило, что поиски их сына не будут «прекращены», хотя в ближайшем времени не предвидится никаких новых зацепок для расследования (образно говоря, «его дело отложено в долгий ящик»), то у Марин возникло ощущение, что она еще раз потеряла ребенка.

И она плохо справилась с новым ударом. Смертельно плохо…

Когда неделю спустя ее выписали из больницы, первым делом она позвонила частному детективу. Кастро оставила свою визитку в пластиковой вазе на стойке регистрации центрального салона Марин, зайдя однажды к ним сделать педикюр. Каждый месяц в салонах проводилась лотерея на бесплатное обслуживание, но в тот раз визитка Ванессы Кастро не выиграла. Марин заметила ее только потому, что задела рукавом край вазы и опрокинула ее, в результате чего содержимое разлетелось по полу.

В этой визитке не было ничего особенно интересного — посередине простыми синими буквами было написано название агентства «Айзек & Кастро», а под ним мелким шрифтом: «Ванесса Кастро, частный детектив», — однако из двух дюжин упавших на плитки пола визиток только она лежала лицевой стороной вверх. Может быть, это единственное, что Марин нужно было увидеть. Пути мироздания порой забавно неисповедимы.

К тому времени с похищения Себастиана прошло две недели. Марин положила визитку в карман, а потом, выписавшись из психиатрической клиники, позвонила по указанному там номеру.

Кастро раньше служила в полиции Сиэтла. Она специализировалась на поиске пропавших детей и сделала себе имя, поскольку искала их в тех в местах, куда другие не хотели или не могли соваться. Чуждая условностей, она имела легкую склонность к бунтарству. Элегантная и утонченная с виду, эта женщина не боялась испачкать руки. При первой встрече она предложила называть ее Ванессой, что, по мнению Марин, прозвучало неуместно — они ведь не подруги, встретившиеся ради воскресного обеда. К тому же ее услуги оказались невероятно дороги.

Марин наняла эту сыщицу для поисков своего сына. Она не могла жить, сознавая, что никто не ищет его. Кто-то постоянно должен продолжать поиски.

Вопрос о том, похитил ли Себастиана кто-то знакомый мальчику, стал яблоком раздора между Марин и полицией — а позднее и ФБР. Никто не нашел никаких свидетельств, позволявших предположить, что похититель был другом или знакомым семьи; ей привели статистические данные о похищениях посторонними лицами, туманно пояснив, что число таких случаев «невелико, но значительно». Костюм Санты, по их мнению, свидетельствовал о намерении украсть ребенка — возможно, любого ребенка из многолюдного, заполненного суетливой толпой рынка: похититель сообразил, что для малышей нет более соблазнительного представителя Рождества, чем Санта-Клаус. Даже ребенка, невольно не доверяющего взрослым, можно соблазнить красным костюмом и белой бородой. Что касается леденца, то ведь они с Себастианом находились как раз рядом с кондитерской лавкой. И если уж кто-то планировал похитить мальчика, то он (или она) мог подслушать их разговоры.

Марин не согласилась с такой версией событий. Она могла признать, что Себастиан ребенок общительный — причем вполне доверяющий взрослым в целом, — но он никогда не позволил бы увести себя вот так, без оглядки на нее. И откуда вообще Санта мог узнать, что ему хотелось именно такой леденец? Марин просматривала зернистые кадры с камеры наблюдения множество раз. Она знала своего сына лучше, чем кто-либо на земле. Ему нравился Санта, но он уже успел понять, что реальное присутствие Санта-Клауса пугает его. Он обязательно оглянулся бы на Марин и убедился, что она разрешает ему уйти.

Если только его не уводил кто-то знакомый.

Но все знакомые их семьи были опрошены. Все без исключения. И у каждого проверили алиби. За последний год Кастро повторила всю работу ФБР и провела еще множество проверок сверх того.

На их последней встрече Марин попросила расширить поиск и проверить всех их с Дереком сотрудников. И всех ее клиенток. Компания Дерека в начале декабря традиционно проводила праздничные вечеринки для семей сотрудников, а Марин проводила нечто подобное летом, устраивая в благодарность сотрудникам барбекю. Любой, кто был на этих вечеринках, познакомился бы с Себастианом. Марин считала нужным проверить их всех, поэтому Кастро начала поиски с ближайших к Дереку и Марин сотрудников.

Она вдруг задумалась: «Что, если именно Сэйди увела Себастиана? Неужели именно об этом собиралась сообщить частный детектив?»

Эта мысль впервые залетела в голову Марин, и ее громкий смех тут же прорезал тишину кухни. Разумеется, Сэйди тут ни при чем. Более того, у нее только что родился свой ребенок. Зачем ей мог понадобиться еще и ребенок Марин?

Дождавшись кофе, она перелила его в высокую розовато-золотую чашку с выгравированным сбоку логотипом салона. Они продавали такие во всех трех салонах по шестьдесят пять долларов, что являлось возмутительно дорогой ценой за кофейную чашку, но клиенты регулярно покупали их для себя и в качестве подарков. Иногда Марин пила из нее вино. Но не сегодня.

Сев в машину, Марин задумалась, не стоит ли ей звякнуть Дереку в Портленд, сообщив о возможности плохих новостей. Несмотря на эмоциональную дистанцию между ними, она была бы не против услышать сейчас его голос, всегда такой успокаивающий и деловой. Он, безусловно, напомнил бы ей, что если б у Ванессы Кастро — бывшего копа и профессионального частного детектива — появились реальные новости о Себастиане, то она сразу же сообщила бы их, не заставляя ее дожидаться личной встречи.

Марин хотела бы поговорить с ним, но не могла. Она не могла ни черта рассказать Дереку.

Ведь он до сих пор не знал, что она наняла частного сыщика.

Глава 5

— Как там с пробками? — поинтересовалась Кастро, когда Марин приехала в ее небольшой офис во Фримонте.

Она никогда не спрашивала Марин о делах или самочувствии. Это и так было ясно. Детектив, видимо, сама только что приехала. Еще даже не сняла куртку.

— На мосту постояла, но не слишком долго, — ответила Марин, заметив также, что с ее посещения офиса в прошлом месяце обстановка несколько изменилась.

Маленький аквариум, раньше стоявший на нижней полке книжного шкафа у стены, сейчас переместился на угол письменного стола, где Марин могла отлично видеть его. В аквариуме жила всего одна рыбка. У нее был большой ярко-красный хвост, и Марин с любопытством наблюдала за ее передвижениями, пока Кастро включала компьютер.

Они встречались раз в два месяца, хотя, по правде говоря, все вопросы, решаемые на этих встречах, можно было бы разрулить по телефону или электронной почте. Тем не менее Кастро, очевидно, понимала, что общение лицом к лицу с матерью пропавшего ребенка необходимо для благополучия самой матери, и на таких личных встречах она говорила с Марин терпеливо и откровенно. А по мнению самой Марин, встречи с частным детективом помогали ей лучше, чем сеансы психотерапии.

— Спасибо, что смогли так быстро приехать. — Кастро поставила перед ней бутылочку воды.

Обычно она предлагала кофе, но сегодня все, казалось, происходило по-новому.

— Естественно, — Марин вглядывалась в лицо детектива, пытаясь прочесть хоть какой-то намек на то, что сейчас ей предстоит услышать ужасные новости. Но выражение лица Кастро оставалось практически непроницаемым. Разве что проявилось легкое смущение.

— Итак… — Кастро помедлила, — новости не касаются Себастиана.

Марин осознала, что до сих пор сидела затаив дыхание, только теперь, когда вздохнула с облегчением. «Ох, слава богу». Взяв бутылочку воды, она отвинтила крышку и сделала большой глоток.

— Простите, — лоб детектива прорезали легкие морщины, — мне не хотелось пугать вас. Наверное, следовало сразу написать об этом в письме.

— Все в порядке. — На самом деле Марин сильно испугалась, но сейчас испытывала лишь облегчение. — О чем же тогда пойдет речь?

— В общем… — Кастро вновь нерешительно помедлила, и хотя Марин больше не беспокоилась, она не представляла, что могло вызвать такое смущение детектива. В конце концов раньше эта женщина работала в полиции. — Похоже, что ваш муж с кем-то встречается.

«Что-что?» Марин глотнула воды, пристально глядя на свою собеседницу и не вполне понимая сказанное.

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю, конечно, как у вас двоих дела, но в последний раз, когда мы разговаривали, вы не упомянули о разводе.

— Так мы и не думали разводиться.

— Тогда мне очень жаль, но придется сообщить вам, что у вашего мужа роман.

Марин недоверчиво прищурилась. Она слышала слова, сказанные детективом, и не нуждалась в их повторении, хотя, возможно, предпочла бы, чтобы Кастро выбрала менее значимое существительное. Они немного помолчали. Марин, казалось, ждала продолжения, но его не последовало.

О каком романе, черт возьми, говорит эта женщина? Не по этой же причине она вызвала ее сегодня! Ведь ее наняли искать ребенка…

Словно прочитав ее мысли, Кастро вывела что-то на экран своего компьютера и развернула его к Марин. Та увидела отличную цветную фотографию Дерека. С какой-то девицей.

Марин разглядывала снимок с открытым ртом. Ее мозг, очевидно, стремился к отдельному восприятию всех представленных ей деталей; общий план не укладывался в сознании. Волосы. Одежда. Лица. Руки. Дерево. Тротуар. Обувь. Улыбки. Возраст. Этнические особенности. Женщина рядом с Дереком немного напоминала Оливию Манн[12]. Но эта особа определенно моложе — Марин дала бы ей лет двадцать пять. Внезапно ее сознание озарилось искрой узнавания. Что-то знакомое привиделось ей в форме подбородка и разрезе глаз. Но потом Марин прищурилась, и ощущение дежавю исчезло. Перед ней вновь маячила незнакомка.

Под руку с ее мужем.

Кастро щелкнула мышкой, и фотография сменилась другой, сделанной в один и тот же день, — вероятно, через минуту-другую.

Теперь незнакомка целовала ее мужа. Страстно. На улице. Средь бела дня.

— Их сфотографировали вчера днем. В Портленде. — Частный детектив отлично знала, как сообщать плохие новости. Тон ее голоса был выразителен и благожелательно нейтрален. Она могла бы стать ведущей на местной новостной станции — зачитывать там тексты с телесуфлера, рассказывая зрителям о каком-то произошедшем в мире разрушительном событии, прежде чем предоставить очередное слово ведущим новостей спорта и прогноза погоды.

— Мне прислал их мой информатор. Жаль, что вам пришлось узнать об этом от меня.

Так Дерек отправился не просто по делам — он уехал по делам со своей… со своей… любовницей — вот первое пришедшее на ум слово. Подружка, возлюбленная, похитительница мужей и шлюха тоже приходили на ум, но по какой-то причине более уместным показалось именно слово любовница. По ощущениям, оно звучало более отвратительно и чертовски скандально.

«Ну а чего же ты ожидала?» — прошептал в ее голове тихий голос, и Марин мысленно прихлопнула его, как зудящую муху. Однако голосок не затих: он продолжал зудеть, и зуд этот становится все громче и назойливее. Если она не возьмет себя в руки, то у нее случится приступ паники прямо здесь, в офисе частного детектива.

Кастро с беспокойством наблюдала за ней.

— С вами все в порядке?

Марин, похоже, онемела. Она смогла лишь кивнуть, закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов сквозь стиснутые зубы. Ее вспотевшие руки обхватили мягкие подлокотники кресла, в то время как часть ее мозга усиленно оценивала ситуацию. По логике, она понимала, что ей ничего не грозит. Сердце не раскололось надвое, белый свет не померк, стены комнаты не раздавили ее. Как бывший полицейский, Кастро наверняка знала, что такое реанимация, если до такого дойдет. Как бы то ни было, сегодня Марин умирать не собиралась.

У нее в сумочке лежали таблетки «Ксанакс», но она сочла ниже своего достоинства принимать их сейчас: не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что удерживаться на плаву ей помогали успокоительные. Медленно сделала еще пару глубоких вдохов. И вскоре сердечный ритм замедлился, возвращаясь к норме. Она открыла глаза. Ее взгляд медленно сфокусировался на лице детектива.

— Вот сукин сын. — Потянувшись за бутылкой воды, она спросила: — Он и сейчас с ней?

— Вообще-то, сейчас они не вместе. — Кастро умудрилась придать своему голосу оттенки мягкости и профессионализма. — Вчерашний день они провели вместе, а рано утром она села в Портленде на поезд. Я проверила ее страницу в Инстаграме[13]. Там упоминалось о каких-то сегодняшних занятиях.

Портленд. Поезд. Инстаграм. Занятия. Это уже слишком. Марин вновь закрыла глаза, словно это могло помочь ей вытеснить из головы образы, навеянные словами Кастро. Не сработало. Они уже отпечатались в ее сознании.

— Она что, учитель?

— Аспирантка. В художественном колледже.

Марин поморщилась.

— Сожалею, — Кастро покачала головой. — Уверена, это еще ни о чем не говорит.

— И сколько же ей лет?

— Двадцать четыре.

Двадцать четыре года, художница. Аспирантка, черт ее побери… Марин вновь открыла глаза. Ее взгляд встретился с глазами детектива. Она смотрела с выражением такого искреннего сострадания, что Марин едва не расплакалась.

Немного помедлив, Кастро начала рассказывать, как ей удалось обнаружить эту историю. Она изучала сотрудников Дерека, и ее заинтересовали двое работников его фирмы в Портленде. Тогда Кастро связалась со своим знакомым копом в Орегоне, который по выходным подрабатывал детективом, и поручила ему покопаться в их прошлом. Он выяснил, что оба сотрудника имели столкновения с полицией и обоим были предъявлены обвинения, хотя в конечном счете обвинения в обоих случаях были сняты.

— И за что их задерживали? — спросила Марин, пытаясь сосредоточиться на деталях расследования и не видеть перед мысленным взором то, как страстно целует ее мужа молодая девица.

— Одного — за драку в баре; другую обвинили в нападении на соседку.

— Другую?

— Очевидно, они не ладили, — по губам Кастро промелькнула легкая улыбка. — Все началось с того, что одна обвинила другую в краже керамических садовых гномов.

Далее Кастро рассказала, что ее помощник из Портленда оказался возле отеля, где остановился Дерек, и тогда случайно заметил, как муж известной ему Марин выходит из боковой двери с неизвестной женщиной. Заинтересовавшись, он решил немного последить за ними. Они отправились ужинать в популярную таверну «Генри» в районе Перл-Дистрикт[14].

Услышав последние слова, Марин вновь поморщилась. Эта таверна была одним из ее любимых местечек, и они с Дереком, бывая раньше в Портленде, ужинали там хотя бы раз. Там делали отличный коктейль «Маргарита» с манго. И потрясающе готовили кальмаров. А к обалденно вкусной темпуре, щедро приправленной молотым перцем и морской солью, подавалась изрядная порция соуса айоли[15] с халапеньо[16].

— А зачем вообще ваш помощник потащился к тому отелю? — Марин пыталась выкинуть из головы образ мужа, угощавшего любовницу жареными кальмарами. Ведь вряд ли он стал бы заказывать там их обычные закуски…

— Он просмотрел записи телефонных звонков того сотрудника, которого полиция задерживала за драку в баре, и обнаружил десятиминутный разговор с номером из отеля «Монако». Решил последить за этим отелем, а когда увидел, что Дерек вышел с незнакомой особой, сделал снимки и отправил их мне. Кстати, зацепка с отелем оказалась ложной. Выяснилось, что шурин сотрудника, фанат баскетбола, приехал в город на игру «Блейзерс»[17], и они просто обсуждали планы встречи. Как раз шурин и звонил ему из своего номера.

На экране появилось новое фото. Парочка в ресторане. Дерек что-то весело говорил, взметнув руки в выразительном жесте. Его любовница смеялась. Перед каждым из них стояло по коктейлю. Классический для Дерека традиционный аперитив: даже если б Марин не знала этого коктейля, то его с головой выдавал апельсиновый ломтик. А любовница предпочла нечто розовое под зонтиком… может, клубничный дайкири?

Да, они закусывают гребаными кальмарами…

Больше всего Марин удивила острота собственно- го потрясения, когда она наконец осознала данность измены, несмотря на то что уже чувствовала ее, даже знала о ней на каком-то подсознательном уровне. При всей своей отстраненности, она многое замечала. Скоро у них с Дереком двадцатилетие свадьбы, и хотя она занималась самолечением, попивая вино почти каждый вечер, осознавала, как изменилась их семейная жизнь. Дело не только в том, что они давно не занимались сексом или что Дерек стал все чаще и чаще уезжать по работе, причем на длительные сроки. А в том, что когда он бывал дома, то их все равно разделяла эмоциональная трещина, и к настоящему времени она достигла едва ли не континентальных размеров.

…— Я не отправила вам письмо вчера вечером, потому что мне захотелось сначала копнуть поглубже. Ведь я понимала, какие у вас могут возникнуть вопросы.

— Давно?

Смочив пересохшее горло очередным глотком воды, Марин опустошила бутылочку. Кастро выбросила ее в мусорную корзину около стола и поставила перед ней новую воду.

— Минимум полгода, насколько я могу судить. — Кастро опять начала что-то печатать на клавиатуре компьютера.

Полгода. Уже ПОЛГОДА. Значит, не просто интрижка. Отношения более серьезные.

Марин глубоко вздохнула, осознав весомость проблемы. Куда же, черт возьми, она смотрела целых шесть месяцев, раз ничего не заметила? Ну, конечно, не на драгоценного мужа. Ее отвлекало стремление выжить и терзали мысли об их пропавшем ребенке. Как и любую мать в ее положении.

Фото из ресторана исчезло с экрана, и Марин попыталась настроиться на получение еще одной эмоциональной ножевой раны. Но появилась не очередная фотография, а какая-то электронная таблица. Записи телефонных звонков Дерека. Кастро быстро прокрутила страницы, где она уже выделила каждый случай появления телефона этой любовницы — либо как инициатора, либо как получателя звонка. Они мелькали на экране яркими желтыми полосами. Судя по всему, эти двое находились в постоянном контакте.

— С тех пор, как появились телефонные записи, прошло шесть месяцев. Я могла бы копнуть еще дальше, но к этим сведениям пришлось бы получать доступ более сложным путем. Да и эти звонки удалось просмотреть лишь потому, что у вас с мужем общий мобильный аккаунт.

Марин не собиралась спрашивать, как Кастро вообще получила доступ к записям. На их первой встрече в прошлом году она дала предельно ясные инструкции. «Загляните в каждую щелку. Не оставляйте камня на камне. Следуйте за каждой зацепкой, куда бы она ни вела, невзирая на звания и лица». Она ожидала… нет, она требовала полной прозрачности. Марин хотела знать все, что сможет обнаружить частный сыщик.

Кастро ответила, что она может это сделать, но предупредила, что ее методы нетрадиционны. Чем меньше Марин будет знать о том, как ведется расследование, тем будет лучше. А потом добавила, что клиентам не всегда нравятся ответы и что иногда с оставшимися без ответа вопросами легче жить, чем с правдой.

И вот она, правда… Муж, с которым Марин прожила почти двадцать лет, развлекается с молодой красоткой. Уже, черт возьми, как минимум шесть месяцев.

Ее пересохшее горло саднило, словно по нему прошлись наждачной бумагой. Марин открыла вторую бутылку воды.

— Раньше Дерек посещал фирму в Портленде раз в месяц. Теперь стал уезжать каждую неделю, и частенько задерживается там на несколько дней. Его компании предоставляют билеты на игры «Блейзерс», — запнувшись, добавила она, словно это все объясняло, то есть как-то оправдывало то, что он почти перестал бывать дома. И внезапно, в приступе своеобразного мазохизма, спросила: — У вас есть еще фотографии?

Кастро вновь щелкнула кнопкой мышки, и экран заполнила очередная фотка. Дерек держал в объятиях эту тощую аспирантку. На лицах обоих — милые улыбки. И снова Марин кольнуло ощущение того, что она видела эту девицу раньше. Ей редко приходилось задумываться о таких деталях — ведь она владеет тремя салонами, которые посещают тысячи клиентов, причем большинство из них женщины. Возможно, любовница Дерека — как раз одна из тех, кто заходил сделать стрижку или маникюр? Это смутное ощущение, однако, рассеялось, прежде чем она сумела выловить из глубин памяти нужные образы.

Новости настолько ошеломили Марин, что она даже лишилась способности реального восприятия внешности своей соперницы. От одного взгляда на нее становилось тошно. Она не могла толком рассмотреть женщину, чтобы решить, красива ли она, или понять, что именно привлекло ее мужа. К тому моменту, как Марин начала что-то понимать, к горлу подступила тошнота, и пришлось быстро переключаться на самого Дерека. А взглянув на него, она увидела лишь его улыбку. И то, с каким выражением он взирал на свою любовницу. Так он не смотрел на Марин уже давно.

Если быть точной, то четыреста восемьдесят шесть дней.

И снимки получились четкие, полноцветные, хотя она скорее ждала бы зернистых и размытых черно-белых фоток. Все не так, как она себе представляла. В фильмах частный детектив, уставший старикан, циничный и одинокий, в мятом дешевом костюме, снабжал вас плохими новостями о супружеской измене в виде напечатанных фотографий, доставленных в желтоватом официальном конверте. В реальности частным детективом стала женщина, примерно одного возраста с Марин, вполне привлекательная, в обтягивающих синих джинсах и стильном пиджаке. На ее пальце не поблескивало обручальное кольцо, но в наше время это ничего не значит. Кастро частенько поглядывала на кольцо Марин, как и любая другая женщина. Десять лет назад Дерек обновил ее обручальное кольцо, и теперь Марин носила на пальце бриллиант в пять карат изысканной огранки Ашера[18]. В то время такой размер казался разумным — большинство женщин их социального круга имели бриллианты того же или даже большего размера, но здесь, в маленьком офисе, с его простецкими желтыми стенами и цветами в горшках, где в крошечном аквариуме плавала одинокая рыбка, а на экране компьютера красовались фотографии Дерека и его любовницы, ее кольцо воспринималось как издевательство. Огромное. Вульгарное. Дорогое. Но разве не к этому всегда стремилась Марин? Чтобы все знали, как хорошо они живут, какая у них удачная и счастливая — это слово ей теперь особенно ненавистно — семья?

У нее возникло желание снять чертово кольцо с бриллиантом и кинуть его в аквариум. Ее глаза обожгли подступившие слезы, и она, отчаянно моргая, пыталась загнать их обратно. Смотрела на фото Дерека и его любовницы, но видела сквозь слезы лишь размытое изображение, бессмысленный хаос цветов и форм.

— Я должна ответить, — внезапно заявила Кастро. — Оторвав взгляд от экрана компьютера, Марин увидела в руках у детектива мобильник, хотя не слышала никакого звонка. — Простите, я скоро вернусь.

Дверь офиса закрылась. Марин не слышала, как она говорит в приемной, где стоял стол секретарши, но не было самой секретарши. Чуть погодя она догадалась, что не было никакого звонка. Кастро просто дала своей клиентке немного времени прийти в себя или, если ей нужно, выплеснуть свою ярость. Очень любезно с ее стороны, но Марин не собиралась давать волю чувствам. По крайней мере, сейчас. У нее хорошо получалось притворяться. Она знала, что сможет сдерживать свои чувства, пока не вернется домой, а уж там, без посторонних глаз, позволит себе выплеснуть все эмоции, запивая таблетки вином.

Марин стала слишком самоуверенной. Это единственное объяснение. Особенно, когда родила Себастиана, после четырех сложных раундов ЭКО. Ей было дано слишком много денег, слишком много успеха, слишком много любви от мужа и ребенка, поэтому, видимо, Вселенная решила исправить дисбаланс изобилия, забрав то единственное, что имело для нее значение.

Ее сына.

Началось чувственное оцепенение, и Марин порадовалась ему. Она знала по опыту, что люди не способны долго терпеть сильную эмоциональную боль — со временем чувства начинают притупляться. Таков способ выживания организма, и он дает не столько облегчение, сколько отсрочку. Боль вернется. Марин прочувствует каждую ее унцию позже — и, ощутив всю ее глубину, быстро, пока мучительная обида не стала смертельной, разбавит ее «Ксанаксом» с бутылочкой «Каберне Совиньон».

Дверь кабинета вновь открылась.

— Я вернулась, — Кастро заняла свое место.

Марин заметила — причем не в первый раз, — насколько она стройна. У нее, должно быть, четвертый, а может, даже второй размер[19]. Марин никогда не была настолько худенькой. Даже в шестнадцать лет, когда страдала от булимии.

Детектив пристально взглянула на нее. Марин знала, что выглядит прекрасно, и задумалась, не осуждает ли ее за это Кастро. Может, она считала, что после новости об измене Дерека Марин более пристало сейчас истерично психовать, чем стойко держаться? Ей хотелось бы понравиться Кастро. Но Марин хотелось также, чтобы она понимала, а не жалела ее.

Она всегда с трудом воспринимала проявляемую к ней жалость, особенно от других женщин. С другой стороны, жаждала от них справедливого признания ее заслуг. Она подозревала, что корни такого отношения к жизни тянулись от ее матери, до самой смерти остававшейся с ней крайне строгой.

— Я собрала для вас небольшое досье, если захотите взглянуть на него, когда вернетесь домой, — сообщила Кастро, печатая что-то на клавиатуре, — и только что отправила его на вашу электронную почту.

Через пару секунд смартфон Марин завибрировал. Вытащив его из кармана, она убедилась, что письмо благополучно прибыло. Открыла его и скачала.

— Все в порядке, получила.

— Я хочу быть честной с вами. — Детектив выглядела огорченной, впервые с момента их знакомства. — Получив эти фотографии, я сомневалась, стоит ли мне сообщать о них вам. Ведь вы наняли меня для другого дела, но я подумала, что вы, вероятно, уже знаете об этом романе… В общем, не хотелось попасть в неловкое положение. У вас и так хватает проб- лем…

— Вы поступили правильно. Я же с самого начала откровенно просила вас сообщать мне все, что вам удастся обнаружить. Не беспокойтесь. Я предпочитаю знать. Как раз неизвестность меня уже достала.

— Ладно, — Кастро облегченно вздохнула, — так я и подумала.

Марин заметила, что детектив глянула на часы. Должно быть, на сегодня они закончили. Допив вторую бутылку воды, она потянулась за своей курткой. Ее движения были несколько заторможенными, как в замедленной съемке. Эмоциональное потрясение выбивает человека из привычной колеи.

— Еще один момент, прежде чем вы уйдете, — мягко произнесла Кастро. — Может, сейчас самое время пересмотреть наши цели?

— Что вы имеете в виду? — помедлив, спросила Марин, положив куртку на колени. — Мои цели не изменились.

— На нашей последней встрече я сообщила вам, что повторила все расследования, проведенные полицией шестнадцать месяцев назад. И никто в ваших внутренних или внешних социальных кругах не вызвал ни малейших подозрений. Я проанализировала данные всех бывших и нынешних сотрудников Дерека, его деловые контакты, ваших сотрудников, ваши деловые контакты и весь список ваших клиентов за год до исчезновения Себастиана. Записи с рыночной видеокамеры тщательно изучили два независимых криминалиста, нанятые мной лично. Ничего нового не всплыло. Прошло уже больше года, а у нас нет никаких новых зацепок.

Марин подумала, что догадалась, к чему клонит частный детектив, и быстро взяла себя в руки. Полиция Сиэтла и ФБР провели всесторонний поиск. В течение двух часов фотография их сына появилась во всех местных новостях, а уже на следующий день посвященное ему сообщение о пропавших детях стало популярным в Фейсбуке и Твиттере. Через несколько дней это дело привлекло к себе внимание всей страны, что вызвало обвинения в классовости и элитарности, поскольку власти, как представлялось, придавали делу Мачадо особое значение. Но ни Марин, ни Дерек не могли за это извиняться. Почему бы не использовать все имевшиеся у них преимущества? Какой смысл иметь деньги и влиятельных друзей, если те не могут помочь в случае необходимости? Они отчаянно пытались найти своего сына. Любые родители поступили бы так же.

Кастро пристально следила за ней, и Марин заставила себя сосредоточиться.

— Я не хочу зря тратить ваше время и деньги, но чувствую, что мы пришли к такому моменту, где я могу сказать вам… — Кастро вздохнула и опустила руки на колени. — Я понимаю, что мои слова покажутся вам бессмысленными и невероятно, мучительно несправедливыми, но в большинстве случаев… подобные похищения как раз не имеют личных связей.

Господи Иисусе. Марин терпеть не могла такие обобщения. То же самое говорили ей в полиции. И доктор Чен тоже так говорил. Но от того, что похититель мог быть посторонним, легче не становилось. Совсем не легче думать, что ее четырехлетнего ребенка похитили только потому, что тот оказался в непосредственной близости от неведомого психопата.

Но Марин ничего не ответила Ванессе Кастро. Она держала себя в руках. Ведь частный детектив просто делает свою работу.

— У нас есть еще более двух с половиной тысяч неиспользованного предварительного гонорара, и я более чем готова продолжать поиски, но думаю, что в данный момент вы, возможно, захотите рассмотреть…

— Мы же еще не закончили. — Пылкая сила голоса Марин удивила их обеих.

Ее горло больше не пересыхало. Она снова стала похожа на саму себя, решительную и властную, настоящую «леди-босс», как выразилась бы Сэйди.

— Мы ни на шаг не продвинулись в поисках. И я хочу, чтобы вы продолжали искать.

Их взгляды скрестились. Лицо сыщицы оставалось непроницаемым и спокойным, но Марин могла представить, как та усиленно пытается прочитать ее мысли. Однако Кастро молчала, и с каждой секундой весомость сказанного ею раньше только увеличивалась.

— Ванесса, — нарушив молчание, с надрывом произнесла Марин, — пожалуйста, Ванесса…

Прежде она еще не называла частного детектива по имени.

Кастро вновь глянула на ее кольцо. Если сейчас она одинока, то раньше, видимо, была замужем. Марин интуитивно почувствовала это. Вероятно, у нее есть дети. Это Марин тоже почувствовала. Матери узнают друг друга — по отпечатавшихся на их лицах усталости, уязвимости и своеобразной покровительности. Марин вдруг захотелось отдать детективу свое чертово кольцо, пусть только она продолжит поиски.

— Я понимаю, что вы не можете обещать мне положительные результаты, и я никогда не ожидала этого. Просто мне необходимо, чтобы вы пообещали делать все возможное, все, что в ваших силах. — Марин уже полностью вошла в роль босса, говоря с детективом так, как могла бы говорить с одним из своих сотрудников. С тем, кто весьма ценен, но, возможно, нуждается в небольшой мотивации. — Кстати, что касается этого романа? Какого типа особа спит с моим мужем? Чего она реально хочет? Дерек не знаменитость, но достаточно часто мелькает в СМИ. Мы оба мелькаем… Ей, должно быть, известно, кто мы и что потеряли. По-моему, стоит копнуть ее прошлое. Я понимаю, что вы не можете посвящать моему делу все ваше время, — подавшись вперед, добавила Марин, — разумеется, у вас есть и другие клиенты. Но когда вы сможете, когда у вас будет время… Мне необходимо знать, что кто-то продолжает искать моего сына. Если вам нужно больше денег, то всегда пожалуйста.

Голос Марин задрожал. Она снова стала матерью, а не боссом или клиенткой. Она смущенно слышала, как дрожит ее голос; казалось, она просто умоляла Кастро, теряя контроль над собой. Да, она готова была умолять ее.

— Но если вы действительно чувствуете, что исчерпали все возможности, то у меня не будет выбора, кроме как найти другого детектива и начать все заново. Пожалуйста, Ванесса, не вынуждайте меня делать это. Прошу вас.

Если Ванесса Кастро сейчас скажет, что исчерпала все свои способы поиска, то Марин не знала, сможет ли пережить ее отказ. Когда полицейские в прошлом году заявили, что они сделали все возможное, то это было практически так же опустошительно, как изначальная потеря Себастиана.

Она знала, каковы статистические данные о пропавших детях. Знала, что большинство из них умирает через несколько часов после исчезновения. Она все понимала. Но если Кастро бросит поиски, то, значит, она считает Себастиана умершим. А если он умер, то умрет и Марин.

— Марин, я буду продолжать поиски, пока вы сами от них не откажетесь. — Детектив также впервые назвала ее по имени.

Опять же, она как будто прочитала мысли клиентки, и Марин возблагодарила бога за то, что нашла именно ее визитку. Ванесса Кастро оказалась самым подходящим человеком для таких поисков. Возможно, единственным человеком…

— Я обещаю, договорились? Я не прекращу поиски, пока вы не отмените их, и я обещаю, что ваше дело останется приоритетным в моей работе. Не беспокойтесь об этом. Мы всегда будем искать его. Я отлично понимаю вас. И всецело поддерживаю.

Марин с облегчением откинулась на спинку кресла. Ее глаза вновь обожгли слезы. И все-таки она не позволила им пролиться.

Ее ноги слегка дрожали, когда она поднялась с кресла, и ей лишь со второй попытки удалось натянуть куртку. Она знала, что, добравшись до своей машины, даст волю слезам, но порадовалась, что удалось не расплакаться в офисе. Она мысленно простилась с рыбкой, вильнувшей своим большим ярким хвостом перед тем, как спрятаться за пластиковыми водорослями.

Кастро проводила ее в небольшую, скудно обставленную приемную. Они пожали друг другу руки. У Ванессы крепкое рукопожатие, добрая улыбка. В любой другой ситуации эти две женщины могли бы стать подругами. Именно такого человека Марин могла бы пригласить на банкет женщин-предпринимателей — она возглавляла этот комитет.

Кастро помедлила в приемной, явно желая что-то еще добавить. Марин могла быстро уйти — или дождаться заключительных слов детектива. Она решила, что будет невежливо сразу сбежать, и задержалась в дверном проеме.

— Простите, мне жаль, что так получилось с вашим мужем.

При всей благожелательности, эти слова разозлили Марин. Чего ради она извиняется? Почему женщинам вообще это свойственно? Кастро ведь поведала ей не о каком-то своем ужасном проступке; она доложила о том, что узнала о любовнице мужа своей клиентки. Не она ведь обманула Марин. Обманул Дерек. С двадцатичетырехлетней аспиранткой.

И, тем не менее, прощения просила именно Ванесса Кастро. Может, это формальные или утешительные слова, но, черт возьми, Марин до тошноты устала от женщин, терзавшихся из-за того, в чем они не виноваты. Ей и самой осточертело извиняться в том, в чем сама она не виновата.

Но она не поделилась с Ванессой Кастро своим раздражением. Эту тему они смогут обсудить в другой раз. Спокойно поблагодарив детектива, Марин вышла из офиса и, уже спускаясь по лестнице, почувствовала, как ее начало потряхивать. К тому времени, когда она села в машину, ее душу раздирал безмолвный вопль.

Она чертовски разъярилась. И эта ярость, словно горячий воск, затвердев, покрыла защитной оболочкой все самые сентиментальные, мягкие и уязвимые части ее души.

Марин порадовалась нахлынувшей злости. Прошло много времени с тех пор, как она испытывала такой гнев. Пусть же гнев наконец возобладает над печалью. За последние четыреста восемьдесят шесть дней скорби удалось сбить ее с ног, ослабить, запутать, подвигнуть на нежеланные и не свойственные ей поступки.

Ярость же, с другой стороны, поможет ей покончить с дерьмовой жизнью.

Глава 6

Кошмары порой воспринимаются на редкость странно. Ваше тело и разум как будто разделяются, и вы перестаете быть цельной личностью. Тело продолжает делать то, что необходимо для выживания — есть, переваривать съеденное, спать и так далее, — в то время как ваш мозг продолжает разделяться на отсеки, раскладывая по ним то, что «Необходимо Осмыслить Сейчас», и то, с чем «Следует Разобраться Позже, Когда Вы Будете Мыслить Здраво».

Марин жила в душевном онемении так долго, что вспышка гнева застала ее врасплох. Словно некая ее ипостась пробудилась после глубокого сна. Ощущение покалывания в онемевших членах болезненно, однако оно полезно, поскольку напоминает о том, что вы еще живы.

Марин отправила Сэйди сообщение.

Сегодня не появлюсь. Нужно время, чтобы прийти в себя. Не беспокойся, я в порядке.

Сэйди ответила мгновенно. Ей, наверное, не терпелось узнать, что Марин сообщили в офисе детектива, но она не будет спрашивать. «Я в порядке» — это все, что ей сейчас нужно знать. Сэйди — одна из немногих, кому Марин доверяла.

Понятно. Я все устрою. Береги себя.

Сэйди прицепила к сообщению фотографию своей дочки, Эбигейл, в комбинезончике с розовым слоном, подаренным Марин в прошлом месяце на ее первую годовщину. Фотки Эбби всегда вызывали у Марин улыбку, и она послала в ответ сердечко.

В кои-то веки дождь прекратился, поэтому она, опустив боковое стекло машины, вдохнула свежий весенний воздух. Значит, впереди у нее свободный день, но ей хотелось лишь скорее добраться до дома.

Их дом в районе Капитолийского холма[20] не походил на шикарный особняк, но при своей общей площади около четырех сотен квадратных метров он выглядел потрясающе красиво. В две тысячи девятом году они купили развалины, заново отстроив их снизу доверху, продолжая ютиться в крошечном доме с двумя спальнями в жилом районе Королевы Анны. Сейчас они сдавали его в аренду. Их прошлый дом стоил чуть больше миллиона баксов, а нынешний — более пяти. Всегда полезно знать реальные рыночные цены, даже если вы не помышляете о продаже.

Проехав по подъездной аллее в гараж, Марин вошла оттуда в дом по коридору, ведущему прямо в кухню. Когда здесь жил Себастиан, этот коридор всегда бывал в чудовищном беспорядке. Башмаки, туфли, игрушки, худи и варежки, потерявшие пару, были постоянно разбросаны по полу, хотя их сыну отвели личный шкаф с вешалкой, где его вещи могли храниться в порядке. На шкафчике даже имелась табличка с его именем. Одна из ее клиенток — вдобавок связавшая ему тот самый свитер с оленем — сделала им подарок, написав идеальным витиеватым курсивом имена всех членов семьи Мачадо на отполированных деревянных дощечках.

…— Мама, а что там за буковки? — спросил Себастиан, когда она повесила на дверцу эту табличку.

— Тут написано твое имя. Себастиан, — отступив назад, пояснила Марин, с восхищением разглядывая изящную надпись.

— Какие смешные буковки.

— Это волшебные буквы, — Марин подняла своего мальчика на руки и поцеловала, — для твоего волшебного шкафчика. Там ты будешь вешать свою курточку и хранить свои личные вещи, понятно? Никто, кроме тебя, ничего не будет класть туда.

Теперь и шкафчик, и вешалка всегда пребывали в полном порядке. Проходя по коридору, Марин коснулась курточки Себастиана, той самой, что была на нем в тот злосчастный день на рынке, той самой, что она носила в руках, потому что он слишком разгорячился после долгих блужданий по магазинам. Его курточка и резиновые сапожки по-прежнему оставались в шкафчике, эту традицию психотерапевт также советовал ей изменить.

…— Разумеется, Марин, вам нет нужды от них избавляться, — мягко и доброжелательно произнес доктор Чен пару месяцев назад, — однако, возможно, вам самой стало бы легче, если б вы не видели постоянно его вещи. Может, лучше перенести и курточку, и сапожки в его спальню? Тогда вы сможете заходить туда и видеть их только при желании, а не сталкиваться с ними всякий раз при входе в дом.

— При чем тут столкновения? — возразила Марин, одновременно огорченно и непреклонно. Именно на том сеансе она задумалась о том, что ей пора заканчивать психотерапию. — Во всех местах, где бывал мой сын, остались зияющие пустоты, и у меня нет желания перемещать куда-либо его вещи.

Она не понимала, почему все пытаются заставить ее изменить жизнь, когда ей самой хотелось лишь сохранить ее в неизменности.

…Сняв туфли, Марин зашла на кухню, где пахло свежестью и чистотой. Когда Себастиан жил дома, она то и дело что-то готовила. Но больше ничего не готовит, и теперь, когда Дерека не бывало дома по несколько дней, в этом отпала необходимость. Она скучала по уютному беспорядку их семейной жизни. Даже с приходящей раз в неделю уборщицей наведенные ею чистота и порядок недолго оставались нетронутыми. Свидетельства присутствия Себастиана неизменно встречались повсюду. Крошки печенья на полу под столом в кухне. Пятна от молока на кухонных стульях. Брошенные на лестнице детали из «Лего» и разнообразные машинки с красными колесами. Одинокий носок, застрявший между диванными подушками. За прошедший год эти вещицы исчезли — не все сразу, но постепенно, по мере обнаружения, — и Себастиан уже не нарушал порядок. Именно поэтому никому не разрешалось прибирать в его шкафчике в коридоре или в спальне. Даниэла по-прежнему приходила по пятницам, но теперь она успевала прибраться за рекордно короткое время.

— Мэм Марин, вы не против, если я буду приходить раз в две недели? — однажды, через несколько месяцев после похищения Себастиана, застенчиво спросила Даниэла. — Ведь в доме сейчас не так много беспорядка.

— Нет-нет, продолжайте приходить каждую неделю. — Марин не хотелось, чтобы молодая женщина потеряла половину ожидаемого дохода. — Убирайте все, что необходимо, пусть даже вы успеете закончить уборку пораньше. Я все равно буду платить вам за целый день работы.

Чаще всего Даниэла работала в наушниках, в основном слушая музыку, но иногда она разговаривала по телефону.

— Aqui ya no queda much(о) que hacer, — услышала Марин однажды ее разговор по телефону, — me siento mal de haber tomar su dinero[21].

…Марин заварила чай в большой кружке и забрала его наверх в семейную спальню, где, устроившись на огромной кровати, взяла свой ноутбук. Как и весь дом, спальня была прибрана профессионально, вплоть до идеально натянутых бамбуковых простыней. Не в первый раз Марин подумала, что могла бы считаться типичной богатой женщиной из романтической комедии Нэнси Мейерс[22]. Только в ее жизни нет ни романтики, ни комедии. И тут уж не до смеха.

Ее втянули в настоящую трагедию.

Как только ноутбук ожил, у Марин возникло искушение заглянуть на те нелегальные сайты, что так беспокоили доктора Чена. Но она решила пока отложить это. У нее появился другой интерес. Файл, присланный Ванессой Кастро, содержал в основном фотографии и записи звонков Дерека. К началу электронной таблицы детектив добавила одно замечание.

М. М. — у них в журналах слишком много сообщений, поскольку они также использовали для общения разные другие приложения (типа Вотсапа или Фейсбука). Рекомендую просмотреть приложение под названием «Шэдоу». Вы сразу поймете, заинтересует ли оно вас. — В. К.

Марин не стала открывать это приложение. Она уже знала, для чего оно предназначено. Однажды оно всплыло в разговорах группы поддержки, и Саймон пожалел, что не имел к нему доступа до того, как его дочь пропала. Приложение «Шэдоу» — программа, позволяющая родителям читать сообщения своих детей в режиме реального времени, без ведома самих детей. Любое сообщение, отправляемое и получаемое ребенком, загружается через приложение «Шэдоу» на родительский телефон. Саймон чертовски разнервничался, обсуждая его преимущества.

— Если б у нас тогда было это приложение, Брианна по-прежнему жила бы с нами. Она могла бы, конечно, возненавидеть нас за шпионаж, но осталась бы с нами.

«Шэдоу» имело спрос именно у родителей, поскольку для его работы «отслеживаемый» телефон должен быть оформлен на вашу фамилию. Дети обычно получают мобильники, подключенные к тарифным планам родителей. Вот почему такое приложение могло сработать на телефоне Марин. В начале их семейной жизни, когда у нее появился стабильный доход и приличный кредит, она первой завела мобильный телефон. Год спустя добавила к своему аккаунту номер Дерека, и все эти годы они пользовались общим тарифным планом. Никому из них не пришло в голову, что имеет смысл разделить тарифные планы. В общем, все это время Марин могла проверять звонки мужа.

Но чего ради? Она не стала бы утруждать себя просмотром даже собственных телефонных записей, если только не сочла бы странной сумму ежемесячных счетов, чего никогда не бывало, поскольку у них безлимитный интернет и максимальный тарифный план для звонков.

Марин скачала «Шэдоу», выбрав ежемесячную подписку. Годовая ставка стоила дешевле, но она не представляла, что приложение понадобится ей дольше, чем на пару недель. Заключительная часть настройки включала в себя несколько коротких шагов, для предоставления разрешения на доступ к номеру Дерека. Приложение интересовало также, хочет ли она отслеживать все сообщения Дерека или только с определенного номера телефона.

Марин помедлила, обдумывая эту опцию. Как и она сама, Дерек постоянно пользовался телефоном по рабочим делам, а это означало, что он получает тысячи сообщений в месяц. Сверяясь с данными файла Кастро, Марин сосредоточенно напечатала только номер телефона его любовницы и завершила настройку.

Она включила уведомления и ждала, пока приложение синхронизируется, отчасти дожидаясь также, когда закачается поток старых текстовых сообщений. Потом поняла, что не сможет узнать сообщения, отправленные до активации приложения. Досадное разочарование. Марин предпочла бы увидеть, как развивался роман Дерека с его любовницей. Вместо этого ей придется довольствоваться новостями, а они могут появиться не скоро, учитывая, что эти двое расстались в Портленде только сегодня утром.

Досье Кастро на любовницу Дерека оказалось менее информативным, чем надеялась Марин. Разумеется. Частный детектив совсем недавно узнала об их романе и не знала, попросит ли ее Марин копнуть глубже. По сути, имелась лишь краткая справка о жизни этой особы. Имелись ссылки на ее Инстаграм, Snapchat, Фейсбук и Твиттер, хотя последними двумя сетями она пользовалась редко. Когда Марин ввела ее адрес в гугл-карты, то определился жилой дом в Университетском районе. Также выяснилось, что она на полпути к получению степени магистра изящных искусств, со специализацией дизайнера мебели. До этого закончила колледж изящных искусств в Бойсе, штат Айдахо. У нее есть кот и сосед по квартире. А подрабатывала она баристой в кофейне «Грин бин».

Ее зовут Маккензи Ли.

Фотокопия водительских прав штата Вашингтон подтвердила, что ей действительно двадцать четыре года. Рост около метра восьмидесяти, вес шестьдесят килограмм, каштановые волосы и карие глаза. Фотография с водительских прав, сделанная два года назад, отличалась от фотографий, сделанных вчера в Портленде. Нынешний цвет волос у нее бледно-розовый, оттенка сладкой ваты.

Всего двадцать, офигеть, четыре. И розовые офигенные волосы. Марин сочла бы это забавным, если б эта интрижка не затрагивала ее семейные интересы.

Обнаружились и новые фотки, не показанные в офисе.

Снятые прошлым вечером длиннофокусным объективом фотографии Дерека и Маккензи в отеле «Монако», — эти двое даже не опустили жалюзи на окне, будто готовы были объявить о своей связи всему миру.

Ее внешность. Теперь, у себя дома и без посторонних наблюдателей, Марин могла сосредоточиться на ее внешности и позволить откровенно выразить собственные чувства.

А чувствовала она ненависть. Чистую, всепоглощающую и ослепительно-белую ненависть. Марин возненавидела Маккензи Ли всеми фибрами души, не задействованными в чувствах вины, печали, депрессии и ужаса.

И — о боже, как же благотворна эта ненависть! Марин и не догадывалась, что такие негативные эмоции способны опять вдохнуть в нее жажду жизни.

Судя по записям с телефона Дерека, очевидно, что он общался с любовницей по телефону только в те дни, когда они не встречались лично. Два месяца назад между ними не было никакого мобильного контакта целых три дня. Марин проверила, где Дерек был в это время. Они вели «семейный календарь» и старались обновлять его данные, указывая даты деловых встреч друг друга. На той неделе ее муж уезжал в Нью-Йорк для пополнения капиталовложений. Четыре полных дня встреч с инвесторами на Манхэттене.

Марин открыла инстаграм Маккензи, публичный аккаунт без каких-либо ограничений приватности. Прокрутив множество выложенных фотографий, обнаружила кучу снимков за ту самую неделю. И среди них, приглушенные фильтрами мягкого фокуса, живописные доказательства их поездки в Нью-Йорк, в виде фотографий Маккензи на фоне Эмпайр-стейт-билдинг и Рокфеллеровского центра. Искусно срежиссированная фотография застывшего горячего шоколада в легендарном кафе «Серендипити III»[23]. А вот она взирает умильным взглядом на фирменную сумку от «Дольче и Габбана» в магазине «Блумингдейл»[24]. Фотография возле бродвейского театра Ричарда Роджерса[25], где она ликующе показывает два билета на «Гамильтона»[26].

Млятский «Гамильтон». Марин еще не видела этот мюзикл.

Она не обнаружила ни одной совместной фотографии, хотя заметила кое-что знакомое на одном селфи, сделанном в последний день на пароме до Стейтен-Айленда. На этом снимке, на фоне статуи Свободы, запечатлелась улыбающаяся физиономия с развевающимися на ветру розовыми волосами. Ее плечи обнимала рука. Мужская рука. Обручального кольца нет, рукава голубой рубашки закатаны до локтя, предплечье покрыто тонким ворсом золотистых волос, а на запястье поблескивает «Ролекс».

Даже без «Ролекса» — ее подарка на день рождения — Марин узнала бы его руку где угодно. Эта рука поддерживала и любила щекотать ее, на этой руке она порой засыпала… Марин физически помнила эту руку. Помнила все ее мышцы и вены, ощущение ее мягкого прикосновения к своей щеке, и запах кожи — чистый, мускусный, мужской.

Фотографию сопровождала подпись:

Первое путешествие по Нью-Йорку с сумкой (от «Дольче и Габбана»)!!! (Смотрите, как я веселилась там.) Спасибо, статуя Свободы и бэй!!!

Бэй? Что, черт возьми, такое «бэй»? Марин погуглила и выяснила, что, согласно Городскому словарю, это термин нежности. Он может означать «детка», «милашка» или аббревиатуру before anything else, то есть «прежде всего». Очевидно, что никому старше тридцати лет не пришло бы в голову использовать такое слово.

Эта фотография набрала более тысячи «лайков» и несколько десятков комментариев. Приятели Маккензи спрашивали одно и то же: «Кто этот таинственный парень?» Или: «Кто такой “Бэй”?» Она ответила только одному человеку, но без слов, с помощью улыбающихся смайликов с высунутым языком.

Если кровь человека способна закипеть, то у Марин она воспламенилась. Ее температура подскочила так высоко и стремительно, что она невольно подумала, не начался ли у нее жар. Но, как бы странно это ни звучало, всегда полезно знать, кто именно пытается разрушить твою жизнь. У человека, похитившего Себастиана, нет лица. Зато оно есть у женщины, пытающейся украсть ее мужа.

Телефон издал совершенно незнакомый рингтон, заставив ее слегка вздрогнуть. Проснулось приложение «Шэдоу». Значок уведомления рядом с иконкой приложения показывал, что поступило одно новое сообщение, и Марин с бьющимся сердцем открыла его, страшась того, что там могло быть, но все-таки заставив себя прочитать его. Она добавила Маккензи в список контактов этого приложения, так что ее имя появлялось там так же, как и на телефоне Дерека.

Поезд приехал на 10 минут раньше, так что успела на работу вовремя! Ура!! У нас суперлюдно, завалена клиентами. Ах!!! Уже скучаю. Напиши мне позже.

Марин облегченно вздохнула. Не так уж плохо. Эта девица могла бы выдать нечто более откровенное в сексуальном плане. Хотя, если поразмыслить, ее послание похоже на легкомысленный повседневный треп, каким она могла бы обмениваться со своим… парнем.

Внезапно Марин осознала, что должна увидеть ее лично. Она отлично знала, где находится «Грин бин», точно помнила, как в юности частенько заглядывала туда выпить кофе. Она могла отправиться туда прямо сейчас. Представиться этой шлюхе. Встретиться с ней лицом к лицу. Устроить скандал. Опозорить перед коллегами. Выцарапать ее наглые прелестные глазенки.

Идея сама по себе ужасна. Марин понимала, что сейчас в ней бурлит изрядное количество кофеина и накачанного яростью адреналина, поэтому, возможно, теперь не лучший момент для публичного скандала с молодой любовницей мужа. Лучше подождать возвращения Дерека. Сначала поговорить с ним, узнать его точку зрения, выяснить, как он относится к этой девице. Может, между ними нет ничего серьезного. Может, отношения ограничиваются просто сексом. У мужчин же есть потребности, как сказал вчера милый Саймон.

«Без обид, но пошел ты подальше, Саймон».

Не давая себе времени передумать, Марин запрыгнула в машину. А когда выезжала из гаража, пришло сообщение от Сэла.

Жива еще?

Тормознув, Марин быстро набрала ответ:

Такой живой я уже давно не была.

Глава 7

Едва войдя в зал, Марин заметила розовые волосы этой длинноногой девицы, но потом она исчезла в задней комнате, утащив с собой объемистые мусорные мешки.

Огромный кофе-бар «Грин бин» больше походил на паб. Как и почти в каждой кофейне Университетского района, здесь полно клиентов, столики забиты студентами, маститыми хипстерами и полудюжиной начинающих писателей, на физиономиях которых отчетливо читалось то, что они глубоко сомневались во всех своих жизненных решениях. Марин вдруг осознала, насколько неуместно ее появление здесь. Ее каблуки слишком высоки, пальто слишком изысканно, макияж слишком идеален. Она выглядела как владелица элитного салона, где обслуживались исключительно знаменитые и богатые персоны, что в точности соответствовало ее нынешнему статусу. Но Марин понимала также, что выглядит хорошо. Именно так она и должна выглядеть. Внешность — ее единственная броня.

Она в равной мере охвачена яростью и ужасом.

Аромат кофе проникал в ноздри. Из установленных по всему залу динамиков неслась какая-то легкая музыка, гитарные и вокальные каверы «Нирваны» и «Перл джем»[27]. Она понимала причины бешеной популярности этого просторного, но уютного заведения. Круглые столы разных форм и размеров на шесть мест, прямоугольный стол на двенадцать мест, квадратные столики с четырьмя стульями. Пара диванов и ряд газовых каминов напротив стойки, а в дальнем углу — крошечная эстрада с какими-то стульями, микрофоном и усилителем. Вывеска у главного входа гласила, что по вечерам пятницы и субботы здесь исполняется живая музыка и что дежурным блюдом сегодня является овсяное печенье с изюмом и клюквой.

Марин встала в очередь за пятью другими клиентами. Обслуживание шло достаточно медленно, и она почти успела уговорить себя уйти отсюда. Сердце болезненно билось в груди. Ладони покрылись холодным потом. Розоволосая красотка куда-то пропала, но как только Марин приблизилась к стойке, она вдруг появилась, точно из ниоткуда, выскользнув из тех самых недр, где исчезла с мусорными мешками. Теперь, вместе с двумя другими бариста, она работала за стойкой, быстро перемещаясь на своих длинных и стройных, как у газели, конечностях; ее розовые волнистые волосы рассыпались по плечам, коричневый фартук туго обхватывал тонкую талию.

Вот она. Любовница Дерека. Она существует в реальности.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Марин наконец подошла к стойке, отчасти надеясь, что ее заказ примет другая бариста. Но, увы, не судьба. Маккензи, выдав клиенту перед Марин тарелку с итальянским бискотти[28], ожидающе взглянула на нее.

Оценив супермодельный рост Маккензи, Марин, несмотря на высокие каблуки, почувствовала себя старой коротышкой, глядя снизу вверх на молодую любовницу своего мужа. Да, в реальной жизни все по-другому. На экране компьютера Маккензи оставалась всего лишь кадром, и Марин могла уничтожить ее, со злорадством, без возможности восстановления. Лицом к лицу, однако она едва сумела заставить себя посмотреть ей в глаза.

И вот их взгляды встретились. Марин собралась с духом, готовясь к тому, что сейчас ее узнают, к взгляду страха или смущения, или тому и другому, что наверняка хоть на мгновение промелькнет в глазах соперницы.

Однако выражение лица Маккензи не изменилось. Ее улыбка не увяла. Щеки не вспыхнули. Взгляд остался неизменным.

— Что я могу вам предложить? — звонко спросила она.

Марин открыла рот, собираясь сказать: «Мне нужно лишь, чтобы ты перестала трахаться с моим мужем. Нужно, чтобы ты, западающая на чужих мужей шлюха, держалась от него подальше, иначе я убью тебя».

Но эти слова застряли у нее в горле. Вместо этого она услышала, как заявила приятнейшим голосом:

— Двойной ванильный латте, пожалуйста, без соевого молока и без пенки. И ваше печенье дня.

Маккензи написала золотым маркером какие-то буквы на боку коричневого бумажного стаканчика. Почерк у нее изящный и легкий, его большие буквы далеко простирались за границы рамочек, проштампованных на стакане. Она пробила заказ. Назвала общую сумму. Взяла протянутую десятидолларовую банкноту, выдала сдачу и поблагодарила, когда Марин отправила всю мелочь в банку с чаевыми. Затем поставила перед ней пакетик с печеньем.

— Ваш латте будет ждать вас в конце стойки. Приятного аппетита.

Марин прошла дальше, сжимая печенье, все еще теплое в восковом бумажном пакете. С каждым шагом она ощущала себя все более мелкой, незначительной, беспомощной. В течение шести месяцев эта красотка спала с ее мужем. В то время как сама Марин скорбела, винила и кляла себя, занимаясь самолечением с помощью таблеток и алкоголя, Дерек занимался самолечением… с ее помощью. Шесть месяцев… но она, похоже, понятия не имела, кто такая Марин.

Когда Маккензи спустя несколько минут выдала ей латте, их взгляды снова встретились. И опять — ни малейшего признака узнавания. Марин вдруг вспомнилась одна сцена из ее любимого фильма «Принцесса-невеста»[29]. В которой Макс-Чудотворец говорит Иниго: «Если я вылечу его, Хампердинк будет страдать?» А Иниго отвечает: «О да, это будет огромное унижение!»

Эти воспоминания заставили Марин улыбнуться. Она вспомнила, с каким волнением собиралась однажды посмотреть это кино с Себастианом, не сомневаясь, что сказка ему понравится, когда он станет достаточно взрослым, чтобы понять все шутки. Теперь ей уже не смешно. «Огромное унижение» — название ее будущих мемуаров.

Взяв кофе и печенье и проскользнув за столик у окна, Марин села лицом к стойке. Она открыла свой компьютер, на экране которого все еще висели фотографии Маккензи. Да, в реальности любовница ее мужа выглядела немного менее совершенной. Бледно-розовые волосы, казавшиеся блестящими на фотографиях, на самом деле были суховатыми и плохо прокрашенными. К тому же Марин заметила сантиметровую полоску натурального темно-каштанового цвета возле корней. Волосы явно пришлось высветлить почти до белизны, а потом уже покрасить в пастельно-розовый цвет, что в итоге сильно повредило их структуру. В салоне проводят процедуры восстановления и возвращения блеска окрашенным волосам. Если б они дружили, Марин не задумываясь предложила бы ей помощь. Но между ними не могло быть никакой дружбы.

Только вражда. Непримиримая вражда.

Для любого случайного наблюдателя Марин выглядела обычным человеком: она потягивала кофе, просматривая разнообразные данные в интернете. За исключением того, что просматривались исключительно ограниченные данные. Она разглядывала фотографии баристы, хотя сама эта бариста, черт бы ее побрал, маячила прямо перед ней. Марин бросила бы вызов любому, кто осмелился бы судить ее, не пережив столь подлую измену. Если вас не постигло несчастье предательства, то вы не в силах постичь его во всей полноте.

Все, чего не хватало в заметках Кастро, восполнил инстаграм Маккензи Ли. Все свои фотки она сопровождала хэштегами, рассказывая миру, что она — художник, книгочей и чаеман и что, выходя отдохнуть с друзьями, предпочитает ароматное живое пиво местного розлива. Снимки кота по кличке Бьюфорд, всклокоченной твари с громадными ушами и водянистыми глазенками, появлялись примерно раз в неделю под хэштегами #Непокупайтеберитевприютах. Кензи делала множество селфи, обычно ради хвастовства, показывая новый наряд с блошиного рынка или обновленный цвет волос, что прекрасно воспринималось, поскольку все ее подписчики обменивались откровенно дерзкими селфи, просто подтверждая всем понятный нарциссизм этих самых селфи. Любимым хобби Маккензи было перепрофилирование старой мебели: она создавала оригинальные проекты и продавала их через «Маркетплейс», приложение Фейсбука. Она обожала запойно смотреть фильмы и развлекательные программы по интернету и, видимо, с легкостью делилась самыми примитивными подробностями своей жизни с совершенно незнакомыми людьми. Даже проснувшись с опухшими красными глазами и выглядя, откровенно говоря, ужасно, она, верная самой себе, выложила селфи, сопроводив его комментарием: «похмелье». И ее подписчикам это нравилось. Похмельная фотка собрала две тысячи лайков.

У нее набралось более пятидесяти тысяч подписчиков. Пятьдесят тысяч человек волнуют посты Маккензи Ли. Аккаунт салонов Марин в Инстаграме, для сравнения, набрал едва ли половину от этого числа, зато сам бизнес за прошлый год принес более З миллионов долларов.

Эта особа олицетворяла все, что возмущало Марин в молодом поколении. Вся жизнь этой женщины задокументирована в интернете, за исключением женатого любовника. Но вряд ли люди продолжали бы так любить ее, если б узнали, какая она на самом деле. То и дело на ее страничках появлялись намеки на таинственного воздыхателя в жизни Маккензи, но только намеки.

Марин с удовольствием предложила бы ей для начала несколько хэштегов: #разрушительницасемей, #шлюха и #охотницазабогатством.

Печенье ее не привлекло. Она долго прихлебывала латте, но не могла ничего сказать о его вкусе, поскольку потеряла само чувство вкуса. По-прежнему ощущала во рту лишь металлический привкус. Привкус предательства, как оказалось, отдавал грошовой медью.

Любовница ее мужа маячила около кофеварки, наливая сливки, молоко и наполняя контейнеры салфетками. Метрах в трех. Марин сидела в напряжении, задерживая дыхание в ожидании того, когда Маккензи взглянет на нее и наконец поймет, кто она такая. Но эта особа ни разу не глянула в ее сторону. Как будто Марин и не было в кофейне.

Как будто ее вовсе не существовало.

Зато Марин отлично осознавала существование Маккензи. В каком-то смысле она и раньше знала о ее существовании, просто не хотела признавать его. Любовница Дерека незримо присутствовала в жизни Марин уже шесть месяцев. Именно из-за нее он скрытно писал сообщения и стал вдвое дольше пропадать в командировках, и именно из-за нее в своих деловых поездках практически не общался с Марин.

Но жить в отрицании очевидного легче, чем противостоять ему. Отрицание подобно защитному пузырю, который оберегает твою уязвимую душу от болезненных царапин, укусов и ожогов.

Телефон мурлыкнул: снова ожило приложение «Шэдоу». Она еще не успела привыкнуть к этому новому сигналу. Дерек наконец-то ответил на раннее сообщение Маккензи, и Марин прочитала его, испытывая приступ тошноты.

Я тоже по тебе скучаю, малышка. День прошел в полном безумии, не помешало бы мне немного развлечься с моей красоткой. Вернусь в Сиэтл к семи, уже сделал бронь в нашем любимом отеле, если ты готова…

ДА-А!!!!!

Дежурная улыбка молодой распутницы растянулась от уха до уха. Она не имела конкретной направленности, и ее очевидная радость, точно незримая грозная рука, обхватила бьющееся сердце Марин и сжимала его, как воздушный шарик. По одному сжатию на каждый восклицательный знак.

Дерек должен был вечером вернуться домой. Понимает ли Маккензи, что ради развлечения с ней ему придется соврать жене? И беспокоит ли ее это? Может, как раз такое качество и привлекает ее в мужчине? Даже если Маккензи не знала Марин лично, она наверняка знала, что он женат. Если она когда-нибудь гуглила имя Дерека — а какая современная дурочка не поискала бы в интернете партнера по сексу? — то в первую очередь могла наткнуться на его биографию, где, естественно, всплыло и имя Марин. И понятно же, что еще там могло всплыть…

Новости об их пропавшем сыне. Пятнадцать месяцев назад его история была самой нашумевшей в городе. Нельзя загуглить имя Дерека или Марин, не увидев в первых же пяти просмотрах фотографию Себастиана на постере с пропавшим ребенком.

#лгунья. #разрушающая семью блудница. #шлюха.

Маккензи стояла всего в паре метров от нее, держа в руках кофейник и мило болтая с клиентом. Постоянным, судя по непринужденности их общения. У Марин возникло искушение сделать фотку и отправить Дереку. Подписи не потребуется. Пусть просто посмотрит на нее, пусть его сердце заколотится, когда он поймет, что видит, осознав также, что то же самое видит и его жена. Славный бы получился сюрприз!

Однако она ничего не сделала.

— Вам добавить?

Вздрогнув от неожиданности, Марин захлопнула свой ноутбук, прежде чем Маккензи успела заметить, что экран компьютера заполняли ее фотографии. Сейчас, сидя за столиком, Марин показалось, что она недооценила рост и стройность этой красотки. В падающем из окна свете ее лицо выглядело свежим и непорочным. Правда, нос пестрел крохотными веснушками, которых Марин не заметила за стойкой, однако весьма скромный макияж ограничивался блеском для губ и чуть подкрашенными тушью ресницами. А больше ей и не требовалось. Ее золотисто-карие глаза поражали каким-то кошачьим разрезом. Все ее существо излучало бьющую через край жизнь. Экзотичную жизнь.

Она стояла с кофейником прямо перед Марин, в ожидании глядя на нее с дежурной улыбкой. Впервые в жизни Марин чувствовала себя на редкость безликой и незаметной. И когда их взгляды вновь встретились, ее подозрения только подтвердились. Эта бариста, судя по всему, понятия не имела, кто она такая.

— Я… гм… уже заказала латте. — Марин почувствовала, как вспыхнули ее щеки, но если эта особа и заметила ее смущение, то не показала вида.

Отведя глаза, Марин опустила взгляд в свой большой бумажный стакан, уже опустевший. От печенья остались только крошки. Она совершенно не помнила, как слопала еще и печенье, но, видимо, в беспамятстве заедала нервный стресс, поглощенная просмотром аккаунта в Инстаграме.

— Все в порядке. Любой наш клиент при желании получает бесплатную добавку. — Маккензи подняла кофейник чуть выше. — Только что заварили. Это наш фирменный кофе, средней обжарки. Практически всем он нравится.

Марин подвинула вперед свой стакан. Ее руки уже подрагивали. Она и так перебрала с кофеином и не собиралась пробовать новый кофе.

— Пожалуй, может быть, только на пробу…

Молодая женщина, казалось, блаженно не замечала дискомфорта Марин, наливая кофе, и ее жизнерадостное блаженство выглядело одновременно абсурдным и невыносимым. Ведь Марин знала, что привело ее в такое хорошее настроение. Ей известны планы этой шлюхи на сегодняшний вечер. И она понимала, что сейчас Маккензи мечтает о встрече с Дереком.

Ей хотелось вскочить, выхватить кофейник и выплеснуть его содержимое на Маккензи. Хотелось услышать, как завопит от боли эта распутница, когда обжигающая жидкость брызнет на ее смазливое личико. Хотелось вцепиться в обожженное влажное лицо, расцарапать глаза, вырвать волосы, сделав внешность любовницы мужа такой же уродливой, как ее извращенная натура. Хотелось разрушить ее жизнь так же, как она разрушала жизнь Марин, как она разрушала саму Марин.

«Ненавижу тебя. Как же я тебя ненавижу».

Конечно, она не ничего не сделала — и продолжала спокойно сидеть, тихо страдая.

— Красивое кольцо, — Маккензи, улыбаясь, посмотрела на руку Марин. — Если я когда-нибудь выйду замуж, то мне хотелось бы нечто подобное.

Запредельная наглость. Марин пришлось собрать в кулак все остатки силы воли, чтобы не ударить молодую распутницу по счастливой, улыбчивой физиономии.

«Ты, разрушающая семью шлюха, проститутка, сука, блудница, я готова убить тебя, выхватить чертов кофейник из твоих рук, разбить его и изрезать острыми краями стекла все твое блудливое личико и…»

Но мысли остались только мыслями, и к тому времени, как они промелькнули, Маккензи, виляя узкими бедрами, удалилась со своим кофейником в глубину зала. Теперь, чтобы изувечить соперницу, Марин пришлось бы бежать за ней, но она осознала, что никогда так не поступит. Приличие и воспитание не позволяли ей дать волю своим чувствам, к тому же публичное унижение любовницы ее мужа стало бы публичным унижением для нее самой.

«Огромное унижение».

Вновь мурлыкнуло приложение «Шэдоу». Маккензи просто отправила Дереку фотку. Изображение трудно разглядеть сразу, но явно видны человеческие очертания. У Марин перехватило дыхание при мысли о том, что Маккензи могла послать Дереку фото его жены, так же, как сама Марин чуть не послала ему фото его любовницы.

Но послана не фотка Марин. Послано селфи. Фотка голой Маккензи. Полностью обнаженной, с головы до колен.

Щелкнулась утром перед уходом. Скромный анонс грядущего…

Коснувшись изображения, Марин увеличила масштаб.

Маккензи только что вылезла из душа. Запотевшее зеркало слегка протерто, и отражение четко показывает лишь плоский живот с маленьким втянутым пупком. Тем не менее отлично видны и бледно-розовые соски, и цветочная татуировка, струящаяся по боку от груди до бедра. Марин не знала, что у нее есть татуировка, — либо она недостаточно внимательно смотрела, либо эта шлюха не показывала ее на своих фотках в Инстаграме. И теперь стало ясно, что волосы у нее остались только на голове.

Они обе ждали отклика Дерека. Маккензи с телефоном в руке зависла возле кофемашины, но подошедший клиент вынудил ее убрать аппарат.

Голые селфи? Однако! Неужели она хранит их в телефоне и отправляет в подходящие моменты?

#ненавижутебя.

Приложение «Шэдоу» отследило сообщение. Маккензи все еще занята со своим клиентом и не могла пока проверить свой телефон, так что Марин первой прочитала ответ своего мужа любовнице.

Я готов облизать тебя с ног до головы.

А Марин готова убить ее.

Глава 8

— Я знаю одного парня, — несколько часов спустя сообщил ей Сэл, — он занимается устройством сомнительных делишек, стоит чертовски дорого, зато после него не останется никаких следов. Хочешь, дам его телефон?

Сэл Палермо был даже не уверен, не пошутила ли Марин, но в любом случае был готов помочь. Он понимал ее. На первый взгляд казалось, что между ними нет ничего общего. Он успел отсидеть в тюрьме, от случая к случаю приторговывал наркотой (у него всегда имелись в запасе оксикодон и викодин, и он мог быстро достать три вида марихуаны) и владел баром, который пользовался дурной славой. В юности, учась в колледже, они вполне серьезно встречались целый год. И сейчас, более двух десятилетий спустя, оставались лучшими друзьями. Они познакомились, когда им было лет по двадцать, и Сэл ей всегда нравился как мужчина. И хотя Марин никогда не любила его, она не стремилась разбить ему сердце.

— Я пошутила, — вяло пробурчала она.

— А я серьезно, — быстро парировал он, и впервые, казалось, за целую жизнь, она рассмеялась.

Марин подтолкнула к нему опустевший бокал. Только что выпив коктейль с амаретто, она захотела добавки. Такой своеобразный «Амаретто сауэр» она пила только на встречах с Сэлом. В других случаях предпочитала красное вино.

— Повтори.

В баре Сэла — да, именно так он назвал его — как обычно, было сумрачно и дымно. Это питейное заведение находилось рядом с футбольным стадионом и пользовалось популярностью по двум причинам: дешевое пиво по вечерам с матчами (нет уж, увольте) и картошка фри с пармезаном и чесночным соусом (побольше соуса, пожалуйста). Раньше заведение называлось «Домом Фреда», и в колледже все они приходили сюда выпить по выходным, потому что старина Фред обращался с ними так, как будто они по праву заглядывали к нему в Дом, — он никогда не требовал документов. А потом Фред умер от сердечного приступа во время воскресного футбольного матча.

Отец Сэла умер три месяца спустя. К тому времени, благодаря неумелому управлению сыновей Фреда, бар успел растерять клиентов, и дела шли из рук вон плохо. По просьбе Сэла после похорон и поминок они отправились в этот бар, и Сэл, глотнув текилы и запив ее пивом, подошел к сыновьям и предложил купить это место. Поначалу они не восприняли его всерьез, подосадовав на пьяную наглость студента и его громогласных друзей. Но Сэл объяснил, что унаследовал достаточно денег, чтобы купить их заведение сразу, за наличные.

Через неделю они оформили сделку. После подписания документов Сэл покинул университет, и никто из них не удивился: его оценки были в лучшем случае неутешительны, и единственное, что он ненавидел больше, чем отца, это учебу.

Сэл-старший, потомственный итальянский винодел, разозлился бы, узнав, что его единственный сын, отказавшись работать на фамильный бизнес, купил бар в городе. Если бы узнал.

Казалось довольно круто, что бросивший колледж студент купил тот самый бар, где раньше напивался после экзаменов, однако, оглядываясь назад, это выглядело не менее круто, чем женитьба Марин и Дерека сразу после выпускных экзаменов. Легче принимать спонтанные, меняющие жизнь решения, когда ты молод, безрассудно смел и тебе нечего терять. К счастью, Сэл оказался вполне приличным бизнесменом, и в районе, где бары и рестораны зарождались так же легко, как и умирали, «Бар Сэла» до сих пор жил и приносил прибыль.

Марин и Сэл еще жили вместе, когда он купил этот бар, и она не одобряла покупку. Считала это очередной безрассудной затеей, и к тому же пыталась убедить его закончить колледж. Они много спорили об этом, но, честно говоря, спорили они постоянно. Споры, ссоры и секс определяли их отношения. Секс, по воспоминаниям Марин, был великолепен. Споры и ссоры во многом ему уступали. Они лучше общались как друзья.

— Как думаешь, если я прикончу ее, то выживу в тюрьме? По-моему, выживу. Я ведь могу быть крутой стервой. Наверное, мне удалось бы быстро взять в свои руки управление этим заведением… — Второй коктейль она выпила быстрее первого и опять коснулась бокала. — Смешай мне еще.

Сэл выразительно глянул на нее, и Марин поняла, что ему не нравится ее поведение: он не одобрял то, как быстро она напивалась. Ему приходилось видеть ее в таком состоянии — бывало, она теряла контроль над собой, шла вразнос, доходя до грани беспамятства, но никогда не делала этого в общественных местах. Он переживал за нее.

— Я не сяду за руль, — Марин закатила глаза, — расслабься.

На самом деле, придя в бар, она сразу так и сказала: что поедет домой на такси и что ей нужен коктейль — вернее, коктейлей пять-шесть.

Сэл, не предполагая, что случилось нечто серьезное, спросил, не оставила ли она опять свой внедорожник в магазине.

Да, уместный вопрос. Три года назад Дерек подарил ей на день рождения «Порше Кайен Турбо», и эта машина бывала в мастерской чаще, чем ее хозяйка — у врачей. С этим кроссовером у Марин сложились отношения любви-ненависти. Она была в восторге, когда, открыв дверь их дома утром в свой сороковой день рождения, увидела этот подарок, припаркованный на подъездной дорожке, под максимально выигрышным углом, — жемчужно-белое блестящие чудо, украшенное гигантским красным бархатным бантом. Пара соседей вышли посмотреть, из-за чего вся эта суета, но, учитывая район, в котором они жили, это была не такая уж невидаль. Уже не первый раз за этот год кто-то на их улице получал машину в подарок.

В тот день Марин узнала две новости. Во-первых, дилер бесплатно обеспечивал покупателей лентами. И что красная лента с бантом, размером с куст гортензии, ни на что не годится, кроме презентования подарка; однако эти сделанные на заказ банты стоили дорого, поэтому дилер забирал их обратно, как только машину доставляли получателю. Во-вторых, никто на самом деле не покупал никому машину. Дерек не заходил в автосалон и не выплачивал шестизначную сумму со своей кредитки. Он арендовал машину на четыре года от имени супруги. Автомобиль квалифицировался как бизнес-расходы, как то, что она могла списать и чем не имело смысла владеть вечно, учитывая обесценивающиеся активы. Но Дерек заранее заплатил депозит, списание и налоги, оформил бумаги и выбрал цвет. Он подумал, что ей понравится жемчужно-белый, и не прогадал.

Так поступали богатые люди. Если они могли что-то профинансировать, то финансировали. Все дело в максимизации денежных потоков; долг — всего лишь цифры на бумаге. Вот почему Марин толком не знала, как относиться к такому «подарку». Может, считать его только наполовину своим? Они сделали милое фото — один из соседей сфотографировал их сидящими на капоте, похожих на претенциозных придурков, пока Дерек целовал ее в щеку. В тот год эта ее фотография в Фейсбуке стала самой популярной.

Шел третий час дня. Ей следовало бы вернуться домой и забыться сном после утренней слежки в кофейне, но она еще немного покаталась по городу, пытаясь прочистить голову. Мысли становились все мрачнее, и вместо того, чтобы испугаться, она начала находить в них утешение.

Марин начала представлять, что Маккензи Ли исчезла. Представляла, как может исчезнуть Маккензи Ли.

…— Мне не верится, что ты вообще рискнула пойти в ее кофейню, — заметил Сэл. — Это, в каком-то смысле, весьма рискованный акт преследования.

— Это вовсе не ее кофейня. Она там просто работает. — Марин постучала ногтями по своему пустому бокалу, напоминая, что уже просила добавку. — Мы можем отправиться туда прямо сейчас, если тебе хочется взглянуть на нее.

— Вот уж нет, черт побери, — резко ответил Сэл, впервые глянув на нее с явным возмущением, — мы не пойдем туда, и ты тоже больше не пойдешь туда. Никогда! Понятно? Держись от нее подальше. Даже не думай разговаривать с ней. На первом этапе решения проблемы надо точно понять, что именно представляет собой эта самая проблема. Или, в данном случае, кто ее представляет. Ведь все дело в том, что ты замужем за изменником. Уж если кого-то убивать, то именно его.

Марин слушала, но ничего не слышала. После еще одного прицельного взгляда и очередного постукивания по пустому бокалу Сэл вздохнул и принялся смешивать очередной коктейль.

Марин частенько задумывалась о том, что случилось бы с ними, если бы она не встретила Дерека. Роль девушки Сэла оказалась сложной. У него было трудное детство, его душу раздирали демонические страсти. Демоны ничему не мешали, однако она не могла смириться с отсутствием у него целей в жизни. С ним было весело, но жизнь его шла беспорядочно и бесцельно. Он ненавидел учебу и, казалось, не имел вовсе никаких амбиций, никаких целей, кроме тех, что планировал на выходные… а иногда не планировал даже их. Это безумно раздражало Марин.

Они всерьез поссорились после смерти его отца, после того как Сэл купил бар, и решили разбежаться по обоюдному согласию. Они и раньше крупно ссорились и даже разбегались, но в тот последний раз Сэл пребывал в какой-то тревожной мрачности. Отношения стали чертовски напряженными. Ей нужно было вздохнуть свободно. Поддавшись внезапному порыву, Марин уехала на выходные с компанией подруг в Кабо-Сан-Лукас[30] — и встретила там Дерека. Они немного знали друг друга; у них были общие знакомые, и они явно симпатизировали друг другу, но ни о каких отношениях не могло идти речи, пока у нее был парень. Но в эту поездку она поехала формально одна, а Сэл и его демоны остались в двух тысячах милях от нее. И тогда вдруг Марин осознала, что нашла родственную душу: Дерек был так же амбициозен, как и она, и у него имелся четкий план того, какой он хотел видеть свою будущую жизнь. Больше всего Дерек привлек ее своей заразительной целеустремленностью.

К концу выходных она поняла, что ей нужен именно такой человек, как Дерек. И поняла, что такого чувства она никогда не испытывала с Сэлом. Когда Марин вернулась из Кабо, Сэл захотел снова сойтись и, по правде говоря, имел полное право ожидать этого — ведь ссоры и примирения вошли у них в привычку. Но на сей раз все вышло иначе.

— Я встретила кое-кого.

Она еще даже не распаковала вещи. Только успела вернуться домой поздно вечером, а Сэл захотел зайти к ней. Но вместо этого Марин предложила встретиться в их любимой круглосуточной закусочной. «Франкенштейн» находился в трех кварталах от квартиры, которую она делила с двумя другими девушками, и когда она пришла туда, с еще мокрыми после бодрящего душа волосами, он уже сделал заказ для нее. То, что она обычно заказывала: яйца, картофельные оладьи, бекон и пшеничные тосты.

— Встретила кое-кого? Кого же?

Марин рассказала о Дереке.

— Значит, ты завела интрижку, — Сэл поморщился. — Мне тошно при мысли о том, что ты флиртовала с кем-то, но, видимо, я не вправе злиться, учитывая, что мы расстались. Хотя мне обидно.

— Сожалею.

Но она ни о чем не жалела. Роман с Сэлом закончился для нее в тот момент, когда она поцеловала Дерека.

— Лучше скажи ему, чтоб отвалил, и возвращайся ко мне, — Сэл схватил ее за руку. — Мар, ведь мы любим друг друга. Мне никто не нужен, кроме тебя. Мы можем все исправить. Я знаю, что вел себя… странно после смерти отца. Но это в прошлом. Я могу стать лучше.

— Сожалею, — повторила Марин и, слегка пожав его руку, высвободилась. — Мне хотелось бы, чтобы мы остались друзьями. У нас с тобой разные интересы. У тебя теперь есть бар. А мы с Дереком через несколько месяцев закончим колледж. Все теперь… изменилось. И, возможно, так и должно быть.

Отношения с Дереком развивались стремительно. Но когда ты встречаешь родственную душу, места для сомнений не остается. Сэл никогда не мог стать для Марин любовью всей жизни. Он никогда не мог заполнить ее полностью, хотя причин этого она не смогла бы объяснить. Какой бы икс-фактор ни существовал между ними раньше, теперь он просто исчез. Для нее в любом случае.

Сэл жутко расстроился. Ему потребовалось много времени для осознания того, хочет ли он быть просто ее другом, да и сам переход от любовных отношений к платонической дружбе проходил тяжело.

Их спасло доверие. Он доверял ей, а она — ему. Марин поняла, что в каком-то смысле доверие важнее любви. Любовь непредсказуема, любовь причиняет боль. Доверие же безотказно, надежно и прочно. Как и сам Сэл.

Дерек ему никогда не нравился. Ни тогда, ни сейчас. Сначала Марин предположила, что он винил Дерека за то, что тот соблазнил ее, но со временем стало ясно, что иногда два человека просто не могут поладить. И никогда не поладят, как бы вы ни старались их примирить. Они совершенно противоположны по натуре. Дерек обаятелен, и Марин могла смело пойти с ним в любое общество. Сэл грубоват, и она никогда не знала, кого он вдруг может обидеть. В плане работы Дереку нравилось быть в центре внимания, нравилось давать интервью о своей компании; нравились и реклама, и известность. А Сэл, попав однажды, через год после покупки бара, в новостной раздел газеты, разозлился, когда один из его сотрудников вставил эту заметку в рамку и повесил на стену. И она до сих пор висит там — только потому, что это выгодно для бизнеса.

К счастью, ни Дерек, ни Сэл никогда не заставляли ее выбирать между ними. Эти двое мужчин редко виделись друг с другом, а когда встречались, то вели себя вежливо. В случае необходимости могли часок поговорить о чем-то; обычно о спорте. Они терпели друг друга ради нее.

Дерек — любовь всей ее жизни, но с Сэлом Марин чувствовала себя свободно. С ним можно было не притворяться. В отличие от других ее старых друзей, он никогда не упрекал ее за переход в новую налоговую категорию, за покупку шикарного дома в престижном районе и вообще за успехи. А в отличие от ее новых друзей, не задирал нос, зная о ее прошлом, ведь она (как и Дерек) достигла всего самостоятельно и теперь заседала в благотворительных комитетах, хотя формально разбогатела лишь недавно. Общаясь с Сэлом, Марин не боялась быть собой. Ей не нужно было постоянно или вообще держать себя в руках. Она, вероятно, зависела от его эмоциональной поддержки гораздо больше, чем следовало бы.

Кто бы мог подумать, что тот, кого ты любишь и с кем чувствуешь себя в полной безопасности, могут быть двумя разными людьми?

В почти пустом баре она сидела одна со своим третьим коктейлем, пока Сэл разговаривал с одной из своих сотрудниц. Раньше Марин ее здесь не видела — должно быть, наняли за последние пару месяцев, после того как Марин заходила сюда в последний раз. Скорее всего, Сэл спал с ней. Она явно в его вкусе: темные волосы, обтянутая джинсами круглая попка, футболка с глубоким вырезом выигрышно подчеркивает преимущества лифчика пуш-ап. Странным образом, она напоминала Марин себя в молодости, до того как она приобрела чувство стиля. Новая официантка продолжала с пристальной тревогой поглядывать на нее. Возможно, гадая, кто же она такая. Зря беспокоилась. Марин не имела привычки красть мужчин у других женщин, хотя отчасти ее порадовал тот факт, что она по-прежнему способна вызвать ревность. В любом случае роман этой женщины с Сэлом не продлится больше трех месяцев. Судя по всей истории его романов. И они не останутся друзьями, потому что разрыв отношений всегда проходил для него мучительно. Насколько знала Марин, она была единственной бывшей, с кем Сэл сохранил дружбу.

Перед ней появились еще три коктейля «Амаретто сауэр», и к ним добавилась огромная тарелка картошки фри, щедро приправленная свежим чесночным соусом, пармезаном и слегка сбрызнутая трюфельным маслом. Она улыбнулась, глядя на рядок коктейлей. Сэл понял, что она полна решимости напиться, и если он не позволит ей сделать это здесь, то она, разумеется, сделает это в другом месте. Но он также понимал, что ей нужно закусывать. А картошку фри в его баре готовили восхитительно.

— Видишь эту троицу? — спросил Сэл, выразительно махнув рукой на три коктейля, аккуратно выстроившихся перед ней. — Когда ты их прикончишь, добавки не будет, понятно?

Она кивнула. Когда она допьет все, ему придется поднимать ее с пола, к чему она и стремилась. Однако бесплатные коктейли имели свою цену. Они означали, что ей придется откровенно поговорить с ним.

— Итак, что же ты хочешь сделать? — Сэл взял ломтик картошки из тарелки. — Кроме как выпить, естественно. Когда ты последний раз нормально спала? Тебе нужно снотворное? У меня есть немного в запасе. Лоразепам тоже имеется. А старый добрый каннабис по-прежнему творит чудеса. У меня есть съедобные, похожие на мармеладных медвежат…

— Понятно, что я вымоталась и выгляжу дерьмово. Но прекрати предлагать мне наркотики.

— Даже в свой худший день ты не выглядела дерьмово, — он слегка хлопнул ее по плечу. — Так что, сегодня ты влипла в какую-то жуткую передрягу?

— Нет.

Марин не раздумывала над ответом. Ее худший день случился четыреста восемьдесят шесть дней назад. Ни до, ни после того, ничто не смогло с ним сравниться. До сегодняшнего дня, когда ей сообщили то, что она не хотела слышать.

— Тогда встряхнись, передряга еще впереди, — саркастически бросил Сэл, и она фыркнула от смеха. Именно на такой отклик она и надеялась.

— Мне следовало бы бросить его, — Марин не осмелилась взглянуть на друга.

— Конечно, следовало, — не моргнув глазом подхватил он, и досада вдруг захлестнула ее, точно грязная вода. — А Дерек в курсе того, что ты узнала?

Марин помотала головой. Осознав, что проще вести этот разговор, не глядя на Сэла, она вновь устремила взгляд в телевизор, где белый спортсмен как раз сбил с ног красного противника, вынудив его возмущенно завопить.

— А как ты узнала?

— Мне сообщила Кастро. Она расследовала одну зацепку. И случайно обнаружила их связь.

— Твоя частная сыщица? — едва не подавившись картошкой, уточнил Сэл. — Она все еще продолжает поиски?

— Я уже говорила тебе, что продолжает.

— Нет. Нет, год назад ты говорила, что наняла ее на месяц. И с тех пор больше не упоминала о ней, так что я подумал… Черт возьми…

— А с чего это ты так всполошился?

— При чем тут всполошился? Просто это обеспокоило меня. Насколько я понимаю, ты…

— Что? Договаривай.

Отвернувшись от нее, Сэл задумчиво пожевал нижнюю губу. Марин взяла его за подбородок и опять развернула к себе.

— Говори.

— Меня беспокоит, что ты, похоже, ничуть не продвинулась в поисках с того дня, когда пропал Себастиан. — Он отвел руку Марин, выдержав ее взгляд. — Ты живешь прошлым. Ты… застряла в нем.

— А ты пытаешься отнять хлеб у моего психотерапевта. — Четвертый коктейль сделал свое дело. — И что теперь, мне придется расстаться и с тобой?

— Ты перестала ходить на приемы к доктору Чену?

— Официально — нет. Но он тоже продолжает твердить, что я застряла…

— А что думает Дерек?

— С каких пор тебя волнует, что думает Дерек?

— Обычно не волнует. Но, Мар, ты не видела его в прошлом году. После… После той паники.

Марин привыкла к тому, что никому не нравилось произносить слово «самоубийство». Люди стремятся использовать любые другие слова, какие только смогут придумать, лишь бы не произносить это слово. Они могут сказать: «В тот раз вы пытались навредить себе». Или: «Когда вас одолело безнадежно мрачное настроение».

Да, она пыталась покончить с собой. Она могла это признать, почему же остальные не могут?

— Я никогда еще не видел его таким перепуганным. — Сэл задумчиво жевал картошку, словно разговаривал больше сам с собой, чем с ней. К его губе прилип кусочек чеснока, и она, протянув руку, ловко смахнула его. — Он думал, что потеряет тебя. И безум- но страдал. Ты ведь, надеюсь, еще не сказала ему, что прекращаешь психотерапию?

— Если честно, сегодня я впервые отменила встречу с доктором Ченом без переноса. Не знаю пока, может, я еще вернусь к его сеансам…

— Итак… — Сэл пристально посмотрел на нее, — что изменилось на этот раз?

«Этот раз». Он подразумевал новую интрижку. Поскольку первая интрижка случилась уже давно.

— Ей двадцать четыре года. И их роман продолжается уже шесть месяцев.

— Дерьмово… — По тому, как Сэл произнес это слово — «дерьмо-о-о-ово», — Марин поняла, насколько скверным он считал это новое увлечение Дерека.

Забросив в рот очередной ломтик картошки, Сэл принялся яростно пережевывать его. Один этот спонтанный жест заставил ее чувствовать себя лучше. Настоящий друг заедает стресс с тобой, даже несмотря на то, что его стрессовая ситуация не затронула.

Достав свой телефон, она показала обнаженное селфи.

— У нее розовые волосы.

Сэл взял у нее телефон и пристально посмотрел на фото. Его глаза слегка округлились. Он сжал челюсти, и на секунду Марин предположила, что он разозлился. Но внезапно Сэл прыснул от смеха.

— Ты счел это забавным? — резко спросила она.

— Прости, — он подавил очередной смешок и вернул ей телефон, — просто… такие волосы… И татуировки. Такое впечатление, что он пытался найти нечто полностью противоположное тебе.

— Но она — красотка.

— Так же, как и ты, — он небрежно махнул рукой. — Не в этом дело. Дело вовсе не в этом.

— Хватит лыбиться. Это же ненормально!

— Нет-нет, конечно, нет, — признал он, и его улыбка увяла. Положив руки ей на плечи, он слегка встряхнул ее. — Совсем не нормально. Так почему же ты здесь? Почему не сидишь сейчас перед адвокатом по разводам и не обсуждаешь, как разорвать ваш брак?

Марин промолчала. Потому что не знала ответа. Ее разум еще не догнал эмоции.

Забавно, как жизнь может измениться за считаные мгновения. В один момент у вас есть сын. В следующий момент его уже нет. В один момент у вас верный муж. А потом выясняется, что он спит с молодой девицей, и вам уже интересно, не знает ли ваш лучший друг «ловкого посредника». Потому что если кто и мог знать такого посредника, так это Сэл.

— Ладно, — он похлопал ее по бедру, — пора строить планы. Я помогу. Хочешь пожить у меня пару дней, пока не разберешься в себе? В квартире есть свободная комната, чистые простыни… У тебя будет личная ванная.

— Погоди. Я не способна думать так далеко вперед.

— Он — кретин.

— А еще он мой муж.

— Лжец и изменник.

— Он лгал только про эту измену.

— Откуда ты знаешь? Прекрати защищать его.

— Он — отец Себастиана.

— И что с того? Этого недостаточно, — с мукой в голосе заметил Сэл. — Ты больше не можешь использовать сына как оправдание.

— Но я все еще люблю его.

— И что дальше? — заорал он, и несколько голов в баре повернулись в их сторону.

Новая официантка хмуро поглядывала на них с дальнего конца зала; лицо ее омрачилось подозрением и беспокойством. Вероятно, ей показалось, что между Марин и Сэлом разгорелась любовная ссора, судя по тому, что они сидели так близко друг к другу, ведя какой-то эмоциональный и горячий спор.

— И до чего эта любовь довела тебя? Если хочешь знать, то, по-моему, любовь переоценивают. К дьяволу любовь. Мы должны быть с теми, кто нам нравится. И кому можем доверять.

— С кем-то вроде тебя? Спящего с новой официанткой? — Развернувшись, Марин стрельнула в нее взглядом и, выразительно приподняв бровь, опять глянула на Сэла.

Тот откинулся назад, удивленный тем, что она все поняла. Естественно, Марин поняла. Она же давно знала его.

— Она ведь тебе нравится, верно? И ваш альянс продлится пару-тройку месяцев, но разве потом ей не придется уйти, потому что ты переключишься на новую пассию и вам уже будет неловко работать вместе? Увы, мой друг, ты вечно балансируешь на грани скандального разрыва и иска о сексуальном домогательстве. Что, черт возьми, ты можешь знать о семейных отношениях и обязательствах?

Сэл заметно сник, сгорбившись на стуле, как будто она выпустила весь воздух из его шин. Марин мгновенно пожалела о своих словах. Она уже пожалела, что слишком сильно куснула его, ведь Сэл не пытается обидеть ее. Несмотря на наружность крутого парня, Сэл на редкость чувствителен. Он так и не женился, не завел детей, и ей не следовало бередить это его больное место.

— Прости меня, — Марин накрыла его руку своей.

Он не сбросил ее руку и чуть погодя мягко сжал ее ладонь. Слава богу, Сэл отходчив, не может долго страдать и обижаться.

— Такой уж у меня стервозный характер. Ты ни в чем не виноват. И не сказал ничего такого, что не говорил бы раньше.

— И я все еще надеюсь, что однажды ты реально услышишь меня. — Выражение его лица напомнило ей то, как он выглядел во времена учебы в колледже, когда попросил вернуться к нему, а она ответила, что начала встречаться с Дереком.

Грустные щенячьи глаза. Опущенные уголки рта, теперь уже окруженного посеребренной сединой рыжеватой щетиной.

— Ты всегда была слишком хороша для него, и мне досадно, что ты этого не понимаешь. Он изменял тебе раньше без всяких последствий, потому-то и знал, что может изменить снова.

— Однако спасибо, Сэл. По-твоему, во всем виновата женщина. Значит, его измены — моя вина?

— Нет, — Сэл стукнул кулаком по стойке. — Но твоя вина в том, что ты остаешься с ним. Он изменил тебе в первый раз, когда ты была беременна. Кто же так поступает? И все же ты осталась с ним. У тебя появился Себастиан. И вот снова-здорово… Брось, Мар. Кто знает, сколько еще у него любовниц? Тех, о ком ты не знаешь и никогда не узнаешь.

Честность Сэла сработала как удар кувалды. Прямым попаданием в сердце, без всяких дурацких экивоков, смягчающих суть без лишних слов.

— Мы все еще женаты, — тихо ответила Марин, — я давала клятвы.

— Так же, как и он! — прогремел Сэл.

Это встревожило ее. Он редко повышал голос. Она вновь увидела в зеркало бара, как вскинулись головы клиентов. Взгляд официантки лазерным прицелом срезал ее через весь зал. Официантка еще даже не знала Марин, но уже возненавидела за то, что она расстроила Сэла.

— Ты не должна страдать в браке, наказывая себя за то, что случилось с Себастианом. Разве ты не понимаешь этого? В этом нет твоей вины. Гавана была твоей виной. Хватит уже страданий.

Он не имел в виду кубинский город. Все старые друзья говорят на своеобразном сленге, и «Гавана» была их прозвищем для женщины по имени Кармен, продавщицы из «Нордстрома». Она была кубинского происхождения. Именно с ней Дерек загулял, когда Марин вынашивала Себастиана.

Она была на двенадцатой неделе после четырех раундов ЭКО и испытывала как воодушевление, так и страх.

Дерек тогда поклялся, что переспал с Кармен только один раз. И, по иронии судьбы, сообщил ей о его измене именно Сэл. Он встречался со своей пассией в ресторане и сидел за столиком у окна, когда увидел Дерека под ручку со смеющейся женщиной, совсем не похожей на Марин. Сэл рассказал ей об этом на следующее утро, но она настаивала на том, что он ошибся. Либо это был не Дерек, либо Сэл заблуждался насчет того, что именно он видел. Они поссорились. Сэл обвинил ее в слепоте, а она обвинила того в попытке устроить драму, потому что он всегда считал ее мужа способным на любую подлость.

А потом, два дня спустя, позвонила продавщица из «Нордстрома», сообщив, что пришли заказанные им фирменные туфли. Аккаунт Дерека на «Нордстроме», вероятно, был прикреплен к номеру телефона Марин, и эта продавщица не догадывалась, что оставила сообщение на голосовой почте его жены. Ее приветствие тогда было сгенерировано автоответчиком: «Вы позвонили на номер два-ноль-шесть девять-семь-один…»

Марин прослушала это сообщение дважды, убедившись, что не ослышалась.

«Привет, Дерек, это Кармен. Прибыли твои туфли. Я буду в магазине до закрытия, если ты планируешь зайти. Если захочешь, можем пойти выпить. Я отлично провела время прошлой ночью. Я… гм… не могу перестать думать о тебе. Надеюсь, до встречи. Пока».

Марин предъявила улику мужу, когда тот вернулся домой, проиграв сообщение по громкой связи, а он слушал, мучительно сжавшись. Потом извинялся, умолял ее о прощении, клялся, что всего раз случайно поддался искушению, что напряжение от ЭКО и нервотрепка от всех прошлых неудачных попыток зачатия достали его и он потерял контроль. Что Марин могла сделать? Они уже ждали ребенка, и она хотела — отчаянно хотела — того, чтобы все прошло благополучно. Они начали посещать занятия по семейной терапии. И хотя в конце концов, после рождения Себастиана, им удалось наладить отношения, они уже никогда не стали прежними. Доверие исчезло.

…Сэл придвинулся ближе. От него слегка пахло чесноком, но ее это не раздражало, потому что она тоже ела чесночный соус. Иногда Марин задавалась вопросом, не навредила ли она Сэлу больше, чем думала. Может, он никак не обзаведется семьей из-за их разрыва в колледже? Он никогда этого не говорил. И она никогда не спрашивала.

— Тебе будет лучше без него. Ты можешь начать жизнь с чистого листа. Дерек охрененно богат. Получишь половину его состояния. Этого более чем достаточно.

— Ты желаешь мне судьбы Тиа?

Сэл знал, о ком она говорила. Тиа, их студенческая подруга, вышла замуж за богатого шеф-повара и владельца ресторана. Десять лет она жила в доме с видом на озеро Вашингтон[31]. Бездельничала. Проводила время дома с дочерью, играла в теннис и иногда заседала в благотворительных комитетах. Потом Брайан встретил другую женщину. Последовал безобразный развод. Брайан нанял лучших, чем она, адвокатов, и хотя Тиа получала компенсацию, ему досталось все остальное. Кроме того, он открыл еще два ресторана. А Тиа жила в скромной квартире и делила опеку над дочерью с бывшим мужем и женщиной, ради которой он ее бросил.

Марин не виделась с Тиа больше года. Последний раз ее старая подруга из колледжа заехала к ней с запеканкой, услышав новости о Себастиане. Тиа говорила тогда, что она «счастлива в своей новой жизни», но трудно представить, насколько она могла быть счастлива. Невозможно восполнить то, что потеряла Тиа, разведясь с Брайаном. Время с дочерью. Финансовую безопасность. Положение в обществе.

Марин не хотела счастья в новой жизни. Она хотела быть счастливой в той, какая у нее уже есть… или к какой она привыкла.

— Ты же не Тиа, — возразил Сэл, — ты всю жизнь трудишься. А Тиа бездельничала.

— Ты ведь понимаешь, что, оставшись одна, я не смогу позволить себе жить на том же уровне?

Это было правдой. Салоны приносили доход, но Дерек зарабатывал гораздо больше.

— Понятно, но у тебя останусь я. И ты останешься самой собой, независимо от того, каков будет твой банковский счет.

— Мне не хочется потерять все, что я создала.

— А ты обменяла бы все это, чтобы вернуть Себастиана?

— До последнего цента, — не раздумывая заявила Марин, несмотря на затуманивший голову алкоголь.

— Тогда, если для счастья тебе необходимо только возвращение сына, то Дерек может катиться ко всем чертям. Где он пропадал последний год? Его вечно не бывало дома. Чисто эмоционально он уже бросил тебя.

— Дерек — хороший человек.

— Нет, нет. Он только мил, в том-то и разница. Можно быть милым, но обманывать. Можно быть милым и подлым. Опять же, можно быть милым и разрушить чью-то жизнь. Он милый, но не хороший. Надеюсь, однажды ты поймешь разницу.

— Сэл! — Официантка в обтягивающих джинсах взирала на них, стоя на пороге кухни. — Доставка вина. Он сказал, что ему нужна подпись.

— Так распишись сама, — раздраженно крикнул Сэл и тихо добавил: — Эта Джинни уже становится несносной. Ты, кажется, говорила о трех месяцах? Не уверен, сможем ли мы продержаться и три недели.

— Сколько раз ты уже переспал с ней?

— Пару раз… Но, по-моему, она слишком размечталась.

— Что ж, в постели ты всегда был великолепен.

Закинув голову назад, он заливисто расхохотался. Марин вдруг почувствовала себя лучше, осознав, что все еще может спровоцировать такой безудержный смех.

— Сэл, — вновь крикнула Джинни, — вино!

Он исчез в заднем помещении — достаточно надолго, чтобы Марин успела заказать такси, но вернулся как раз вовремя, чтобы поймать ее, когда она неловко сползла с барного стула. Зал закружился, и она едва не упала. Он подхватил и удержал ее на ногах.

— Господи, ты успела нализаться в стельку… А ведь еще нет даже четырех часов.

— Еще не вечер, банкет можно продолжить, — невнятно пробурчала она. — Я заказала такси. Приедет через три минуты.

Сэл забрал у нее телефон. Увидел еще открытое приложение «Убер» и отменил заказ.

— Я сам отвезу тебя домой. Давай ключи.

Марин порылась в кармане и вручила их ему.

— Ты уверен, что без тебя здесь обойдутся? — спросила она, когда они направились к выходу.

Пол начал уходить из-под ног. Она попыталась ухватиться за Сэла, но слегка промахнулась и в итоге просто повисла на его руке. С дальнего конца зала Джинни метала в них кинжальные взгляды, и Марин вяло помахала ей рукой на прощание. Ответного жеста не последовало.

— Джинни, — крикнул Сэл, — я ухожу. Когда придет Томми, напомни ему, что сегодня вечером я еду на ферму.

Томми — его шеф-повар и помощник управляющего.

— Когда ты вернешься? Нам же надо…

— Когда вернусь, тогда и вернусь.

Получив отповедь, Джинни опустила голову.

— Ты не говорил, что поедешь в Проссер, — привалившись к другу, пробурчала Марин. Слова выходили невнятными, словно ее рот был забит ватными шариками.

— Сиюминутное решение.

— Передавай привет маме. Я так по ней соскучилась…

— Теперь я точно знаю, что ты пьяна, — расхохотавшись, заявил Сэл.

Он помог ей сесть на пассажирское сиденье «Порше» и пристегнул ремнем безопасности. Перегнувшись через нее, замешкался на мгновение и услышал ее вздох. Мыло, вода и шампунь. Тот же запах. Тот же Сэл. Его запах успокаивал. Он сам действовал на нее успокаивающе. Она почувствовала себя в безопасности. Ее глаза закрылись.

Она провалилась в сон.

Глава 9

Марин показалось, что Сэл разбудил ее буквально через секунду. Должно быть, она полностью отключилась, поскольку, открыв глаза, увидела, что они стоят на подъездной аллее возле ее дома, а Сэл, вновь наклонившись к ней, отстегивает ремень безопасности.

Он помог ей выйти из машины и подняться по лестнице к входной двери, продолжая поддерживать, пока Марин пыталась вспомнить код. Она почти никогда не пользовалась парадным входом. Обычно они с Дереком парковались в гараже и входили в дом по коридору, дверь в который редко запиралась. Первая попытка, с трудом всплывший из памяти код ее банковской карты, но в итоге начал мигать красный индикатор ошибки. Вторая попытка, дата годовщины их свадьбы, тоже провалилась.

Наконец Марин вспомнила нужную последовательность цифр. День рождения Себастиана. Огромная горестная волна захлестнула ее, когда она набрала этот код на клавиатуре и индикатор наконец замигал зеленым светом.

— Что случилось? — спросил Сэл, почувствовав, как она поникла в его руках. — Что с тобой? Поплохело? Тошнит?

— Нет… — Ее не тошнило. Ее никогда не тошнило — по крайней мере, от выпивки. Больше не тошнило. — Ты поможешь мне подняться в спальню?

Сэл закрыл и запер входную дверь за ними. Она скинула туфли и стянула куртку, бросив их на полу холла.

Сэл помог ей подняться по длинной винтовой лестнице в спальню, где Марин плюхнулась на кровать и закрыла глаза. Комната все еще кружилась, но в голове стало немного яснее, чем когда она уходила из бара.

Сэл присел рядом, и она прижалась к его плечу. Ей нравилось прижиматься к нему. Такому надежному. Такому настоящему.

— Тебе обязательно надо бежать?

Ей не хотелось оставаться одной. Последние дни она проводила в одиночестве.

— Нет, — ответил Сэл, склонив голову и коснувшись щекой ее макушки, — могу немного задержаться.

Ей захотелось прижаться к нему еще теснее, но, конечно, это было бы совершенно неуместно. Они уже были близки к тому, чтобы пересечь запретную черту.

— Помнишь, я говорил, что знаю одного парня? — шепнул Сэл, приглаживая ее волосы, упавшие на лоб беспорядочными прядями.

Может, это случилось из-за того, что они сидели одни в уединенной спальне, но его голос пробудил в ней трепетное чувство. Такого хрипловатого, интимного голоса она не слышала от него со времен их студенческого романа. Она испытала возбуждение и желание, хотя, возможно, это случилось благодаря действию спиртного.

— Я не шучу, Мар. Серьезно. Он может решить за тебя эту проблему.

— Перестань. Я же пошутила. — Она попыталась повернуться и посмотреть на него, однако сильные руки крепко держали ее. Он не ослабил объятий, даже когда она попыталась высвободиться.

— А я не шутил.

— Ладно, дай мне его контактные данные. — Она решила немного подыграть ему, пока он не уйдет. Не услышав ответа, спросила: — Что, разве у него нет визитки? И чем именно занимается этот парень? Он адвокат?

— Я же говорил тебе. Он посредник, занимается устройством сомнительных дел.

— Идеально… А может он прикончить кого-то так, чтобы это выглядело как несчастный случай?

— Возможно. И он наверняка знает тех, кто мо-жет.

— Ты, что ли, пользовался его услугами?

— Разок-другой.

— Значит, ты доверяешь ему?

— Я никому не доверяю, — резко произнес Сэл, — кроме тебя.

Он ослабил объятия, и Марин смогла слегка отодвинуться, чтобы взглянуть ему в лицо. Он стойко выдержал ее взгляд. Она, казалось, вечность ждала, когда же его губы дернутся, ждала малейшего намека на улыбку, позволившую бы понять, что он пошутил, ждала легкой развязки этого кульминационного момента. Какими бы подозрительными ни были некоторые его друзья — и каким бы подозрительным временами ни казался он сам, — на самом деле, Сэл не общается с убийцами. Это же абсурдно!

Но легкой кульминации так и не случилось. Он оставался смертельно серьезным.

Марин могла признать, что заявилась к нему в бар чертовски разозленной, но всему же есть мера. Шутки об убийстве женщины — это слишком, даже для парня с таким своеобразным черным юмором, как Сэл.

Она понимала, что целый день ее посещали ужасные мысли, но это же только…

А потом наконец по лицу Сэла разлилась дьявольская ухмылка.

— Дурак, — Марин шлепнула его по плечу, и он весело рассмеялся, вновь напомнив ей знакомого со студенческих времен Сэла. Саркастического Сэла, добродушно-веселого Сэла, любившего ее без всяких условий. Смех всегда сближал их, и, поддавшись бездумному порыву, она поцеловала его.

Он не ответил на ее пылкий, влажный и пьяный поцелуй, но и протестовать не стал. Через мгновение она отстранилась, чувствуя, как загорелись от смущения щеки. Сэл ничего не сказал, лишь тяжело вздохнул, и Марин мгновенно пожалела о своем необдуманном поступке. У нее был дерьмовый день, и теперь она сделала его еще хуже, полностью переступив черту, к которой ей не следовало даже приближаться. Марин открыла рот, собираясь извиниться, но не успела сказать ни слова, поскольку Сэл, обхватив ее за плечи, опрокинул на кровать.

Его язык мгновенно оказался у нее во рту, и она, успокаиваясь, почувствовала на себе приятную тяжесть его тела. Страстно отвечая, Марин прогнулась навстречу, наслаждаясь лаской его рук, хотя у нее возникло смутное ощущение отстраненной близости. Его губы блуждали по ее губам, щекам, шее, ключицам, груди, и ей захотелось его самого, во всей полноте, хотелось слиться с ним воедино, чтобы забыть все свои чувства, — все, что она узнала, хотя бы ненадолго.

Словно прочитав ее мысли, Сэл скатился с нее так же внезапно, как навалился, и, с трудом переводя дух, сел рядом с ней на кровати.

— Что случилось? Почему ты остановился?

— Не могу, — проворчал он, не глядя на нее, — ты же напилась. И ты мой лучший друг. Так нельзя…

Марин отметила, что он не упомянул про ее замужний статус. Потянувшись к нему, положила руку ему на плечо.

— Сэл, посмотри на меня.

Он послушно, но нехотя повернул к ней голову. Его раздирали противоречивые желания, глаза горели страстным томлением, но рот сжался в строгую прямую линию.

— Ну да, я выпила, но отлично осознаю, что делаю. Тебе нужно мое согласие? Да я же согласна. Согласна. Я хочу этого. Хочу тебя… — Подавшись к нему, она прижалась лицом к его плечу, ощутив под рубашкой тепло его тела. — Ты нужен мне, Сэл. Не уходи. Останься. Прошу, не покидай меня.

Подняв на него глаза, она увидела, как приоткрылись его губы, и он взглянул на нее так, как смотрел когда-то в их юные студенческие ночи.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — продолжила Марин, в глубине души понимая, что ей не следовало так говорить. Не следовало обнадеживать его. Нечестно заставлять его быть с ней ради того, чтобы ей не пришлось сейчас остаться в одиночестве. Однако она продолжила: — Может, я не любила тебя так, как ты того заслуживаешь, но я люблю тебя так, как умею. Я всегда любила тебя и всегда буду любить.

Он колебался. Она видела его сомнения. Положив руку ему на бедро, начала поглаживать указательным пальцем скрытую джинсами выпуклость. Его возбуждение усилилось.

— Тебе придется пообещать, что завтра ты не возненавидишь меня, — хрипловато ответил Сэл. — Потому как я не выживу без тебя.

— Я никогда не возненавижу тебя, несмотря ни на что. Разве ты до сих пор этого не понял? Сэл, ты же единственный оставшийся в этом мире человек, которому я доверяю.

Со стороны могло показаться, что это просто слова. Но именно их сказал ей Сэл в ту ночь, когда умер его отец. Он пребывал в полной растерянности, истерично и почти бессвязно вопил, точно безумец; ему понадобилось много времени, чтобы успокоиться. А когда заявились копы, разговор с ними вела в основном Марин. Благодаря ей его так и не арестовали. «Марин, ты единственный оставшийся в этом мире человек, которому я доверяю».

Этот момент, вероятно, оказался ближе всего к тому, что они когда-либо говорили о той ночи, причем совершенно непреднамеренно.

Склонившись к ней, Сэл начал медленно раздевать ее. Его глаза наслаждались видом обнаженного тела, виденного им последний раз на узкой кровати своей студенческой квартиры. Он тоже разделся, и вид его тела порадовал Марин. Оно практически не изменилось с тех пор, как она в последний раз видела его. Разве что волосы стали чуть гуще, а сам Сэл — мускулистее. Он уже не юный студент. Как и она.

Путаясь в простынях, они снова припали друг к другу, но через мгновение он приподнялся и, тяжело дыша, спросил:

— У тебя есть что-нибудь?

Марин не сразу поняла, о чем он спрашивает. Уже так давно никто не задавал ей этот вопрос… Она не принимала противозачаточные таблетки лет с тридцати — именно тогда они с Дереком начали активно пытаться завести ребенка.

— Нет, ничего не надо, — она вновь притянула его к себе, — все в порядке.

Для рождения Себастиана понадобилось четыре раунда ЭКО и сто тысяч долларов. Ее не беспокоило то, что могло произойти сегодня. Она осознавала лишь то, что уже долгое время не нуждалась так отчаянно в чем-либо или в ком-либо.

Сэл медленно вошел в нее, пожирая ее глазами. Как же приятно ощущение полноты, полноты жизни, сменившей наконец внутреннюю пустоту! Она самозабвенно растворилась в их слиянии, оказавшимся лучше воспоминаний. Они оба стали лучше воспоминаний. Нежное начало и почти необузданная животная страсть в конце — именно в этом она и нуждалась.

…Он уже одевался, когда она засыпала в хаосе смятых простыней. На улице начало темнеть. Наклонившись, Сэл припал к ее губам поцелуем, долгим и настойчивым, наполненным невысказанными словами и желаниями, которые, как она теперь понимала, никогда не ослабевали, хотя и подавлялись его волей.

Она тоже поцеловала его, точно зная, что так они целуются последний раз. Расставшись много лет назад, они не знали, что их последний перед расставанием поцелуй окажется последним.

Но сегодня Марин точно знала. Этого не должно повториться.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я люблю тебя, — она улыбнулась в тусклом свете, погладив его по щеке.

Одни и те же слова, но в устах каждого из них они означали совершенно разное.

* * *

Час спустя, когда ее разбудил мягкий телефонный звонок, в спальне уже стемнело. Рингтон отличался от «Шэдоу». Так звучали ее обычные сообщения. Дерек наконец-то удосужился объявиться, и Марин, приподнявшись на локте, прочитала его послание.

Привет, задерживаюсь в Портленде еще на ночь, приглашен на ужин с инвесторами. Жаль, что нельзя отказаться. Буду дома завтра вечером.

Ложь. Ложь, ложь, ложь. Он уже не в Портленде. Вероятно, только что добрался до отеля в Сиэтле, того самого, что стал их «любимым».

Не переживай. Ведь за это они и платят тебе большие бабки.

Буду к ужину завтра вечером, обещаю. Забронируй столик в любом ресторане, где тебе хочется поесть. Порадую тебя приятным сюрпризом:)

И самое обидное, что действительно порадует. Из последней поездки в Портленд он привез ей пару высоких фирменных сапог. Без всякого повода типа дня ее рождения или Рождества. Он заметил их в витрине «Нордстрома» и купил для нее «просто так». Что же, интересно, будет на сей раз? Сколько он потратит, чтобы облегчить чувство вины? Если он вообще испытывал вину. В отличие от Марин — ведь чувство вины за последний год для нее стало привычным; оно пронизывало все ее мысли, чувства и дела. Теперь же она почувствовала, как возвращается ярость, просачиваясь сквозь все ее поры. Она приветствовала ее. Ярость выдавила все ее бредовое смятение. Гнев помог ей принять сложное решение.

Вооружившись телефоном, Марин позвонила Сэлу. Когда он ответил, «блютузу» понадобился лишний момент для подключения, дав ей понять, что он за рулем.

— Привет. Ты в дороге?

— Да. Что случилось? — спросил Сэл. Эти три коротких слова уже определили иные отношения между ними, как будто он настороженно готовился к ее реакции на их любовные игры. Но она пока не готова говорить о них.

— Я хочу встретиться с твоим парнем, — быстро сказала Марин, — допуская, что мы говорили серьезно.

Он ответил практически мгновенно, и вовсе не: «Нет, Мар, я же пошутил», — как она отчасти ожидала.

— Нет необходимости. Я сам могу поговорить с ним от твоего имени.

— Нет. — Марин подошла к окну спальни и выглянула во двор. Солнце уже село, и она смогла разглядеть лишь темные силуэты деревьев. — Мне необходимо встретиться с ним лично. Я не буду ничего заказывать, если не смогу сама встретиться с ним. Это неправильно.

Молчание. Она знала, что Сэл слышал ее и по-прежнему оставался на громкой связи.

— Хорошо, я все устрою, — наконец ответил он. — Я планирую выехать отсюда завтра около шести вечера, так что вернусь чуть позже девяти. И назначу ему встречу с нами…

— Не с нами, а со мной. Сэл, я должна сделать это сама. И как можно скорее, пока не растеряла свою решимость.

Осознав собственные слова, Марин вдруг подумала, что, возможно, стоит подождать до завтра. Может быть, вероятность того, что завтра она струсит и передумает, как раз хороша. Поскольку то, что она планировала, совершенно безумно.

Мгновения проходили, а Сэл молчал. Она знала, что он еще на связи. Слышала шум движущейся машины, как тихий фон и легкий отзвук соединения через «блютуз». Задумалась, уж не пожалел ли он о своем предложении, открывшем ей путь к сомнительной сделке. Сэл всегда действовал окольными путями, более бунтарскими, немного незаконными, в то время как Марин летела к цели прямо, как выпущенная из лука стрела.

— Я свяжусь с тобой, — просто ответил он, и после короткого прощания, полного невысказанных слов, они разъединились.

Через час Сэл прислал ей сообщение:

Сегодня в полночь. «Франкенштейн». Протрезвей.

Глава 10

Кредитка Маккензи Ли не сработала. Не сработала и второй раз. В смущении она оглянулась через плечо. Дерек сидел за столиком в зале «Макдоналдса», набирая что-то в электронной почте на своем айфоне, и не чувствовал ее взгляда. Он никогда его не чувствовал. Им вообще не удавалось быть на одной волне.

— Попробуйте еще разок, — попросила Кензи, вновь повернувшись к стойке и постаравшись сдержать раздражение. Она сама придумала затащить его сюда, желая показать, что ее вкусы не особо прихотливы. Ей хотелось напомнить, что именно в ней привлекло его в первую очередь. Однако она не могла заставить себя вернуться за стол без заказа. Не могла сказать ему, что у нее вообще не осталось денег. Обычно, когда Кензи шла делать заказ, он давал ей немного денег, хотя она даже не думала об этом. Но сегодня Дерек пребывал в странной рассеянности, а она не могла заставить себя попросить у него. Ведь ему самому следовало предложить…

Кассир «Макдоналдса», парень от силы лет пятнадцати, бросил на нее из-под козырька подозрительный взгляд, вновь вставил ее карту в аппарат, и в очередной раз на экране высветилось сообщение об отсутствии средств.

— Простите, мэм, может, у вас есть другая карта?

Во-первых, он мог бы засунуть себе в задницу свое мэм. Ей, черт побери, всего двадцать четыре года. Во-вторых, нет у нее другой карты. Счета всех ее кредиток превышены, а это вторая из двух, которая, как она думала, могла сработать, ведь ее Кензи оформила всего месяц назад, польстившись на низкий лимит и высокую процентную ставку. Она не часто пользовалась ею, но, возможно, все-таки истратила средства. Вероятно, она лучше знала бы свое финансовое состояние, если б потрудилась открыть присланный отчет — он все еще лежал у нее на кухонном столе поверх многих других еще не открытых счетов.

Дама позади нее с двумя гиперактивными внуками, вздохнув с нетерпением, постучала ногой по плиткам пола, прикрикнув на них: «Стойте спокойно, иначе живо отправитесь обратно к отцу». Она не испытала бы такого унижения, если б в этом «Макдоналдсе» было более шумно и многолюдно, было больше кассиров и самих клиентов. Кензи чертовски взбесило обидное мнение принимавшего у нее заказ юнца — у него-то в карманах наверняка шуршало больше денег, чем на ее банковском счете.

Дерек как-то сказал ей, что бедная юность помогла ему стать тем, кем он стал. Хорошо ему рассуждать… Она считала бедность отстоем и понимала, что получение степени магистра в области изящных искусств изменит ее перспективы не сразу после окончания колледжа. Конечно, ей хотелось бы наплевать на деньги, как многим ее друзьям-художникам. Но когда ты тонешь в кредитах за учебу и долгах по кредитным картам, а твоя мать с ранней стадией болезни Альцгеймера содержится в лечебном учреждении, даже не самом дорогом, но все-таки чертовски дорогом, деньги позволяют почувствовать разницу между едой из «Макдоналдса» и лапшой быстрого приготовления из долларового магазина. Ну да, бывают уровни жизни и ниже заведений с фаст-фудом.

Она порылась в своем бумажнике, надеясь, что в отделении для экстренных случаев еще сохранилась заветная двадцатка. Кензи никак не могла вспомнить, тратила ее или еще нет. Она не уверена, можно ли считать отказ кредитной карты в «Макдоналдсе» экстренным случаем, но положение у нее точно дерьмовое. Бабушка обычно советовала ей держать немного наличных в сумочке, говоря, что иногда кредитные карты не срабатывают и поблизости может не оказаться банкомата. Grand-mère[32] оказалась права, и Кензи вдруг так взгрустнула по старушке, что с трудом перевела дух.

«Черт, вот уж полная лажа!»

Наконец она нашла двадцатку, вложенную между двумя старыми картами. Ни одной из них Кензи больше не пользовалась, поскольку у первой закончился срок действия, а вторую она просто не могла себе позволить. Заказ в «Макдоналдсе» обойдется почти в пятнадцать «баков». Она подумывала о том, чтобы поменять заказанные бургеры с жареными цыплятами на пару гамбургеров из долларового меню. Но дама за ее спиной вновь выразительно вздохнула, и Кензи пришлось признать, что смущение уже не позволит ей отказаться от заказа. Развернув двадцатку, она вручила ее кассиру. Тот вернул ей пятерку и несколько монет. Запихивая сдачу в кошелек, Кензи старалась не думать о том, что на эти деньги ей придется жить еще целую неделю.

Когда она вернулась к столу с гамбургерами, Дерек даже глазом не повел: все его внимание сосредоточилось на экране смартфона. Так же, как она использовала свой телефон для безделья и развлечения, он использовал свой в деловых целях и не любил, если его прерывали, когда он что-то набирал, поэтому Кензи ничего не сказала. Перед тем как сесть, она попыталась взглянуть на то, чем он так увлечен. Но Дерек, разумеется, мгновенно это заметил и повернул телефон так, чтобы она не могла видеть экран.

Ей не нравилась такая его скрытность. Она напоминала о том, что у него есть тайны. И ей следовало это понимать. Ведь одной из маленьких тайн стала она сама.

Развернув свой куриный бургер и откусив от него, Кензи открыла Инстаграм, пока Дерек продолжал вести себя так, будто ее здесь не было. Когда они ехали в сторону отеля, она запостила свою фотку с поднятыми на приборную панель ногами. Ту самую, что успела сделать перед тем, как он попросил ее снять ноги оттуда. Несмотря на то что Кензи сняла обувь, она знала, что это будет раздражать его. Он и не догадывается, насколько хорошо она понимала его. И ему, вероятно, не понравилось бы, если б он узнал, что иногда появляется в ее инстаграме, пусть даже безымянным и безликим, лишенным реальных личностных примет. Но разве это имело хоть какое-то значение, учитывая, что Дерек не пользуется социальными сетями и никогда не увидит ее фоток?

Он рассеянно потянулся за картошкой. Ему и в голову не пришло поблагодарить ее за закуски, хотя с чего бы — видит бог, он заплатит за все остальное, — ведь сам Дерек с легкостью выбрасывал по сотне «баков» за ужин. А Кензи, потратив почти пятнадцать долларов в «Макдоналдсе», осталась почти на мели до следующей зарплаты. Кроме того, она уже забыла, когда в последний раз он вел себя с ней вежливо. Хотя отлично помнила, что в самом начале их знакомства Дерек вел себя исключительно по-джентльменски. Однако тот джентльмен остался в прошлом. Шесть месяцев лжи и тайной жизни изменили его. Но Кензи не слишком расстраивалась из-за этого, потому как и сама успела измениться. Раньше она владела ситуацией, но сейчас почувствовала, что Дерек начинает ускользать от нее. Возможно, он и предложил сам поехать сегодня в отель, но его предложение она восприняла разумно. Есть большая разница между мужчиной, который искренне хочет быть с ней, и мужчиной, которому просто не хочется домой.

— Все в порядке? — спросила она, увидев, что он отложил свой телефон.

— Да, все нормально.

Но он не улыбнулся, и Кензи не знала, связана ли его серьезность с полученными из телефона сведениями или с ее поведением. Однако она не стала спрашивать — между ними это было не принято. Их общение не затрагивало эмоциональный мир друг друга. Так глубоко они не заходили. Их стиль отношений оставался поверхностным, хотя Кензи и пыталась копнуть поглубже.

Открыв стоявший перед ним контейнер, Дерек нахмурился. После вскрытия упаковки бургера его взгляд стал еще мрачнее.

— Я же просил «четвертьфунтовый».

— Ты просил «Биг Мак». — Кензи точно помнила, что он заказал «Биг Мак».

А запомнила она это потому, что сама удивилась, — ведь обычно он заказывал малый, «четвертьфунтовый» бургер. Кензи не сомневалась в своей правоте и заметила по изменившемуся выражению его глаз, что его уверенность в том, что он просил «четвертьфунтовый», поколебалась. Но Дерек терпеть не мог признавать свои ошибки, даже при плохом раскладе предпочитая идти ва-банк, и он будет упорно отрицать, что просил «Биг-Мак», в итоге начисто погубив настроение совместного вечера.

— Когда это я ел «Биг Мак»?

Он взирал на Кензи с таким видом, словно ей полагалось знать ответ. Когда Дерек заехал сегодня за ней, она заметила, что после долгой езды из Портленда он выглядел уставшим, но отказался от ее предложения сменить его за рулем, уверяя, что чувствует себя прекрасно. Естественно, оба они понимали, что ему просто не хочется разрешать ей управлять своим драгоценным «Мазерати». Если уж он не склонен видеть ее ножки в носках (чистых) на приборной панели, то точно, черт побери, не позволит ей сесть за руль своей вызывающе дорогой спортивной тачки. Дерек полагал, что «Мазерати» возбуждает ее, и поначалу так и было. Однако, сидя в ней, он также натурально смахивал на старого козла.

И догадываетесь, почему? Усталость могла одолеть не только его. Кензи простояла на ногах целое утро, обслуживая клиентов в «Грин бин», пока не заявилась Марин Мачадо, причем выглядела она так, точно хотела вцепиться в горло Кензи своими идеальными зубами, хотя при этом ей удавалось сохранить шикарный и совершенно потрясающий вид.

Кензи узнала жену Дерека. Разумеется, сразу узнала.

Ей потребовалось приложить все силы, чтобы сохранить полное равнодушие, притворяясь, что жена ее любовника — обычная клиентка, и она приписывала заслугу своего удачного притворства тому факультативному курсу драмы, что посещала во время учебы в Айдахо. Если б учредили награду Лучшей Актрисе Кофейни, то Кензи выиграла бы ее. Как же она страдала, думая, не собирается ли Марин, перегнувшись через стойку, придушить ее или начать выкрикивать непристойности и угрозы перед ее коллегами и посетителями кофейни! Кензи даже рискнула подойти к ней позже с добавкой кофе, давая шанс устроить скандал — думая, что тогда они могут покончить с тайной, и по крайней мере отчасти приготовилась к этому, — однако Марин ничем не выдала себя. Она просто сидела в углу и следила за ее работой, поглядывая на Кензи, как на букашку, которую ей хотелось придавить своими фирменными туфельками.

Кензи видела Марин на фотографиях. Они встречались по всему интернету, в журналах, на страницах благотворительных мероприятий, в статьях о красоте. К тому же жена Дерека активно пользовалась страницами Фейсбука и Инстаграма как в рабочей, так и в личной жизни. Но Марин Мачадо во плоти воспринималась совершенно иначе. Во-первых, она походила на Сальму Хайек (чьи волосы, согласно статьям в модных журналах, она довела до совершенства). У нее соблазнительные (шлюшеские) глаза, классные сиськи, упругая задница, тонкая талия и дизайнерская одежда, выгодно обтягивающая фигуру.

Кензи чувствовала себя долговязой и неловкой малолеткой, недоразвитой, слишком высокой, слишком тощей и отчаянно нуждавшейся в стильном макияже. Марин Мачадо отличалась приятной мягкой полнотой там, где Кензи состояла лишь из углов и плоскостей, и они просто не могли бы быть более физически разными, даже если б попытались.

Именно поэтому Кензи послала Дереку свое обнаженное селфи. Ибо нуждалась в утешении.

Марин Мачадо умна. Успешна. У нее свой бизнес с тремя модными салонами и командой женщин, которые, видимо, обожают ее. Она сама себя сделала, но отдавала должное обществу, и ее хэштеги всегда поддерживали темы расширения возможностей деловых женщин и женского лидерства, и она, в сущности, воплощала в себе тот идеал, какого Кензи хотелось со временем достичь.

Она не могла представить, что привело в кафе эту женщину. Марин, очевидно, знала, кто такая Кензи. Но не устроила никакой конфронтации и ничего не говорила Дереку, поскольку, если б говорила, ни о каком свидании с Кензи сейчас не могло бы быть и речи.

Дерек упорно молчал, поэтому Кензи продолжала думать о Марин, поедая свою картошку фри. Личная встреча с его женой многое прояснила. Все хорошо выглядят на своих фотках в Инстаграме благодаря фильтрам и прочим ухищрениям программы фоторедактора. В реальной жизни, однако, человек смотрится по-другому. Дерек, должно быть, думал, что Кензи — горячая штучка и живет, в основном валяя дурака, в отличие от его холодной и идеально организованной жены. После работы Кензи поспешила домой, чтобы принять душ, а Дерек помрачнел, увидев ее.

— Неужели так трудно высушить волосы феном?

— Предпочитаю дожидаться, пока они сами высохнут.

Дерек потянулся к заднему сиденью к спортивной сумке и, порывшись в ней, вытащил легкое полотенце.

— Наклонись вперед, — сказал он и, когда она выполнила его указание, покрыл полотенцем спинку кожаного сиденья.

— Мои волосы чище твоего полотенца.

— А мои сиденья стоят дороже, чем твои волосы.

Его замечание осталось без ответа. Кензи могла держать пари, что такая женщина, как Марин, никогда не вышла бы из дома с мокрыми волосами или без тщательного макияжа с использованием изысканного комплекса косметики.

Дерек даже не поднимался в квартиру, когда забирал ее. Если она не ждала его на тротуаре, когда он подъезжал, он отправлял ей сообщение. Даже не вылезал из своей треклятой машины, чтобы воспользоваться звонком в вестибюле.

Однажды Дерек сорвался: «Я не чертов водитель такси», — и Кензи сразу поняла, что на такси он давно не ездил. Шоферы тоже редко выходят из машины.

Потом они с полчаса скованно сидели рядом в его вульгарно шикарном авто, пока Кензи не предложила заехать в «Макдоналдс». Как бы претенциозно ни вел себя Дерек, вырос он на фастфуде, и она знала, что он не станет возражать против производимых для массового потребителя бургеров и картошки фри. Кроме того, он пребывал в отвратительном настроении, и Кензи подумала, что простая еда немного успокоит его. Увы, настроение его только ухудшилось, и в итоге, сидя в грязноватой кабинке, она выслушивала жалобы на бургер, купленный ему на ее экстренную заначку.

Кензи заметила, что он пока так и прикоснулся к «Биг Маку».

— Если это так важно, я могу пойти и попросить заменить его. — Она отложила свой куриный бургер, выразительно и драматично вздохнув.

Итак, дамы и господа, в словесном состязании они дошли до этапа «Борьба великодушия», где баллы подсчитываются до победы одного из участников. Кто же победит? Ей хотелось стать победителем, она любила выигрывать не меньше, чем он, но если бургер не заменят бесплатно, значит, ей придется купить еще один на оставшиеся у нее до конца недели пять баксов. И в конечном итоге проиграет все-таки она.

— Не надо, хорош и такой.

Что ж, пока ничья.

Дерек откусил большой кусок бургера, по его убеждению, не заказанного им, тем самым заработав еще один балл за то, что ему приходится есть нежеланную пищу. Однако, поморщившись, явно показав, как ему не нравится «Биг Мак», он однозначно проиграл ей балл, учитывая, что сам согласился не менять его. А прожевав и проглотив кусок бургера, он заработал, черт возьми, еще один балл, вознамерившись еще и переварить его.

— Может, ты предпочтешь мой куриный? А я с удовольствием съем «Биг Мак». — «Динь, динь, динь», — услышала Кенди в голове звон колокольчика, увеличивающего ее счет. Предложение поменяться бургерами достойно трех баллов, тем самым Кензи уже вела в счете. Да, она тоже умеет играть.

— Я же сказал, что все нормально.

Трудно сказать, либо она потеряла балл, либо он его получил. Они продолжали есть в унылом молчании, и никто ничего не выиграл. Как обычно, не выиграл никто. Кенди не понимала, почему они затеяли эту игру. Не понимала, почему Дерек вообще захотел увидеться с ней сегодня вечером. Если ему так уж не хотелось ехать домой, он мог остаться в Портленде.

Минут через десять они вернулись в машину. Он врубил музыку, как всегда поступал, когда ему не хотелось разговаривать, что последнее время случалось все чаще и чаще. Раньше Дерек обычно болтал с ней. Собственно говоря, с этого и началось их знакомство. Первые пару месяцев разговоры были их фишкой, пока они не начали заниматься сексом и не поняли, как сильно им это нравится.

За шесть месяцев их знакомства его плейлист ничуть не изменился. Музыкальные вкусы Дерека ограничивались в основном рок-группами, популярными лет двадцать тому назад. Пусть даже это отличные сиэтлские группы, но все они старомодны и лишь навевают ей воспоминания об отце, слушавшем их альбомы на полную громкость до того лета, когда он сбежал от них. Они также напоминали Кензи о солидном возрасте Дерека, и хотя поначалу разница в возрасте возбуждала, теперь эта ниточка, за которую они оба дергали, истрепалась, и их отношения начинали слабеть.

Но порваться они не могли. Кензи слишком много вложила в них.

…Отель «Кедровый ручей» находился в получасе езды от Сиэтла, поблизости от аэропорта. Когда Дерек впервые рассказал ей о нем, она предположила, что это будет один из тех типовых отелей при аэропортах. Но отель оказался на удивление милым, с модным рестораном и роскошным спа, а забронированный Дереком номер был почти такой же большой, как та квартира, что Кензи делила с Тайлером, да еще и с камином. Отельный комплекс утопал в хорошо ухоженном и живописном саду довольно романтичного вида. Но Дереку там нравилось по другой причине. Они приезжали в этот отель, потому что обычно там не останавливались его знакомые, а если случайно он все-таки встречал кого-то, то всегда мог сказать, что решил заночевать там, взяв билет на ранний рейс следующим утром.

Их общение никак не связывалось с романтикой.

Заехав на парковку, Дерек велел ей ждать в машине, пока он оформит номер и получит ключи. Вскоре вернулся.

— Мы воспользуемся боковым входом, — сказал он, наконец радостно улыбнувшись и, как обычно, пытаясь отвлечь ее от того факта, что ему хочется скрыть ее присутствие от администратора. Они постоянно пользовались боковым входом, и Кензи даже обижало, что он все еще считал необходимым напоминать ей об этом, как будто она неразумный, не способный усвоить правила ребенок.

Они вошли через боковую дверь, Дерек нес свою сумку, а она тащила свою. Поначалу он носил обе их сумки, и Кензи нравилось такое проявление рыцарства. Но постепенно Дерек перестал предлагать ей свою помощь. Однажды она напомнила ему об этом, однако он лишь рассмеялся в ответ.

— Брось, Кенз. Ты же миллениалка. Ты называешь себя феминисткой. Не можешь же ты ожидать, что настоящий мужчина осмелится отобрать у тебя сумку.

Может, он и прав, но дело вовсе не в ожиданиях, и она не знала, как объяснить ему это, не делая из мухи слона. Ей хотелось, чтобы Дерек захотел стать ее реальным парнем и носил сумку, когда они заходили в отель. Хотелось ходить с ним под руку по улицам, хотелось, чтобы, заезжая за ней, Дерек поднимался к ней в квартиру, чтобы водил ее на ужин в рестораны, где могли оказаться его друзья, хотелось делать с ним селфи и свободно постить их в Инстаграме…

Кензи хотелось, чтобы он стал другим, но она не знала, как подойти к этому вопросу, потому что до сих пор ее все устраивало. С самого начала она знала, что он богат. Знала, что у него есть жена. Знала, что у них пропал ребенок. Знала, что Дерек уязвим, созрел для интрижки и открыт для всего, что избавило бы его от страданий. Она также знала, что он щедр и всегда готов раскошелиться.

Короче говоря, он был идеальным кадром.

Кензи шла за ним по коридору, размышляя в сотый раз, почему же их отношения так испортились. Она не собиралась серьезно западать на него. Но если она не придумает в ближайшее время ничего стоящего, то весь ее план пойдет насмарку.

Глава 11

Ее обнаженное селфи сменило старые обои на айфоне Марин. И теперь, всякий раз, когда она брала телефон, перед ней маячили прелести Маккензи Ли. Каждый раз, уточняя время, она видела и лоно Маккензи Ли. Взирала на татуировку цветущей вишни, вившуюся по стройному телу молодой женщины от бедра до груди. Марин ничего не понимала в татуировках, но даже она признала мастерство исполнения и эффект акварели, видя смелые чернильные оттенки розы и фуксии. Только двадцатичетырехлетняя худышка могла часами спокойно лежать полуголой на складном столе, пока некий татуировщик колол ее плоть иголками, вводя под кожу разноцветные чернила.

Эта фотка наполняла Марин яростью, и она продолжала смотреть на нее. Ярость лучше печали. Ярость лучше беспомощного оцепенения. Эта девица не имела ничего общего с Марин, и она могла лишь гадать, что же так понравилось Дереку в этой молодой красотке.

Около полуночи Марин уже сидела в средней кабинке «Франкенштейна», ожидая появления мужчины, чье лицо никогда не видела и чей голос никогда не слышала. Она знала лишь, что его зовут Джулиан и, очевидно, он не видел ничего необычного в полуночных встречах с незнакомками в ресторанах.

Заведение «Франкенштейн» представляло собой старомодную закусочную в центре университетского округа. В студенческие времена Марин частенько приходила сюда с Сэлом — больше того, именно там они в итоге и расстались. Ряды кабинок с поцарапанными деревянными столами и потрепанными виниловыми сиденьями тянулись вдоль стен и растекались до центра зала, каждая из них освещалась тусклой, низко висящей лампой. Виниловые полы постоянно липли к подошвам от пролитого на них кофе и блинного сиропа. Туалетные комнаты отремонтировали, но они оставались по-прежнему отвратительными, и ей, как и раньше, пришлось пользоваться туалетом с осторожностью, чтобы не коснуться какой-нибудь мокрой грязи.

Готовили у «Франка» жирно и быстро, порции были щедрыми, а цены — низкими. Это привлекало много бездомных, в основном мужчин: они приходили небольшими компаниями и тихо сидели в угловых кабинках, делясь блюдами, которые им частенько продавали со скидкой. Владелец и сам был бездомным, пока не завязал с бродяжничеством и не устроился на работу. Эту классическую для Сиэтла историю даже показали в новостях, а выдержка из журнальной статьи с фотографией висела в рамке на стене возле входа.

«Франкенштейн» также пользовался популярностью среди сменщиков-практикантов из близлежащей университетской больницы и студентов трех разных колледжей этого района, включая ту художественную школу, где училась Маккензи Ли.

Женщины вроде Марин не заходили в подобные заведения. По крайней мере, давно не заходили. Мужчина с полудюжиной гнилых зубов улыбнулся ей, проходя в туалет, и ее окутала волна его телесного аромата: смесь запахов застарелой мочи и грязи от проведенной на улицах жизни. Инстинктивно она взяла сумочку с виниловой скамьи и подвинула поближе к себе. Интересно, кто выбрал для встречи эту забегаловку, Сэл или Джулиан?

Мысли о Сэле вызвали болезненное ощущение, но она еще даже не начала понимать, что произошло между ними сегодня. За двадцать лет замужества Марин никогда не изменяла Дереку, даже не думала об этом. Глубоко вздохнув, она вытолкнула дневные воспоминания из головы. Эту дверь ей не следовало открывать ни в коем случае; страшно даже подумать о том, до чего они с Сэлом теперь могут дойти. Ей не хотелось потерять его. Она сомневалась, что сможет пережить еще одну потерю.

…Чем дольше Марин сидела в закусочной, тем безумнее казалась ей собственная затея. Вполне возможно, что она слетела с катушек. Но каждый раз, когда ее одолевали сомнения в своем решении быть здесь, телефон загорался случайным уведомлением. И каждый раз, когда это происходило, она снова видела селфи Маккензи Ли, во всей ее молодой свежести, совершенно беззастенчивую, гладкую и лишенную пока появившихся уже у Марин морщинок, бойкую и веселую, в отличие от… нынешней Марин. Она, вероятно, также плодовита, ее яичники прекрасно функционируют и готовы, если Дереку захочется, родить ему нового ребенка.

А хочется ли Дереку ребенка? Другого ребенка? Марин знала, что как раз этого она не сможет. Четвертый раунд ЭКО использовал их последний жизнеспособный эмбрион, благодаря чему и родился Себастиан.

Женское соперничество — старое, как мир, клише, но она всегда гордилась тем, что стремилась поддерживать женщин. Что бы ни сделала Маккензи, Дерек все равно виноват в предательстве. Хотя и сама Марин причинила страдание своему мужу. Если Дерек смог простить ее за Себастиана — а он уже множество раз говорил, что простил, — то, конечно, и она сможет простить ему измену.

Таким образом, на роль злодейки в этой истории годилась только Маккензи. Ничего не вложив, она пытается забрать все. И это невыносимо.

— Еще кофе, милочка?

Хрипловатый голос застал Марин врасплох, и она невольно вздрогнула. Держа в руках кофейник и кувшин с водой, на нее с добродушной улыбкой смотрела официантка. Коралловая губная помада испачкала один из ее передних зубов, и Марин вдруг вспомнилась официантка из семейного ресторанчика, в который родители возили ее каждое воскресное утро после церкви. Ту официантку звали Мо, сокращенно от Морин. Однажды, еще во времена ее студенчества, она с родителями на День благодарения заехали в тот «Голден баскет». Марин попросила хозяйку посадить их за столик, обслуживаемый Мо, однако увидела, как вытянулось лицо дамы. Та сообщила о том, что прошел уже месяц с тех пор, как любимая официантка Марин перешла в мир иной.

— Я хотела сообщить тебе, — прошептала мать, когда они, вероятно, впервые за десять лет устроились за столиком в другом секторе.

— Да-да, но так и не сообщила, — проворчала Марин, — и теперь я чувствую себя так же дерьмово, как хозяйка.

— Что за выражения, — поджав губы, процедила ее мать.

Выцветшая зеленая форма висела на жилистой фигуре здешней официантки, как на вешалке, ее бейдж, написанный курсивом, гласил «БЕТС». Марин подумала, что там, вероятно, было написано «БЕТСИ», только последняя «И» почему-то стерлась.

Смущенно прищурившись, она осознала, что еще не ответила на вопрос.

— Да, спасибо, и кофе, и воду.

Бетс/Бетси наполнила ее кружку и стакан, не пролив ни капли. Ее пальцы напоминали корни имбиря.

— Закуски будете заказывать? Или все еще кого-то ждете?

Дверь в закусочную открылась, впустив вместе с порывом холодного ветра шумную компанию студентов. Обнаружилось, что им негде сесть, все столики оказались занятыми. Меньше всего сейчас Марин хотелось есть, но она понимала, что, заказав только кофе, не вправе претендовать одна на целый столик, достаточно большой для четверых.

Она взглянула на меню, написанное на большой доске, занимавшей половину стены над открытым окном кухни за спиной официантки.

— Я закажу «Оригинального монстра». Только с яичными белками, пожалуйста, и без блинчиков, тостов или картофельных оладий. Может, кстати, у вас есть бекон из индейки?

— Милочка, что же останется от нашего «Монстра»? — Бетс/Бетси подняла подрисованную бровь. — С яичными белками он будет стоить еще дороже, да и вам по-любому придется заплатить за кучу ненужных закусок. К тому же у нас нет бекона из индейки.

Она так мрачно произнесла слова «бекон из индейки», как будто сама идея подобного заказа отдавала богохульством. Что, вероятно, справедливо, учитывая, что только кретин притащился бы в круглосуточную закусочную, известную своими полновесными сытными трапезами, и попытался заказать здоровую диетическую пищу.

— Ладно, пожалуй, я закажу просто яичницу, — улыбнувшись, сказала Марин, — и поджаренный тост. Картофельные оладьи. И обычный бекон — он у вас, если я правильно помню, восхитителен.

— Не желаете добавить долларовый десерт? — также улыбнувшись, спросила официантка.

— Конечно, почему бы и нет, — ответила Марин, понимая, что ничего не доест. Но не это, черт побери, ее сейчас волновало.

Бетс/Бетси не стала ничего записывать. Марин удивило, почему эта уже солидного возраста официантка продолжает работать в ночную смену в такой дешевой и грязной закусочной. Мо когда-то говорила, что ей понравилось в «Голден баскет», поскольку к клиентам там относились как к друзьям, а между коллегами сложились почти семейные отношения. Однако ночная смена в «Франкенштейне» требовала особой выносливости.

Полночь уже точно наступила, а «парень» Сэла до сих пор не заявился. Марин не могла ни написать, ни позвонить, ни убедиться в том, что Джулиан все еще собирается прийти. Сэл заверил ее, что они нормально поладят. И больше она ничего не знала. Но что, если Джулиан не придет?

Звякнул ее телефон.

Ты жива?

Его пока нет, — нервно набирая текст, ответила она, — тихо схожу с ума. Не знаю, хватит ли мне решимости.

Сэл также не замедлил с ответом:

Все будет нормально. Жди спокойно. Это же просто разговор.

От нечего делать Марин запустила свой инстаграм. Она не уделяла особого внимания соцсетям; постами в Инстаграме и Фейсбуке управляли Сэйди и менеджеры салонов. Но, погрузившись в этот мир сегодня, Марин узнала, что молодое поколение, видимо, чувствует себя вполне комфортно, загружая на виртуальные платформы подробности своих жизней. И если присмотреться, можно узнать почти все о ком угодно.

Например, любовница Дерека каждый день что-то публикует в Инстаграме. Буквально каждый. Треклятый. День.

Со времени последней проверки появилась одна новая фотография, и это фотка… с ногами? Длинные ноги с тощими лодыжками, в белых в розовый горошек носках, небрежно скрещены на приборной панели автомобиля. Снимок сделан под стратегически верным углом, показывая также рулевое колесо, в центре которого безошибочно маячил трезубец логотипа «Мазерати». На руле — явно мужская рука, а подпись с рожицей в черных очках гласила: «Крутая тачка, крутой парень».

Эта фотография набрала уже больше сотни комментариев, но Маккензи ответила только на первый.

Сладкая крошка 1789: «Вот оторва, кто он???»

Искусство Кензили: «Продвинутая фаза, чувиха»

И вновь Марин пришлось заглянуть в словари городского сленга за формальным определением. «Продвинутая фаза» означала «переход от романтических к более серьезным отношениям».

Огромное. Унижение.

На обшарпанное виниловое сиденье напротив нее скользнул мужчина. Испугавшись, Марин чуть не выронила свой телефон. Полностью поглощенная своими мыслями, она не заметила его приближения. Не видела, как он подошел к кабинке, и не почувствовала порыва ветра открывавшейся входной двери. У входа все еще топталась компания шумных студентов. Должно быть, он вошел другим путем, через заднюю дверь или, может быть, через кухню.

Сердце заколотилось, ладони вспотели, и Марин машинально протянула ему руку, но он не удосужился пожать ее. Вместо этого махнул официантке, и она вскоре появилась с чистой кружкой и кофейником.

— Как обычно, Бетс, — бросил он, и она понимающе кивнула.

Значит, все зовут ее Бетс, и очевидно, что они давно знакомы. А раз он пользуется задним ходом, то, вероятно, частенько заглядывает сюда.

Марин спрятала руки на коленях, чтобы мужчина не заметил нервной дрожи.

Неужели она решится?

Марин осознала, что с трудом осмеливается взглянуть на него, зато он, похоже, не испытывал ни малейшей неловкости. Достал из кармана пиджака влажные салфетки и вытащил одну из них. Она следила, как он тщательно вытирал руки, каждый палец, а когда закончил, то скомкал использованную салфетку и, завернув ее в местную салфетку, аккуратно отодвинул сверток на угол стола. Пробежал пристальным, оценивающим взглядом по ее наружности, лицу, волосам, бусам, блузке, обручальным кольцам на левой руке и браслету на правом запястье. Улыбка не тронула его губ, однако от природы ему досталось симпатичное лицо. Интересно, соответствовал ли ее вид его ожиданиям? И что рассказал Сэл?

Ее удивило то, как долго ее разглядывали.

— Я Джулиан, — наконец изрек он. — Успокойтесь, Марин. Мы просто поболтаем.

Она не понимала, что задерживала дыхание, пока не вздохнула.

— Привет. Спасибо, что пришли.

Джулиан — если это его настоящее имя — был примерно ее возраста, может, на несколько лет старше. Темные глаза, широкие брови, крупный нос, бритая голова. Потертая мотоциклетная куртка поверх черной футболки с треугольным вырезом. Судя по тому, что она видела, он был в отличной спортивной форме. Сильные руки, никаких часов и обручального кольца, хотя она полагала, что было бы странно, если б он надел кольцо на подобную встречу. Он не имел ничего общего с типами, просиживавшими штаны за офисным столом с девяти до пяти, но не походил и на — как же его называл Сэл? — посредника в сомнительных делишках.

Впрочем, Марин понятия не имела, как должен выглядеть профессиональный посредник. Сериал «Рэй Донован»[33] прошел мимо нее.

Он смотрел, как она изучала его. Выждав приличную паузу, произнес:

— Так это вы разбили сердце Сэла?

Марин удивленно прищурилась. Начало разговора она представляла себе совершенно иначе.

— В каком-то смысле… возможно. — Она не представляла, что именно наболтал ему Сэл, поэтому не знала, ждет ли он от нее каких-то подробностей. — Мы с ним встречались в колледже. С тех пор прошло много лет.

— И вы бросили его ради парня, за которого вышли замуж? — Это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

«Господи, Сэл, что ты еще наговорил этому типу?»

— Нет… не совсем так.

— Сэл — отличный парень. Вы когда-нибудь сожалели об этом? Что не выбрали в мужья именно его?

— Я…

Кошмар. Марин не знала, что лучше ответить. Она не готовилась к такого рода вопросам, особенно с самого начала, однако этот «посредник», видимо, не склонен к обычным светским беседам. Не склонен даже к традиционным приветствиям.

— То есть, безусловно, нет. И Сэл это понимает. У нас дружеские отношения.

— Я просто пытаюсь выяснить, насколько хорошо вы знаете друг друга. — Глаза Джулиана прищурились, и ей вдруг показалось, что он улыбнулся. Или сделал попытку улыбнуться. — Интересно, совпадает ли ваше с Сэлом отношение к этой истории? Ведь очевидно, что мы с вами никогда раньше не встречались, и мне нужно убедиться, что вы именно та, о ком он говорил мне.

— Сэл — мой лучший друг. — Это было простейшее объяснение, причем самое точное. — Мы с ним давно знакомы. Но я могу показать вам свое удостоверение, если нужно подтвердить мое имя.

Черт. Она сморозила глупость. Ей вовсе не хочется показывать ему свое удостоверение личности, ведь тогда он узнает о ней все, включая адрес, а это так или иначе может быть… опасным.

— Не, не надо, — он покачал головой, — обойдемся без формальностей.

— А как вы познакомились с Сэлом?

— Что он сказал вам?

— Сказал, что вы работали на него. Разок-другой.

— Верно, — темные глаза Джулиана блеснули. — Но познакомились мы раньше. Когда-то мы оба прозябали в ИЗМе.

Марин пристально смотрела на него, ожидая пояснений, но он ничего не добавил. И тогда она догадалась. ИЗМ — это исправительное заведение города Монро. То есть тюрьма. Господи Иисусе… В девятнадцать лет, на втором курсе колледжа, Сэла действительно арестовали за продажу марихуаны. Не слишком серьезное преступление, связанное с наркотиками, но это было второе правонарушение, и его отец жутко разозлился. Он отказался внести залог, чтобы Сэла выпустили из тюрьмы, поэтому тому пришлось отсидеть тридцать дней до суда, и после этой отсидки судья отпустил его. Все это случилось до их знакомства, сам Сэл никогда об этом не вспоминал, поэтому Марин часто забывала, что он вообще побывал в тюрьме.

— Выйдя оттуда, мы продолжали поддерживать связь. Он рассказывал о вашем романе. До сих пор вспоминает его. Говорит, что вы его бросили.

— Как интересно… А вот мне он никогда не рассказывал о вас, — не подумав, выпалила Марин, и лицо ее залила краска смущения. Эти слова прозвучали гораздо грубее, чем ей хотелось.

Но это, казалось, ничуть не задело Джулиана.

— Я не из тех парней, о которых рассказывают друзьям, — пожав плечами, ответил он.

— Но обычно он рассказывает мне обо всем, — пробурчала она.

— Неужели? — с легкой улыбкой произнес Джулиан и, не дав ей времени спросить, что он имел в виду, добавил: — Мы не часто видимся. Он звонит мне по мере необходимости. Я специализируюсь на проблемах, решаемых особым образом.

— Какого рода проблемах? — Она затаила дыхание, думая, прояснит ли он свои слова.

— Каких угодно, Марин.

Да, он ничего не прояснил, и между ними повисло неловкое молчание. Вдруг ожил телефон Марин. Сэл прислал сообщение, чтобы узнать, как у нее дела. Она помертвела, когда Джулиан буквально впился взглядом в экран с обнаженным телом Маккензи. Взяла телефон со столика. Никому, кроме нее, не следовало видеть этого на ее телефоне.

— Сэл прислал сообщение. — Она почувствовала, как жар со щек спустился на ее шею. — Хочет узнать, все ли в порядке.

— Давайте, ответьте ему, — предложил Джулиан, откинувшись на спинку сиденья и отхлебнув кофе.

Быстро напечатав ответ, она сунула телефон в сумочку.

— Простите, Марин, — сказал Джулиан, — мне хотелось бы, чтобы ваш телефон остался на столе.

— Правда?

— Пожалуйста, откройте его для меня. — Любезность его тона не отменяла того, что это требование, а не просьба.

Она коснулась пальцем иконки «дом», и телефон открылся. Джулиан взял его и начал просматривать содержимое, аккуратно закрывая все открытые ею приложения. После чего положил телефон обратно на стол, и Маккензи продолжала улыбаться им во всей своей обнаженной неземной красоте, пока экран не погас.

— Мне нужно было убедиться, что нас не записывают.

— Но я не стала бы делать этого.

У нее не было никаких разумных причин записывать их разговор. Что бы ни произошло сегодня ночью, она не хотела даже, чтобы кто-то, кроме Сэла, знал о ее затее, или что она даже думала о ней, или что она размышляла о ней достаточно серьезно для разговора с кем-то, кто мог бы осуществить ее.

— А вот и закуски, — Джулиан оживился.

Официантка Бетс поставила на стол большие тарелки, заполненные обильной и блестящей от масла едой. Марин заметила, что Джулиан заказал почти то же самое, что и она, вплоть до дешевого десерта; правда, вместо тоста из деревенского хлеба он заказал пшеничный.

— Как вы смотрите на то, чтобы мы сначала поели, а потом поговорили? — спросил он, подцепив на вилку кусок яичницы, отчего желток растекся по картофельным оладьям. — Вам не кажется, что разговоры об убийстве гораздо приятней вести на полный желудок?

Глава 12

В какой-то момент Марин сумела притвориться, что явилась на свидание вслепую, что в некотором смысле так и было. В конце концов, их встречу организовал некий общий знакомый.

Вот только все это незаконно.

— Так это она? — Джулиан наконец-то отложил свою вилку. — На вашем телефоне? Та самая особа, с которой изменяет ваш муж?

Он закончил две трети своей порции, а она едва ли одолела половину, и, похоже, оба они насытились. Бетс видела, что они закончили, но не подошла к их столику. Видимо, знала, что нельзя подходить, пока Джулиан не подаст ей сигнал, а он не смотрел в ее сторону. Он смотрел прямо на Марин, и казалось, что его темные глаза видели ее насквозь. Она подумала, что вряд ли смогла бы соврать ему.

Марин начала говорить, и слова полились из нее сплошным стремительным потоком. Словно она наконец-то почувствовала, что может свободно выплеснуть любые, даже самые ужасные мысли, в которых не посмела бы признаться в группе, — возможно, только своему психотерапевту. Может быть, ее откровенности способствовало то, что она впервые видела Джулиана. Или, может, догадывалась, что он не осудит ее.

— Их роман затянулся. Он и сейчас с ней. В каком-то городском отеле. — Краска смущения вновь залила ее лицо, она почувствовала, как загорелись щеки.

— Дайте-ка взглянуть на ту картинку.

Она передала ему телефон, ее смущение сменилось злостью. Джулиан опять долго, с легкой улыбочкой, разглядывал это селфи, пока экран не потемнел. Что, интересно, испытывают мужчины при виде обнаженных женщин? Сэл сегодня выдал подобную реакцию. Удовольствие с оттенком… вожделения.

— У вас с мужем есть дети?

— Это не важно.

Ее ответ удивил его. Он поднял бровь, выразив сомнение, но Марин не стала ничего пояснять. Она не намерена обсуждать своего сына с этим посредником, и порадовалась, что Сэл тоже умолчал о нем. Тема Себастиана под запретом.

— Расскажите мне, что вам известно о ней, — продолжил Джулиан.

Вот это уже проще. В отличие от Дерека, Марин испытывала к этой особе только одну эмоцию — отрицательную, и ее чувство буквально описывалось словом «не-на-висть».

Джулиан слушал, не прерывая. Когда она закончила, в горле у нее совсем пересохло. Потянувшись за стаканом воды, Марин случайно опрокинула кофейную чашку — к счастью, почти пустую, на стол вылилось лишь несколько капель. В мгновение ока к их столику подлетела Бетс с влажной тряпкой, поинтересовавшись заодно, не пора ли убрать тарелки. Они оба отказались от контейнеров для остатков еды.

— Простите, — Марин вытерла не замеченную официанткой кофейную каплю, — обычно я веду себя более спокойно.

— Понятно, вы же нормальная женщина, — заметил Джулиан, — а наш разговор совершенно ненормален для вас. Но вам лучше успокоиться, Марин. Я ведь пришел, чтобы помочь, а не усложнять вам жизнь.

Его слова прозвучали неожиданно доброжелательно, и она напомнила себе, что это всего лишь встреча. Их ночной разговор еще вовсе не означал, что она решится исполнить задуманное. Никто не ждет от нее прямо сейчас никаких решений.

Она все еще может передумать.

Джулиан вновь пристально взглянул на нее, но теперь их общение изменилось — ведь она уже рассказала свою историю, посвятив в подробности того, что привело ее сюда. Она поделилась с ним своими секретами. Что, как ни странно, способствовало их своеобразному сближению.

— Сэл всегда говорил, что вы, Марин, красивы, — заметил Джулиан, и она вновь почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, — и он прав. К тому же успешны — опять же судя по его словам. Я сталкивался с подобными случаями множество раз и могу с уверенностью сказать: как бы ваш муж ни согрешил, это никак не связано с вами.

Неправда. Очень даже связано.

— Итак, у вас есть ко мне вопросы?

Марин глубоко вздохнула. Пора переходить к делу.

— Полагаю… полагаю, это дорого стоит. Сколько вы берете? И кто будет… как вы организуете… — Она запнулась и умолкла.

— Мои методы вас не касаются, — его глаза вновь сверкнули, — некоторые проблемы я улаживаю лично, а иногда нанимаю… исполнителей. Вам лишь нужно знать, что об этом позаботятся. А мой гонорар — двести пятьдесят. И он не обсуждается.

— Двести пятьдесят тысяч?

Она не знала, чего ожидала. Сэл говорил, что его услуги дороги, но названная сумма превосходила самые высокие ожидания.

— Зато вы получите то, за что заплатите.

— Но мне…

В голове крутилось множество вопросов, но Марин понятия не имела, как к ним подступиться. Впервые испытывая неловкость от того, что выглядит как наивная идиотка, хотя именно такой она сейчас и являлась, она пожалела, что упорно настаивала на встрече с Джулианом в одиночку. Ей вдруг захотелось, чтобы рядом оказался Сэл.

— А могу я… могу ли я заплатить половину? Авансом.

— Нет, — его короткий смешок больше походил на лай, — вы заплатите авансом всю сумму. Наличными или банковским переводом.

— Просто я… я не знаю, как смогу объяснить выплату в четверть миллиона долларов. — Она знала, что располагает такой суммой, но это не значило, что та лежит на ее счете и что Марин может потратить ее безо всяких объяснений. — Разве это не вызовет подозрений?

— Если вы готовы перевести деньги в благотворительный фонд, то номер счета я вам предоставлю. Традиционная законная благотворительность. Вы ведь и раньше, по-моему, делали пожертвования на благотворительность? — Джулиан не ждал ответа, уже зная, что делала. — Я даже выдам квитанцию о налогах. Для налоговой или любых заинтересованных лиц это будет выглядеть так, словно вы сделали исключительно щедрое пожертвование в женский приют.

— Вы не шутите?

Джулиан сделал глоток кофе. Ответить не удосужился. Очевидно, повторы не в его правилах.

— Но как же я узнаю, что вы действительно…

— Выполнил работу? Никак. В данном аспекте все основано на доверии. — Он подался вперед. — Доверие в моей сфере деятельности — едва ли не главный козырь. Причем, Марин, это обоюдное доверие. Я тоже должен доверять вам. И я доверяю, потому что доверяю вашему хорошему другу Сэлу.

Марин понадобилось немного времени, чтобы переварить сказанное. Джулиан терпеливо ждал, пока в ее голове прокручивалось множество различных сценариев.

— Если я решусь на это, — наконец прошептала она, — то скоро ли узнаю, когда вы планируете устранить проблему?

— Вы ничего об этом не будете знать. Узнаете, когда дело будет сделано. Подготовка может занять несколько недель.

— Недель?

— Чем больше времени пройдет между нашим разговором и реальным событием, тем будет лучше. — Он поставил кофейную чашку на стол. — Слишком много людей попадаются только потому, что работа исполняется слишком быстро после оплаты, и потому что клиента чересчур интересуют подробности. Чем больше дистанция между вами и всем прочим, тем лучше.

Она молча переваривала сказанное. Конечно, для него это все звучало совершенно обыденно — и в то же время также совершенно немыслимо для нее. Они действительно говорили об этом. Она действительно решилась на это.

— Марин, вы платите мне не за то, чтобы я просто убил кого-то, — словоохотливо продолжил Джулиан; казалось, его не волновало, что кто-то может услышать такие слова. — Если вас действительно беспокоит только само убийство, то вы можете, разозлившись сверх меры, совершить его и сами. Или заплатить любому придурку с улицы, чтобы тот совершил его за вас, причем это будет стоить вам чертовски мало. Совершить убийство проще всего.

Марин изумленно глянула на него. За всю свою жизнь ей еще не приходилось слышать, чтобы кто-то вообще пускался в подобные объяснения.

— Вы платите мне за гарантию того, что дельце не вернется к вам бумерангом. В результате все может выглядеть как автокатастрофа, или случайное, вышедшее из-под контроля ограбление, или, может быть, странная болезнь, или пожар, или утопление. Что-то неожиданное, но правдоподобное. И для полного правдоподобия вы должны быть так же шокированы, как и все остальные, находиться далеко от места происшествия и быть совершенно не подготовленной к такой новости. Еще лучше, если б вы не знали о его измене. — Он помедлил. — Ему известно, что вы узнали?

— Нет, — голос Марин предательски задрожал.

Ее начала бить сильная дрожь. Джулиан так обыденно перечислял эти подходящие варианты, как будто они не имели отношения к способам… убийства. Марин совершенно не понимала, как реагировать на его откровения.

— Как вы узнали, что он завел роман?

— От частного детектива.

— Какого детектива?

— Опять-же, по-моему, это не имеет значения, — она покачала головой.

Марин не хотелось называть имя Ванессы Кастро. Ведь та обнаружила роман случайно, расследуя исчезновение сына, а о нем Марин также отказалась говорить. Джулиана это не касается.

— Ваша скрытность усложнит мне работу, — пробурчал он.

— Ну, если вы так хороши, как говорите, это не должно иметь значения, — в ее тоне прозвучал вызов.

— Кто еще знает? — спокойно поинтересовался он, на мгновение сжав челюсти. — Ваш психотерапевт?

— Как вы узнали, что у меня есть психотерапевт? — Неужели он проверял ее? Или Сэл предоставил ему кое-какие сведения о ее жизни?

— Они обычно имеются у подобных вам женщин.

— Нет, у меня уже нет психотерапевта. — Марин также не собиралась раскрывать ему имя доктора Чена. Джулиан пугал ее, но тем не менее пробуждал в ней желание защитить связанных с ее жизнью людей. — И если вы собираетесь расспрашивать меня о каждом моем знакомом, которому я могла рассказать об интрижке, — а о ней я, кстати, узнала только сегодня, — то мы будем торчать здесь без толку.

По губам Джулиана проскользнула улыбка. Какую бы проверку ей ни пытались устроить, видимо, она ее прошла.

— Вы должны прекратить дела со своим детективом, — напряженно произнес он, — немедленно.

— Уже прекратила, — ответила Марин, отчасти солгав.

Разумеется, она понимала, что Джулиану не нужны осложнения с частным сыщиком, преследующим человека, которого его наняли убить, но она не имела намерения говорить Ванессе Кастро прекратить все расследование. Она скажет ей бросить расследование романа. Однако в поисках Себастиана ничего не изменится.

— Договорились. Теперь осталось упомянуть только об одном важном моменте, — Джулиан подался вперед. — Как только вы переведете мне деньги, сделка автоматически подтвердится. Колесики завертятся. Допустим, через пару дней вы проснетесь, начнете психовать и передумаете — это ваше право. Однако деньги пропадут. Вы не получите их обратно. Вы понимаете это?

— Да.

Ее снова охватила нервная дрожь. Глупо, учитывая, что они зашли так далеко. Она уже предстала перед Джулианом в своей наихудшей ипостаси, о которой едва смогла бы рассказать Сэлу, разве что в шутку или по пьяни, причем понимая, что, дав волю этой ипостаси, она могла отправиться прямиком в ад. Или, хуже того, в тюрьму. Нельзя ведь угрожать человеку адом, если он уже живет в нем.

— А знаете, вы могли бы просто развестись с ним, — сказал Джулиан. — Не самый быстрый выход, ясное дело, но, по крайней мере, никакого риска. У меня есть отличный адвокат, и я могу связать вас с ним — за плату, конечно. Он раскопает все грязные делишки вашего мужа, обеспечив вам получение всего того, что вам причитается по закону.

— О чем вы говорите?

Они с Дереком не собирались разводиться. Развод отвратителен, и в конце концов он только освободит его для Маккензи или любой другой попавшейся на пути красотки. В проигрыше останется только Марин. А ей не хотелось остаться одной, подобно Тие. Она и так уже потеряла слишком много.

— Я просто заметил, что есть варианты. Потому что если вы пойдете по первому пути, то риск неизбежно останется. Даже если произойдет несчастный случай, он все равно означает смертельный исход, и на супругу подозрение падет в первую очередь. Может подключиться полиция. Вскрытие. Допросы. Ведь ваш муж, как известный человек…

— Простите, но о чем вы говорите? — Ей не следовало прерывать его на половине фразы, но она испытывала полное замешательство. — Я пришла сюда не из-за Дерека. Он же мой муж… — Она едва не добавила «и отец моего сына», но вовремя остановилась.

Теперь настал черед Джулиана выглядеть растерянным. Он казался застигнутым врасплох, а у нее сложилось впечатление, что ему не слишком часто доводилось оказываться в таком положении.

— Так вы не хотите смерти мужа?

— Конечно, нет. — Она включила смартфон и вновь показала ему обнаженное селфи. — Проблема не в Дереке. А в ней.

Откинувшись на спинку скамьи, он оценивающе взглянул на нее.

— Это не то, что говорил мне Сэл.

— Значит, наш общий друг неправильно меня понял.

Черт тебя побери, Сэл. Марин не сомневалась, что он надеялся именно на это. Но она никогда не пожелала бы смерти Дереку. Он же отец Себастиана. Она просто не смогла бы причинить вред отцу своего сына. Марин таращилась на фото, пока экран не потемнел, проклиная Сэла за то, что вызвал такую неразбериху.

— Из-за этого у вас будут осложнения?

— Ничуть, — вновь улыбнувшись, возразил Джулиан. — Вообще-то, это даже немного упрощает дельце.

Некоторое время они хранили молчание, но теперь Джулиан смотрел на нее по-другому. Он пришел сюда, считая, что она хочет смерти мужчины, но ведь разрушить жизнь Марин пыталась женщина. Именно женщина пыталась украсть жалкие остатки ее семейной жизни. И если из-за этого Марин готова на чудовищное преступление, то так тому и быть. За последние четырнадцать часов она уже дюжиной разных способов представляла себе смерть Маккензи — то ее сбивал автобус, то она выпадала из окна, проваливаясь в бездну, то ее сбрасывали с чертовски высокой скалы — и каждая фантазия приносила ей мгновение огромного облегчения.

Из угловой кабинки, где наконец-то закончили ужин студенты, донесся громкий смех. Там сидели три парня и две девушки, но внимание Марин привлекла одна из них, с длинными каштановыми волосами и сияющими глазами; по ее лицу явно читалось, что она влюблена в сидящего рядом с ней самоуверенного красавчика. Девушка напомнила Марин себя двадцатилетней давности. И не сомневайтесь, большинство прошедших лет ее радовали. Только последний год стал сущим адом.

— Я все еще люблю его, — проворчала она, скорее себе, чем Джулиану.

Тот сунул руку во внутренний карман куртки и достал глянцевую брошюру.

— Здесь вы найдете информацию о «Восходе» — местном приюте для женщин и их детей, ставших жертвами домашнего насилия.

Это был реальный благотворительный фонд, и Марин уже не раз действительно делала туда пожертвования. Она каждый год получала от них к Рождеству поздравительные открытки. В нижней части заднего сгиба Джулиан написал шестнадцатизначный номер — по ее предположениям, свой банковский счет.

Марин пробрала дрожь. Связи Джулиана должны быть глубоки, раз ему известно, как отмываются деньги через законную благотворительность.

— После сегодняшнего вечера мы больше не будем ни видеться, ни разговаривать друг с другом, — сообщил Джулиан. — Вашим согласием к началу действий однозначно станет перевод вами полной суммы. Вы не будете знать никаких подробностей. Не будете знать сроки исполнения. И, напоминаю, никаких возвратов. Понятно?

Впервые за сегодняшний вечер он повторился в своих высказываниях.

— Да, понятно.

— У вас еще есть время подумать. Если деньги не будут переведены до завтра, до девяти утра, я сделаю вывод, что вы решили отменить заказ.

— А если я не смогу решить все так быстро?

Его пристальный взгляд смягчила легкая ухмылка.

— Вы уже все решили, Марин, иначе не пришли бы сюда. Вопрос только в том, осмелитесь ли вы, образно говоря, спустить курок. — Он улыбнулся шире. — Плохая шутка. Это уже мое дело, не ваше.

Несколько минут они просидели в молчании. Вокруг них шумела закусочная. Бары на Университетской авеню закрылись, и студенты заедали выпитое ими легкое пиво дешевой жирной едой.

Принесли счет, и Джулиан выложил на стол стодолларовую банкноту. Это было слишком много, и Марин сама заплатила бы, но Бетс уже прикарманила деньги, предложив вместо сдачи свою улыбку с коралловым зубным налетом.

— Оставайтесь сколько захотите.

Студентки за соседним столиком завизжали от смеха, а рядом с ними устроилась новая компания, громко отпуская непристойные шуточки о каком-то видеоролике, который они смотрели на телефоне. За следующим столиком один бродяга громогласно рассказывал другому бродяге историю о третьем бродяге. До Марин доносилась едкая смесь их запахов, вонь уличных подворотен и грязной одежды, пропитанной застарелым потом давно немытых тел.

Атмосфера закусочной ничуть не раздражала ее. В любом случае, шум им только на пользу. Никто не слышал их разговор. Никого не могли шокировать ни сказанные ею слова, ни те, что она еще не сказала. Единственный человек, способный судить ее, сидел напротив, и можно было с уверенностью сказать, что отсутствие у него морального компаса делало его мнение о ней весьма спорным.

— Приятно было познакомиться с вами, Марин, — выразительно произнес Джулиан, явно показывая, что встреча окончена. — Желаю добраться домой целой и невредимой.

Его голос прозвучал беспечно и скромно. И Марин невольно подумала о том, что он выглядит совершенно обычным человеком, вполне разумным и привлекательным. Сжимая сумочку, она выскользнула из кабинки и накинула на плечи куртку.

— Как мне связаться с вами?

— Никак. — Он поднял взгляд, но не остановился и не протянул руку для прощального рукопожатия. — С этого момента связь можно поддерживать только через Сэла.

Их прощание стало таким же коротким, как приветствие.

Когда она вышла из закусочной, на улице шел дождь, и Марин помедлила, глядя в черное небо и позволяя дождевым каплям смочить ее лицо, смазать макияж, смыть грехи.

Она не могла поверить, что зашла так далеко.

Офигеть; должно быть, она сошла с ума.

Глава 13

Поначалу Кензи находила свои приключения захватывающими. Все ее романы так начинались. Но сейчас, лежа в кровати отеля и слушая храп Дерека рядом с ней, она осознала, что их путь усыпан увядшими розами.

Женатые мужчины утомительны. Во время свиданий они способны высосать весь окружающий вас кислород. Приходится постоянно подлаживаться к их расписанию, следить за изменениями в местах, датах и часах встреч. Ты можешь пойти с ними только в определенные места, и длительность свиданий строго ограничена необходимостью иных деловых или семейных встреч. Их приоритетом является семья. И ты не имеешь ни малейшего отношения к их семейному миру. Ты — просто побочная статья расхода. Та, кто может заполнить дыры в расписании жизни. У тебя вообще нет права голоса.

Приезд сюда оказался пустой тратой времени. Ей следовало сделать свидания более редкими. Дерек начал привыкать, а когда он перестанет тосковать по ней, их отношения сразу закончатся. В отличие от жены, он не обязан быть с Кензи. Он не обязан хранить ей верность. Они не строили совместную жизнь. Устав от общения, он порвет с ней. Но она пока не готова к такому концу.

Кензи потянулась за телефоном, испытывая искушение написать Джей Ару, узнать, чем он будет занят сегодня. Джей Ар был ее единственным неженатым любовником, но по большому счету и он больше не хотел ее. Они остались друзьями, но изредка еще занимались сексом. Иногда это даже поднимало ей настроение; иногда, однако, ее настроение, наоборот, портилось. Свидания с ним оставались абсолютно непредсказуемыми. Кензи отложила телефон, не желая испытывать судьбу. По крайней мере, с женатыми мужчинами сразу ясно, на что можно рассчитывать.

Когда вчера вечером они пришли в этот номер, Дерек сказал, что ему еще надо поработать, поэтому Кензи в одиночестве смотрела какой-то фильм, пока он общался с кем-то по электронной почте. После окончания фильма она уснула. Позже, очевидно, Дерек тоже лег спать, не захотев будить ее.

Зачем он вообще пригласил ее сюда, если не ради секса?

Выскользнув из кровати и тихо подойдя к окну, Кензи чуть приоткрыла занавески. Солнце уже взошло, озарив живописные окрестности. Мельком глянув на свое отражение в стекле, она огорчилась, заметив, как плохо смотрятся ее высохшие розовые волосы. Придется снова их мыть — и на сей раз нормально высушить. Мысленно выругавшись, Кензи направилась принять душ, по пути сбрасывая одежду.

Она не питала иллюзий по поводу своей внешности. Высокая и стройная, одаренная от природы отличной фигурой и изумительными ногами; а вот ее лицо не блистало красотой. Подкрасившись, она выглядела симпатичной, но редко пользовалась особыми косметическими средствами, не считая туши и легкого блеска для губ. По крайней мере, сейчас, когда ей уже за двадцать, ее кожа наконец-то очистилась. Самое большое преимущество ее лица — в его экзотичности. Отец с Гавайских островов, мать — канадская француженка… В общем, Кензи всегда нравилась мужчинам. Она не настолько красива, чтобы пугать их, но достаточно привлекательна, чтобы за ней стоило приударить. Она понимала свои достоинства. Поняла их давным-давно, еще в семнадцать лет, с Джей Аром. В девятнадцать она увлеклась Шоном. Потом появился Эрик. Потом — Пол, чья жена угрожала убить ее. И теперь вот — Дерек.

Все романы начинались с того, что Кензи называла «вспышкой». А «вспышкой» она называла то, что привлекало внимание мужчин. Если они еще не засматривались на нее с интересом, то нужно было задействовать «вспышку». Иногда хватало кокетливого замечания — дружелюбного, но полного скрытых обещаний, а иногда — тоскующего взгляда. Если женатый мужчина закрыт для интрижки, то ничего не случится и «вспышка» погаснет. Никакого вреда. Если же он открыт для новой связи, то сам сделает следующий шаг.

Соблазнение может продолжаться неделями; ты медленно настраиваешься на волну нерешительного женатика, пока тот упорно борется со своими желаниями, но в итоге проигрывает эту битву (да, обычно все они проигрывают). Важно поддерживать в них веру в то, что они сами ее соблазнили; тогда женатики обретают уверенность в собственной неотразимости и обаянии, понимая, что в них еще есть «нечто притягательное». Первый раз секс должен произвести глубокое, волнующее впечатление, а именно так и бывает, если подготовка удалась. Все дело в самом процессе соблазнения.

Как только они увлеклись ею и начали получать кайф от свиданий, она могла начинать использовать их отношения в своих интересах. Это не значило, что ей не нравились заарканенные женатики — Кензи искренне увлекалась каждым из них. Она же не проститутка, черт возьми. Скорее, «профессиональная подружка». И, как в любом деле, необходимо следить, чтобы свидания не становились утомительными.

Увы, к этому моменту, видимо, у них с Дереком наступила именно фаза утомления. Такой продолжительной связи — целых шесть месяцев — у нее еще не бывало, но она чувствовала, что начала утомлять его. Он терял интерес, становился равнодушным, и Кензи не знала, как это исправить. На первых встречах Дерек, казалось, оживал, прямо лучился новой жизнью. Теперь же начал опять погружаться в глубокий колодец своей неизбывной печали, в котором, как она полагала, он жил рядом с Марин, и такое утомление отличалось от всего, с чем она когда-либо сталкивалась. Оно означало, что их свидания стали менее захватывающими, менее ценными и начали осложнять жизнь… В общем, похоже, скоро он решит, что больше не нуждается в ней.

Кензи смыла с волос бесплатный гостиничный кондиционер и переставила все остальные бутылочки на полку, чтобы не забыть забрать их домой. Такую роскошную косметику она не могла себе позволить, разве что в виде подарков.

Когда минут через двадцать Кензи вышла из ванной, уже проснувшийся Дерек укладывал свой компьютер. Сброшенную ею одежду он собрал с пола и аккуратно положил на ее дорожную сумку. Ее и раздражало, и забавляло то, что он удосужился прибрать за ней.

— Такое ощущение, что мы только что прикатили сюда, — сказала Кензи, пытаясь завязать разговор.

Они почти не разговаривали с тех пор, как он заехал за ней вчера.

— Ты закончила принимать душ? — не взглянув на нее, спросил Дерек.

Он прошел мимо, и Кензи услышала шум заструившейся воды. Вооружившись отельным феном, Кензи подсушила волосы перед настольным зеркалом, отметив, что розовый оттенок уже потускнел и ей придется решать, стоит ли его обновлять. Упаковка краски для волос, которой она пользовалась, стоила восемь баксов. Такую роскошь Кензи не всегда могла себе позволить, учитывая расходы на обучение, аренду квартиры, свою и кошачью еду, коммунальные услуги и художественные принадлежности. Благодаря студенческим кредитам и ее работе в «Грин бин» она могла бы жить вполне сносно… Но содержание мамы обходилось почти в три тысячи баксов в месяц, а деньги, полученные от Пола в прошлом году, почти закончились. Поэтому ей необходимо быть предельно осторожной с Дереком. Сейчас она не могла позволить себе потерять его. Всему свое время.

Круглой щеткой Кензи уложила волосы легкими волнами: ей не нужна очередная шпилька от Дерека по поводу ее мокрых волос. Сегодня все должно пройти идеально. Он должен уйти отсюда счастливым, желая увидеться с ней вновь. Порывшись в косметичке, Кензи нанесла на ресницы немного туши. Подбавила румянца щекам. Мазнула блеском губы. Потом, натянув черные стринги и чистые леггинсы, завершила утренний туалет свободным, спадающим с плеча топиком. Без лифчика. Ей он без надобности.

Результат ее порадовал: она осталась почти естественной, придав себе вид утонченной элегантности. Достав телефон, сделала перед зеркалом несколько селфи. Выбрала самые выигрышные и опубликовала их в Инстаграме с хэштегами: #беззаботныерозовыеволосы и #отельнаяжизнь. Из пятидесяти тысяч ее подписчиков в соцсетях только полдюжины настоящих друзей в курсе того, что она не часто останавливается в отелях.

Но дело не в том, что реально. Дело в том, как оно выглядит.

Кензи обновила приложение, проверив, много ли лайков заработали ее посты. Если меньше тысячи, значит, фотка получилась неинтересная или она сделала неудачный хэштег. С помощью фильтра улучшила реальный цвет волос — и получала позитивную обратную связь, благодаря удвоению просмотров.

Дереку не понравился розовый цвет волос. Кензи часто меняла их окраску, а когда они познакомились, была блондинкой. Впервые увидев их в розовом цвете, он рассмеялся. Похоже, подумал, что она решила повеселить его, добиваясь именно такой реакции. Как же он расстроился, узнав, что розовый оттенок не смоется в одночасье и она на самом деле будет щеголять розовыми локонами, оправдывая такой выбор своим художественным вкусом, а также тем, что теперь ее офигенные волосы выглядят потрясно.

Дерек слишком много воображал о своей персоне. Таковы уж богачи — чем больше у них денег, тем больше самоуверенности и тем меньше они привыкают к проявлению несогласия с их мнением. Когда в прошлом месяце Кензи согласилась поработать пять вечеров подряд, Дерек подумал, что она просто разозлилась на него из-за недавней ссоры и нашла повод не видеться с ним. Такой явный вздор еще больше обидел ее. Она работала сверхурочно из-за того, что подошел срок оплаты аренды и платы за обучение в следующем семестре. Ах как жаль (подумать только), что ее дурацкая работа в кофейне нарушила его планы…

Услышав рингтон телефона, Кензи скривилась. Она поставила разные мелодии звонков для разных контактов; такое уведомление установлено для Тайлера. Она не сообщила соседу, что будет ночевать с Дереком. Намеренно не упомянув об этом, поскольку хотела избежать ссоры, неизбежно случавшейся, когда они говорили о нем. Тай никогда не видел Дерека, но он ему все равно не нравился.

Дверь в ванную открылась.

— Кто это? — Дерек глянул на нее, пройдя по комнате в нижнем белье. За ним тянулся шлейф теплого пара.

Она не ответила и отошла к окну. Раз уж ей не позволено спрашивать, кто ему пишет, то и ему тоже. Прочитав сообщение Тая, снова поморщилась.

Ты где? По-моему, мы собирались позавтракать?

Ей не хотелось отвечать. Но если она проигнорирует его вопросы, он будет продолжать писать ей, пока она не ответит. Лучше уж сразу отвязаться.

Пока с Д, — напечатала Кензи, — вернусь через пару часов, но на работу. Придется выйти в дополнительную смену.

Отправив сообщение, она собралась с духом, приготовившись к ругани.

Что за черт?? — не замедлил с ответом Тай. — Я мог бы еще спать и спать! Вот зараза, я пришел только в три ночи!! Даже не знал, что тебя нет дома. К тому же, по-моему, мы еще собирались сегодня днем насладиться призрачным «Домом на холме»?!![34]

Он прав, они подсели на этот сериал. Кензи пыталась в одиночестве посмотреть первую серию, но не смогла, сочтя ее жутко страшной, поэтому уговорила Тая посмотреть фильм вместе, хотя он ненавидел смотреть ночные кошмарики. В итоге они подсели, и как раз собирались сегодня просмотреть последние три серии до того, как Тай отправится на свою вечернюю работу.

Но, получив сообщение от Дерека, Кензи начисто забыла о Тае. И опять же забыла о нем, когда коллега спросила, не сможет ли она подменить ее, на что Кензи согласилась, так как деньги ей не помешают.

Прости, ты прав, я дерьмовый друг.

Прошла целая минута.

Ладно, нормально, — наконец-то соизволил ответить Тай, и она поняла, что это абсолютно не нормально. — Наслаждайся своим престарелым женатиком.

Обещаю загладить вину в эти выходные, — написала Кензи, — после того, как мне выдадут зарплату. Цыплята от «Эзелла»[35] с «Призраком Дома» и манговой «Маргаритой»!

Как угодно.

Кензи облегченно вздохнула. «Как угодно» означало, что Тай согласен. И также означало: «Если ты снова меня подставишь, я никогда, черт побери, тебя не прощу», — поэтому она точно поняла, что не может снова облажаться.

Боже, как же ей не хватало свободы! Обычно она жила упорядоченно, строго следуя своему расписанию, но последние полгода вся ее жизнь крутилась вокруг Дерека. Чертовски напряжно вертеться в кругу женатого мужчины.

Расстроенная, Кензи закрыла сообщения и бросила телефон на кровать. Дерек открыл рот, словно опять хотел спросить ее, с кем она переписывается, но потом передумал. Он подошел к ней. Помассировал плечи. Поцеловал в шею. Кензи понимала смысл его действий и желаний. Он редко расточал ей ласки, если не хотел секса, и она подвинулась вперед, ближе к окну, отойдя от него.

Как обычно, Дерек подумал, что она обиделась именно на него. В данном случае он не ошибся, поэтому постарался улучшить ее настроение.

— Крошка, прости, вчера у меня было дерьмовое настроение.

Дерек опять приблизился, и Кензи заметила, что пока он так и не оделся. Обняв ее за талию, Дерек прижался к ней всем телом. Уткнувшись носом в ее затылок, он вздохнул, а она вспомнила, как ей нравился его рост; он был выше нее, даже когда она таскалась на своих самых высоких каблуках. Их щеки соприкоснулись. От него исходил потрясающий запах — того самого дорогого одеколона, что они нашли в «Нордстроме». Кензи выбрала его как раз из-за сексуального аромата. Должно быть, Дерек немного побрызгался им после душа.

— Я знаю, что вел себя по-дурацки из-за бургера и обидел тебя. Наверное, я и правда заказал «Биг Мак» — по рассеянности, по невнимательности, что само по себе фигово. Ну прости же, мне правда очень жаль.

Теперь можно было начать смягчаться. Дерек лучше всех ее знакомых парней знал, как надо правильно извиниться и что правильные извинения должны включать признание своей дурацкой ошибки, наряду с ясным пониманием того, какую обиду нанесла эта самая дерьмовая ошибка.

— У меня куча дел на работе, и спонсоры точно с ума посходили… Множество людей требуют от меня того, что я пока не в силах обеспечить, вот я и сорвал раздражение на тебе, сам того не желая. — В его голосе звучало искреннее раскаяние, и на душе у нее полегчало. — Прости меня, Кенз.

— Ладно, принято, — ответила она, наконец позволив себе уступить ему. Его объятия стали крепче, и она почувствовала поцелуи и горячее дыхание на своей шее.

Ей уже стало жаль, что ему так плохо, и захотелось порадовать его. Кензи не нравилось, что она так переживала из-за него, — обычно с ней такого не бывало. Не нравилось, что она слишком сильно привязалась к нему. Слишком много она уже узнала о нем, о том, как он переживал за своего ребенка и все время грустил, и сама она вдруг опять расстроилась, подумав, что невольно усугубила его стресс, купив ему не тот чертов бургер. Она же знала, что он всегда заказывал «четвертьфунтовые» бургеры. Естественно, знала. И надо было его заказать; она же догадывалась, что он просто оговорился по рассеянности…

Но ее разозлило отстраненное молчание в машине и то, как сердито он приказал ей убрать ноги с приборной панели.

Таков стиль их отношений. Его невосприимчивость портила ей настроение, что, в свою очередь, ухудшало настроение и ему, а в итоге ей становилось еще хуже, и она уже всеми силами стремилась порадовать его. Так они и общались, и Кензи не представляла, как можно улучшить их отношения. Все было бы просто, если б они завели обычную интрижку. Но она грозила перерасти в настоящий роман, чреватый дополнительными сложностями, к которым она не готова. Чувства мешали ей разобраться в самой себе, а Кензи не позволяла им разыграться со времен Джей Ара.

Рука Дерека скользнула вниз по ее леггинсам. Продолжая целовать ее шею и шептать покаянные слова, он уже начал поглаживать ее лоно. Огненная волна желания прокатилась по ней, а его искусные пальцы усиливали возбуждение, и тонкая ткань ее леггинсов и трусиков не мешала чувствовать его ласки и нарастающую потребность их продолжения. Прогнувшись, Кензи прижалась к его восставшему естеству, начиная задыхаться, и он понял, что она больше не злится и готова на все, что ему угодно.

На все…

Она попыталась обернуться, чтобы поцеловать его, но он не позволил, чем возбудил ее еще больше. Его рука проникла под ее леггинсы и стринги, и Дерек застонал, ощутив влажный отклик ее страсти, а ей нравилось, что он всегда так удивлялся этому, всегда исполнялся радости и благодарности за то, что ему не нужно долго и усердно ласкать ее, доводя до этого момента, что она всегда готова принять его. Кензи понимала, что благодаря ее быстрому отклику он чувствовал себя богом, и ей нравилось то, что она способна породить в нем такое чувство. Как и то, что Дерек будет всеми силами стараться поддерживать в ней пылкую страсть — ведь он так непоколебимо терпелив во всевозможных способах доведения до оргазма…

Его пальцы уже проникли в нее, но она, как ни странно, хотела большего, поэтому, стащив вниз леггинсы, наклонилась вперед, к окну, упершись руками в холодное стекло. Ее ничуть не волновало, что любой проходивший под окном человек мог посмотреть наверх и увидеть их. Лицо Дерека теперь оказалось там, где раньше были пальцы, их сменил проникавший повсюду язык, восприимчивый к ее вкусу, сладостно сексуальному вкусу, побудившему Дерека застонать от восторга, как будто она сама довела его до экстаза.

С ним Кензи испытывала совершенно особые ощущения. Не просто секс, а секс, пробуждавший редкостные чувства. В процессе их сексуальных игр она обретала полную свободу. Могла говорить все что угодно. Раньше Кензи не испытывала такой раскрепощенности. Она могла не знать, как попросить его взять под руку на людях, но знала, как добиться того, чтобы его язык до предела погрузился в ее глубины. Становясь неистовой, она извивалась перед его лицом, и он продолжал раззадоривать ее, пока она не кончит и сама не остановит его.

Когда ей удалось развернуться, он стащил с себя белье, но Кензи захотела уже настоящего слияния — и, толкнув его на кровать, забралась на него и, глядя ему в глаза, припала к нему страстным поцелуем, чувствуя свой вкус на его губах. Уже через пару минут, сознавая, как велико его возбуждение, она, опустившись на его восставшую плоть, устроила страстную скачку, прекращая ее лишь после того, как он с выпученными глазами и вздувшейся на лбу веной начинал выкрикивать ее имя.

Данный момент привлекал Кензи по двум причинам. Во-первых, только в этот момент Дерек выглядел уродливым — во всех иных случаях его красота оставалась безупречной. Всегда. Он оставался неизменно красивым, даже когда дерьмово вел себя в «Макдоналдсе», или с умным видом вещал о прелестях старомодной музыки, или ругал ее за то, что она задрала ноги на его блестящую приборную панель.

И, во‐вторых, только в такие моменты она властвовала в их отношениях. Обычно именно он бывал полновластным диктатором, но, оказывается, и она в состоянии довести его до экстаза — неистово и ожесточенно, уже доведенная им до оргазма; пусть это единственное, на что она была способна.

Но теперь появился и ненавистный ей момент. Он напоминал ей, что срок годности их отношений ограничен. Сразу после секса Дерек уйдет на работу, а она вернется в свою дерьмовую квартиру, к обиженному соседу и заброшенному коту, к шкафам, полным разномастных тарелок и дешевых пакетов с лапшой из долларового магазина, чувствуя себя все более опустошенной, чем в начале романа, — ведь после каждого свидания с Дереком, после каждого их соития, она теряла частицу себя.

Они никогда не завершали секс нежными объятиями. Вместо этого Кензи в блаженной истоме лежала на кровати, наблюдая, как он одевается, наблюдая за тем, как тщательно он застегивает рубашку и заправляет ее в брюки, как аккуратно завязывает шнурки на туфлях. Его туфли стоили больше месячной арендной платы за их с Таем квартиру. Она узнала это, отыскав такую модель в интернете.

— Я не смогу отвезти тебя домой, мне нужно ехать прямо в офис, — сообщил Дерек, — но ты, по-моему, вполне можешь задержаться здесь. Закажи завтрак. Сделай массаж, если хочешь. Запиши все на счет номера. Я оставлю тебе деньги на такси.

— И у тебя даже нет времени позавтракать со мной? — спросила Кензи, приподнимаясь на локте.

Она чувствовала, что ему хотелось присесть рядом с ней; язык его тела безмолвно подсказал, что ему хотелось подойти к кровати, но Дерек не позволял себе это. Он вел себя так на последних свиданиях, испытывая странные колебания перед прощанием. Как будто ему хотелось сказать что-то еще. Как будто он знал, что должен завершить все здесь и сейчас, но так и не осмеливался.

— У меня деловое совещание, но ты завтракай. Наслаждайся свободой. А когда захочешь уйти…

— Воспользуюсь черным ходом.

Дерек кивнул, и Кензи откинулась обратно на подушки, когда он наконец-то подошел к кровати и чмокнул ее. Целомудренный поцелуй в губы. Это заставило ее задуматься, увидит ли она его снова. Какими же легкими казались их прощания первые пару месяцев!

Теперь многое осложнилось.

Дерек взял свою сумку и ушел. Повернувшись к окну, Кензи созерцала прелестные деревья под пасмурным небом, пытаясь насладиться последними минутами в роскошном номере отеля, ночь в котором, вероятно, стоила больше, чем ее недельный заработок вместе с чаевыми в «Грин бин». Тоскливо. Однако заурчавший желудок позволил ей взбодриться — по крайней мере, ей подадут завтрак в ресторане отеля, а там готовят классные яйца «Бенедикт» на тостах с авокадо.

Направившись в ванную, Кензи заметила лежавшие на комоде банкноты и замедлила шаг. Дерек оставил ей деньги, причем гораздо больше, чем понадобится на оплату такси. Толстую пачку, все по двадцать и пятьдесят «баков». Она взяла пачку и, пересчитав деньги, изумленно открыла рот.

Он оставил ей пять тысяч долларов.

Дерек давал ей деньги и раньше — естественно, давал. Как-то раз она между прочим упомянула, что задолжала месячную плату за квартиру, и он вытащил из кармана триста «баков», как завалявшуюся мелочь. Однажды Кензи заволновалась, что опоздает в магазин за курицей, поскольку ее там быстро разбирают, а он, шутливо поморщившись, покачал головой и вручил ей двести долларов, посоветовав зайти в «Здоровую пищу» и запастись натуральными, выращенными на свободном выгуле птицами, чье мясо намного полезнее. Он неизменно оплачивал их проживание в отеле, и питались они обычно тоже за его счет; он оплатил ей перелет в Нью-Йорк и билеты в театр на «Гамильтона», и шопинг в «Блумингдейле», где купил ей сумочку от «Дольче и Габбана» за двадцать две сотни «баков». За две тысячи двести долларов! Он пытался убедить ее выбрать сумку понравившегося ей цвета, но в конечном счете здравый смысл возобладал, и Кензи выбрала черную, разумно прикинув, что у нее никогда больше не будет такой красивой сумки, как эта, и важно, чтобы она подходила к любой одежде.

— Ты уверен? — спросила тогда Кензи, схватив его за руку перед кассой, и консультант по продажам широко улыбнулась, скрывая ухмылку. Она, несомненно, видела раньше подобные сцены.

— Уверен, — и Дерек достал свою кредитку. — Может, ты хотела бы еще летнюю цветочную сумку?

— Цветочные сейчас на пике моды, — подключилась продавщица, добавив своей улыбке сияния на полсотни ватт.

— Нет, — Кензи рассмеялась, — нам вполне достаточно одной.

Перехватив взгляд продавщицы, она прочитала молчаливое послание, написанное на осуждающем лице женщины: «Милочка, не будь идиоткой, бери и цветочную тоже». Бедняжка ничего не понимала. Она видела лишь смешливую Кензи с розовыми волосами, но ей не нужна была еще одна брендовая сумка. Она задумала большую игру.

И пять тысяч долларов намного меньше задуманного выигрыша. Пять тысяч не покроют и двух месяцев ухода за матерью, и она точно знала, что провела шесть месяцев в постели с женатиком не ради того, чтобы получить жалкие пять тысяч. Она должна выяснить, что это значит.

Схватив телефон с ночного столика, Кензи отправила Дереку сообщение:

Привет, малыш, ты ничего не забыл в номере?

Ответа не последовало. Решив, что он за рулем, Кензи быстро зашла в ванную, чтобы облегчиться перед походом в ресторан. Может, это просто подарок? Последнее время Кензи переживала из-за нехватки денег — а когда не переживала? — и, возможно, он просто захотел помочь ей…

Может быть, это еще не конец?

Ответ от него пришел, когда она уже сидела в ресторане и перед ней на столике стояли заказанные яйца и тосты с авокадо. Кензи представила, как он только что заехал на служебную парковку.

Это все тебе. Я ничего не сказал перед уходом, полагая, что ты, вероятно, откажешься взять их.

Ха. Как бы не так.

Но ладно, она готова подыграть ему. Сделать вид, будто это ничего не значит, ничего страшного.

Ты очень щедр. Но я обойдусь без таких щедрот! Верну их тебе при следующей встрече.

Ответ пришел быстро.

Следующей встречи не будет. Это прощальный подарок. Прости за такой разрыв, но дальше я так жить не могу. Спасибо тебе, Кензи, за чудесное время, желаю всего наилучшего.

Ее руки так сильно задрожали, что она чуть не выронила телефон. Трус. Вот так он решил закончить? Отстраненным сообщением? С пятью тысячами долларов для успокоения чувств и облегчения расставания? Чьих чувств? Чьего успокоения?

И чем он думал, решив, что может купить свободу всего за пять штук? Пол не смог, и Дерек тоже не сможет. Не сможет. Ни за что. Учитывая, что она потратила полгода своего времени и энергии на человека, в эмоциональном плане подобного черной дыре.

Кензи заставила себя сделать несколько глубоких вдохов. Важно то, что она теперь скажет. Начала печатать; ее пальцы яростно забегали по экрану смартфона.

Дерек, пожалуйста. Я люблю тебя. Не бросай меня. Поговори со мной.

Вот же сукин сын… Ему не удастся избавиться от нее за такую ерундовую сумму.

Она сделала вторую попытку.

Если ты скажешь, что больше никогда не захочешь меня видеть, и ты действительно так думаешь, то ладно. Я оставлю тебя в покое. Но, Дерек, я хочу тебя. Мне хочется быть с тобой. Ты мне нужен.

Ты для меня самое худшее.

О боже. Все кончено. Она все испортила.

Пока официант наполнял ее стакан с водой, Кензи сидела за столиком в ресторане, думая о той куче денег, что засунула в подаренную фирменную сумочку перед выходом из номера. Как же она не заметила близкого конца? Все романы подобны медовому месяцу, и ей следовало понять, что они прошли этот период пару месяцев назад. Именно тогда Дерек начал больше молчать и перестал жаждать секса, входя с ней в номер отеля. Тогда он стал более критичным, более мрачным и отстраненным.

Ей следовало давно все понять, но она слишком увлеклась идеей своей влюбленности, уже позволяя себе думать, что, возможно, ей выпал реальный шанс. Она чертовски переоценила этот шанс. И вот — полный разрыв, и она осталась с дизайнерской сумкой, кучкой денег и уязвленным самолюбием. И, возможно, с разбитым сердцем… Если она не сумеет закрыть его на замок.

В руке ее мяукнул телефон, и она глянула на экран. Сообщение от Дерека. Пришлось дважды прочитать его, прежде чем слова достигли ее сознания. Когда же осознались, ее захлестнула мощная волна облегчения.

Забудь все, что я только что писал. Я кретин. Кензи, прости меня. Я не хочу, чтобы все закончилось. Ты мне тоже нужна.

Конечно, это несравнимо с «я люблю тебя», но вполне утешительно. Господи Иисусе… Конец был почти неотвратим.

Я никуда не денусь. Но, пожалуйста, не пугай меня так больше. Я этого не заслужила.

Не буду. И ты абсолютно права. Прости.

В конце сообщения стоял смайлик сердечка.

Кензи послала такое же сердечко в ответ — и тут же, словно дождавшись своего слова, вновь заурчал ее живот. Она отложила телефон и взялась за вилку.

Пора завтракать. Красоткам нужна и реальная пища.

Глава 14

Марин провела всю ночь, лежа на тех же простынях в кровати, где они с Сэлом занимались любовью. Уснуть ей так и не удалось.

В семь утра, отправившись в ванную комнату, она долго стояла под горячим душем. Сделала макияж. Надела шелковое платье с пышными рукавами от знаменитого модельера Рэйчел Рой. На кухне нажала кнопку своего любимого кофе на профессиональной кофеварке, хвастливо принесенную Дереком несколько месяцев назад, и три минуты спустя ее кружка наполнилась идеально ароматным латте на соевом молоке с ванилью и дополнительной дозой эспрессо. Марин устроилась на банкетке около окна и просмотрела поступившие на электронную почту письма.

Без пятнадцати девять она ознакомилась с перепиской между Дереком и его любовницей. Оценила его попытку покончить с этой интрижкой раз и навсегда. И усилия Маккензи вернуть его обратно. Поняла, что они, видимо, сработали.

Тогда она приняла решение.

Звонок занял пять минут. Марин обменялась любезностями со своим личным финансовым консультантом, и они перешли к делу. Она продиктовала цифры номера счета, написанного ей Джулианом, и подтвердила сумму перевода. Если ее консультант и удивился, то никак не проявил это и не задавал вопросы. Работая только с богатыми клиентами, он отлично усвоил, что в их дела нос лучше не совать. Конечно, двести пятьдесят тысяч долларов для одной благотворительной организации — это многовато, но и она, и Дерек постоянно жертвовали большие суммы денег, причем в прошлом году сама Марин значительно увеличила суммы своих пожертвований.

Как будто уверовала в то, что хорошей кармой сможет выкупить сына.

Но разве можно реально полагаться на карму в данном случае? Судьба порой подкидывала ужасные события, и иногда они приводили к более ужасным последствиям. Завершив звонок, Марин глубоко задумалась, но через пару минут ее мысли прервал рингтон смартфона.

Ты жива?

Взяв с подоконника телефон, она позвонила Сэлу. Он ответил практически сразу.

— Привет.

— Привет, — откликнулась Марин, сразу осознав возникшую между ними неловкость, еще вчера утром не существовавшую. Связь потрескивала помехами, и она вспомнила, что он отправился на ферму, где прием сигнала слаб и нестабилен.

— Как прошла ночь, нормально?

Марин нерешительно помолчала. Ей не хотелось откровенничать. Уж слишком дико прозвучало бы: «Да, все замечательно, я только что перевела четверть миллиона долларов в благотворительный фонд, отмывающий деньги для посредника, рекомендованного тобой для убийства любовницы моего мужа».

— Договорились, — коротко ответила она. — Мне необходимо, чтобы она исчезла.

— Я думал, ты имела в виду Дерека. — Несмотря на паршивую связь, в голосе Сэла явно прозвучало потрясение.

— Я ничего не говорила о Дереке. Хотя как раз о нем ты сообщил Джулиану. Но Дерек — отец моего сына. Проблема все-таки в… этой шлюхе.

Молчание затянулось. На заднем плане раздавался шум включенного телевизора. Там начиналось развлекательное утреннее телешоу, и Марин уловила звуки смеха телезрителей в студии и матери Сэла. Она представила, как они, уютно расположившись в гостиной фермерского дома, пьют кофе. Позже к вечеру кофе сменится бутылкой шикарного мерло или каберне совиньона из их подземного винного погреба, где еще хранились остатки личной коллекции вин отца Сэла.

— Круто. — Очевидно, он не находил слов для ответа и, помедлив, добавил: — Но ты ведь понимаешь, что проблема не в ней, верно?

— Мне все равно. Она пытается разрушить то, что еще осталось от моей семьи. — Ничего не услышав в ответ, Марин спросила: — Похоже, ты не думал, что я на такое способна?

— Я давно понял, что тебя нельзя недооценивать. — Он понизил голос, и звук телевизора тоже стал тише. Она догадалась, что он вышел на кухню. — Но ты, надеюсь, поняла, что пути назад не будет? Как только ты ему заплатишь, деньги исчезнут.

— Знаю. Уже заплатила. — Теперь уже помолчала она. — А ты знаешь… у тебя есть хоть какие-то идеи, как он будет действовать?

— Ни малейших, — мгновенно и уверенно ответил Сэл, — я никогда не задавал ему подобные вопросы. И поверь мне, тебе тоже не стоит беспокоиться в этом плане.

— Да, он говорил мне то же самое.

— Он все устроит по высшему разряду. Вы будете вне подозрений. Именно поэтому так высока цена.

Марин с тревогой подумала о том, как безоговорочно Сэл верит в мастерство Джулиана. Интересно, какие проблемы тот улаживал для него самого?

— Как ты думаешь, сколько времени займет у него подготовка? — «Сколько времени у меня есть на то, чтобы передумать, если вдруг, проснувшись завтра, я распсихуюсь и захочу все отменить?»

— Трудно сказать точно, — ответил Сэл, — но не слишком много. Погоди секунду, — она услышала, как он что-то сказал своей матери, а потом вернулся к их разговору: — Извини, Марин. Она не смогла дотянуться до пульта.

— Как себя чувствует Лорна?

— Лучше. В основном бодро.

— Это хорошо. Пора мне отпустить тебя обратно к ней.

— Мар… — Сэл задумчиво помедлил, — если нужен мой совет: забудь обо этом. Забудь о закусочной, забудь о деньгах. Выкинь все из головы, будто ничего не было, и живи дальше своей жизнью. Не думай о Джулиане. И уж точно забудь о любовнице. Они больше для тебя не существуют, понятно? Только так можно с этим смириться… И, ради бога, отзови детектива. Ты же не хочешь, чтобы она узнала об этом?

Марин кивнула, потом вспомнила, что они общаются по телефону и Сэл не видит ее. Опять до нее донесся приглушенный голос Лорны — она звала сына.

— Мне надо идти, — сказал он. — Я вернусь в город сегодня вечером, если захочешь… поболтать. Кстати, можешь заехать.

Марин поняла, на что намекнул Сэл, поняла, что он больше не имеет в виду Джулиана. Он имел в виду разговор про их личные отношения и то, что произошло между ними вчера. Да, поговорить им придется, но не сейчас. Не в ближайшее время. Пока она не способна рассуждать здраво.

— Хорошей дороги, — пожелала Марин, и они разъединились.

Сэл заботился о матери, и ей повезло иметь такого преданного сына. Ее муж умер больше двадцати лет назад, но Лорна Палермо больше так и не вышла замуж, а в последние годы ее здоровье заметно ухудшилось. Начались боли в коленях и позвоночнике; больше года назад ей заменили тазобедренный сустав, из-за чего Сэл не появлялся в баре около месяца. Она даже точно запомнила время, потому что Лорну прооперировали за пару недель до исчезновения Себастиана — тогда-то она в последний раз и навещала мать Сэла.

После того, как Лорну выписали из больницы, Марин позвонила Сэлу, узнать, как у них дела. Голос бедняги звучал чертовски подавленно. Операция прошла хорошо, но Лорна ничего не могла делать сама, да и дом нуждался в соответствующих переделках. И, несмотря на протесты Сэла и Лорны, уверявших Марин, что они смогут справиться сами, она прикатила на ферму на пару дней, чтобы помочь.

— Но у тебя же полно дел в городе, — встречая уставшую после трехчасовой езды Марин, произнесла мать Сэла с радостью и смятением. Она улыбнулась, и шрам на ее щеке сморщился. — Ведь твой малыш нуждается в тебе больше, чем я.

— Он с папой, — с улыбкой ответила Марин, — мальчикам надо иногда поиграть в мужские игры.

— Но скоро уже Рождество, и у тебя, наверное, есть дела поважнее, чем торчать тут с нами и заботиться о старухе…

— Лорна, я так рада видеть вас… — Наклонившись, Марин поцеловала женщину в щеку, почувствовав губами легкую морщинку шрама.

Шрам появился в результате последнего ее избиения мужем. Он тогда чуть не убил Лорну, что наконец и позволило подать на развод. Она никогда не говорила, что он виноват, и его не арестовали, но Сэл все знал. Все знали.

— Как давно мы знакомы? — мягко сказала Марин. — Сами знаете, что вы мне как мать.

— Благослови Господь твое сердце. — Лорна смотрела на Марин добрыми карими глазами, доставшимися от нее и Сэлу. — Как бы мне хотелось, чтобы мой сын поскорее уже остепенился… Обзавелся наконец семьей и детьми, пока я еще могу порадоваться им. Не вечно же я буду рядом. Мне невыносимо думать, что он останется в одиночестве.

— Он не одинок, не беспокойтесь, — Марин успокаивающе погладила ее по плечу. — Несмотря ни на что, у него останусь я. Кстати, а где же ваш сын?

— Внизу, в погребе, — ее глаза блеснули, — выбирает вино для сегодняшнего ужина. Он так разволновался, когда ты сообщила, что приедешь…

— Пойду поздороваюсь с ним. — Марин не терпелось увидеть друга, но также радовал повод сбежать от старушки. Лорна бывала немного утомительной.

Мать Сэла — милая женщина, но жизнь нанесла ей много травм, как физических, так и эмоциональных и психологических. Она безумно обожала Сэла, словно пытаясь загладить вину за его юные годы, когда ей мало удавалось заботиться о нем. И ее разум, видимо, деградировал. Лечащий врач подозревал, что в результате последнего избиения она получила легкую травму мозга, в то время недиагностированную, но теперь ее симптомы проявлялись все чаще. Возникли проблемы с концентрацией, Лорна легко впадала в отчаяние, не справляясь с простыми делами, и Марин иногда слышала, как она, разговаривая сама с собой, бормотала вперемешку итальянские и английские слова и фразы, хотя, по словам Сэла, они вовсе не имели смысла.

Марин не могла даже представить, что пришлось пережить Лорне, что пришлось пережить Сэлу. Сэл-старший был настоящим тираном и, обладая вспыльчивым характером, управлял хозяйством и винодельней железной рукой; его решения никогда не обсуждались, и не дай бог кому-то было сказать даже слово поперек. В их спальне стоял сейф, где Сэл-старший хранил пистолет, получив разрешение на его ношение. Хотя оружием он никогда не пользовался, однако постоянно напоминал всем, что пистолет у него имеется, и иногда прогуливался с ним по виноградникам, чтобы «держать всех в узде». По рассказам Сэла, Марин знала, что работники боялись его гнева, и было также общеизвестно, что работницы стремились избегать любых ситуаций, когда могли оказаться с ним наедине.

В детстве Сэл частенько брал на себя всю тяжесть побоев, причем принимал их добровольно, сознавая, что они достанутся либо ему, либо его матери. Кроткая по натуре Лорна жаждала всячески угодить мужу, боготворила и боялась его. Но и лишившись мужа, она до сих пор жила так же, как при нем.

— Он ведь хороший мальчик, правда? — говорила Лорна в последний день того пребывания Марин на ферме.

Они сидели на большой кухне, где Марин готовила им закуски, а пожилая женщина отдыхала в раскладном кресле, которое Сэл притащил из гостиной, чтобы его мать чувствовала себя комфортно. Из большого окна во всю заднюю стену дома открывался прекрасный вид на обширное поместье, и Лорна, сидя в кресле, наблюдала, как ее сын обрезает ветви дерева, разросшегося возле самого дома.

Бóльшую часть виноградников винодельни Палермо — общей площадью более тридцати акров — десять лет назад продали крупной корпорации. Новые владельцы не нуждались в фермерском доме. Их интересовали только виноградники, так что Лорне пришлось продолжать вести хозяйство в доме, поддерживая порядок в старом дегустационном зале, винном погребе под ним и трех оставшихся у них акрах виноградников. Ферма была ее единственным домом, и она исполнилась решимости жить и умереть в нем. За последние несколько лет, по мере обострения проблем со здоровьем, Лорна уже не могла толком заниматься домашними делами, вынуждая своего сына приезжать в Проссер чаще, чем ему хотелось бы.

На дереве, за спиной работавшего Сэла, виднелись качели — просто доска на паре длинных веревок; один из рабочих соорудил их в подарок маленькому Сэлу. Возможно, сделал он их, чтобы завоевать благосклонность босса, или, возможно, хотел тем самым как-то отвлечь Сэла от того факта, что его мать частенько ходила с синяками. Какова бы ни была причина, Сэл был в восторге и однажды сказал Марин, что качели стали одним из его счастливых детских воспоминаний. Хотя таких было немного.

— Он действительно хороший парень. — Марин, глядя в окно, наблюдала за работой старого друга.

Она не часто видела выросшего здесь Сэла в такой роли, но он ловко рубил ветки и убирал грязь, не боясь запачкать руки. Марин знала его как горожанина, управлявшего своим баром и жившего холостяцкой жизнью в своей квартире в Беллтауне. Признаться, она нашла Сэла в такой роли — роли фермера, антипода того парня, с которым встречалась в колледже и дружила в течение двух десятилетий, — вполне привлекательным.

— Почему ты все-таки не вышла за него замуж? — В голосе Лорны не сквозило ни малейшего упрека, только огорчение. — Он ведь очень любил тебя.

Речь об этом заходила неизменно, когда бы Марин ни приезжала в гости, и она ответила на вопрос так же, как и всегда.

— Очевидно, нас просто развела судьба. Мы ведь были так молоды, — добавила она, не упомянув, что начала встречаться с Дереком всего через неделю после того, как они с Сэлом в очередной раз расстались.

— Ты любишь своего мужа?

— Конечно, — удивленно произнесла Марин. Раньше Лорна никогда не спрашивала об этом. — Мы с Дереком уже давно живем вместе.

— Он хороший муж для тебя? И хороший отец для твоего малыша?

— Конечно, хороший. — Намазав маслом пару булочек и принеся их на стол, Марин присела рядом с Лорной. — Так, признавайтесь, что там наговорил вам милый Сэл?

— Ему не нравится твой муж. — Лорна не сводила взгляда с работавшего за окном сына.

Ничего удивительного.

— Говорил, что он не очень-то хорошо к тебе относится. — Пристальный взгляд Лорны скользнул по лицу Марин. — Говорил, что он изменяет тебе.

Марин закрыла глаза, сдерживая вздох. Дерек изменил ей только один раз, на ранней стадии беременности, и ей не верилось, что Сэл действительно рассказал об этом своей матери. Едва ли это его дело, не говоря уже о Лорне.

— Дерек совершил ошибку, — лицо Марин смущенно покраснело, — это больше не повторится.

— Я верю в прощение, — решительно кивнув, заявила Лорна. — Ты хорошая девочка, Марин. Но если я что-то и поняла за долгую семейную жизнь, так это то, что надо всегда защищать своих детей. Всегда. Это важнее всего, а я не сумела толком защитить своего сына. Он защищал меня, а должно было быть наоборот. Я думаю, поэтому он теперь и не доверяет людям. Поэтому и не хочет сближаться ни с кем. Кроме тебя, — добавила она с легкой улыбкой. — Ты должна присматривать за ним. Там, в городе. Позаботиться, чтобы он не страдал от одиночества.

— Мы присмотрим друг за другом, — Марин мягко сжала ее руку.

…Часом позже она собрала вещи, готовясь к отъезду домой. В багажнике рядом с дорожной сумкой примостился ящик с различными винами Палермо. Сэл никогда не позволил бы ей покинуть Проссер без их фирменного вина.

— Не перенапрягайся тут на хозяйстве, — пожелала ему Марин, уже попрощавшись с Лорной.

Она чувствовала себя слегка виноватой, бросая их, но ей уже не терпелось вернуться в Сиэтл. Ферма стояла в окружении бескрайних рядов виноградных лоз. И кроме них — ничего, никаких соседей на полмили окрест, лишь гряды холмов. К тому же здесь плохо действовала сотовая связь. Марин жаждала городской шумной суеты, комфорта собственного дома. И, естественно, соскучилась по своим мальчикам.

Сэл сердечно обнял ее. От него приятно пахло травами и свежим ветром.

— Спасибо, что заехала. Ты нам очень помогла.

— Увидимся через недельку?

— Еще слишком много дел, — покачав головой, ответил он, — мне нужно переделать все дела до того, как пойдет снег. Видимо, проторчу здесь все праздники. Но в новом году обязательно увидимся. — Он еще раз обнял ее. — Счастливого Рождества!

…А пять дней спустя, в городе, за три дня до Рождества, пропал Себастиан. Слова Лорны словно с неба свалились, словно влепили пощечину, схватили за горло: «Надо всегда защищать своих детей… Это важнее всего».

И в этом Марин потерпела неудачу. Ужасающую неудачу.

Но после многочисленных сеансов психотерапии она осознала, что каждый человек является результатом множества влияний, сформировавших его характер. Марин росла под присмотром слишком строгой и придирчивой матери, а потому, не умея просить помощи, всегда винила во всех ошибках только себя. Дерек вырос в крайней бедности, поэтому для него так важно сейчас иметь деньги, и чтобы люди знали, что у него эти деньги есть. А Сэл вырос под гнетом жестокого отца-алкоголика, и ему едва исполнился двадцать один год, когда его отец случайно свалился с балкона шестнадцатого этажа, напившись на вечеринке по случаю своего пятидесятилетия.

Это официальная версия. Официально, когда это случилось, рядом никого не было, и такая история выглядела абсолютно правдоподобно. Сэл-старший слыл легендарным пьяницей и грубияном, не способным порой устоять на ногах и сохранять здравомыслие.

Сэл никогда не говорил о том вечере. Даже с Марин, хотя она тоже присутствовала на том юбилее и осталась после ухода других гостей, чтобы помочь прибраться. После последней ссоры, когда Лорна получила травму головы, они наконец разошлись, и отец Сэла решил снять квартиру в городе, где развлекался в свободное от винодельческих забот время. Это произошло до того, как Марин начала встречаться с Сэлом. А когда она наконец познакомилась с Сэлом-старшим, тот уже вполне освоился с холостяцкой жизнью. И устроил себе день рождения, решив отпраздновать пятидесятилетие со своими новыми городскими приятелями — в основном партнерами по игре в покер, — пригласив также своего сына. Марин посоветовала Сэлу пойти, думая, что для них будет полезно вновь наладить семейные отношения. К тому же ей хотелось познакомиться с отцом Сэла. Но она не знала, во что ввязывалась.

— Люди меняются, — сказала Марин, что, оглядываясь назад, оказалось полной глупостью. — Ты же говорил, что он стал вести себя лучше после развода. Он дает тебе шанс помириться. Все, что тебе нужно сделать, это воспользоваться им.

— Ты не знаешь его так, как я, Мар.

— Ты прав, не знаю. Но не забывай, я же буду рядом с тобой.

…Когда они прибыли, Сэл-старший уже успел изрядно накачаться спиртным. А к тому времени, когда вечеринка закончилась, напился вдрызг и задиристо спорил с сыном. Марин стояла в маленькой кухне, выбрасывая бумажные тарелки и одноразовые стаканы в мусорный мешок, но слышала, как они ругались на балконе. Раздвижная дверь была открыта, и по квартире гулял прохладный ветерок. Она завязывала мусорный мешок, когда услышала: «Сукин ты сын, маме не следовало разводиться с тобой. Мне следовало просто убить тебя».

Она услышала хохот Сэла-старшего. Он хохотал так, словно услышал нечто смешное и нелепое. А потом ответил что-то, Марин не смогла разобрать слов. Он говорил тихо, но угрожающе. Марин перепугалась. Выйдя из кухни, она направилась прямиком к балкону. Ей не следовало советовать Сэлу приходить сюда. Неуместный совет. И теперь им нужно поскорее уйти, пока эти двое не подрались.

Однако, когда Марин вышла на балкон, там остался только один из них.

По глухому звуку упавшего на тротуар тела никто не сказал бы, что оно пролетело шестнадцать этажей. Можно только представить какой-то шлепок, звук ломающихся костей и впечатавшуюся в тротуар плоть, но на самом деле с такой высоты ничего не было слышно. Марин не видела падения, не слышала приземления, но когда, перегнувшись через перила, смутно увидела внизу на земле, шестнадцатью этажами ниже, какое-то темное пятно, то могла только с трудом подавить крик. Это казалось почти нереальным. Может быть, если б человек упал не с такой большой высоты — может, если б они стояли, скажем, на шестом или восьмом этаже, и при дневном свете, — она смогла бы лучше и яснее рассмотреть то, как ужасно умер Сэл Палермо-старший, и тогда приняла бы другое решение. Но их окутывала ночная тьма. И эта жилая улица внизу в два часа ночи была совершенно безлюдна.

— Боже мой, Марин, боже мой, что я наделал… — Сэл так рыдал, что едва смог произнести эти слова.

— Тише, — сказала она, когда реальность случившегося наконец дошла до нее. Она приложила палец к его губам и затащила обратно в квартиру. — Никогда больше не говори так, ты меня понял? Сэл, послушай меня. Ты меня слушаешь?

Он кивнул, его взгляд затуманился. Он выпил пару бутылок пива, но с тех пор прошло уже не меньше часа. Сэл не был пьян. Он был в шоке.

— Итак, мы сидели в гостиной, и ты отправился в туалет, собираясь потом отвезти меня домой. А я вышла на балкон в поисках твоего отца, чтобы пожелать ему спокойной ночи, и когда не обнаружила там никого, глянула вниз и увидела его тело. Тогда я позвонила в службу…

— Нет, Марин, нет…

— Я позвонила в «девять-один-один», — с нажимом повторила она, снимая беспроводной телефон с зарядного устройства, — потому что произошел ужасный несчастный случай. Твой пьяный отец, черт его побери, свалился со своего чертова балкона. Тебя на этом балконе не было, когда это случилось. Ты понял?

Он кивнул. Тогда она позвонила в полицию, и копы купились на ее историю. Несколько человек с вечеринки позже засвидетельствовали, что отец Сэла изрядно напился и с трудом стоял на ногах, шатаясь по квартире. У него была длинная череда травм, полученных в состоянии алкогольного опьянения, — еще когда Сэл учился в школе и дома никого не было, его отец, падая, разбил зеркало и порезал лицо.

Через месяц после этого они с Сэлом разбежались. Ни один из них не признался, что именно эта история в конце концов привела к их разрыву. Могли ли они хоть что-то наладить, если Сэл замкнулся в себе, отказываясь говорить об этом? Но это стало последней каплей их романтических отношений, потому-то Марин и ответила Лорне, что их развела судьба.

…Электронная почта выдала звуковой сигнал, возвращая ее в настоящее. Поступило подтверждение от ее финансового консультанта, что деньги переведены и приняты. Официально. «Никаких возвратов», — сказал Джулиан. Все сделано. Если, отпустив руку своего малыша на многолюдном фермерском рынке, Марин совершила худшую оплошность в жизни, то это вторая худшая ошибка. Только на сей раз она сделала ее намеренно.

Марин проверила «Шэдоу». Дерек и его любовница не обменялись новыми сообщениями с тех пор, как он попытался закончить этот роман утром, но легко изменил свое решение спустя всего несколько минут. Конечно, он польстился на нее с горя, ведь Дерек, связавшийся с молодой, — не тот мужчина, за которого она выходила замуж. Все по-разному справляются с потерями. Марин психовала, запутавшись в себе… в общем, облажалась. Дерек тоже облажался. Она не в силах исправить свою ошибку. Зато способна исправить ошибку Дерека.

Что еще Лорна сказала ей тогда? «Я верю в прощение».

Маккензи Ли не заслуживала больше ни ее времени, ни энергии. Ни секунды. Ни унции. Марин коснулась иконки приложения «Шэдоу», дождавшись появления крестика «х», а затем решительно нажала его.

«Удалить “Шэдоу”?»

Вместе с приложением также удалятся все его данные.

Марин нажала на «Удалить». Затем отправила короткое послание Ванессе Кастро:

Больше нет необходимости расследовать роман. Я сама разберусь с ним.

Спасибо,

М.М.

Детектив ответила практически мгновенно.

Все поняла, В.К.

А потом, учитывая, что она уже приняла душ, оделась и сделала то, что уже не исправишь, Марин отправилась на работу.

Часть II

Я лишь притворяюсь, что все верно понимаю.

«Саундгарден»[36]

Глава 15

Кензи поглядывала на таймер. Даже лишние десять секунд могли превратить лапшу в кашу. У нее в шкафу оставалось еще девять таких пакетов, купленных по пять пачек на доллар, и их должно хватить на неделю. Сегодня вечером ей достался пакетик со вкусом говядины.

И плевать, что завтра эта лапша прибавит фигуре лишний объемчик, — у нее в телефоне уже есть по крайней мере три достойных Инстаграма фотки с видами отеля. Она знала свои выигрышные ракурсы и отлично освоила все возможности фотокамеры, поэтому после легкой корректировки они будут готовы к отправке.

Дерек однажды спросил, какой во всем этом смысл и почему она так стремится понравиться тысячам и тысячам незнакомцев. Но Кензи вовсе не стремилась понравиться. Люди могут ненавидеть твою популярность, однако их все равно будет интересовать, как ты одеваешься, развлекаешься, с кем встречаешься и где бываешь. Недоброжелательные подписчики все равно остаются подписчиками. Все дело в видимой доступности. Важно, чтобы тебя заметили. Видимость в Сети почти так же хороша, как в реальной жизни.

— Но зачем? — в недоумении спросил Дерек. — Разве на этом можно заработать?

— Конечно. Я уже получала кое-какую продукцию бесплатно. А если мой аккаунт наберет сто тысяч подписчиков, то смогу получать деньги за рекламу. Одна моя знакомая оплатила бóльшую часть расходов на свадьбу и медовый месяц благодаря двум миллионам подписчиков. Ей пришлось лишь сделать фотосессию этих событий и отметить всех своих поставщиков.

Ей было странно объяснять ему такие выгоды. У компании Дерека имелись, разумеется, аккаунты в социальных сетях, только он никогда в них не заглядывал. Они управлялись стажерами из отдела маркетинга. Большинство ее знакомых понимали систему Инстаграма, создававшуюся между влиятельными пользователями и их подписчиками. Заинтересованные компании просто пытались продать людям лучший, чем те имели, стиль жизни.

…— В интернете я могу предстать кем угодно. Могу управлять тем, как будут воспринимать меня подписчики. Я же сама сочиняю комментарии.

— А это важно, потому что…

— Потому что важно. Так мы напоминаем миру о своем существовании.

— А свои дизайнерские проекты ты тоже размещаешь в интернете?

— Вот еще, — усмехнулась Кензи, — свои проекты я не раздаю бесплатно.

Дерек как-то странно посмотрел на нее.

— Увы, мне этого не понять.

Потом он ткнул ее пальцем в бок, и тогда Кензи поняла, что над ней издеваются.

— Молчи уж лучше, старичок, — она швырнула в него подушку. — Тебе не понять, во что играет крутой молодняк.

…Услышав писк таймера, Кензи выключила плиту и передвинула кастрюльку на холодную конфорку. Потом надорвала зубами пакетик приправ, посыпала ими блюдо и, перемешав напоследок, выложила лапшу в тарелку. Нет ни малейшей диетической ценности в том, что она собиралась съесть, но, зная, что парни из группы «Обнаженные дамы»[37], даже поимев миллион баксов, все равно ели бы на ужин дешевые полуфабрикаты, Кензи тоже не планировала пренебрегать мясной лапшой, даже если ей повезет выйти замуж за Дерека.

Черт возьми. Неужели она действительно так подумала? Выйти замуж за Дерека? Что, черт возьми, с ней происходит?

Не следовало даже в мыслях заходить так далеко. Когда они впервые встретились шесть месяцев назад — так сказать, официально, — Дерек понятия не имел, кто такая Кензи. Он не запомнил ее. Для него она не существовала до того дня, когда он впервые зашел в «Грин бин».

В кофейне тогда было мало посетителей, и она, поглядывая в окна, увидела, как на обочине перед входом припарковалась блестящая черная «Мазерати». В университетском районе, где посетителями были в основном студенты и работники больничных смен, такая машина сразу привлекала внимание.

А потом в зал вошел высокий и стильно одетый Дерек. Стопроцентно успешный бизнесмен. В сшитом на заказ костюме и блестящих черных туфлях, с идеально уложенными волосами. С его широкого плеча спускался ремень кожаной сумки с ноутбуком. Кензи узнала его мгновенно.

Он был тем парнем с рынка.

Почти целый год каждые пару недель Дерек появлялся у грузовика с мексиканскими закусками в западном краю рынка Пайк-Плейс, где она подрабатывала, когда переехала в Сиэтл ради учебы в аспирантуре. Владельцы грузовика, Карлос и Джоуи, платили наличными в конце каждой смены. Кензи ездила с ними повсюду: на фестивали, концерты, даже на пару свадебных пикников. Это был забавный способ зарабатывать деньги без уплаты налогов, а самым лучшим было то, что она могла бесплатно есть все, что хотела. По субботам их грузовик регулярно стоял на территории рынка Пайк-плейс.

— Говяжий стейк с соусом гуакамоле, сыром и томатами, — обычно заказывал Дерек, когда подходила его очередь.

Такой тако стоил четыре доллара. Он всегда платил пять, а сдачу бросал в жестянку с чаевыми. Тогда Кензи понятия не имела, что он богат. Одетый в джинсы и ветровку, Дерек ничем не выделялся среди остальных клиентов, а иногда еще приходил к их фургону со своим ребенком. И если приходил с ребенком, то иногда угощал его пончиками чуррос.

Потом его сына похитили, и он перестал приходить. А немного позже Карлос продал закусочный грузовик.

Кензи, конечно, знала о похищении. Полиция шныряла по всему рынку. Один из копов подошел к их грузовику и спрашивал всех, не видели ли они поблизости маленького мальчика в свитере с оленем. Карлос и Джоуи ничего не видели; они занимались готовкой и редко общались с покупателями. Когда коп показал Кензи фото ребенка, она покачала головой. Она узнала бы Дерека, если б ей показали его фото, но дети обычно оставались практически незаметными. Кензи никогда не обращала внимания на мальчика. Только уже дома, увидев ссылку на оповещение в Фейсбуке, осознала, что именно эту фотку ей и показывал коп. На той же странице она увидела фотку его родителей.

— Тай, смотри, — Кензи повернула свой ноутбук так, чтобы сосед мог видеть экран. Он сидел рядом с ней на диване, глядя в свой телефон. — Об этом малыше меня сегодня спрашивали. Его похитили на рынке.

Мельком глянув на экран ее ноутбука, Тайлер пробурчал что-то, по крайней мере сочувственным тоном. Но сразу опять погрузился в свой маленький мир, поглощенный потенциальным любовником, который не отвечал на его сообщения.

Дерек и его жена только что выступили по телевизору, умоляя общественность помочь найти их сына. История была сумасшедшей, ужасной и захватывающей — именно такие похищения «Нетфликс» рекламировала в своих роликах. Пара броских заголовков гласили: «Сын президента “Пауэр органикс” похищен средь бела дня» и «Знаменитая стилист Дженнифер Лопес умоляет общественность помочь найти ее пропавшего ребенка».

За любую полезную информацию назначили награду в миллион долларов. Но ребенка так и не удалось найти.

…Когда, спустя месяцев девять, Дерек впервые подошел к стойке в «Грин бин», он выглядел нормально. Вполне нормально. Таким же она видела его те пару дюжин раз, когда продавала такос на рынке. Хотя при ближайшем рассмотрении он показался каким-то… опустошенным. Как будто постарел лет на десять. Не внешне, а по манере поведения.

Кензи одарила его сияющей улыбкой, надеясь, что он вспомнит, как она выдавала ему такос из фургона, и скажет что-нибудь типа: «Привет, теперь вы работаете здесь?» — но он вглядывался в меню кофейни, висевшее над ее головой.

Затем заказал черный кофе темной обжарки. Кофе стоил два доллара двадцать центов, а он, протянув десятку, сказал оставить сдачу себе.

— Слишком много, — возразила Кензи. Дерек рассеянно улыбнулся, мельком глянув на нее, а потом бросил все эти деньги в банку для чаевых.

Он сел за один из столиков у окна, открыл свой ноутбук и все еще работал, когда Кензи через полчаса уходила на перерыв. Она взяла с подноса печенье, положила на тарелку и принесла ему.

— Печенье дня. Чипсы из темного шоколада. Они восхитительны и безусловно полны углеводов. Хотела бы сказать, что это за мой счет, но выходит практически за ваш, поскольку вы оставили слишком щедрые чаевые.

Дерек удивленнно посмотрел на нее. Кензи успела забыть, как он красив: его чисто выбритое лицо имело точеные черты, а в темных глазах золотился проникавший через ближайшее окно солнечный свет. Некоторые мужчины стареют некрасиво; они толстеют, переедая жареной пищи, или обзаводятся багровыми носами, злоупотребляя спиртным. Но Дерек прекрасно сохранился. Он шел по стопам Брэдли Купера, не сворачивая на брутальную дорогу Рассела Кроу.

— Вам не стоило так беспокоиться.

— Если вы не съедите их, то придется съесть мне, а я и так уже слопала пару пакетов.

— Хотите, поделимся? — Он улыбнулся, но улыбка не затронула его глаза.

— Нет, это все вам. — Она повернулась, чтобы уйти, но помедлила и, оглянувшись, спросила: — Вы ведь не помните меня, верно?

— Вы выглядите немного знакомо, — задумчиво произнес Дерек, склонив голову.

Но Кензи лишь усмехнулась, понимая разницу между правдой и вежливостью.

— Вранье. Вы понятия не имеете, кто я. И это абсолютно нормально, — добавила она, когда он протестующе открыл рот и покачал головой. — Приятно знать, что я произвела хоть какое-то впечатление, обслуживая вас целый год практически каждые выходные.

Всего лишь легкое преувеличение.

— Что за выражение? И часто вы пеняете на вранье клиентам?

— Вы собираетесь настучать на меня? — Теперь она заносчиво вскинула голову. — У нас есть ящик для предложений на стойке, если захотите подать жалобу на мои выражения.

— Правда?

— Нет, — Кензи улыбнулась, — не совсем.

Откинувшись на спинку стула, Дерек посмотрел на нее, как будто впервые увидел. Она невольно затаила дыхание. Некоторым мужчинам нравятся подобные дерзости. Некоторые боятся их. Кензи ставила на то, что он относится к первому типу. Парень в шикарном костюме и при шикарной тачке, он не привык, чтобы люди запросто подшучивали над ним. Большинству таких красавчиков не хватило бы духу отнестись к ее словам с юмором.

Тактика сработала.

— Ладно, сдаюсь, — признался он. — Где я мог вас видеть?

— «Мексиканские такос». — На его лице не проявилось ни тени понимания. — Закусочный фургон на рынке Пайк-плейс. Вы всегда заказывали одно и то же. Говяжий стейк с острым соусом гуакамоле и сыром.

Дерек пребывал в прежнем недоумении, и в конце концов она рассмеялась.

— Круто, должна признаться. Либо у вас ужасная память на лица, либо у меня совершенно незапоминающаяся наружность.

— Минутку. Припоминаю… — Его лицо озадаченно нахмурилось. — Просто… я уже давно не бывал на том рынке. Да-да, я вспомнил вас. Правда, мне кажется, у вас теперь волосы другого оттенка…

— Верно, раньше они были голубыми, — признала Кензи, коснувшись своих золотистых локонов.

— Так выглядит намного лучше, — оценил Дерек, и когда она насмешливо подняла бровь, смущенно покраснев, добавил: — Простите, я случайно оговорился, не хотел…

— Не хотели быть невежливым?

— Э-э… черт вас побери… Я имел в виду… хоть блондинкой, хоть Мальвиной, в любом случае вы выглядите отлично.

— И часто вы посылаете к черту бариста? А я-то принесла вам бесплатное печенье…

— Теперь уже бесплатное? Мне казалось, вы оплатили их из оставленных мной щедрых чаевых.

— Как круто!

— Знаете, пожалуй, я просто помолчу.

— Возможно, так будет лучше всего.

Их глаза встретились, и оба прыснули от смеха.

— Маккензи, — представилась она, протягивая руку, — но вы можете называть меня Кензи. Сегодня, во всяком случае. Уверена, что в ту минуту, когда вы уйдете, я перестану существовать для вас.

— Дерек. — Он ответил на рукопожатие, задержав ее ладонь в своей на пару секунд дольше, чем необходимо, и добавил: — И я не думаю, что моя забывчивость настолько безнадежна.

Он выпустил ее руку несколько неохотно, и она скользнула взглядом по обручальному кольцу на его пальце. Дерек заметил этот взгляд и убрал руку на колени, но ему не стоило беспокоиться.

Есть миф, что обручальные кольца мешают женщинам кокетничать с мужчинами. Некоторых из них тянет к обручальным кольцам, как мотыльков к пламени. Такие женщины ищут именно окольцованных.

После той, первой встречи Дерек начал заходить в кофейню каждые несколько дней, а потом и через день, и Кензи удивлялась тому, как он отличался от парня, которого она помнила по рынку. Парень на рынке был полон жизненных сил. Даже его походка излучала энергию. Новую версию Дерека терзали какие-то призраки. Он страдал от одиночества, жаждал поговорить с кем-то, кто не собирался спрашивать о преследовавших его воспоминаниях. В тот момент Кензи не упоминала, что знала о его сыне. Они еще не обменялись фамилиями.

— У вас перерыв? — спросил он пару недель спустя, когда Кензи вышла из-за стойки без фартука. — Присаживайтесь. Дайте ногам отдохнуть.

— Вы уверены? Мне не хотелось бы прерывать ваши труды. — Дерек сидел перед открытым ноутбуком, и ей удалось лишь заметить на экране какую-то электронную таблицу, заполненную цифрами.

— Пожалуйста. Мне пора прерваться. — И, подчеркивая свое намерение, он закрыл ноутбук и отодвинул его в сторону, а затем выдвинул для нее стул.

Она присела, и они обменялись улыбками. Кензи откровенно разглядывала его.

— В чем дело? Может, я испачкался? Или порезался утром, когда брился, и никто не сообщил мне?

— Вы частенько захаживаете к нам последнее время. Моя коллега решила, что вы запали на меня.

— Я?.. — Он помедлил, краснея. — Я слишком стар для вас.

— И к тому же женаты.

Глянув на свое обручальное кольцо, Дерек с печальной улыбкой покрутил его пальцами.

— Да-да. И это тоже. Но мне нравится приходить сюда. Я раньше жил в паре кварталов отсюда, когда учился в колледже. Ваша кофейня напоминает мне о… менее сложных временах. С тех пор, кстати, прошел миллион лет.

— Да неужели? Какие же программы тогда изучали? Как добывать огонь? Ритуалы спаривания шерстистых мамонтов?

— Я специализировался на бизнесе и математике, — рассмеявшись, ответил Дерек.

— Звучит ужасающе, — Кензи глянула в окно на его машину и усмехнулась. — Однако, видимо, именно поэтому вы водите крутой «Бэтмобиль»[38], а я катаюсь на автобусе.

— Что вы только что сказали?

— «Бэтмобиль»? — Она закатила глаза. — О, да ладно, вы же уже не мальчишка. Бэтмен должен быть кумиром вашего детства и…

— Мой сын так его называл, — перебил ее Дерек, посмотрев на машину. — «Бэтмобиль». Он пришел в полный восторг, когда я первый раз прикатил на нем домой. Жена сразу его возненавидела, заявив, что такая тачка слишком бросается в глаза и я выгляжу в ней как надутый придурок, но в тот год я как раз заработал кучу денег и решил купить его вдруг, чисто спонтанно. Хотя она смягчилась, увидев, как обрадовался Себастиан. Потому-то я и не могу заставить себя избавиться от него.

Кензи не сразу нашла, что сказать. Казалось неправильным делать вид, что она не знала о случившемся, но боль Дерека была настолько ощутимой, что она боялась случайным напоминанием усугубить ее.

— Он станет Робином в этой истории, — помедлив, сказала она. — Я верю, что вы еще погоняете с ним на этой тачке.

— Вы знаете о моем сыне? — удивился Дерек, вскинув голову.

— Это же было во всех новостях, — Кензи медленно кивнула. — Я… на самом деле я работала на рынке в тот день, когда это случилось. Копы показывали нам его фото, но никто из нас… никто из нас ничего не видел. — Она прикусила губу. — Простите, Дерек. Я не знала, как об этом сказать. Даже думала, что не стоит мне ворошить прошлое. Но когда вы впервые зашли сюда, я сразу вас вспомнила.

Она едва не добавила: «И вспомнила вашего сына», — но побоялась переборщить. Ни к чему лгать без особой надобности.

— Спасибо, что сказали, — заключил Дерек, пристально глядя на нее.

— Мы не обязаны говорить об этом, если вам не хочется, — Кензи повернула голову и снова посмотрела на «Мазерати», — но я с вами полностью согласна. «Бэтмобиль» обязательно должен остаться.

Ее слова вызвали улыбку.

— Ладно, а какие программы изучаете вы?

— Я учусь в художественной школе. Буду магистром по специальности «дизайнер мебели», но моя первая любовь — живопись.

— Неужели нет степени магистра живописи?

— Есть, разумеется. Но лучший способ преуспеть в живописи — продолжать практиковаться. Искусство субъективно. Непонятно, что именно вызовет зрительский отклик, к тому же мне не нужно больше учиться. Просто нужно больше писать.

— Теперь понятно, почему вы всегда так внимательно смотрите на меня, — заметил Дерек, — собираете впечатления. Как настоящий художник.

— Откуда вам знать? Вы же не видели моих работ… пока. — Кензи помедлила, улыбнувшись, и, продолжая пристально смотреть на него, добавила: — А смотрю я на вас так по другой причине.

У него перехватило дыхание.

— Как бы то ни было, сегодня я свое отработала. Думаю, мне пора пообедать. Вы уже обедали?

Он отрицательно покачал головой.

— Не знаю, любите ли вы кубинскую кухню, но в нескольких кварталах отсюда есть удивительное местечко. Очереди во время обеда там, естественно, сумасшедшие, но они готовят невероятно…

— Вы говорите о «Фениксе»?

— Вы знаете это место? — Кензи удивленно улыбнулась. — Клянусь, я готова отдать жизнь за их карибский сэндвич со свининой.

— Знаю ли я его? Да я вложился в это заведение. Пошли.

— Вы шутите?

— Какие шутки? Я — их долевой партнер, у меня двадцать пять процентов акций.

— Боже мой! — Она ждала, пока он упакует свой компьютер. — Значит, небось, вы можете бесплатно заказывать там любые сэндвичи?

— Нет, за них я плачу. Зато никогда не стою в очереди. — Он подмигнул ей и, когда они направились к выходу из кофейни, вытащил телефон и позвонил в этот ресторан. — Привет, Джереми, это Дерек… Я в порядке, парень, как ты?.. Отлично. Сделай мне два карибских сэндвича, побольше перца и с жареной юкой[39]. Если на улице есть свободный столик, оставьте его для меня… нет, маленький, нас только двое. Мы будем у вас минут через пять.

Когда Кензи проходила в дверь кофейни, то задела плечом его грудь. Она впервые оказалась так близко к нему и также впервые осознала, насколько он выше ее. А ее, при росте под метр восемьдесят, не назовешь коротышкой.

— Карибские сэндвичи без всякой очереди… думаю, что вы мне нравитесь, — прошептала она, достаточно громко, чтобы он услышал, пока стоял, придерживая для нее дверь.

— Разве это не сделает меня самым счастливым парнем в мире? — так же тихо прошелестел Дерек.

Вспышка!

Именно тогда Кензи поняла, что он попался.

Глава 16

После смены Кензи вернулась к себе на квартиру. Дверь в комнату Тайлера была закрыта. Она прижала ухо к тонкой дверной панели и услышала его похрапывание. Слышала, как он явился в пять утра, когда она еще только вставала на работу, но тогда они не разговаривали. Она могла только предположить, что, раз он пришел под утро, то переспал, наверное, прошлой ночью с каким-то клиентом из бара.

Очевидно, сосед злился на нее, и она не винила его, учитывая, что сама сорвала запланированный ими просмотр «Дома на холме». Они жили вместе в квартирке площадью чуть больше шестидесяти пяти метров, но теперь редко виделись друг с другом. Кензи соскучилась по нему. И чувствовала себя одинокой.

Дерек не связывался с ней уже два дня.

Как бы ей ни хотелось, Кензи не могла первой написать ему. Он сам должен сделать первый шаг. Есть правила общения с женатыми мужчинами, и те расстраиваются, если ты их нарушаешь.

Она устроилась на диване с украденным из кофейни пирожным (да ладно, все они таскали оттуда еду) и включила телевизор. Каждый день в два часа дня, если бывала дома, она смотрела сериал «Молодые и дерзкие»[40]. Ее не особо увлекали сюжетные линии, но она привыкла к ним с детства, когда смотрела этот сериал со своей grand-mère. Бьюфорд запрыгнул к ней на колени, изъявляя довольным урчанием свою радость по поводу ее возвращения домой, и она принялась поглаживать его мягкую спинку. Хотя кот не мог утешить ее так же, как бабушка, но с ним Кензи тоже чувствовала себя почти так же комфортно.

…— Зачем ты смотришь эти страсти? — вспомнилось ей, как в свои десять лет она спрашивала grand-mère. Кензи никак не могла понять, почему все эти богачи, с их идеальным макияжем и идеальными прическами, никак не могли найти счастья, как бы к нему ни стремились. — Они же только и делают, что предательски всаживают друг другу ножи в спину. Они совсем не похожи на нас.

— Они как раз очень похожи на нас, ma chère[41]. — Бабушка предложила ей забраться под одеяло, то самое, что она держала на диване с тех пор, как родилась Кензи. — Единственное отличие в том, что у них много денег.

— Но он же груб с ней, — Кензи показала на экран, где самый богатый человек говорил что-то бессердечное женщине, которая надеялась стать его женой. Во второй раз. — Какой же он жестокий…

— Ах, ma petite ange[42], — бабушка сердечно обняла ее, — бедняки могут быть не менее жестокими. Бедняк так же легко, как богач, может разбить твое сердце. Мы ведь знаем, каково это — быть бедным, oui?[43] В бедности нет ничего благородного. Вообще ничего. Когда ты вырастешь, то найди себе лучше богатого жениха. У тебя будет больше шансов выжить, когда он сбежит.

Где бы сейчас ни находился Джей Ар, он, наверное, тоже смотрит «Молодых и дерзких». Иногда они с ним переписывались, следя за развитием сюжета. Но давно этого не делали. С тех пор, как она встретила Дерека, Джей Ар в значительной степени отдалился от нее. Обидно, конечно, но его можно понять.

С Дереком все по-другому. И на этот раз Джей Ар не вмешивался. Он называл других ее женатиков «унылыми и занудными денежными мешками», но в отношении Дерека в основном скрывал свое мнение. Она рассказала ему о своем новом парне несколько месяцев назад, когда они встретились за пивом в ее родном городе после того, как она навестила свою мать.

— Какого же лоха ты подцепила на сей раз?

Когда Кензи назвала ему фамилию Дерека, Джей Ар выглядел шокированным.

— Тот самый владелец компании по производству тех самых протеиновых батончиков, что продают в «Сейфуэй»? Тот самый, чей ребенок пропал?

— Тот самый.

— Господи Иисусе, Мак Кей… — Все в городе называли его «Джей Ар», и он был единственным в мире, кто называл ее «Мак Кей», и втайне ей всегда это нравилось. — Одно дело обмануть чувака вроде Пола — по-любому, этот парень был придурком с самого начала, — но раскручивать парня с пропавшим ребенком? Это…

Джей Ар не закончил предложение, но этого и не требовалось. Он был прав.

— Я понимаю, — вздохнула Кензи, — ничего у меня с ним не получится. Он слишком… в общем… не знаю.

На ум пришло слово «сломленный», но чисто по-человечески Дерек ей понравился, и ей не слишком хотелось откровенничать о нем.

— У него же горе, — проворчал Джей Ар.

Они немного помолчали. Поглядывая, как он задумчиво созерцал свое пиво, Кензи думала, захочет ли он сегодня заняться сексом. Когда он бросил ее — мягко, но тем не менее бросил, — она проклинала себя за то, что все еще продолжала цепляться за него, хотя все поступки Джей Ара напоминали ей, что она никогда не будет для него единственной.

Grand-mère оказалась права. Богачи могли с тем же успехом разбивать женские сердца.

Кензи дважды разбили сердце. В первый раз ей было всего двенадцать лет — тогда отец бросил ее мать. Он бросил их ради женщины вдвое моложе его. Ее матери, не работавшей с рождения дочери, пришлось вновь вернуться на ненавистную работу. В маленьком городке перспективы трудоустройства были скудными, и она в итоге устроилась работать ночной уборщицей на несколько местных предприятий.

Отец Кензи умер от сердечного приступа два года назад. Она узнала об этом через Фейсбук, когда ее троюродная тетушка поделилась объявлением, выложенным в Сеть ее «мачехой», вместе с приглашением на поминальную службу. Кензи не пошла. Она простилась с отцом давным-давно.

Второй удар ее сердцу нанес Джей Ар. Он никогда не был ее парнем, но он стал ее первой любовью. Они жили в одном городке, и их семьи были знакомы. Они переспали летом, до того, как Кензи уехала в колледж. Она потеряла девственность на раскинутом на траве одеяле у реки, под звездами, и это было так же чертовски романтично, как песня в стиле кантри.

— Увижу ли я тебя снова? — спросила она позже, снова натянув нижнее белье и шорты. Она чувствовала боль, но в хорошем смысле, по-взрослому. Листва на деревьях трепетала под легким бризом. Лунный полумесяц почти не излучал свет, зато ярче горели звезды.

— Разумеется, увидишь, — ответил он, — мы же оба вернемся сюда на День благодарения. А до того будем постоянно общаться по телефону.

Но они не общались. Он молчал. Кензи уехала в колледж на следующий день, и в течение следующего месяца Джей Ар ни разу не ответил на ее звонки или сообщения. Он взял трубку лишь когда она позвонила ему с сотового соседки, и вежливо удивился, услышав ее голос, но в дальнейшем разговоре его тон звучал отчужденно.

Кензи поняла намек. Все было кончено, что бы там ни было. Очевидно, Джей Ару не хотелось романтических отношений, и хотя она упорно убеждала себя не питать особых надежд, подтверждение их тщетности стало для нее разрушительным. Боль выбила почву из‐под ее ног. Она не знала, что ей может быть так больно, не понимала, как могла отдаться тому, кто так легко отказался от нее, заставив страдать сильнее, чем после предательского ухода отца. Утешало только то, что они жили далеко друг от друга, и ей, вероятно, больше никогда не придется его видеть.

Однако она увидела его снова. На День благодарения Джей Ар заехал в дом ее матери и пригласил Кензи поехать на прогулку к реке, ведя себя так, будто два месяца назад не он вырвал ей сердце из груди и поджег его. Кензи согласилась. Ей было что сказать ему, и она воспользовалась шансом выплеснуть все наболевшее.

— Ты использовал меня.

В конце ноября река выглядела иначе, чем в августе. Они сидели на том же клетчатом одеяле, но на них были теплые куртки и кроссовки, а не шорты и футболки, и пили они не холодное пиво, а кофе с ликером «Бейлис». Пышная августовская листва деревьев облетела, и теперь на них чернели тонкие и хрупкие ветки. Обнаженные. Беззащитные. Такой же чувствовала себя и сама Кензи.

В воздухе витал сладковатый, противный запашок марихуаны Джей Ара. Он предложил ей дернуть косячок, и она сделала долгую затяжку, прежде чем вернуть его обратно.

— Использовал? Разве я врал тебе? Или давал обещания и не сдержал их?

— Ты говорил, что будешь поддерживать связь.

— Да ладно тебе… Ну не силен я в телефонных трещалках, — он пренебрежительно махнул рукой. — Мне следовало предупредить об этом заранее. Обычно я сосредоточен на ближнем горизонте, а если ты далеко, то это вроде как…

— С глаз долой, из сердца вон?

— Типа того. — Он опять предложил ей косячок.

Она отказалась. Вторая затяжка могла вызвать паранойю.

— Мак Кей, не позволяй эмоциям испортить радость жизни. То, что у нас есть, идеально.

— А что, собственно, у нас есть?

— Мы же друзья, — сказал Джей Ар, и она поморщилась. Слово «друзья» никогда еще не звучало так пренебрежительно. — Мы всегда будем друзьями.

— Я хочу быть с тобой, — выпалила Кензи и, едва эти слова слетели с ее языка, почувствовала себя ужасно. Она так старалась забыть его, оставить все в прошлом, но теперь все чувства вдруг вернулись. Она не знала, как с ними справиться; ее охватило полнейшее смятение.

— Я и так с тобой. — Он потушил косячок, взял ее за подбородок и развернул лицом к себе. — Вот чего ты не можешь уразуметь. Когда я здесь, то я здесь.

— А когда тебя нет, то тебя нет.

— Не говори так, будто это плохо. У тебя вся жизнь впереди. У тебя же есть школа, у тебя есть друзья, у тебя, вероятно, есть парни, и они постоянно приглашают тебя на свидания. Мой совет? Не отказывайся. Соглашайся на все. Не упускай шансов, тоскуя обо мне. Твоя жизнь больше, чем я, больше этого мирка, — он махнул рукой в сторону реки. — Ты ведь не просто так хотела уехать из этой глуши. Не позволяй ничему затащить тебя обратно. Даже мне.

— Но я люблю тебя… — Кензи сжалась от звука собственного голоса. Он звучал жалобно, как у ребенка.

Джей Ар улыбнулся. Она никогда не забудет эту его улыбку. Исполненную мудрости, цинизма, разочарования.

— Ты переживешь это. Поверь мне.

Кензи закрыла лицо руками и зарыдала.

— Ты бросаешь меня так же, как мой отец!

— Не будь идиоткой, — взорвался Джей Ар, — ты слышишь только то, что хочешь слышать, а не то, что я говорю. Я ведь честно говорю тебе, что могу и чего не могу сделать. Твой отец-засранец вел себя совсем по-другому: он давал обещания, но не сдерживал их. Тебе всего восемнадцать, но ты мудрее своих лет. Используй свои мозги, а не сердце. Ты должна научиться заботиться о себе сама, иначе не выживешь в этом гребаном мире. Не рассчитывай на меня, понимаешь? Научись быть независимой.

— У меня такое чувство, что я теряю тебя…

— Это фактически невозможно, — нежно произнес Джей Ар, склоняясь к ней. Кензи видела его приближающиеся губы и могла отвернуться, но не отвернулась. Ей хотелось его поцелуев, его близости, — нельзя потерять того, что ты изначально не имела.

Их губы встретились, и она испытала одновременно самые лучшие и самые худшие чувства в своей жизни.

С тех пор Кензи усвоила, что если тот, кого ты любишь, не любит тебя, то у тебя есть два варианта. Первый: ты можешь ждать новой встречи и попытать счастья снова. И снова, и снова, пока однажды, если тебе повезет, не встретишь человека, с которым тебе суждено быть, который будет так же любить тебя и действительно захочет прожить с тобой всю жизнь. Но нет гарантии, что ты найдешь его, и даже если найдешь, нет гарантии, что ваши отношения будут долгими.

Второй: забить на счастье. Признать, что любовь — дерьмо. Что любовь причиняет боль. Что любовь забирает больше, чем дает. Так в чем смысл? И в итоге прекратить упорно искать ее. Проводить время с тем, с кем хочется, ни на что не надеясь, понимая, что верить можно только сиюминутной действительности.

Как только Кензи отказалась от надежд на Джей Ара, то смогла по достоинству оценить другие романтические отношения. Она видела, как подруги страдали из-за мучительных расставаний, радуясь тому, что с ней такого больше не случится. Как и говорил Джей Ар, нельзя потерять того, чего изначально не имеешь.

В течение четырех лет, пока Кензи училась в художественной школе в Бойсе, они с Джей Аром поддерживали связь, и если оказывались в одном городе, то проводили вместе все время. Когда она переехала в Сиэтл в аспирантуру, то остановилась у него, пока искала квартиру. Они все еще занимались сексом. Не всегда, но иногда, при благоприятном стечении обстоятельств. Разговаривали о том, с кем встречались. В основном говорила Кензи, поскольку ей не очень-то хотелось слышать о сексуальных похождениях Джей Ара с другими женщинами. И он давал ей много полезных советов. Например, относительно Пола. И он отлично сработал. В последнюю их встречу Джей Ар спросил, как у нее дела с Дереком. Ее приключения с женатиками заводили его: чем больше Кензи углублялась в детали, тем больше была вероятность того, что после этого ему захочется заняться сексом. Однако роман с Дереком, казалось, особенно интересовал его. Из-за пропавшего ребенка.

Кензи понимала его интерес. Трудно отделить Дерека от истории, прогремевшей во всех новостях. В Сиэтле жило полно миллионеров, благодаря множеству компаний из списка «Форчун‐500»[44] со штаб-квартирами в городе: «Амазон», «Майкрософт», «Старбакс», «Костко», «Нордстром». Поэтому обычно парни вроде Дерека не выделялись. Его выделил пропавший ребенок.

— Он дает тебе деньги?

— Иногда. Понемногу, если знает, что мне они нужны.

— Он должен давать больше. Чувак при деньгах. Вознаграждение за его ребенка — миллион долларов. — Он поискал что-то в своем телефоне и, найдя, показал ей. Это была статья о компании «Пауэр органикс» из бизнес-журнала. — В прошлом году его фирма заработала триста миллионов баксов.

— Дай мне почитать, — попросила Кензи, но Джей Ар не отдал ей телефон, что, в общем, не удивило ее. Люди бывают исключительно собственнически настроены к своим смартфонам.

— Ему следовало бы обеспечить тебя квартирой, — задумчиво произнес он, и она практически видела, как закрутились колесики в его голове. — Купить ее на твое имя. Так что, если ваш роман закончится, в будущем, по крайней мере, ты останешься в выигрыше. Такой навар будет восприниматься просто естественно, если ты понимаешь, о чем я.

— На самом деле, с Дереком все далеко не просто. Мы еще мало сблизились, и, возможно, этим все и закончится. В отличие от Пола, он не одержим мной. Дерек выходит на связь, только когда ему удобно, а я узнаю об этом в лучшем случае за пару дней.

— А все потому, что ты отдала ему бразды правления. Ты слишком доступна. Парней такого типа увлекает только запретный плод, если он вдруг понимает, что ты можешь отказать ему. — Джей Ар опять поискал что-то в своем смартфоне. — А как дела у его жены?

— Он мало говорил о ней, но, кажется, они почти не видятся друг с другом. Однажды Дерек упомянул, что она еле жива после похищения ребенка. По-моему, именно поэтому ему и не хочется возвращаться домой. Не хочется усугублять свои страдания. Тонуть в них вместе с ней.

— Почему бы им не разбежаться?

— Он боится, что она покончит с собой.

— Неужели? — Джей Ар вскинул голову. — Он так и сказал?

— Не дословно, — уточнила Кензи, — но у нее явно нелады с психикой. Однажды, когда мы выпили слишком много, он признался, что примерно через месяц после исчезновения ребенка ее пришлось положить в больницу. Она принимала ванну, наглотавшись снотворных таблеток. Он нашел ее как раз вовремя. Ее продержали в психушке пять дней.

На лице Джей Ара появилось странное, встревожившее ее выражение.

— О чем ты думаешь?

— Они точно долго не продержатся, — задумчиво произнес он, говоря скорее с самим собой, чем с ней, — им пришлось пережить слишком большую трагедию. Наверняка разбегутся. Похоже, они уже приближаются к разрыву. По-моему, в таком случае… — Он помедлил, выбирая слова. — У тебя появится благоприятная возможность.

— Что за бред ты несешь?

— Может, тогда ты, наконец, воспаришь в небеса.

— Не высоковато ли? С каких это пор ты уверовал в священные узы брака?

— Я не верю в брак. Я верю в деньги. И у него их полно. Больше, чем у всех остальных.

— Я не люблю его. — «Он не любит меня».

Кензи не хотелось озвучивать эту мысль. Иначе он мог догадаться, что эти отношения волнуют ее.

— Ну и что с того? — Джей Ар пожал плечами. — Как пела легендарная Тина Тернер, «при чем здесь любовь?».

— Я не разбиваю семьи.

— Охотишься ты за деньгами или разбиваешь семьи, нет никакой разницы.

Вот уж нет. Еще какая разница. Единственное, кого Кензи терпеть не могла, так это тех, кто разбивает семьи. Она уж точно не станет разрушать семью. Не уподобится той женщине, ради которой их бросил отец.

Увы, мужчины сами разрушают свои семьи.

Она понимала, что Джей Ар пытается помочь ей выжать все возможное из этого романа, понимая, что и он скоро закончится. Романы всегда заканчиваются. Либо он превратится во что-то «реальное» — и в таком случае Дерек бросит свою жену и попросит Кензи быть с ним, — либо все снова рассеется, как мираж, и Дерек решит остаться с женщиной, на которой женился. В любом случае, их нынешние свидания не будут продолжаться вечно. Их отношения нежизнеспособны.

Тем более что Дерек все еще любит свою жену.

Дерек редко говорил о своей семье, но постоянно грезил о жене и о сыне. Во время поездки в Нью-Йорк однажды ночью он вдруг начал так громко призывать Себастиана, что Кензи проснулась в ужасе. Включив свет, она увидела, как Дерек со взмокшими от пота волосами мечется по кровати, выкрикивая: «Себастиан! Себастиан! Бэш! Иди к папочке. Пожалуйста».

— Просыпайся, — сказала она, потрепав его по плечу, — Дерек, очнись, тебе снится кошмар.

Его глаза раскрылись, и когда он пришел в сознание, его лицо мучительно скривилось.

— Боже, я не смог до него добраться… Он стоял прямо надо мной, но я не успел дотянуться до него.

— Успокойся… — Кензи выключила свет и прилегла рядом с ним. — Все в порядке. Это всего лишь сон. Попытайся опять уснуть.

Утром они не говорили об этом. Сомневаясь, что Дерек вообще помнил о своем ночном кошмаре, она не стала поднимать эту тему.

Имя Марин он тоже иногда произносил. Не часто. Время от времени. Впервые Кензи услышала, как он произнес имя своей жены, на следующую после первого кошмара ночь. В его голосе слышалось страдание, но слова звучали ясно.

«Марин, прости меня. Боже, Марин… Мне так жаль, прости…»

Глава 17

Прошло три дня, а от Дерека все еще не поступало никаких сообщений.

Кензи думала о нем, вытирая дезинфицирующими салфетками столик у окна, где пару минут назад стошнило какого-то малыша. Она мысленно называла это место «столиком Дерека», потому что он всегда устраивался за ним. Ему нравилось следить за людьми и присматривать за своим драгоценным «Бэтмобилем». Он ни за что не признался бы в этом, но ему нравилось смотреть, как люди таращились на его «Мазерати». Кензи сидела с ним в тот день, когда две студентки, остановившись на тротуаре, воровато оглянулись по сторонам. В итоге одна из них встала в позу, положив руку на капот машины, а другая сделала фото. Потом они поменялись местами и убежали, смеясь, несомненно взволнованные тем, что будет, когда они запостят эти фотки в Инстаграм.

Кензи проверила свой телефон, игнорируя напоминание из дома престарелых, где лежала ее мать. Пора вносить плату за следующий месяц. Оставленными Дереком деньгами она планировала оплатить свои кредиты и счета. А уж потом, восстановив банковскую карту, внести и этот платеж. Могло быть и хуже. Бывало хуже.

Кензи подумала, что уже можно написать ему. За три долгих дня без общения любой нормальный человек мог бы начать беспокоиться. Ее уже достала неопределенность, поэтому она отправила Дереку самое, по ее мнению, нейтральное сообщение. Одно слово.

Привет.

Минуты ожидания. Тщетного ожидания. Тяжело вздохнув, Кензи сунула телефон обратно в карман.

От столика теперь пахло химикатами, но, по крайней мере, он наконец-то чист. О чем только думают родители? Мать маленькой девочки, которую вырвало, чувствовала себя ужасно из-за устроенного беспорядка, но с облегчением и удовольствием оставила уборку на Кензи. Во всяком случае, она додумалась вознаградить ее. И вообще, что хорошего в родительской жизни? Кошки намного лучше детей, они сами себя вылизывают.

…— Знаешь, каково это, иметь ребенка? — спросила однажды мать, когда Кензи было восемь лет. Она тогда просила отпустить ее переночевать в доме своей лучшей подруги. — Представь, что твое сердце уходит из дома на двух ногах, уязвимое и незащищенное. Адски страшно.

Да уж, спасибо, не надо. Мир и так чертовски труден, незачем осложнять его очередной беспомощной крохой.

Она не вспоминала о Бекки много лет. Кензи хватило бы пальцев на одной руке, чтобы перечислить близких подруг по жизни. В начальной школе — Бекки. В старшей школе — Джанель. И в колледже — Изабель, ее соседка по общежитию.

Изабель ей вспоминалась частенько. Они познакомились в начале первого курса, когда Иззи вошла в их комнату с чемоданом, который, как позже выяснила Кензи, был наполовину забит косметикой и средствами для ухода за волосами. Иззи поступила в колледж на танцевальную стипендию, а ее единственной целью в жизни было выйти замуж за богача.

— Не то чтобы я не верила в свои способности, — прозаично заметила Иззи тем же вечером, когда они ели пиццу.

Ее новая соседка, слопав огромный кусок, потом выблевала его обратно в туалете, как вскоре обнаружила Кензи.

— Разумеется, я мечтаю танцевать на профессиональной сцене, — продолжила Иззи, — но ведь завтра я могу сломать лодыжку. И что тогда? Больше я ничего не умею. Вот поэтому и подцепила Дэвида. В качестве запасного варианта.

Они стремились к связям с пожилыми мужчина- ми. Приятелем Иззи стал сорокатрехлетний хирург, а Кензи встречалась с Шоном, тридцатидевятилетним агентом по недвижимости, с которым познакомилась на занятиях йогой. Хотя, в отличие от Дэвида, Шон был женат.

— Я никогда не стала бы связываться с женатым парнем, — заявила Иззи, с отвращением сморщив свой идеальный носик. — Но неважно, подруга. Поступай как знаешь.

После первого курса Кензи и Иззи переехали из общежития в крошечную квартиру поблизости от кампуса. Кензи все еще встречалась с Шоном, но его жена угрожала забрать детей и уйти, и дома у них царила напряженная обстановка — женщина чувствовала, что он теряет к ней интерес. Иззи подцепила нового старичка, Рика, любившего путешествовать. В перерывах между занятиями он свозил ее в Мексику, на Барбадос, в Париж, и они даже отправились в средиземноморский круиз, хотя, по словам Иззи, это плавание оказалось чертовски утомительным и занудным, учитывая, что средний возраст пассажиров корабля относился к временам эпохи мамонтов.

— Чтоб я еще раз поехала в такой дурацкий круиз… да никогда в жизни. В девять вечера все уже ложатся баиньки. Скукотень зеленая. А что я пропустила? Как Шон?

— Я почти уверена, что с ним покончено, — мрачно ответила Кензи. — На днях, за ужином, он сообщил, что ему пора заняться делами, сосредоточиться на детишках. На самом деле, он дал мне денег. Нечто вроде… выходного пособия.

— Много?

— Тысячу. — Кензи толком не знала, как к этому относиться. — Достал пачку наличных, оплатил счет, а оставшееся передал мне.

— И ты сказала…

— Спасибо.

— Ох, подруга, неужели я ничему тебя не научила? — Иззи закатила глаза. — Нельзя принимать первое предложение. Это же сделка. Ему захотелось, чтобы ты ушла, и он должен заплатить за твой уход. Тысяча — это более чем скромно. Дэвид давал мне такую сумму каждый месяц, просто так.

— Что же мне следовало сказать?

— Следовало погладить по шерстке его самолюбие, немного поиграть на сердечных струнах, воззвать к его мужественной, покровительственной ипостаси, — учительским тоном произнесла Иззи. — Что-то вроде: «О, боже мой, как неожиданно! — Ее голос поднялся на октаву и жалобно смягчился, на лице отразилось преувеличенное выражение горестного страдания. — Я не могу потерять тебя. Это реально для меня, и я умру, если мы расстанемся».

— Клево, у тебя настоящий талант, — хихикнув, воскликнула Кензи. — Но мне ни за что не удалось бы так мастерски и убедительно произнести все это.

— Тогда тебе лучше попрактиковаться. Ваш разрыв должен был стоить ему гораздо больше. Когда мы с Дэвидом расстались, он выдал мне десятку.

— Десять тысяч?!

— А ты думаешь, это много для них? Фигня. Они больше просаживают по выходным за покером. — Вздохнув, Иззи неодобрительно покачала головой. — Ты знаешь, что я лично не связываюсь с женатиками, но раз уж ты собираешься ловить в этом водоеме, то на них можно прилично заработать. Если у парня есть жена, то тарифы для профессиональных подружек повышаются. Ведь им есть что терять.

Именно тогда Кензи впервые услышала термин «профессиональная подружка».

— Как я уже сказала, это переговоры, — Иззи подалась вперед, — и ты должна выяснить, чего стоишь.

— Но как, черт возьми, мне это сделать?

— В том-то и мастерство. — Ее соседка по комнате задумчиво помолчала. — Надо узнать… не спрашивая. Подвести их к тому, чтобы они сами предложили солидный куш.

Об этом стоило хорошенько подумать.

— В любом случае, с Шоном ты уже пролетела, — Иззи опять откинулась на спинку кресла. — Однако не забудь об этом в следующий раз. Только не смей в них влюбляться.

Поскольку они продолжали жить вместе, Иззи научила Кензи тому, какими качествами должна обладать «профессиональная подружка». Она настаивала, что у них нет ничего общего с проститутками. Они обязаны по-настоящему любить мужчин и поддерживать эксклюзивные отношения. Иззи никогда не встречалась больше чем с одним мужчиной одновременно. Пока они поддерживали отношения, она смотрела только на него и обожала его, как благонравная девушка. В постели она всячески старалась угодить своему мужчине, но ожидала того же в ответ. Не одному же ему получать удовольствие.

Однако бойфренды должны были обеспечивать ее жизнь. Ей требовались деньги на то, чтобы еженедельно ухаживать за ногтями, раз в две недели — за бровями и ресницами, раз в месяц — за волосами, и по мере необходимости обновлять загар с помощью спрея. Она любила путешествовать, но только первым классом или, в крайнем случае, бизнес-классом. Она ожидала подарков, а из них предпочитала украшения в бархатных синих коробочках с белыми бантиками. В свою очередь, ее парень получал преданную подругу и попутчицу, готовую уделять ему массу внимания и постоянно заботиться о том, чтобы они хорошо проводили время.

Но Иззи не собиралась вечно оставаться в категории «профессиональных подружек». Ей хотелось обручальное кольцо, свадьбу, семейный дом и статус. И, главное, хотелось надежной финансовой обеспеченности.

— Я, как чумы, избегаю юнцов с трастовыми фондами, — однажды призналась она Кензи. — Во-первых, они ужасны в постели. Во-вторых, раз уж родились с деньгами, то всегда имели подстраховку и никогда в жизни палец о палец не ударили ради денег. К тому же они всегда хотят детей, — Иззи содрогнулась. — Разведенный, самостоятельно достигший богатства мужчина — вот наш истинный святой Грааль. Они много работали и, скорее всего, уже обзавелись детьми, а теперь хотят пожить в свое удовольствие и побаловать подругу. Вот тут-то и появляюсь я.

…А потом Иззи встретила Майка. Майк не был разведен. Майк не был богат. Майк был всего на три года старше, и они познакомились в спортзале. Только что расставшись с Риком, она пребывала в беспокойном поиске, поэтому согласилась выпить с ним кофейку, сочтя его «клевым». Кофеек сменился выпивкой, за ней последовал ужин, и в итоге Иззи вернулась домой только следующим вечером.

— Ну, мне конец, я прокололась, — заявила она, плюхаясь на диван.

— Буквально или фигурально? — уточнила Кензи.

— И то, и другое. Он работает с компьютерами и водит шестилетнюю «Тойоту Камри». Старушку «Камри», Кенз! А сегодня утром повел меня завтракать оладьями. Представляешь, в одну из этих сетевых экспресс-блинных! И знаешь что?

— Что?

— Секс был обалденным, а блинчики — вкусными. Что, черт возьми, со мной происходит?

Кензи невольно рассмеялась. Она с трудом могла представить Иззи в сетевом ресторанчике с гигантским ламинированным меню в руках.

— Ну, похоже… ночью тебе удалось повеселиться, верно?

— Верно. — Ее соседка по квартире говорила слишком решительно, и Кензи даже толком не поняла, кого Иззи пыталась убедить — ее или саму себя. — Но, боже, как же он смешил меня! Я забыла, как хорошо быть с парнем, способным меня рассмешить. Последние двадцать четыре часа я чувствовала, что могу быть рядом с ним самой собой, и неважно, остался ли мой макияж идеальным или слиплись ли волосы после дождя. Я даже предложила заплатить за завтрак, поскольку он вчера оплачивал ужин и напитки. Когда я в последний раз так поступала?

— Но ты увидишься с ним еще?

— Не знаю… — Иззи выглядела искренне растерянной. — Хотелось бы мне, чтобы он был не таким очаровательным.

Шесть месяцев спустя она все еще продолжала встречаться с Майком, а Кензи после короткого романа с владельцем ресторана по имени Эрик переключилась на Пола — сорокалетнего женатика с тремя детьми в возрасте до двенадцати лет. Он служил управляющим партнером в юридической фирме в центре Бойсе и, допоздна задерживаясь на работе, снимал квартиру рядом с офисом. Его семья жила в пригороде, и он виделся с ними в основном по выходным… если не оставался с Кензи.

Однажды Пол спросил ее, нравится ли он ей только по причине его солидного банковского счета.

— Ты встречалась бы со мной, если б я, скажем, подметал улицы?

Кензи ответила ему подобным вопросом:

— А ты встречался бы со мной, если б я оказалась сорокалетней толстухой с тремя детьми?

Сама того не желая, она как раз описала его жену, и Пол отступился, уязвленный.

— Намек понят.

— Прости, я не хотела…

— Без проблем. Что будем делать на ужин?

Они встречались четыре месяца, и в конце своего выпускного года большинство ночей Кензи проводила в его квартире в Бойсе. Иззи бóльшую часть времени жила у Майка в его собственном маленьком доме с милым задним двориком. Ни одна из девушек не хотела признавать, что их близкая дружба начала ослабевать — теперь, когда Иззи ушла из мира профессиональных свиданий, хотела она того или нет. Все было бы прекрасно — в том, что касалось Кензи, — но Иззи стала осуждать образ жизни подруги. А ведь раньше она и сама жила так же.

— Неужели тебе не осточертела такая жизнь? — спросила Иззи как-то вечером.

За несколько недель до выпуска обе они теснились в их крошечной ванной комнате, борясь за место перед зеркалом. Кензи, одолжив одно из платьев Иззи, готовилась к выходу с Полом на ужин с танцами. Иззи обошлась джинсами и свитером. В зеркале они выглядели так, будто со времени их знакомства поменялись местами.

— Пол ведь женат, — с умным видом заметила Иззи, как будто Кензи, черт возьми, этого не знала, — у него дети. Жена. Своя семейная жизнь. Неужели тебе не стыдно? Ни капельки не стыдно?

— Ничуть, — ответила Кензи. Сколько еще раз они будут это обсуждать? — Ни капельки.

— Это нечестно, Кенз, — Иззи укоризненно глянула на нее.

— С каких пор это стало тебя волновать? Не припомнишь ли, кто хотел жить в свое удовольствие?

— Ну да, я была не права. Но люди же меняются. Неужели тебе не хочется найти настоящую любовь?

Впервые услышав от своей соседки слово «любовь», Кензи растерялась. Она вообще не думала, что Иззи способна на такое чувство. Казалось, что любовь всегда была в конце ее списка приоритетов, и Кензи разозлилась. Не всем же удается удачно влюбиться.

— Не я разрушаю их семью, Иззи! — воскликнула она, повернувшись к зеркалу. — Он сам разрушает. Люди порой забывают, как разрушаются семьи. Если б они жили хорошо, он не стал бы коротать время со мной.

— Ты знаешь, как мы с Майком познакомились?

— В спортзале.

— На самом деле мы встретились раньше. Он подошел ко мне в книжном магазине, начал болтать со мной о книжке, которую я взяла посмотреть. Очевидно, у нас получился интересный разговор, но я, честно говоря, забыла о нем, пока он сам не напомнил мне об этом на нашем первом кофейном свидании. А потом, пару месяцев спустя, на День святого Валентина — мы тогда еще редко встречались, — он подарил мне ее. — Иззи улыбнулась воспоминаниям. — Отыскал экземпляр с автографом в специальном книжном магазине. И я невольно думала только о том, что эта стоившая меньше двадцати баксов книжка — возможно, самый чуткий и продуманный из всех сделанных мне в жизни подарков.

Иззи выскользнула из ванной и мгновение спустя вернулась с книжкой Шерил Стрэйд «Дикая»[45]. Она показала Кензи дарственную надпись, гласившую: «Когда ты закончишь сеять дикий овес[46], я буду рядом».

— Тебе стоит прочесть эту книжку. Она о женщине, подсевшей на наркоту, изменявшей мужу, а потом отправившейся в безумно долгий и опасный поход; в общем, так она пыталась избавиться от страданий после смерти матери. Ее история захватила меня. Заставила долго и упорно думать о том, почему я делаю то, что делаю, и я поняла, что осточертела сама себе. В общем, Кенз, я решила дать Майку шанс.

— Я читала ее, — Кензи вновь повернулась к зеркалу, — и рада за тебя. Но мне нравится Пол. И я могу встречаться с богатыми парнями так же легко, как и с бедными. — Она понимала, что едва ли не цитирует свою grand-mère.

— Никто не говорит, что ты не можешь встречаться с богатым парнем постарше, — согласилась Иззи. — Лучше, конечно, с богатым, чем с бедным. Но я предпочла бы скорее быть счастливой, чем богатой. Найди себе кого-нибудь холостяка.

— Его жена — не моя проблема. Я даже не думаю о ней. Лично мне кажется, что ее вовсе не существует, — Кензи пожала плечами. — Кроме того, все мужики изменяют. И однажды, когда ты постареешь и растолстеешь, выйдя замуж за Майка, и вас будут обременять заботы о паре детей и выплаты по ипотеке, он тоже заскучает и изменит тебе. Короче, бросаясь в эти отношения, ты становишься уязвимой. А ведь именно ты, помнишь, учила меня, как надо жить?.. Но неважно. Поступай как хочешь.

Кензи могла бы с тем же успехом дать ей пощечину. Она видела, как мгновенно изменилось выражение лица Иззи, как опустились уголки ее губ, как она отвела глаза. Тем не менее смотрелась она великолепно, даже в простых джинсах и свитере. Ведь Иззи могла заарканить любого мужчину и жить в свое удовольствие. Какая бессмысленная жертва…

После этого разговора отношения Кензи с Полом продолжались еще три недели. Они закончились в тот вечер, когда накануне ее выпускного, в полночь, в их дверь постучала его жена. Напившаяся миссис Пол — Кензи даже понятия не имела, как ее зовут — явилась на поиски мужа. Когда Кензи открыла дверь, женщина попыталась вломиться в квартиру.

— Ты, чертова потаскуха, где мой гребаный муж, шлюха, где Пол? — почти бессвязно выпалила она на одном дыхании.

Ее макияж размазался, глаза покраснели, а изогнутые, как когти, но идеально наманикюренные ногти едва не вцепились в лицо Кензи.

Она пыталась закрыть дверь, но женщина плотно застряла, вклинившись в дверную щель.

— Не знаю я никакого Пола. Просто живу здесь! — в отчаянии воскликнула Кензи, пытаясь выдать себя за скромницу.

Она была на голову выше жены Пола, но силы гостьи подпитывались яростью и алкоголем. Ее лицо застряло в двери, как у Джека Николсона в «Сиянии»[47]. Кензи не сомневалась, что в пьяной ярости женщина могла бы придушить ее или, по меньшей мере, избить до чертиков.

— Иззи, помоги мне! — крикнула она через плечо.

— Скажи своей соседке, чтобы оставила моего мужа в покое!

Ее лицо побагровело, влажные спутанные волосы прилипли к щекам. Она с новой силой навалилась на дверь.

— Она стерва, и ты стерва, как же я ненавижу таких девиц, как вы, гребаные распутницы!

— Иззи! — вновь крикнула Кензи, которой уже едва хватало сил удерживать яростный натиск. Она нуждалась в помощи, чтобы захлопнуть дверь. — Иззи, да помоги же мне! — И, повернувшись к жене Пола, добавила: — Хватит уже ломиться, я не впущу вас!

Наконец дверь в спальню Иззи открылась, и подруга в очках, со стянутыми в пучок волосами, одетая в мешковатую толстовку и спортивные штаны, появилась в гостиной. Без макияжа и каблуков она выглядела подростком, особенно с такими расширившимися от страха глазами.

Лицо жены Пола внезапно побледнело, когда она, не оставляя попыток прорвать оборону, увидела, как новая красотка подглядывает за Кензи из гостиной. Видимо, она подумала, что именно Иззи встречалась с Полом. Какой бы информацией она ни разжилась, фотографию явно не видела. И имени тоже не знала.

— О, черт возьми, тебе хоть есть девятнадцать? — Голос женщины сорвался, и она зарыдала. — Боже мой, ты же еще ребенок… Поверить не могу, что он посмел совратить…

— Скажи ей, чтобы убиралась отсюда! — бросила Иззи, выбрав наихудший вариант разборки, потому что рыдание женщины вновь сменилось яростью. — Если эта чокнутая стерва не уберется, мы вызовем полицию!

— Это я чокнутая стерва?! — взвыла женщина. — Ах, они вызовут полицию!.. Да, вызывайте, и я скажу им, чем ты занимаешься! Тебя вообще следует посадить за решетку, чертова шлюха! — Ее лицо пошло пятнами. Она так разозлилась, что выплеснула свою злость в смачном плевке. Пропахшая алкоголем слюна забрызгала Кензи лицо, а навалившись на дверь с новой силой, незваная гостья едва не пролезла в квартиру.

— Ты думаешь, я не хочу сосать член моего мужа? — вопила она в дверную щель. — Да уж отсосала бы, и получше тебя, только он дома не бывает! Ненавижу! Гореть тебе в аду, сука! Вот увижу тебя на улице, стерва, и плесну кислотой в твое смазливое личико!

Перепуганная Иззи убежала обратно в свою спальню, и Кензи услышала, как ее захлопнувшаяся дверь закрылась на ключ.

Собрав последние силы, она толкнула входную дверь, и женщина вылетела в коридор. Кто-то из соседей уже позвонил суперинтенданту, и Гэри собственной персоной вышел из лифта в пижаме и банном халате, вооруженный бейсбольной битой и сотовым телефоном. Увидев, что скандалила женщина, причем весьма миниатюрная, он опустил биту.

— Мэм, если вы не перестанете кричать, мне придется вызвать полицию. — Он изрядно полысел, но остатки волос еще топорщились воинственными пучками. — Пожалуйста, уходите. Мне не хочется создавать вам проблемы.

Глянув на него, женщина перевела взгляд на Кензи.

— Он же мой муж, — ее губы задрожали, — мы прожили вместе восемнадцать лет. У нас дети.

— Сожалею, — ответила Кензи, не придумав ничего лучшего.

— Маккензи, зайди в квартиру и закрой дверь, — велел Гэри.

Она закрыла дверь, заперла ее и прижалась ухом к крашеному дереву. Из коридора до нее доносились всхлипывания жены Пола, пока Гэри провожал ее к лифту. Все тело Кензи тряслось от пережитого стресса. Ей еще не приходилось сталкиваться с такой яростью. Бредовой, неконтролируемой, чреватой убийством. Просто убийственной яростью.

После этого инцидента они с Иззи перестали разговаривать. Той ночью их дружба закончилась. Кензи так и не простила Иззи за то, что она не помогла ей, а Иззи так и не простила Кензи за то, что она попросила ее помочь. Им удавалось избегать друг друга еще пару недель, но однажды, вернувшись домой, Кензи обнаружила, что вещи Иззи исчезли. Ни прощания, ни записки, просто чек на столике за половину аренды. Позже она обнаружила, что Иззи удалила ее из друзей в Фейсбуке и исчезла из ее подписчиков в Инстаграме. В эпоху социальных сетей это означало полный разрыв.

Когда вскоре закончились ее встречи с Полом — скверно, конечно, как же еще они могли закончиться? — Кензи поняла, что ей отчаянно нужно сменить обстановку. Возвращаться домой не хотелось. Она подала заявление в аспирантуру в Сиэтле, и ее приняли, а Джей Ар предложил ей пожить у него в гостевой комнате, пока она не подыщет новое жилье.

…В кармане завибрировал телефон, заставляя ее вернуться в настоящее. Поступило сообщение. От Дерека. Наконец-то. Кензи быстро прочитала его, перечитала снова, чувствуя тупую боль в животе. Было не больно с Полом, Эриком или Шоном, но больно с Дереком. Так же больно, как с Джей Аром.

И поделом ей. Зря она опять размечталась.

На сей раз действительно конец. Прости. Пожалуйста, не связывайся со мной больше.

Глава 18

Где-то за ее спиной хрустнула ветка. Кто-то шел за ней.

Резко развернувшись, Кензи не сомневалась, что сейчас столкнется лицом к лицу с незнакомым амбалом в черном, с безумными глазами и огромными ручищами. Но никого не увидела. Только женщину, стоявшую на автобусной остановке около следующего дома на другой стороне улицы. Однако почувствовала чье-то скрытое присутствие, словно, оглянувшись, просто не успела уловить глазом быстро спрятавшегося преследователя. Тело среагировало на опасность раньше разума — у нее возникло ощущение, словно кто-то дышит ей в затылок, сдвинув ее волосы в сторону, чтобы прошептать что-то на ухо. Только от этого незнакомца она ничего не хотела слышать.

Ей предстояло пройти еще пять кварталов. Кензи достала телефон, надеясь в пути до дома обрести успокоение в знакомом голосе Джей Ара. Тот ответил после второго гудка.

— Привет, — встревоженно произнес он, — ты в порядке?

Она редко звонила ему. Обычно отправляла сообщения.

— Я иду домой с работы. — Кензи остановилась на перекрестке, пережидая красный свет светофора. — По-моему, меня кто-то преследует.

— Ты заметила кого-то?

— Нет, только почувствовала.

— Ладно, Мак Кей, слушай меня, — с легким вздохом произнес Джей Ар, — все будет нормально. Иди быстро, старайся держаться освещенных мест. Будем болтать, пока ты не дойдешь до дома.

— Может, заедешь ко мне сегодня? — Загорелся зеленый свет, и она начала переходить улицу. — Мы могли бы заказать доставку еды, посмотреть кинцо…

— А где твой сосед?

— Избегает меня. К тому же он еще на работе.

Затянувшееся молчание подсказало ей, что ответ будет отрицательный.

— Сегодня не смогу, — наконец ответил Джей Ар, — у меня… в общем, романтическая встреча.

Кензи так удивилась, что едва не остановилась посреди улицы.

— Романтическая встреча? — в недоумении повторила она. — Именно «романтическая»?

В его устах это определение звучало на редкость странно. Джей Ар практически постоянно с кем-то встречался, в буквальном смысле постоянно — ее мать клеймила его как вечного бабника, — но определение встречи как «романтической» могло подразумевать отношения совершенно особого уровня.

— Ну да. Возможно, мне следовало сообщить тебе эту новость во время нашей последней тусовки, но я же знаю, что ты не особо склонна слушать о моих знакомых. — В его голосе прозвучал непривычный ей оттенок смущения. — Я надеюсь, что это может стать чем-то, в общем… ну ты понимаешь.

Он надеется?

— Серьезно? — Кензи заставила себя говорить нормально. — Гм, и давно надеешься? Кто она? Как ее зовут? Где вы познакомились?

— Ты правда хочешь знать…

— Да ты что, решил поиздеваться надо мной?! С каких пор ты начал «серьезно» с кем-то встречаться? Мне помнится, что ты в принципе не заводишь романтических отношений.

— Мак Кей…

— Знаешь что, забудь. Я почти дома. Могу отпустить тебя…

— Подожди, — попросил он; Кензи с интересом ждала продолжения. — Согласен, выбор времени мог бы быть получше, но послушай меня. Ты волнуешься из-за того, что Дерек отдалился, и из-за этого стала болезненно воспринимать все окружающее. Когда он позвонит, жизнь вернется на круги своя. Поверь мне. И тогда мы сможем поговорить о… моем обращении.

Он всегда любил объяснять ей, что и почему она чувствует.

— Дерек больше не позвонит. Он прислал мне сообщение, когда я уходила с работы. Все кончено.

— Он уже и раньше так говорил.

— Я уверена, что на сей раз он принял серьезное решение. Его сообщение предельно кратко и ясно.

Кензи подавила слезы досады и рухнувших надежд. Ее бросил Дерек, а теперь покинул и Джей Ар, найдя себе наконец романтическую подружку. В такие моменты она невольно вспоминала, как мало у нее в жизни людей, на которых она может положиться. Пятьдесят тысяч подписчиков в соцсетях — и ни одного друга, готового поспешить ей на помощь в тяжелую минуту.

— Я звякну тебе завтра, — заключил он. — Мы что-нибудь придумаем, найдем другой способ решить это дельце.

Отключившись, Кензи продолжала держать телефон в руке. Что уж тут придумывать? Джей Ар, очевидно, полагал, что она могла стребовать с Дерека то же, что получила от Пола, но, может быть, это изначально было нереально… На сей раз, похоже, она круто облажалась.

Снаружи дом, где жила Кензи, выглядел совершенно обычно, зато холл и коридоры всегда хорошо освещались. Когда она подошла к двери в вестибюль и вставила ключ в замок, то по-прежнему чувствовала, что чей-то взгляд пристально следит за ней. И только услышав, как закрылась тяжелая дверь, позволила себе вздохнуть свободно. Она так никого и не заметила, но это не значит, что за ней никто следил.

Лифты работали, но медленно, а ее квартира находилась на втором этаже. Она быстро взбежала по лестнице и уже вступила на верхнюю ступеньку, когда на лестничную площадку вышел Тайлер. Судя по виду, он шел на работу: приоделся в хорошие джинсы и белую футболку, красиво оттенявшую его оливковую кожу. Работая барменом, Тайлер предпочитал ночные смены, а она обычно работала по утрам. В свободное от работы время они ходили на занятия. Тем не менее раньше время для общения находилось. Тайлеру не нравилось, что Дерек женат. Женатые мужчины способны разрушить дружбу.

— Привет. — Сосед по квартире осторожно, стараясь не задеть ее плечом, проскользнул мимо, избегая ее взгляда.

— И тебе привет. — Остановившись на лестнице, Кензи глянула ему вслед.

Это же смешно. Черт возьми, они ведь нормально живут вместе уже два года. Она пользовалась его пастой для волос. Он поглощал ее батончики с мюсли. Они по-прежнему пользовались логином и паролем его бывшего парня для входа на канал «Нетфликс». Они должны быть в состоянии помириться. Ей хотелось рассказать ему о Дереке, но не сейчас, не на лестничной клетке.

— Я задолжала тебе завтрак. Ты завтра свободен?

— Завтрак? — Остановившись, Тайлер глянул на нее. — Серьезно?

— Или обед.

Он покачал головой и продолжил спуск.

— Кстати, Бьюфорда стошнило тебе на кровать. Он перепачкал простыни, так что тебе предстоит большая стирка. По-моему, он обожрался цветами.

Кензи застонала.

— Подожди. Какими цветами?

— Кто-то прислал тебе цветы сегодня утром. Я поставил их в твою комнату, — Тайлер остановился и вновь посмотрел на нее. — И забудь про завтрак и обед, черт побери; завтра мы пойдем ужинать. Ты поведешь меня в славное местечко.

До того, как он отвернулся, Кензи успела заметить его усмешку, и у нее сразу полегчало на душе, словно его улыбка стерла часть жутких неприятностей этого злосчастного дня. Больше она не облажается. Таю хочется отлично провести время? Она славно угостит его. Они отправятся в «Метрополитен Гриль», где она потратит немного оставленных ей Дереком денег. Они закажут стейки и коктейли и отведают на десерт банановый «Фостер»[48], а она позволит Тайлеру всласть наговориться о том, как стервозно она вела себя последние полгода. Черт, может, там ей стоит оставить резюме? Надо будет потрясти официантов чаевыми.

Бьюфорд взвыл, едва она открыла дверь квартиры. Пришлось сразу насыпать ему сухого корма, а уж потом отправиться в свою комнату. Зеленоватая кошачья рвота успела подсохнуть. Кензи заметила причину — букетик весенних цветов на комоде. Они красивы, но не очень-то романтичны. Может, Дереку не свойственна романтичность парней с дюжиной красных роз? Сердце забилось, когда Кензи взяла вложенный в цветы белый конвертик. «Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет от него!» Почерк на карточке внутри конверта вполне изящен — очевидно, кто-то в цветочном магазине специально научился писать красиво. Однако сообщение подействовало удручающе.

С днем рождения, моя милая девочка. Скучаю, люблю, мама.

Кензи охватило чувство вины. До ее дня рождения еще четыре месяца, а значит, болезнь мамы усугубилась. Шэрон Ли уже два года жила в доме престарелых «Оук медоуз» в Якиме, и ее ранняя стадия болезни Альцгеймера, похоже, начала прогрессировать более быстрыми темпами. Это уже второй букет цветов к дню рождения, полученный от матери за последние три месяца.

Запрыгнув на комод, кот едва не опрокинул вазочку, но Кензи успела вовремя подхватить ее.

— Бьюфорд! — Кот нагло помахал хвостом. Она заметила пожеванные им листья и следы укусов на стеблях. — Мелкий говнюк, так вот почему тебя вырвало на мою кровать! Я ведь совсем недавно сменила белье, а теперь мне снова придется все стирать…

Зря она, конечно, наорала на кота — ведь сейчас из друзей у нее остался только он. Собрав испачканные простыни, Кензи запихнула их в мешок для стирки. Простыни заняли мало места, и она, добавив туда еще несколько вещей из корзины, опять спустилась по лестнице.

Прачечная разместилась в «утробе» дома. Так подвал прозвал Тайлер — из-за противных запахов, темноты и сырости, и еще из-за того, что, выходя оттуда, чувствуешь себя счастливым. К тому же там жутковатая атмосфера. Освещение более тусклое, чем в остальных помещениях дома, а длинный коридор от лестничной клетки до прачечной наполнен тенями и странными лязгающими звуками, которые заставляют нервничать. И снова у нее по спине побежали мурашки, вызванные ощущением того, что за ней наблюдают, хотя, обернувшись, она никого не заметила.

Сама прачечная, по крайней мере, освещалась ярко. Кензи заскочила внутрь, выдохнув, когда дверь за ней захлопнулась. В дальнем конце комнаты оказалась свободная стиральная машина. Кензи сунула в барабан содержимое своей сумки и вставила платежную карту в щель оплаты. Огонек рядом со считывателем замигал красным. А должен был стать зеленым.

— Черт!

Цифровой дисплей показал, что на ее карте осталось всего два доллара. А для обычной стирки нужно три доллара с четвертью; значит, ей придется бежать наверх за кредиткой, чтобы пополнить баланс, воспользовавшись автоматом в углу прачечной. Хотя все ее кредитные карты тоже опустели, и она еще не пополнила их счета деньгами Дерека. И, разумеется, ни одна из машин не примет настоящие деньги. Иногда новые технологии бывают чертовски утомительны. В наши дни самые элементарные действия требуют наличия кредитки.

— Вот черт, — опять буркнула Кензи, пытаясь решить, как ей лучше действовать дальше.

— Немного не хватило? — внезапно произнес скрипучий голос, и Кензи едва не вскрикнула от неожиданности.

Развернувшись, она увидела за спиной Теда Новака, суперинтенданта, жившего на первом этаже. Кензи не услышала, как он вошел в прачечную и приблизился к ней. Непонятно вообще, зачем Тед заявился сюда — он не принес с собой ни телефон, ни корзину с бельем, ни смягчителя для ткани, ни ключей. Просто стоял и пялился на нее, как гребаный психопат.

Ей не нравился Тед. Никогда не нравился. С того дня, как Кензи переехала сюда, он пугал ее, хотя она не могла толком объяснить причин своего страха. Тед не говорил и не делал ничего неуместного. Не высказывал сомнительных замечаний или оскорбительных шуточек. Не пялился на нее с вожделением. Но все-таки общению с ним не хватало чего-то… важного. Его тусклые глаза, казалось, были начисто лишены живости. Если он изредка и улыбался, то его улыбке явно не хватало искренности. А если смеялся — что бывало еще реже, — то каким-то механическим, почти вынужденным смехом, как будто только потому, что социальный протокол предписывал ему смеяться, хотя он мог даже не понимать, над чем смеется.

— Мне нужно пополнить карточку. — Кензи начала двигаться к выходу, едва не добавив: «Сейчас вернусь», — но вовремя сдержалась. Не дай бог, он вздумает тут дожидаться ее.

Тед направился к ней, вытащив что-то из заднего кармана. Свою стиральную карту.

— Вот. Воспользуйся моей. К чему лишний раз бегать по лестнице… Сможешь пополнить свою, когда спустишься сушить белье.

— О нет, я не могу… — начала Кензи, но он уже вытащил ее карту и вместо нее сунул в прорезь свою. Огонек стал зеленым, а на экране высветился баланс. Около ста баксов, почти максимум.

— Давай, — сказал Тед, отступив в сторону, — выбирай цикл.

Похоже, выбора не осталось. В любом другом случае Кензи была бы благодарна за такой жест. Но случай послал ей именно Теда, и вдобавок она с противным смущением осознала, что он пялится на ее розовые кружевные трусики, оказавшиеся на самом виду в барабане стиральной машины. Быстро переключив программу на обычный цикл, Кензи захлопнула крышку. Стирка началась.

— Спасибо. Я буду должна три двадцать пять.

Она попыталась пройти мимо него, но Тед продолжал стоять у нее на пути, не сдвинувшись с места.

— Не беспокойся, — сказал он. Потом, выдав запоздалую — такую же, как у нее, натянутую — улыбочку, добавил: — Может, просто как-нибудь угостишь меня кофейком, если я зайду в «Грин бин»? По каким дням ты обычно там работаешь?

Вот еще. Кензи вовсе не собиралась рассказывать ему о своем рабочем графике. Ей не понравилось, что он вообще знает, где она работает. Где он вообще раздобыл эти сведения?

— У нас, знаете ли, будут неприятности на работе, если мы станем бесплатно угощать знакомых, — заявила Кензи, солгав лишь наполовину. У них могли, конечно, возникнуть неприятности, только если они попадутся на такой щедрости, но они не попадаются, и все сотрудники потихоньку так делают. Черт, угощать бесплатным кофе своих друзей — это же половина удовольствия от работы. Таким угощением можно добиться дружеского расположения. Но Тед ей не друг.

— Мне удобнее подсунуть деньги под вашу дверь.

— В этом нет необходимости, Кензи, — проворчал Тед, но в его тусклых глазах не отразилось ни малейших эмоций. Совершенно непонятно, настроен ли он дружелюбно или обижен тем, что она не сообщила ему расписание своей работы. Ей не нравилось, что он запросто называл ее «Кензи». Из-за этого их отношения можно было счесть более дружескими, чем на самом деле. Ему следовало называть ее «Маккензи», если уж вообще называть по имени. — Мы ведь соседи. И нам надо помогать друг другу. Кроме того, я старше тебя. Если б мы, скажем, пошли ужинать, разве я не мог бы заплатить за тебя? Ведь тебе это нравится, верно? Нравятся, когда пожилые мужчины все оплачивают?

Зря Кензи недоуменно взирала на него — он просто тупо смотрел в ответ. Невозможно сказать, всерьез ли его интересовали эти вопросы. Тед не подмигивал ей, а его голос оставался совершенно невыразительным. Она даже не знала, то ли ей посмеяться над его словами, то ли возмутиться, то ли вовсе оставить их без внимания.

— Еще раз спасибо, Тед. — Не придумав ничего лучшего, Кензи широко шагнула в сторону, обходя его, и быстро выскочила из прачечной, радуясь тому, что благодаря длинным ногам могла взбегать по лестнице, перешагивая через пару ступеней.

Задохнувшись, она подбежала к квартире, все еще опасаясь того, что Тед может удержать ее, прежде чем она захлопнет и запрет дверь на замок. Через сорок минут ей в любом случае придется еще раз спуститься в прачечную, чтобы забрать свои мокрые вещи и перенести их в сушилку. Если повезет, Теда она больше не увидит.

Чувствуя себя подавленной и измотанной, Кензи пошуровала в холодильнике, обнаружив там контейнеры с остатками тайского салата и пиццы (оставленные Таем), но в итоге нашла в глубине упаковку с банками крепкого сидра. Плюхнувшись на диван, сделала большой глоток газированного напитка — Бьюфорд, тут же запрыгнув к ней на колени, уютно свернулся клубочком, — затем зашла в приложение «Постмейтс»[49] и заказала доставку еды, использовав кредит, предоставленный ей из-за ошибочной доставки предыдущего заказа.

Понадобилось двенадцать попыток, чтобы сделать миленькое селфи с сидром и Бьюфордом на диване, сопроводив его надписью: «Лучше места не найти». Чушь собачья. Кензи предпочла бы быть где угодно, только не дома наедине со своим котом, да еще в таком настроении, но она умудрилась опубликовать эту фотку как раз перед тем, как подошло время вернуться в прачечную. Появившиеся лайки и комментарии слегка взбодрили ее, и она осознала, что уже меньше опасается очередного спуска в подвал. Комплименты от совершенно незнакомых людей, возможно, служили поверхностным утешением, но они все-таки лучше, чем ничего. Ее фотки с Бьюфордом всегда пользовались популярностью.

Хотя, по большому счету, все это мелочи жизни. Даже курьер, доставивший ей калифорнийские роллы и жареный рис, сочувственно глянул на нее, когда Кензи открыла дверь в своей толстовке, держа на руках кота.

— Вечеринка на одного, да? — заметил он с печальной улыбкой.

Возможно, пришла пора пересмотреть жизненный выбор. Если она не сделает этого, то вполне может умереть вот так, выпивая в одиночестве в своей дерьмовой квартире, и только кот будет свидетелем последних мгновений ее жизни. А после того, как она умрет, Бьюфорд, вероятно, отгрызет ей нос — ведь дома уже не будет никого, чтобы покормить его.

К тому времени как Кензи допила последнюю банку сидра из холодильника, она уже захмелела настолько, чтобы осмелиться заглянуть в Инстаграм на страничку Марин Мачадо, хотя, заглядывая туда, всегда обещала себе, что делает это последний раз. Сердце екнуло, когда она увидела последнее выложенное на страничку фото.

Марин в Уистлере, Британская Колумбия. С Дереком.

Лыжный курортный городок Уистлер находился в пяти часах езды от Сиэтла, и сегодня днем Марин и Дерек уже сфоткались там на вершине горы. На фотографии, опубликованной несколько часов назад, они стояли, обнявшись, в полном лыжном снаряжении. Подпись гласила: «Мы нуждались в отдыхе».

Фотка собрала пятьдесят лайков и четыре комментария.

furmom99: Молодцы, рады за вас!

hawksfan1974: Идеально! Оторвитесь по полной!

sadieroxxx: Ура, сбежали! Как же радостно видеть вас там! <3<3 <3

steph_rodgers89: Ты наконец-то заставила Дерека взять отпуск…… М. М., ты супергероиня, MM! Громкий смех! О господи! О боже мой!

Кензи прокрутила более ранние фотки Марин. Они в Уистлере последние три дня, что объясняло, почему Дерек ушел в несознанку. Он в Канаде. В отпуске. Вместе с женой. Судя по хэштегам, они остановились в «Фор сизонс». Делали парный массаж. Лакомились лобстерами и стейками. Пили в халатах шампанское у камина. Причем не просто игристое винцо, а настоящее, черт побери, шампанское. Из самой французской Шампани.

Отмечали двадцатилетие свадьбы.

Так вот почему он порвал с Кензи… Дерек вновь зажег свечи семейной жизни. Значит, Кензи больше нет места в его жизни.

Она упорно разглядывала экран своего смартфона; ее взгляд прицепился к одному комментарию. Его написали под первой фоткой из Уистлера три дня назад.

furmom99: Когда вернетесь? Надо бы отметить с кофейком!

И ответ Марин Мачадо: В воскресенье! И — да, надо отметить! Напишу тебе после выходных! хх[50]

В воскресенье… Целых четыре дня в «Фор сизонс» в окружении снежных гор и горящих каминов, с шампанским… Кензи продолжала пожирать глазами фотографии, и внезапно в ее хмельную голову залетело три кристально ясных мысли.

С Дереком все кончено.

Их дом пустует до завтра.

Она знает код их входной двери.

Глава 19

В любой вечерней пирушке бывает переломный момент, когда ты уже достаточно пьян, чтобы дурацкая идея показалась интересной. Кензи достигла этого момента.

Она не стала заказывать такси до дома Дерека, зная, что в сетевых такси не берут наличных, а у нее пока нет других вариантов. Она просто поймала такси на Юниверсити-авеню. Без пробок езда от ее дома до улицы Дерека заняла всего пятнадцать минут. Кензи сообщила водителю номер одного из ближайших домов, и он уже медленно ехал, поглядывая то на навигатор, то пытаясь разглядеть через залитое дождем окно номер названного ею дома.

— Извините, какой именно дом вам нужен? — уточнил он.

— Гм, все отлично, мы у цели. — Они немного не доехали, но Кензи не хотелось, чтобы водитель точно знал, куда она направится. Ее затуманенные сидром мысли начали путаться.

Шофер съехал на обочину.

— Я могу подождать, пока вы войдете. — Добрый дедуля, достигший пенсионного возраста, улыбнулся в зеркало заднего вида, видя, как неловко пассажирка пытается отстегнуть ремень безопасности. В обычный вечер Кензи приняла бы его предложение. Но не сегодня.

— Все будет в порядке. — Меньше всего ей нужен свидетель того, как она прокрадется в дом своего женатого любовника. — Обычно я пользуюсь задним входом, так что вы не сможете увидеть меня с улицы. Но спасибо вам за заботу.

Заплатив за проезд, она сказала ему оставить сдачу себе и открыла дверцу машины.

— Не забудьте чек, — он вручил ей бумажную квитанцию.

— О, точно. — Давненько она не ловила такси… Взяв квитанцию, Кензи сунула ее в карман.

Выбравшись из машины прежде, чем любезный водитель успел добавить что-то еще, Кензи постояла на тротуаре, делая вид, что отправляет сообщение по телефону, пока задние фары такси не скрылись за поворотом. Дом Мачадо, великолепно отреставрированный особнячок с большой верандой, маячил на другой стороне улицы. Однажды Дерек описал его как «не очень большой дом», но Кензи он казался огромным. Она никогда не жила в доме площадью больше ста квадратных метров.

Услышав за спиной хруст, Кензи резко обернулась. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Ожидая встретить взгляд горящих в темноте глаз хищника, девушка увидела только белку: зверек поглядывал на нее из-под дерева, помахивая хвостом. Улица была совершенно безлюдна. Но Кензи не могла избавиться от ощущения постороннего присутствия.

Это нелепо, конечно. Она напилась, и у нее начали появляться бредовые идеи, и именно по этим причинам ей не следовало бы, конечно, никуда ездить. Не следовало также знать код их входной двери. Но она узнала его. Случайно. Несколько месяцев назад, когда они с Дереком ехали в аэропорт, чтобы успеть на рейс в Нью-Йорк. И когда уже собирались выехать на шоссе, он вдруг понял, что забыл бумажник: положил его в спортивную сумку, которая осталась дома. В итоге он велел водителю развернуться.

Когда они подъехали к его улице, Дерек, наклонившись, отвел назад прядь ее волос. Кензи подумала, что ему захотелось поцеловать ее, но вместо этого он прошептал:

— Детка, ты не могла бы пригнуться?

— Что-что? — прошептала она в ответ.

— Знаешь, давай сыграем в прятки. — Он натянуто рассмеялся, будто решил позабавить ребенка, затеяв веселую игру. Кензи видела глаза водителя, наблюдавшего за ними в зеркало заднего вида. Он, вероятно, подумал, что ему попалась странная парочка. Сначала он посадил Дерека здесь, около дома в фешенебельном районе Капитолийского холма, а потом заехал за Кензи, забрав ее из обшарпанного жилого дома в университетском районе. Наверно, ей следовало бы испытывать благодарность за то, что Дерек вообще удосужился заехать за ней. Он ведь мог просто назначить встречу в аэропорту.

Любые возражения могли бы только усугубить ситуацию, поэтому Кензи пригнулась к кожаному сиденью. Водитель заехал на подъездную аллею. Как только Дерек вышел, она сразу вызывающе выпрямилась, заметив при этом осуждающий взгляд шофера. Через тонированные стекла машины увидела, как Дерек вводит код входной двери. Его пальцы нажали на панели четыре цифры: 2–0–1–1. Двадцатое ноября. День рождения его сына.

…Чем дольше Кензи стояла под дождем, тем больше трезвела, и уже начала сильно сомневаться в разумности своей затеи. Двухэтажный, с большими окнами, особняк Дерека окружали огромные дубы и клены. По всему фасаду тянулась широкая крытая галерея. Пышные, хорошо ухоженные кусты добавляли яркие оттенки к земным, нейтральным цветам стен дома. Он приятно отличался от выраставших в других районах вычурных и модных шикарных особняков. Кензи оценила, как уютно выглядело это семейное гнездышко в районе Капитолийского холма.

Видимо, Дереку и Марин повезло приобрести такой дом во время обвала цен на рынке жилья. Дерек буквально лопался от гордости, рассказывая ей о том, как он обманул предыдущих владельцев, находившихся на грани потери права выкупа из-за какой-то сомнительной финансовой сделки, которую они заключили, чтобы купить дом.

— И ты не чувствовал себя подлецом? — спросила Кензи. — Ведь все тогда испытывали жуткие трудности.

— В сообразительности тебе не откажешь, — расхохотался Дерек, — но в любой сделке кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Они изначально не могли позволить себе такой дом. То есть отчасти сами создали свои трудности.

…Это безумие, конечно. Но если Кензи решила заглянуть туда, то ей лучше поторопиться. Не распыляясь на раздумья и не теряя головы. Перейдя на другую сторону улицы, девушка направилась прямо к входной двери. Галерея хорошо освещалась. Если ее остановит кто-то из соседей, она скажет, что работает в одном из салонов Марин и ей поручили привезти сюда какие-то документы.

Но, насколько она могла судить, никто ее не видел. Алкоголь в организме мешал сосредоточиться, но ей удалось правильно ввести четырехзначный код. Панель домофона сработала, щелкнул замок. Кензи повернула ручку, вошла и заперла за собой дверь.

Выдох. Глубокий вдох. Выдох.

В доме стояла тишина, не считая низкого, почти неразличимого звукового сигнала, доносившегося откуда-то изнутри. Заметив чистоту полов, Кензи решила снять промокшие туфли. Сочтя неправильным оставлять их на коврике у входа, запихнула их в шкаф. В одних носках осторожно прошла по тускло освещенному дому на кухню, где пикающий сигнал стал громче.

Вот черт… У них включена сигнализация!

Вторая цифровая панель была установлена на стене кухни рядом с дверью в другой коридор. Вероятно, он вел к боковому входу, которым Дерек и Марин обычно пользовались, поскольку оба парковались в гараже. По ее оценкам, сигнализация пикала уже больше двадцати секунд. Кензи понятия не имела, сколько у нее времени до того, как сработает сигнал тревоги. Но должна была что-то предпринять, и быстро, до того, как охранная компания оповестит полицейских, а те свяжутся с семьей Мачадо.

Она попробовала ввести тот же код, что для входной двери: 2–0–1–1. На панели замигала красная лампочка. Черт. Черт. Черт. Боже, что за шальная идея притащиться сюда в подпитии?! В панике Кензи ввела единственное пришедшее ей в голову число: сегодняшнюю дату. Годовщину свадьбы Дерека и Марин. Красный цвет тут же сменился зеленым. Пиканье прекратилось.

Слава тебе, Господи…

Ее подмышки взмокли от пота; адреналин, похоже, сжег весь выпитый алкоголь. Сердце колотилось как бешеное, а в горле совсем пересохло. На прилавке рядом с холодильником стоял пустой стакан, и она наполнила его доверху, прижав к носику водного автомата холодильника.

Достав свой телефон и заглянув в Инстаграм, Кензи убедилась, что Дерек и Марин все еще в Уистлере. У них сейчас поздний ужин. Они сидели рядом друг с другом в обитой бархатом кабинке, с бокалами красного вина в руках, и перед каждым красовались тарелки со стейками и овощами. Белая скатерть поблескивала серебристыми конфетти, вроде бы в виде сердечек и цветочков. Подпись гласила: «20 лет прошло, осталось еще 40? Для меня это звучит, как рай».

На этой фотке они смотрелись как суперская гламурная парочка, и глаза Кензи невольно наполнились слезами. Дело не в том, что она не знала, насколько Дерек из другого мира. Дело в том, что до этого момента она не думала, что ее это могло волновать. Мучительно было смотреть на них, сознавая, что такая жизнь ей никогда не светит.

Марин разместила это фото всего пятнадцать минут назад, и пока появился лишь один комментарий, но с совершенно незнакомой Кензи странички, обозначенной как «Sebastiansdad76»:

Sebastiansdad76: Я очень люблю тебя, милая. За наше здоровье. С годовщиной, любовь моя. За грядущие сорок лет.

Милая. Дерек называл Марин милой. А Кензи он называл деткой. Она даже не задумывалась, какой разный смысл может скрываться в таких ласковых обращениях.

Ей необходимо перестать пялиться на их фотографии. Нужно выйти из Инстаграма. И убраться из их дома.

Но ей также нужно облегчиться.

Черт с ними. Можно же напоследок заглянуть и в их туалеты…

Дом перестроили сверху донизу, и Кензи, как начинающий дизайнер мебели, обратила внимание на четкие линии и изысканное использование пространства. В доме ощущалась атмосфера приверженности традициям, но в современном стиле.

…— Я вырос в трейлерном парке, — признался Дерек в их первую ночь, когда он лежали, сплетясь голыми телами, в номере отеля «Кедровый ручей». — У нас ничего не было. Было меньше чем ничего. Мой отец ушел, когда мне было два года, и у мамы остались на руках три сына. Всех нужно было кормить, а я был младшим. Мне никогда не доставалось новой одежды. Никогда не доставалось нового велосипеда. Мне лично никогда не покупали ничего нового. Мы всегда хотели есть. А в доме вечно не хватало еды.

— Тяжко, — сочувственно заметила Кензи, коснувшись его часов — шикарного «Ролекса». — Зато теперь ты достиг успеха.

— Да, — согласился Дерек и продолжил, целуя кончики ее пальцев: — Именно поэтому мне так важно то, как я живу. Мне нравится хорошая одежда. Нравится ездить на хорошей машине. Нравится иметь наличные в кошельке, даже если я пользуюсь кредитками. Мне нравится не быть бедным. Наверное, желание выбраться из бедности довело меня до своеобразной дерзости… — Он задумчиво помолчал. — И эта дерзость подталкивала меня вперед. Именно она привела меня к успеху.

— А что привело тебя сюда? — спросила Кензи, похлопав рукой по кровати.

Дерек приподнялся и мягко опустился на ее обнаженное тело. Она машинально раздвинула ноги. Они уже занимались сексом недавно, но он был готов повторить.

— Мне нравится, что ты знаешь меня лишь отчасти, — посмотрев ей в глаза, признался Дерек. — Нравится, что ты знаешь меня только как состоявшегося человека, не имея понятия о том, каким я был раньше. Что у нас с тобой нет общего прошлого.

Кензи понимала его. Ей отлично знакомо стремление к новой жизни, но путь к ней не легок, особенно, если родственники и старые друзья принимают все близко к сердцу.

— С тобой у меня нет двадцатилетнего груза ошибок, — прошептал Дерек, и Кензи почувствовала, как он вновь проник в нее. Она развела ноги пошире и, обхватив руками его ягодицы, помогла проникнуть на всю глубину себя. — Ты подобна чистому листу новой истории и даже не представляешь, как отчаянно я нуждаюсь в обновлении.

Не нужно быть психологом, чтобы понять, что она была своего рода отдушиной. Их отношения всегда ограничивались строгими рамками. Когда Дерек с ней, он может не думать о своей жене, пропавшем сыне, об этом доме или о любых своих делах и обязанностях.

Проблема в том, что Кензи не могла понять, почему кому-то могло захотеться сбежать от такой жизни. Бедный, печальный, богатый человек. Этот дом просто великолепен: трехметровые потолки, сверкающие паркетные полы, светильники, стоившие, вероятно, больше, чем ее аренда.

Здесь даже пахнет деньгами.

…В поисках ванной она заглянула в одну из комнат, но там оказалась только прачечная, и такой фантастически шикарной прачечной Кензи еще не видела. Помимо большой стиральной машинки и сушилки, там имелись встроенные шкафы для всего неприглядного хозяйства, типа моющих и чистящих средств, сушильных простыней и прочей мелочовки. Какое удовольствие, должно быть, не делить прачечную с сотней других жильцов! Тем более такую роскошную…

В коридоре Кензи заметила также три шкафчика. На каждом — вручную расписанная деревянная табличка. На том, что слева, написано «МАРИН». На том, что справа, — «ДЕРЕК». А на том, что посередине, — «СЕБАСТИАН».

Себастиан… Вот это да! Внутри все еще висела его курточка, под которой стояли резиновые сапожки, а в нижней корзине — рюкзачок, украшенный мультяшными собачками из «Щенячьего патруля»[51]. Она вдруг осознала, что невольно протянула руку и коснулась детской курточки, но тут же отдернула ее назад. Нет. Нельзя прикасаться к его вещам. Нельзя доходить до такого кощунства.

Поскольку ее мочевой пузырь угрожал лопнуть, Кензи быстро вышла из коридора и продолжила самовольную разведывательную экскурсию, размечтавшись о том, как бы она изменила интерьер, если б жила здесь с Дереком. Честно говоря, менять особо было нечего. У Марин отличный вкус.

Медленно поднимаясь на второй этаж по винтовой лестнице, Кензи разглядывала висевшие на стене рамки с фотографиями. Все они запечатлели этапы взросления сына Дерека и Марин.

На последней, рядом с верхней ступенькой, должно быть, самая недавняя фотка. На ней Себастиан одет в точно такой же свитер с оленем, как на постере о Пропавшем ребенке, только на этом снимке он сидел на коленях Санты со счастливой улыбкой на лице.

До Кензи вдруг дошло, насколько кошмарна эта история на самом деле. Довольно просто не думать об этом, если даже сам Дерек предпочитает ничего не вспоминать, но здесь, в их доме, проходит половина его жизни, и именно ее Кензи не суждено ни узнать, ни увидеть.

Как отца. Потерявшего ребенка. Женатого на матери. Потерявшей ребенка.

Пристально глядя на детскую фотографию, Кензи вспомнила, что Себастиан исчез в последнюю субботу перед Рождеством. А ведь они могли бы, вероятно, нарядить елку в передней гостиной, где она сияла бы электрическими гирляндами так, что все соседи могли увидеть его в их окнах. Они, вероятно, закончили бы все свои рождественские покупки, большинство подарков завернули в праздничные упаковки и положили под елку, но несколько детских спрятали — ведь их следовало открыть только в рождественское утро.

Но вместо того, чтобы проснуться под топот детских ножек, бежавших по коридору и вниз лестнице, вместо радостных воплей при виде сложенных под елкой подарков дом оставался тихим и печальным. Некому было открывать детские подарки. С тех пор здесь жили лишь воспоминания о мальчике.

От всех этих мыслей Кензи стало так тошно, что она не сразу отдышалась и пришла в себя. На стене наверху лестницы висела черно-белая фотография (восемь на десять) Дерека и Марин на пляже в день их свадьбы. На невесте — богемно-шикарное свадебное платье. На женихе — светлые брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Они смеются, держась за руки, их волосами играет ветер. На этом фото Марин моложе Кензи и умопомрачительно красива.

Кензи медленно прошла по второму этажу к спальне, видимо, принадлежащей Себастиану. На двери какая-то веселая наклейка; приблизившись, она опять узнала одного из персонажей «Щенячьего патруля». Все комнаты открыты, кроме этой.

Ей не захотелось открывать ее.

Кензи хотелось посмотреть только семейную спальню, а она явно находилась в конце коридора за двойными дверями. За порогом паркет сменился ковром. Но не дешевым протертым паласом, как в ее квартире. На этом сплошном и толстом вязаном ковре ее ноги даже не оставляли следов. И на площади одной только спальни, вероятно, разместилась бы вся их с Тайлером квартира.

К внутренней стене примыкала широченная кровать с зеркальными тумбочками по бокам. Одна тумбочка забита книжками: несколько сборников из серии «Помоги себе сам», остальные — беллетристика. Полка второй тумбочки пуста, не считая лежавшего с краю зарядного устройства. Кензи моментально догадалась, с какой стороны спал Дерек. Он — не читатель.

Войдя в смежную со спальней ванную комнату, Кензи сразу вспомнила иллюстрации из гламурных журналов и почувствовала приятный лавандовый аромат. Плитка на полу была выложена затейливым узором. Застекленная душевая кабина достаточно велика, чтобы принимать душ вдвоем. Кензи впервые увидела такой большой туалетный столик с раковиной, а возле окна, на ножках в виде львиных лап, стояла ванная, настолько глубокая, что рядом поставили табуреточку для более удобного входа. Туалету отвели отдельное помещение за дверью рядом с душевой кабиной, и Кензи поспешила прямо туда, чтобы наконец облегчиться.

Гардеробную она не смогла даже толком оценить. Половина Дерека полна костюмов, что не удивительно. Но половина Марин… вмещала огромную коллекцию фирменной одежды. Платья. Пальто. Костюмы. Брюки. Блузки. Все отсортированы по стилю и цвету. Есть и центральный остров — целый остров! — с ящиками, в которых аккуратно сложены носки и нижнее белье, спортивная одежда и джинсы, а вся задняя стена заполнена стеллажами исключительно с сумками и обувью. И Кензи вдруг подумала, что зря так разволновалась, когда Дерек прикупил ей фирменную сумку в Нью-Йорке, единственную в ее гардеробе дизайнерскую сумку, такую прелестную, что она позволяла себе носить ее только на свидания с Дереком. А вот у его жены исключительно шикарные дизайнерские сумки. «Гуччи». «Феррагамо». «Шанель». «Луи Виттон». И единственная бюджетная модель от «Тори Берч», уже довольно потрепанная и явно любимая.

Не совладав с собой, Кензи достала телефон, чтобы сфотографироваться в этой невероятно шикарной гардеробной. Щелкнувшись в нескольких выигрышных ракурсах, она подумала, что произойдет, если выложить эти фотки в Инстаграм. Поймет ли кто-то из ее подписчиков, где она снималась? Именно такую гардеробную она видела в телепрограмме «Сделка на миллион»[52], на которую они с Тайлером подсели прошлым летом.

…— Какого черта мы это смотрим? — спросила она тогда, пожевывая попкорн из микроволновки и глядя, как богатая парочка, не старше тридцати лет, заявила на камеру, что их двухсотметровая квартирка на Манхэттене маловата как для них самих, так и для их бишон-фризе, мелкой французской болонки. — Из-за этих пижонов я начинаю чувствовать, что моя жизнь — полный отстой.

— Ну, они же нас вдохновляют, — справедливо заметил Тай. — Мы смотрим на них, потому что нам самим хотелось бы жить так же.

…Внимание Кензи привлекла пара туфель на высоких каблуках с красной подошвой. «Кристиан Лабутен». Настоящее произведение искусства: обтянуты черным атласом, с хрустальным бантиком на мыске, на четырехдюймовых каблуках. Восьмого размера[53]. Кензи носила обувь размера восемь с половиной. Достаточно близко. Стащив носки, она примерила туфли. Немного тесноваты, но Кензи все равно сделала снимок своих изысканно обутых ножек. Потом убрала туфли обратно на полку, решив, правда, что на фоне коллекции сумок они выглядели бы еще гламурнее. Устроив композицию из сумок и обуви по своему вкусу, Кензи сделала еще несколько фоток.

Вернувшись в спальню, она бесшумно прошла по толстому ковру. Помедлив возле кровати, представила, как Марин читает в постели, а Дерек подбирается к ней под бочок в те счастливые времена, когда их ребенок уже уснул в своей комнате и у них наконец-то появилось время на личные дела. На Марин — пижама или футболка Дерека из колледжа. Он в старых баскетбольных шортах, без рубашки, может, только из душа после долгого рабочего дня. Может, они затеяли любовные игры. А может, просто обнялись. Может, поболтали о прошедшем дне, тихо и спокойно, пока кого-то из них не сморил сон. Дерек, наверное, первым закроет глаза, и как только он это сделает, сон придет быстро. Марин понадобится больше времени — ведь женщины не умеют быстро отключаться; она еще будет думать о сотне различных событий, произошедших сегодня, и о двух сотнях возможных завтрашних дел.

В их жизни нет места для Кензи. Ей пора уходить.

Глава 20

Не зная, как активировать сигнализацию, Кензи не стала и пытаться. Она вышла из дома так же, как вошла: тихо и осторожно. Осознав вдруг, как глупо и безрассудно поступила, заявившись в их дом, решила, что больше никогда не позволит себе такой бесконтрольной авантюры.

Воздух после дождя приятно посвежел, и она решила прогуляться, проветрить голову. Ее последний парень, Пол, жил в районе, похожем на этот, — тихом, претенциозном пригороде для белых. В последний раз Кензи увидела его через три недели после того, как его пьяная жена пыталась ворваться в их квартиру. Пол уже пытался покончить с их романом — простенько, по телефону, — и когда она запротестовала, предложил десять тысяч долларов «в качестве прощального подарка».

Маловат подарочек…

Пару вечеров спустя Кензи заявилась к его дому, плача и умоляя остаться с ней, притворяясь пьяной и несчастной. Его жена и дети были дома, и когда он открыл дверь и увидел ее, его лицо побледнело. Закрыв за собой дверь, Пол утащил ее за дом, где за темными кустами их никто не мог увидеть.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Он так больно схватил ее за руку, что позже она обнаружила синяки там, где его пальцы сжимали ее руку. Кензи еще не видела его таким сердитым. Он всегда был добр с ней… даже нежен. Удивительно, какие огромные силы просыпаются в человеке, если он чувствует угрозу.

— Ты делаешь мне больно!

— Тебе нечего здесь делать. — Пол пронзил ее взглядом такой взрывоопасной мощи, что могла бы, наверное, взорвать и камень. — У меня есть семья, Маккензи.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе. Я люблю тебя. — Она коснулась его руки. — И ты любишь меня.

— О любви тут не может быть и речи, — возразил Пол, резко отстраняясь от нее. — Как мне теперь стало понятно, я был несчастным и нуждался в ком-то, чтобы… чтобы снова почувствовать себя желанным. Мы с Лией начали посещать психотерапевта и постараемся наладить семейную жизнь. Прости, ладно? А теперь, пожалуйста, уходи. Мои дети дома.

— Вот, значит, как? — Она пристально глянула на него. — Я тебе больше не нужна, и теперь ты решил просто выбросить меня из своей жизни? Как будто я мусор?

Пол смягчился, и на мгновение Кензи испугалась, что переиграла. У нее не было ни малейшего желания продолжать отношения. Какое бы влечение она к нему ни испытывала, оно усохло в тот момент, когда слюна изо рта его пьяной жены забрызгала ей лицо. Она хотела только, чтобы все закончилось на ее условиях. Хотела получить кругленькую сумму, достойную ее заслуг.

Однако Пол вдруг расправил плечи, и выражение его лица вновь стало суровым.

— Чем бы ты ни привлекала меня, больше мне этого не нужно. Я не пытаюсь обидеть тебя, но мне нечего тебе дать. А сейчас, пожалуйста… ты должна уйти.

Кензи окинула взглядом его огромный дом, потом выразительно посмотрела на подъездную дорожку, где стояли «Ягуар» и «БМВ».

— Должно быть, приятно спать с девушками вдвое моложе тебя, а потом выкидывать их, когда жена об этом узнает, — язвительно произнесла она. — Приятно размахивать перед ними своими деньгами, поддерживая интерес и обращаясь с ними, как со шлюхами.

— С какими девушками? — Пол нахмурился. — У меня больше никого не было. Только ты. Но мне вообще не следовало…

— Ты предложил мне десять тысяч долларов, чтобы я забыла тебя. Как ты думаешь, что я почувствовала?

— Я понимаю, что не должен был предлагать…

— Я согласна на пятьдесят.

— Что?

— Пятьдесят тысяч. И ты больше никогда не услышишь обо мне. После всего, что мне пришлось пережить из-за тебя, это меньшее, что ты можешь сделать. Не говоря уже о том, через что заставила меня пройти твоя жена, крича на меня и мою соседку по квартире в нашем коридоре и обзывая нас злодейками. А ведь это ты, Пол, все начал. Это у тебя семья. Это твое предательство, не мое, и это тебя поймали. Но если б твоя жена не узнала о нас, знаешь, чем мы занимались бы прямо сейчас? Занимались бы сексом, Пол, вот чем. Так что, хотя вы оба стремитесь наладить семейную жизнь, вы не сможете так легко сбросить со счетов наши с тобой отношения.

Пол казался ошеломленным, но через мгновение его смятение превратилось в самодовольство.

— Ты шутишь, да? Я не собираюсь давать тебе пятьдесят…

Кензи быстро прошла по мокрому газону обратно к входной двери. Он догнал ее как раз вовремя — ее палец уже коснулся дверного звонка, — чтобы остановить, заломив руку назад.

— Хорошо, я заплачу тебе, — прошипел Пол, — только убирайся отсюда к черту.

— Наличными. Завтра. В каком банке ты держишь счет?

Пол назвал свой банк.

— Буду ждать тебя рядом, на углу, ровно в девять тридцать. Но если ты не появишься, вернусь сюда. И буду ждать, пока твоя жена не вернется домой. А если ваши соседи спросят, кто я, то все расскажу им. Черт побери, я покажу им фотографии. У меня куча фотографий, Пол, ты не знал об этом? Я ведь из поколения тех отмороженных миллениалов, кто фоткает все подряд, и у меня есть целая куча наших с тобой снимков в обнаженном виде… Ты мирно спал и не ведал о том, как я щелкала фотокамерой смартфона, не так ли? Но я буду выкладывать по одной такой фотке в день в Фейсбук и Инстаграм, пока не разрушу твою жизнь так же, как ты разрушил мою. Ты разбил мне сердце, подлец.

Кензи развернулась и убежала, прекрасно понимая, что наплела с три короба. Она вообще не собиралась возвращаться сюда. И не делала никаких фотографий. И он не разбивал ей сердце. Но ее ложь могла сработать, и ей оставалось только подождать и посмотреть, поверил ли он ее блефу.

Пол встретил ее на следующее утро ровно в девять тридцать возле банка. Даже не поздоровавшись и не взглянув на нее, всучил ей пухлый конверт.

— А теперь оставь меня в покое, — бросил он перед уходом.

Кензи направилась прямо домой; ее сердце колотилось от радости. Зайдя в квартиру, она высыпала деньги на кровать. Сначала быстренько посчитала их, затем повторила процесс медленно, наслаждаясь ощущением хрустящих купюр в руках. Пятьдесят тысяч долларов. Она еще в жизни не видела столько денег, и это было потрясающе.

Кензи позвонила Джей Ару и, когда тот взял трубку, с ходу сообщила:

— Он заплатил.

Она могла представить его усмешку на другом конце.

— Ну не девочка, а золото! Только не трать все разом.

Кензи потратила пятнадцать тысяч на проживание и обучение в следующем семестре. Остальное пошло на оплату годового пребывания матери в доме престарелых «Оук медоуз».

Три месяца спустя она столкнулась с Полом на Сиэтлском фестивале уличной еды, где работала в фургоне мексиканских закусок. Его родители жили в Сиэтле, поэтому он и приехал в город. Когда подошла его очередь делать заказ, Пол побледнел, но заплатил за шесть такос с разной начинкой, сделав вид, что не знает ее. Она видела, как, вернувшись к семье, он начал раздавать еду.

Ушел, не оглянувшись.

…Кензи глубоко вздохнула, смывая из памяти мысли о Поле. Теперь ей нужно сосредоточиться на Дереке. Он богаче Пола и тоже, кажется, наладил семейную жизнь, хотя у него даже не хватило смелости сказать ей лично, что их отношения закончились.

Что ж, раз уж все кончено, то так тому и быть. Однако переговорам еще только предстоит начаться.

Прогулка уже поднадоела. Кензи собиралась поймать такси на Бродвее, и чем ближе подходила к этой оживленной улице, тем реже встречались особняки. Вновь вернулось жутковатое ощущение преследования. Достав телефон, Кензи зажала его в руке, а потом услышала за спиной шорох. Настороженно, резко развернулась, но опять никого не заметила.

Но, черт возьми, она же чувствовала чье-то скрытое присутствие! Под чьим-то тайным, но назойливым взглядом по ее коже побежали мурашки. Она продолжила путь, на сей раз ускорив шаг.

Внезапно из темноты выплыл голос:

— Привет.

— Кто там? — Каким же противно писклявым и испуганным показался ей собственный голос. — Привет…

Громоздкая длинная тень, приближаясь к ней, постепенно обрела человеческие очертания. Все ее тело застыло в напряжении. Но вот свет тусклого уличного фонаря упал на темную фигуру, и Кензи поняла, что эта личность ей вроде бы знакома.

— Джулиан, — удивленно произнесла она, когда черты его лица стали более четкими. Напряжение сменилось таким мощным облегчением, что у нее едва не подогнулись коленки. — Господи, ты до смерти напугал меня… Что ты здесь делаешь?

— Ищу тебя.

Кензи не помнила, когда в последний раз видела Джулиана. Должно быть, прошел уже год, если не больше. Он подходил к ней, раскинув руки, словно для объятий. Кензи невольно отступила, заметив столь странный для него жест. Что это он надумал? Они еще в жизни не обнимались, этот чувак не любит даже руки пожимать. У него что-то вроде бактериофобии, и она помнила, что он вечно таскается с пачкой антибактериальных салфеток.

Сегодня он, правда, в перчатках. Хотя на улице не так уж холодно…

— Джей Ар с тобой?

Джулиан не ответил. Просто улыбнулся.

Последним воспоминанием стал его кулак в перчатке, приложившийся к ее скуле сильным ударом. Ее колени подогнулись, и она провалилась в черноту.

Часть III

Удастся ли выбраться со дна пропасти…

«Элис ин чейнс»[54]

Глава 21

Левая рука Дерека держала руль, а правая лежала на коленях Марин. Мелочь, маленький жест, но его ладонь на ее ноге свидетельствовала о достигнутых за выходные успехах.

Он оказался прав — им необходимо было уехать на выходные. Идея поездки в Уистлер родилась у Дерека, и он организовал ее тайно. Вечером после того, как Марин перевела двести пятьдесят тысяч долларов человеку по имени Джулиан, заплатив за убийство любовницы Дерека, ее муж пришел домой, вручил ей поздравительную открытку и спросил, есть ли у них шанс начать все сначала.

Марин не понимала, что изменилось. За день до этого он надумал порвать с Маккензи, но практически сразу захотел вернуть ее. Однако что-то все-таки изменилось. Он выглядел по-другому. Потянувшись к ее руке, он стал снова Дереком, которого она помнила, Дереком, за которого вышла замуж.

— Прошло двадцать лет, Марин, — сказал он, страдальчески взглянув на нее. — Ты согласилась бы прожить их снова, если б выпал такой шанс?

Разумеется, согласилась бы. Они прожили вместе два десятилетия, и в целом хорошо прожили, не считая одной-единственной ошибки, совершенной Дереком в начале ее беременности. До последних шестнадцати ужасных месяцев — их Марин считала полностью своей виной — в семье царил прочный мир. Предложение праздничной поездки могло показаться неожиданным, но ведь когда-нибудь надо начинать жить дальше. Разве не это ей нужно? Разве она не хотела вернуться к нормальной жизни?

— Да, я вновь дала бы согласие.

Через час они упаковали дорожные сумки, закрепили лыжи на крыше машины и сообщили Сэйди, что уезжают в горы.

Оба они не идеальны. Оба не без греха. Нет в мире ни совершенства, ни постоянства. Но все меняется, и наконец, кажется, им удалось перевернуть страницу прошлой жизни. Подпевая «Нирване», муж поглаживал ее колено. Марин не раздражала его ласка. Такое ощущение, что их близость восстановилась. Ее чувства ожили, она вновь обрела саму себя. Похоже, им выпал реальный шанс начать с начала.

Борьба за выход из отчаяния непроста. Не бывает так, чтобы из-за одного хорошего события все остальное вдруг также улучшилось и — аллилуйя — все твои дерьмовые дни остались позади. По крайней мере, у Марин так не получалось. Но сегодня выдался хороший день после долгих месяцев жизни на дне черной пропасти.

Дерек заехал на подъездную аллею, чтобы поменять машину. Он уже сообщил, что не зайдет домой, поскольку нужно закончить в офисе подготовку к завтрашнему важному совещанию. Все нормально, она знала, что работа имела для него огромное значение. Именно погружение в дела помогало ему выживать.

Салоны по воскресеньям закрыты, а это означало, что Марин никуда не нужно ехать. После четырех дней на лыжных склонах все ее физически неподготовленное тело болело, и она с нетерпением ждала горячей ванны и интересной книжки.

— Я вернусь около восьми, — сказал Дерек, уменьшив громкость стерео. — Могу заехать за греческим ужином. Куриные сувлаки?[55] Или сегодня ты чувствуешь себя индианкой? Тикка масала[56], гарлик наан?[57]

— По-моему, ты изголодался, — ответила Марин, и он рассмеялся.

— Что ж, могу признаться, что за наши выходные мне удалось сжечь множество калорий.

Дерек мог иметь в виду катание на лыжах, но подразумевал, естественно, другое. Последние дни способствовали их воссоединению. Во всех отношениях.

— Давай лучше что-нибудь сами приготовим, — вдруг оживленно предложила она. — Я замариную пару стейков, и они будут готовы к грилю к твоему возвращению домой.

— Уверена?

— Уверена. Могу еще приготовить брюссельскую капусту на гарнир, если только ты не хочешь чего-нибудь более вредного… Давненько я не разводила грязь на нашей кухне.

На самом деле она подразумевала, что давненько ей уже не хотелось ничего готовить. Жареная брюссельская капуста с беконом, приправленная пармезаном, будет идеальным гарниром к стейкам. Гарнир, конечно, не самый диетический, но настолько вкусный, что даже Себастиан любил…

Марин запнулась на этой мысли, готовясь к неизбежному мучительному спазму, который случался всякий раз, когда она вспоминала сына. Но ничего не произошло. Мысль появилась — и прижилась. Марин поняла вдруг, что чувствует себя… вполне нормально.

Дерек пристально следил за ней полными сострадания глазами. Как будто точно знал, каким путем только что проследовала ее мысль, возможно, и сам подумав о том же самом.

Они оба вышли из машины. Дерек убрал их лыжи в гараж и отнес дорожные сумки в дом.

— Я люблю тебя. — Завладев ее рукой, он поцеловал ладонь. Марин внезапно осознала, что не помнит, когда он последний раз целовал ей руку.

— Я тоже люблю тебя.

Он вышел в переднюю дверь, но прежде чем Марин закрыла ее за ним, вступил обратно и в каком-то поистине естественном и романтичном порыве прижал ее к стене и страстно поцеловал, зарывшись пальцами в ее волосы.

…Его машина скрылась за углом подъездной аллеи, и только тогда, закрыв и заперев дверь, Марин занялась тем, что обычно делала, возвращаясь домой после нескольких дней отсутствия. Разобрала почту. Полила те немногие растения, которые они расставили по всему первому этажу. Проверила, как поживает орхидея, стоявшая посередине кухонного стола.

Орхидея жила на этом месте уже полтора года, и Марин запомнила день, когда получила ее. В ноябре, в последнюю субботу перед Днем благодарения, Дерек отвез Себастиана на урок плавания в закрытый бассейн. После этого они заехали в супермаркет, купив там немного всеми ими любимого бекона в кленовой глазури. Себастиан любил такие походы за покупками, потому что ему редко отказывали в выбранных продуктах, если считали их полезными. Допивая кофе, Марин услышала, как открылась дверь гаража, и мгновение спустя, протопав по коридору, Себастиан влетел в кухню, держа в руках серый керамический вазон с гигантской розовой орхидеей.

…— Мамочка, смотри! — Каждая клеточка его детской фигурки, уже переросшей метровую отметку, лучилась гордостью. — Папа сказал, что хорошо бы нам купить тебе цветочек! Вот твой любимый цвет! Я сам его выбрал!

— Ой, Бэш, какая красивая орхидея… — Она забрала у него цветок, пока малыш не уронил его. — Мне очень нравится. Так это подарок мне?

— Папа сказал, что ты у нас красивая, поэтому нам надо купить тебе красивый цветок, и тогда я выбрал этот, ведь он твоего любимого розового цвета, — лицо Себастиана сияло радостью.

— Ты совершенно прав, розовый мой самый любимый цвет. — Наклонившись, Марин чмокнула сына в носик. — Спасибо, мой милый. Где мы поставим его?

— Да здесь же, на кухонном столе. И продавщица сказала, что ты должна поливать его каждый день, иначе он погибнет. — Выскользнув из куртки, он сбросил ее на пол.

— Ну уж не каждый день, — рассмеявшись, возразила Марин. — Он может погибнуть, как раз если поливать его каждый день… Эй, прости, милый, а где обычно висит твоя курточка?

Себастиан бросился обратно в коридор, чтобы повесить куртку, как раз в тот момент, когда на кухне появился нагруженный продуктами Дерек. Он водрузил пакеты на стойку, и Марин обнаружила там стейки, плоды авокадо, бананы, свежие булочки с сыром «Азиаго»[58], овсяное печенье с изюмом и высыпавшиеся из пакета шоколадные круассаны. Она выразительно подняла бровь, и муж смущенно усмехнулся.

— Ты же знаешь, я просто не умею покупать мало. Увы, мы немного увлеклись…

— Папуля, я уже подарил маме цветочек, — сообщил вернувшийся Себастиан.

— Конечно, подарил, Бэш. — Марин подхватила сына на руки, и его ноги мгновенно обвились вокруг ее талии, а руки — вокруг шеи. Она осыпала его голову поцелуями, радуясь тому, что он еще в том возрасте, когда мамины поцелуи принимаются благосклонно, и ласково добавила: — Обещаю, милый, я буду хорошо за ним ухаживать.

И по большей части Марин выполняла обещание. Орхидеи выносливы, но привередливы, а через несколько недель после исчезновения Себастиана она стала забывать о поливе, и все цветы отвалились. Дерек едва не выбросил ее, но Марин протестующе остановила его.

— Не смей! — взвизгнула она, случайно увидев, как он собирался отправить подсохшее растение в мусор. — Не смей выбрасывать его!

— Но я думал…

— Отдай! — Она схватилась за вазон, и муж, отступив, позволил ей забрать его.

В тот момент Марин выглядела диковато: взгляд пылает неистовым огнем, из небрежно заколотого пучка торчат пряди волос… Последние дни она почти не спала и не принимала душ.

— Взгляни на стебли. Они же еще зеленые. Она опять зацветет. Мне просто надо не забывать поливать ее. Вот увидишь, как только я снова начну поливать, опять появятся бутоны и…

Не выпуская из рук орхидею, Марин вдруг упала на пол и зарыдала. Дерек, точно парализованный, смотрел на нее, не зная, что сказать. В конце концов он развернулся и ушел, исчезнув в коридоре, исчезнув в гараже, исчезнув в своей машине. Исчезнув из привычной жизни, как и все хорошее прошлое.

…Теперь ситуация изменилась. Марин больше не закатывала истерики, и Дерек больше не застывал в бессилии. Она точно не знала, как определить это новое состояние — оно явно отличалось от старого, — но понимала, что ситуация улучшилась. Как сказал бы доктор Чен: «Даже миллиметровый сдвиг к новой жизни является достижением».

Состояние орхидеи тоже улучшилось. Когда они уезжали в Уистлер, стебли оставались крепкими и зелены-ми, но все еще голыми, как и в прошлом году. А сейчас…

Марин заметила какое-то легкое изменение и, наклонившись к цветку, пригляделась к одному стеблю, чтобы убедиться в своем ощущении. Да. Точно. Из спящей почки проклюнулся крошечный кончик розового лепестка.

Орхидея, подаренная ей Себастианом, снова пыталась зацвести. И внезапно Марин почувствовала укол надежды, такой пронзительный и мощный, что едва устояла на ногах.

«Мамуля… я сам его выбрал».

Прозвучал сигнал поступившего сообщения, и, взяв телефон с кухонного острова, она прочитала традиционный вопрос Сэла.

Ты жива?

Сегодня Марин могла бы придумать массу ответов, учитывая, что сегодня этот провокационный вопрос подразумевал множество разных смыслов. Она переспала с Сэлом, и в какой-то момент им придется поговорить об этом. Сэл знал, что она поехала в Уистлер с Дереком, и, вероятно, терялся в догадках, что это могло означать для них. Причем не для Марин и Дерека. А для Марин и Сэла.

И в данный момент она предпочла выбрать легкий путь. Ответила без слов, как это теперь принято у молодежи. Просто послала ему смайлик.

Сердечко.

* * *

В группе поддержки для общения друг с другом между встречами использовались преимущественно сообщения, и то в случае необходимости. Группа лучше всего помогала, если они не общались в промежутках между встречами. Их чувства выплескивались только в пределах безопасной зоны магазинчика Фрэнсис и испарялись там, позволяя им после ухода вернуться к нормальной жизни. Никто из группы в течение месяца не пытался пригласить кого-то на ужин или коктейли, никто не присылал через пару недель вежливые письма, чтобы «просто узнать, как жизнь».

Но сейчас ей вдруг позвонил Саймон. Не написал. Позвонил. Сначала Марин не услышала телефонного звонка из-за шума набиравшейся в ванну воды, но, отойдя за полотенцем, заметила его высветившееся на экране смартфона имя.

Глядя на телефон, она размышляла, стоит ли ей отвечать. Что бы Саймон ни хотел обсудить, это не к добру, и она сомневалась, что готова к очередным ударам. Впервые за долгое время Марин почувствовала себя… нормально. Спокойно. И ей хотелось продлить это ощущение. Хотя бы на сегодняшний вечер.

Но она быстро опомнилась. Ведь у Саймона пропал ребенок. Он может поговорить об этом лишь с горсткой людей во всем мире, и Марин — одна из них. Она потянулась за телефоном и, вернувшись в спальню, коснулась зеленой трубочки на экране.

— Марин, слава богу, ты взяла трубку! — воскликнул Саймон. Я пытался дозвониться до тебя несколько минут назад, но ты не отвечала.

Она с трудом узнала его голос. Вместо грусти или подавленной тоски, он звучал… испуганно. Почти безумно.

— Привет, Саймон. Что случилось? У тебя все нормально? — Присев на край кровати, Марин начала снимать носки. С того места, где она сидела, через открытые двойные двери в соседнюю комнату была видна ванна; оставалась еще пара минут, прежде чем придется выключить воду.

— Мне только что позвонила Фрэнсис. Марин… нашли Томаса.

Марин слышала его слова, но мозг не сразу полностью осознал их смысл. Она замерла с наполовину снятым носком. Переспросила полузадушенным шепотом:

— Что ты сказал?

— Сегодня утром Фрэнсис позвонили из полиции и сообщили, что нашли Томаса. — Начав говорить все тем же взвинченно-испуганным голосом, Саймон вдруг заметно понизил его ближе к концу фразы.

Тогда до нее дошло. Эта новость подействовала как ошеломляющий удар; к горлу подступил комок, почти перекрыв доступ воздуха.

— О боже, — едва смогла выдавить Марин. — Ох, Саймон… О нет…

— Его тело нашли в наркопритоне в Стоктоне.

— В Калифорнии?

— Я не знаю все подробности, но… он умер от передозировки. И пролежал там пару дней до того как… Наверное, там подумали, что он спал. При нем не обнаружили документов, но у него на запястье была татуировка с именем «Фрэнсис», и несколько других наркоманов подтвердили, что его звали Томми.

— Когда же он…

— Две недели назад, — уныло произнес Саймон. — На опознание ушло много времени. Полагаю, дело не сочли приоритетным.

Марин осознавала лишь, что бессильно соскользнула с кровати и беззвучно приземлилась на ковер. Рука так ослабела, что едва удерживала телефон, да и тело словно превратилось в желе. «О боже. Боже, Фрэнсис… Бедная Фрэнсис…»

— А почему сам Томас не позвонил ей? Почему он просто не приехал домой? — Ответа она не ждала. Ответов нет. Появилось лишь еще больше вопросов. И больше боли.

— Не знаю, — сорвавшимся голосом ответил Саймон, — я не знаю, Марин.

— Где сейчас Фрэнсис?

— Она позвонила мне из аэропорта. Летит в Стоктон. Ей нужно заехать в морг, для официального опознания, и она… — его голос дрогнул, — она собирается привезти его тело домой.

Господи Иисусе…

— Я должна позвонить ей.

— Она уже шла на посадку в самолет, когда звонила мне, но, конечно, позвони ей. Я уверен, она будет рада услышать тебя.

— Лайла в курсе?

— Уже в курсе. Я дозвонился до нее между звонками к тебе.

— Мы должны поддержать Фрэнсис, когда она вернется. — Мысли Марин заметались, пытаясь решить предстоящие проблемы. — Давайте назначим встречу. Ей, наверное, понадобится помощь с организацией похорон…

Запнувшись, она умолкла и задохнулась от ужаса, полностью осознав смысл сказанного. Ее разбросанные мысли свелись к одной. Одной-единственной. И она прорвалась безудержным потоком слез.

Вырвавшиеся на волю неистовые рыдания едва не лишили ее чувств, доведя до жестоких спазмов. Телефон, выскользнув из пальцев, упал на ковер рядом с ней. Впервые в жизни она так горько рыдала, восприняв ужасные новости Фрэнсис, как свои собственные ужасные новости, и такие же ужасные новости для Саймона и Лайлы — ведь именно это все они больше всего боялись узнать с того момента, как поняли, что их ребенок пропал. Мучительно острая боль, казалось, разрывала ее сердце на куски.

Из упавшего телефона доносился такой же горький плач Саймона. Тяжелее неопределенности и незнания бывает только… осознание конца.

— Марин? Ты меня слышишь? — Она слышала голос Саймона, но не могла ответить. Просто не могла, не могла переварить все сразу, не могла совладать с собой. Чувства зашкаливали.

Она дала отбой, не простившись. Саймон поймет. Сегодня он не станет перезванивать.

С трудом поднявшись на ноги, Марин бросилась в соседнюю комнату, где из крана все еще текла вода и над ванной, как от горячего источника, поднималось облако пара. Успев добежать до унитаза, она выблевала весь свой завтрак.

Вяло раздевшись, погрузилась в обжигающе горячую воду. Жар атаковал ее тело множеством уколов, но она приветствовала их, радуясь физической боли. Ей хотелось ожогов, хотелось вытеснить ими безумную внутреннюю боль, хотелось перейти в иное состояния бытия, хотя бы немного уменьшив ужасающую реальность.

Она переживала за Фрэнсис. Томасу было всего двадцать четыре года. Да, уже взрослый парень, но еще совсем молодой. Того же возраста, кстати, что и любовница Дерека…

Резко приподнявшись, Марин выскочила из ванны, даже не подумав завернуться в полотенце. Закапав водой плитки ванной, а потом и ковер, схватила телефон и отправила Сэлу сообщение.

Отмени договор. С Дж.

Ответ поступил мгновенно:

Уверена? Возврата не будет.

Отмени его. Срочно. Серьезно.

Я сообщу ему.

Марин не слышала его голос и не видела выражение лица, но ощутила облегчение в присланных им словах.

Ей вообще не следовало заходить так далеко. Вот очередное подтверждение того, почему они с Сэлом никогда не смогли бы жить вместе. Они не подходили друг другу. Он олицетворял подсознание. Ее эго, дьявола, магнетическую силу, способную направить моральный компас в порочном направлении.

Она могла ненавидеть Маккензи Ли, но Маккензи Ли — чей-то ребенок. Кто-то любит ее. Кто-то будет плакать, если она умрет. И Марин поняла, что не способна заставить кого-то пережить то, что сейчас переживала Фрэнсис и что однажды, возможно, будет вынуждена пережить сама.

Она вернулась в ванную и погрузилась обратно в горячую воду. Ванна заполнилась до краев — значит, воды в ней более чем достаточно, чтобы утопиться.

Глава 22

Разумеется, Марин не утопилась.

Но подумывала об этом. Подобные мысли посещали ее постоянно. Она просто перестала высказывать их, помня, что когда последний раз проболталась, Дерек запаниковал и снова отправил ее в больницу, где Марин проторчала два дня, пока врачи не убедились, что она не собирается кончать с собой.

Марин не могла винить мужа или врачей. Ведь в конце концов раньше она уже пыталась свести счеты с жизнью. Через месяц после исчезновения Себастиана, когда ФБР сообщило, что поиски ни к чему не привели, она проглотила пузырек таблеток бензодиазепина[59], запив их бутылкой вина. Она не помнила, как Дерек нашел и пытался оживить ее, не помнила ни парамедиков, ни машину «Скорой помощи», ни промывания желудка. Помнила только, как проснулась на следующее утро в больничной палате. Дерек, неловко притулившись, спал в угловом кресле, а сквозь жалюзи проникали слабые рассветные лучи. Ее первой ясной мыслью было: «Черт, не получилось».

Несколько месяцев назад в газетных новостях сообщили о теле ребенка, найденном в лесу рядом с расчлененными останками молодой женщины. Как выяснилось, она не являлась его матерью. Марин прочитала эту заметку на работе, но, добравшись до дома, сразу начала выпивать в ожидании телефонного звонка. Она не сомневалась, что из ФБР позвонят и подтвердят, что найден Себастиан. Слава богу, не позвонили. Но к тому времени, как личности покойных установили, Марин успела выпить целую бутылку мерло и уже рылась в туалетном столике мужа. Она нашла то, что искала — новую упаковку бритвенных лезвий, спрятанную под кучей старых салфеток, — и как раз собиралась вскрыть ее, когда Дерек вернулся домой.

Он вошел в ванную, как раз когда она запихивала упаковку обратно в ящик. Если и заметил, что она напилась, то не упомянул об этом; лишь спросил, в порядке ли она. Дерек видел те же новости. Его день тоже прошел трудно. Они поговорили несколько минут, разделив общий ужас перед новостями, и это ненадолго сблизило их после долгих месяцев отчуждения.

Тем вечером Дерек второй раз спас жизнь Марин. Он просто не знал этого.

Такова теперь ее жизнь. Она состояла из хороших моментов, ужасных моментов, а между ними было бесчувственное оцепенение.

…Когда через полчаса Марин вылезла из ванны, ее распаренная кожа порозовела, как у младенца. Завернувшись в купальный халат, она сделала тот самый страшный звонок, вместо которого предпочла бы исполнить любую другую тяжкую обязанность.

Облегченно вздохнула, услышав, как и ожидала, ответ голосовой почты. Она сомневалась, что у нее хватит душевных сил прямо сейчас разговаривать с Фрэнсис лично. И Марин оставила сообщение, попросив перезвонить ей, когда Фрэнсис захочет.

«Я люблю тебя, — добавила Марин в безмолвный приемник голосовой почты Фрэнсис. — Если тебе хоть что-то понадобится, звони мне в любое время дня и ночи. Сочувствую, Фрэнсис. Искренне сочувствую и скорблю вместе с тобой».

Она завершила звонок, впервые в жизни чувствуя себя совершенно беспомощной. Увы, сейчас Марин не могла предложить ничего, кроме поддержки. Никто не мог. Никому не дано понять тот уникальный и поминутно изменявшийся коктейль эмоций, что испытывала сейчас Фрэнсис. Никому неизвестно, что сейчас могло хоть как-то облегчить ее горе. Не существует инструкций, способных помочь справиться со столь жуткой потерей.

Марин бросила телефон на кровать. Бритвенные лезвия по-прежнему спрятаны под салфетками в шкафу. Она могла вернуться в ванну. Могла.

Но не захотела. Она знала и другие способы самоистязания.

Все еще в халате, Марин вытащила свой ноутбук из зарядного устройства и, устроившись на кровати, зашла на один давно не посещаемый сайт. Хотя не следовало бы. Она обещала доктору Чену, что не будет больше заходить туда. Ее могли посадить в тюрьму. Это тайная незаконная сеть, и по многим причинам требовалось пройти лабиринты маршрутизации и ввести множество паролей, прежде чем вам открывался доступ к особым детским сайтам.

У Себастиана есть маленькое темно-розовое родимое пятнышко в форме полумесяца на внутренней стороне правого бедра. Через несколько месяцев после его исчезновения Марин стала одержима поисками в интернете. Она просматривала множество ужасных фотографий, ища хоть какие-то доказательства того, что ее сын мог быть одним из этих детей. Она так и не нашла его, но процесс поиска способствовал саморазрушению. Ни один человек не в силах без потерь смотреть на такие фотографии.

Эти сайты предназначены только для маньяков или монстров, но Марин испытывала необходимость в таких поисках. Она была вынуждена просматривать снимки. Если ее сын стал одним из детей, подвергшихся жестокому насилию, то ей необходимо было это увидеть.

Чем больше она смотрела, тем больше пила. Чем больше пила, тем больше глотала таблеток. Это продолжалось месяцами, вплоть до ее последней терапии, когда Марин наконец-то поведала о своих тайных поисках доктору Чену. Он круто отреагировал на ее признание в посещениях этой запрещенной сети.

— Если вы еще хоть когда-нибудь почувствуете, что вам необходимо заглянуть туда, то должны помедлить и спросить себя, что заставляет вас чувствовать такую потребность, — сказал психотерапевт, — и признать, что вашими действиями руководит тревога, внушая ложное чувство контроля над совершенно не подвластными вам обстоятельствами. Беспокойство может быть крайне убедительным. Но не верьте тому, на что оно подталкивает вас. Потому что, глядя на эти кадры, вы не избавитесь от тревоги. Это только сделает ее намного, намного сильнее. То, что вы делаете, — это акт самоистязания, и я крайне, крайне обеспокоен.

Доктор Чен был прав лишь отчасти. Тревога действительно обманывала ее. Но обстоятельства не выходили из-под контроля Марин. И когда ее компьютер нашел нужный путь, она пристально взглянула на свои руки. Руки выглядели нормально; сильные руки; руки, умело владевшие острыми ножницами, превращая волосы в прекрасные стрижки и прически; руки, способные готовить, убирать, держать, сжимать, ласкать и любить; руки, способные выразить жестами чувства; руки, способные защитить.

Руки, способные выпустить ее мальчика на оживленном, переполненном рынке в субботу перед Рождеством…

Ей подумалось о тех ужасах, что, вероятно, обрушились на Себастиана через несколько часов после того, как его увел Санта-Клаус. Она изучила статистические данные и знала, что дети его возраста, не обнаруженные в течение суток, скорее всего, гибнут. А если нет, то наверняка их ждут еще более кошмарные ужасы.

По вине Марин. По ее вине. Во всем виноваты ее проклятые руки. Несколько вечеров назад у нее появилось искушение отрезать их, но потом пришел домой Дерек с поздравительной открыткой на годовщину и предложил попробовать начать все сначала.

— Ты вернулся домой, — только и сказала Марин.

— Я всегда возвращаюсь домой, — заметил муж, — и всегда буду возвращаться домой.

Дерек никогда не винил ее за то, как выражалась ее скорбь. Может, и ей не следует винить его в том, как он скорбит.

Черные мысли никогда не покидали ее. Но это всего лишь мысли, и Марин старалась держать их при себе; в противном случае люди могли начать беспокоиться и почувствовать необходимость вмешательства, опасаясь, что она могла нанести себе вред из-за своего хрупкого эмоционального состояния.

После пребывания в больнице Марин пообещала Дереку, что больше не предпримет подобные попытки. А на последнем приеме у доктора Чена пообещала своему психотерапевту, что больше не будет посещать эти сайты.

Сейчас Марин собиралась нарушить одно из этих обещаний.

Она начала просматривать фотографии, в поисках родимого пятна, в поисках маленького полумесяца. В поисках своего сына. Она не знала этих детей, но плакала, переживая из-за них, плакала, переживая из-за их матерей, а в последнее время плакала, мечтая погрузиться в спасительный сон.

Иногда, во сне, она видела Себастиана в новой семье. Какая-то бедная женщина, отчаянно хотевшая иметь детей, забрала его с рынка и растила со всей любовью, какую могли бы дать ему Марин и Дерек. И с каждым днем Себастиан постепенно забывал о них, забывал Марин и начинал любить свою новую мать. Но ему жилось хорошо, он был жив и здоров.

Но иногда во сне Себастиан плакал, зовя ее. И не важно, что делала Марин, — ей никогда не удавалось добраться до него вовремя. Ее малыш просто исчезал, растворялся в воздухе, или его уводила какая-то расплывчатая фигура, уводила в темноту, скрывавшую монстров.

— Но ты же видишь? В мамином доме нет плохих монстров, — сказала она однажды, успокаивая сына, после прочтения ему книжки «Монстр в конце этой книги»[60]. Она сама обожала ее в детстве, как и этот телесериал с очаровательным Гровером, жутко боявшимся монстра и убежденным в том, что в конце концов появится какое-то Жуткое чудовище, а в итоге лишь обнаружил, что сам и есть тот жутко страшный монстр. — И то, что кто-то выглядит как монстр, не значит, что он монстр.

А то, что кто-то не выглядит монстром, не значит, что он не монстр.

Если Марин когда-нибудь придется получить такую же новость, что и Фрэнсис, она убьет себя.

Она давала много обещаний многим людям.

Но это обещание она дала себе лично.

Глава 23

Когда следующим утром Марин добралась до работы, на телефон поступило голосовое сообщение от Ванессы Кастро.

Сразу захотелось бросить все дела и позвонить Дереку на работу, чтобы они могли вместе узнать ужасные новости, но она быстро опомнилась. Дерек до сих пор не знал о частном детективе. Оглядываясь назад, можно сказать, что разобщенность в их семейной жизни исходила не только от него. Марин тоже хранила много секретов.

Для начала ей пришлось собраться с духом перед звонком детективу, и она закрыла дверь в свой кабинет, чтобы никто ее не беспокоил. И вдруг вспомнила вчерашний ужин. Когда Дерек пришел с работы, на кухне не оказалось ни замаринованных для гриля стейков, ни брюссельской капусты, запеченной в духовке. Поднявшись наверх, он увидел, что жена сидит на кровати и пялится в ноутбук, но промолчал, увидев, как она резко захлопнула его. Он не спросил, на что она смотрела. Дереку, видимо, хватило одного взгляда на осунувшееся, залитое слезами лицо, чтобы догадаться, что у нее выдался тяжелый вечер. Он не спросил, что случилось, потому что и так все понял, даже если не знал деталей.

Вместо этого, чмокнув Марин в щеку, он спросил:

— Индийская, греческая или тайская?

— Выбирай сам.

Ей хотелось извиниться за то, что она забыла про стейки, но Дерек не дал ей такой шанс, сразу начав названивать в ресторан и заказав доставку блюд.

…Ванесса Кастро никогда просто так не звонила. Частный детектив всегда сначала писала, чтобы договориться о времени разговора. В наши дни никому не нравится, когда телефон звонит как гром среди ясного неба; это воспринимается как излишняя навязчивость, именно поэтому никто больше не стремится обзавестись стационарным телефонным аппаратом. Тот способен только трезвонить.

Частный детектив оставила всего пять слов в ее голосовой почте: «Это Ванесса. Позвоните мне. Спасибо».

Ей вдруг вспомнилась Фрэнсис. О боже… Она сделала глубокий вдох и позвонила.

— Это Марин.

— Привет, — сказала Кастро. — Простите за столь неожиданный звонок.

— Просто скажите мне…

— Речь не о Себастиане. — От этих коротких слов напряжение мгновенно испарилось. — О, черт, мне следовало упомянуть об этом в сообщении… Извините, Марин, я растерялась. Мне вовсе не хотелось пугать вас.

— Все нормально. — Не совсем, конечно, но так и будет, когда сердце вернется к нормальному ритму и она сможет снова дышать. — Так в чем дело?

— В Маккензи Ли. — Услышав это имя, Марин настороженно выпрямилась. — Вы знаете, что она пропала?

Пропала? Резкий вдох. Сердцебиение вновь участилось.

— Пропала? — повторила Марин, пытаясь придать голосу оттенок праведного смятения, среагировать так, будто она не имеет к этому ни малейшего отношения. Практически так и есть — она ведь отменила заказ. Так почему, черт возьми, пропала эта молодая женщина? — Что… что вы имеете в виду?

— Я ведь следила за ней… — рассеянно произнесла Кастро, словно следовала за чередой мыслей, уходивших намного дальше того, что они сейчас обсуждали, и, возможно, еще одновременно читала что-то на своем компьютере. — Вы сказали, что сами справитесь с этим дельцем, но я уже начала копать и просто хотела немного продолжить, чтобы завершить начатое…

Марин закрыла глаза. Черт, черт, черт…

— Понятно…

— …а несколько часов назад ее сосед по квартире написал в Фейсбуке, что она пропала.

Марин, вдруг осознав, что вновь затаила дыхание, заставила себя вздохнуть. Ей надо было что-то сказать, но она не знала, как лучше ответить. Сердце выбивало бешеный ритм, и она поблагодарила бога, что Кастро не позвала ее на личную встречу, не сомневаясь, что сейчас у нее на лице явно проявилось чувство вины.

— А что… он написал?

— Видимо, она пропала два дня назад. Этого оказалось достаточно, чтобы встревожить ее соседа по квартире, учитывая, что вчера вечером они собирались на ужин в ресторан.

— А мы… с Дереком как раз только вчера вернулись из Уистлера. Уезжали из города на выходные.

— Да, я видела это в вашем инстаграме.

Ее слова неприятно поразили Марин. Неужели нанятый ею частный детектив проверяет и ее инстаграм?

— Я не проверяла вас, — добавила Кастро, как будто прочитав мысли Марин. — Заглянула на вашу страничку только сегодня утром, увидев сообщение соседа Маккензи в Фейсбуке. Мне просто хотелось быстро выяснить, где Дерек, на случай, если они поехали куда-то вместе. Но оказалось, что он был с вами.

— Да, верно… — Марин испытывала сомнения. Она пока не могла уразуметь, к чему клонит частный детектив, и также не понимала, почему Ванесса решила, что любовница Дерека — бывшая любовница — пропала.

И что именно она имела в виду? Ведь Маккензи могла просто уехать, никому ничего не сказав, поэтому никто и не мог сообщить, где она! Или ее исчезновение объясняется тем, что ее труп валяется где-то в канаве, потому что Джулиан добрался до нее раньше, чем Сэл успел дозвониться до него?

— Дерек был со мной. Мы пытались… наладить отношения. — Она вздохнула. — Вы думаете, что он как-то может быть связан с…

— Нет, нет, — уже более убедительно возразила Кастро, — вовсе нет. Но, учитывая пропажу Маккензи, из жизни вашего мужа исчезли уже два человека. То есть можно предположить, что он является каким-то связующим звеном этих двух дел.

— О, понятно… — Марин даже в голову это не приходило. — Но что это может значить?

— Не знаю, но мне это не нравится. Один человек в жизни Дерека внезапно исчез — это одно. Два — это уже… — Голос Кастро вновь затих, и Марин вдруг озадачилась вопросом, где сейчас находится детектив: дома, в офисе или в машине? — А вы случайно не загружали «Шэдоу» на свой телефон? Я уверена, что упоминала о нем в файле.

— Загружала, — подтвердила Марин, постаравшись сообщить об этом совершенно обычным тоном.

— Вы следили за их сообщениями? — «Вы шпионили за своим мужем и его любовницей?»

Марин так сильно сжала телефон, что побелели костяшки пальцев. Весь этот разговор заставлял ее жутко нервничать. Она же ясно дала понять Сэлу, что хочет отменить заказ, и лучший друг заверил ее, что все будет сделано. Так что же, черт возьми, случилось? Неужели она опоздала? В закусочной Джулиан сказал, что сразу ничего не произойдет, что он подождет несколько недель, разведя по времени их разговор и реальное событие. А прошло меньше недели. Он не мог что-то сделать с Маккензи так быстро.

Если только… Джулиан не увидел благоприятной возможности. Если только не узнал, что они с Дереком уехали, а значит, у Марин — и, следовательно, у Дерека — идеальное алиби. И оно действительно идеально. Никто их не заподозрит. Семья Мачадо провела выходные в Уистлере, укатив за две с лишним сотни миль, с десятками свидетелей и аккаунтом в Инстаграме, с комментариями и фотографиями — и с геометками, — отражавшими все основные эпизоды их путешествия.

— В тех сообщениях имелись какие-то намеки на то, что Маккензи собиралась уехать?

— Нет, насколько я помню. — Мысли Марин метались в разных направлениях. Она пыталась точно вспомнить детали отправленных сообщений, одновременно вспоминая, что писала Сэлу и что он писал ей, при этом пытаясь еще сообразить, до чего уже додумалась сама Ванесса Кастро. А ей нужно быть на шаг впереди, поскольку в жизни Дерека и правда произошли совпадения. Исчезли два важных для него человека. Его сын. И его любовница.

Но Кастро, казалось, упустила из виду, что в жизни Марин произошли аналогичные совпадения. Себастиан также и ее ребенок, и она недавно узнала о романе Маккензи с ее мужем…

О господи! Что, если Сэл не отменил заказ вовремя? Что, если он связался с Джулианом, но тот уже сделал дело? Что, если Ли Маккензи Ли умерла из-за… опоздания?

Что, если она умерла из-за Марин?

Что же, черт возьми, я наделала?

Разумеется, Марин не могла ни в чем признаться. Пусть теперь Кастро занималась частным сыском, но раньше служила в полиции, и хотя порой применяла в своих расследованиях не вполне законные методы, ей наверняка придется арестовать Марин.

Нет, Маккензи не могла умереть. Это, должно быть, дурацкое совпадение. Она молода, взбалмошна, импульсивна. Вероятно, просто сбежала и забыла предупредить об этом знакомых… Верно?

— Марин? — Услышав вдруг голос Кастро, Марин осознала, что ей задали какой-то вопрос и ждут ответа.

— Последнее сообщение я видела еще до того, как мы уехали в Уистлер. — Она подавила тревогу, порадовавшись, что детектив сейчас не видела ее лично, не видела, в каком смятении она пыталась успокоиться и собраться с мыслями.

— Не могли бы вы прислать мне эти сообщения? — Марин слышала, как царапает бумагу ручка Кастро. Должно быть, она делала заметки. — Может, просто сделаете скриншоты и отправите их на мой телефон?

— Увы, я удалила это приложение, удалив заодно и все данные.

— Очень жаль… — Ручка замерла. — Я все понимаю, конечно, но эти сообщения могли быть полезны.

— Правда, они могли сохраниться в «облаке» на моем компьютере, — вдруг осенило Марин. — Все мои устройства подключены к одной и той же резервной системе. Хотите, я проверю?

— Да, пожалуйста, было бы здорово. Если сообщения сохранились, отправьте мне все. Полагаю, их не так много — ведь вы пользовались этим приложением всего неделю…

Даже меньше.

— Да, конечно.

— Не волнуйтесь, — детектив опять же неверно истолковала ее ответ, — это, скорее всего, не имеет ни малейшей связи с Себастианом, но, тем не менее, надо все хорошенько проверить. Полагаю, вы не можете спросить Дерека, не в курсе ли он, где может находиться Маккензи и…

— Да, он не в курсе, что мне вообще известно о ее существовании, — перебила Кастро Марин. — Мы вообще не обсуждали его роман, и я не собираюсь затрагивать эту тему.

— То есть вы с Дереком… — после небольшой паузы сказала Кастро, — вы думаете, что его отношения с ней закончены?

— Я действительно чувствую, что это так, — впервые за весь разговор предельно честно ответила Марин. — Очевидно, наверняка я ничего не знаю, но мы провели замечательный совместный отпуск. Он сам все спланировал. Похоже, мы пытаемся… начать все сначала.

Кастро промолчала. Марин могла только догадываться, о чем подумала ее собеседница. Она только чувствовала, как ее молчаливое осуждение заполняло телефонную линию, потому что именно так молчат женщины в подобных случаях. Они осуждают, и она готова спорить, что, по мнению Кастро, она позволила Дереку слишком легко сорваться с крючка. Да и сама Марин подумала бы так же, если б ситуация не затрагивала лично ее.

— Дадите мне знать, когда вам удастся что-то выяснить? — Марин решила нарушить неловкое молчание.

— Конечно.

Они попрощались. Марин схватила с тумбочки свой ноутбук. Она не могла вспомнить имя соседа Маккензи, но знала, что видела его где-то в записях Кастро. Быстро нашла нужные сведения и после этого, открыв веб-браузер, перешла на Фейсбук. После набора в строке поиска имени Тайлера Дженсена сайт выдал список таких имен. Нужный ей Тайлер выпал первым, поскольку жутко умный алгоритм Фейсбука уже знал, что она несколько раз заходила на страничку Маккензи, а Тайлер, будучи ее соседом, естественно, числился в ее друзьях.

Марин и не догадывалась, что Тайлер был филиппинцем, в очередной раз убедившись, что нельзя судить о человеке по его имени. Фотография в его профиле запечатлела красивого, хорошо сложенного парня лет двадцати пяти. Похоже, он работал в баре и отлично проводил время. Его настройки допускали публичность, и Марин сразу увидела сообщение об исчезновении его соседки.

На загруженном фото они сидели на диване, с вклинившимся посередине котом. «Если кому-то повезет пообщаться с Маккензи Ли, передайте ей, чтобы написала своему соседу, потому что это уже, черт побери, совсем не смешно».

Тайлер запостил это сообщение сегодня утром. Оно сопровождалось парой десятков комментариев, и Марин, просмотрев их все, подумала, что то же самое, должно быть, сделала Ванесса Кастро перед тем, как связаться с ней. На основании вопросов друзей и ответов Тайлера получалось, что сосед не видел Маккензи уже два дня. Очевидно, не было ничего странного в том, что она уехала куда-то на день-другой, но даже если она забыла предупредить его заранее — что, по его словам, бывало частенько, — то потом всегда отвечала на его сообщения. Вчера вечером Маккензи пропустила назначенный ими ужин, а этим утром, несмотря на несколько отправленных ей сообщений, все еще не ответила. Хотя она всегда отвечала, даже зная, что он рассердился на нее.

Марин пребывала в полной растерянности. Если Маккензи не отзывалась на сообщения своего соседа по квартире, значит, она действительно пропала. Неужели она умерла?

О господи…

Марин заглянула в Инстаграм. Последнее сообщение Маккензи сделала в субботу вечером, опубликовав селфи с котом и банкой, похожей на пивную, хотя при ближайшем рассмотрении оказалось, что это был крепкий сидр. И с тех пор больше никаких публикаций, что, судя по наблюдениям Марин, тоже вызывало тревогу, поскольку Маккензи выкладывала фотки ежедневно.

Она вошла в «облако» и через пару минут выяснила, где лежат данные «Шэдоу». Они удобно сохранились в одном файле, и она отправила его на почту Кастро. Что бы частный детектив ни думала о Дереке, он не имел к этому ни малейшего отношения. Во всем виновата Марин. Опять.

Она должна узнать, что сделал Джулиан. И в данном случае помочь ей мог только Сэл. Она послала ему сообщение:

Ты жив?

Ха-ха. Выживаю из последних сил в Проссере.

Ты опять там? Как дела у матушки?

Мы в больнице. Она проходит обследование. Из-за старой травмы мозга.

Черт возьми. Пока он в больнице, лучше не спрашивать его о Джулиане.

Передавай ей привет. Когда появишься дома?

Вечером. Буду в баре.

Я заеду. Надо поговорить.

Начали мерцать три точки, исчезли, затем снова появились. Сэл, видимо, не мог решить, как ответить. Наконец он прислал короткое:

ОК.

Какие бы сведения ни имелись у Сэла о Джулиане и Маккензи — если они вообще имелись, — им придется подождать.

…Благодаря плотному расписанию в салоне остаток дня прошел быстро. К восьми вечера Марин отпустила свою последнюю VIP-клиентку, случайно капнув на свое платье краской для волос. Пришлось заехать домой переодеться.

Решив, что для похода в бар вполне подойдут джинсы, Марин быстро переоделась, натянув самую удобную и довольно потрепанную пару. Потянувшись за кроссовками, она вдруг заметила нечто странное, на что не обратила внимания утром.

Ее «Лабутены» стояли в другом месте.

Их дизайнерские каблуки смотрелись показушно шикарно, а благодаря хрустальным бантикам на мысках в этих туфлях полагалось щеголять лишь на самых гламурных тусовках. Именно они переместились со своего обычного места в нижней части обувной стойки и расположились теперь на уровне глаз перед коллекцией сумочек, причем одна туфля лежала на боку, демонстрируя фирменную красную подошву. Как будто их подготовили к рекламной фотографии.

Мог ли их переставить Дерек? Или Даниэла? Марин помедлила. Дерека вообще не интересовала ее обувь, а Даниэла за десять лет, что убиралась в доме, никогда не трогала личных вещей хозяйки. Последний раз Марин выходила в этих туфлях на праздничный бал более двух лет назад, задолго до исчезновения Себастиана.

Переместив «Лабутены» на исходное место, она заметила около обувной стойки клочок бумаги. Подняла его, заметив, что он смялся, как будто выпал из кармана.

Бумажка оказалась чеком за оплату такси от «Саншайн Кеб Ко». Возможно, один из чеков Дерека. Он частенько ловил случайные машины, говоря, что предпочитает их сетевым такси, что звучало забавно, поскольку он ни разу не пользовался их услугами. Но потом она заметила дату и время, напечатанные прямо на чеке.

Чек выдали два дня назад, когда они с Дереком были в Уистлере. Марин задумчиво рассматривала странный клочок бумаги, с виду такой безобидный, что она едва не выбросила его не глядя. Да, она не сразу поняла, что это могло значить.

В их отсутствие кто-то побывал в доме.

Глава 24

Бар Сэла по вечерам понедельника бывал забит под завязку. «Сиэтл маринерс» сегодня играла на городском стадионе, что объясняло, почему все посетители напялили бейсбольные майки. Марин редко заходила сюда по вечерам. Она не привыкла продираться по залу среди громкоголосых клиентов, таращившихся на экраны телевизоров, и мужских компаний, провожавших ее оценивающими взглядами. Она неловко чувствовала себя одна в переполненном баре, хотя сама же отклонила предложение Дерека пойти с ней.

Марин как раз выходила из дома, когда вернулся муж. Она сообщила ему, куда собралась, и тут Дерек удивил ее своим ответом.

— Я могу пойти с тобой, — предложил он, в очередной раз показав, что их отношения изменились в лучшую сторону. Неделю назад об этом и речи быть не могло.

— Я всего лишь хочу заехать в пивной бар Сэла, — сказала Марин, затаив дыхание. — Обещала заглянуть ненадолго. Его мать приболела.

Она знала, что Дереку не нравится Сэл, хотя он никогда не говорил об этом вслух. Сэл мог быть несносным и грубоватым, а это смущало Дерека, считавшего, что тому повезло родиться в богатой, привилегированной семье. Винодельня имела хорошую репутацию, а семья владела как деньгами, так и недвижимостью. Сэл просто наплевательски относился ко всему этому, что Дерек никак не мог понять, ведь самому его никакого наследства не досталось.

— Рад, что у него есть такая верная подруга… Ладно, поезжай одна. Мне все равно еще надо поработать.

— Я не задержусь, — с облегчением повторила Марин и, встав на цыпочки, поцеловала мужа.

Дерек не сразу отпустил ее, прижав к себе и пылко вернув поцелуй.

— Буду ждать.

Он явно старался наладить отношения, что казалось прекрасным и одновременно сбивало с толку. Трещина, разделившая их после исчезновения Себастиана, все еще не склеилась, хотя, возможно, и стала меньше. Любовь и привязанность смешивались с раздражением и возмущением, и для возвращения на твердую почву и преодоления последствий долгих месяцев разобщенности, естественно, нужно время. Но впервые ей захотелось воссоединиться. Впервые с тех пор, как пропал их сын, Марин осознала приоритет семейной жизни.

По крайней мере, на сегодня. Невозможно предсказать, какие чувства она испытает, узнав, что случилось с Маккензи.

…Пробираясь через зал, она заметила Джинни — официантку, с которой спал Сэл. Эта мысль не слишком радовала Марин, но ее друг имел право делать что ему хотелось и с кем хотелось. Джинни ловко лавировала между столиками с полным подносом пивных кружек; ее лицо помрачнело, когда она увидела Марин. Они оказались в шаге друг от друга. Вблизи официантка выглядела намного моложе. Марин считала, что ей за тридцать, но теперь поняла, что состарила ее лет на десять.

— Сэл уже вернулся? — она заставила себя улыбнуться.

— В конторе. Он велел направить вас к нему, когда вы придете. — Джинни, резко качнув головой в сторону задней двери, продолжила свой путь.

…Что бы ни происходило сейчас на бейсбольном стадионе, переполненный бар бурно выражал одобрение. Марин как раз проходила мимо парня, вскинувшего ладонь в восторженном и приветственном жесте. Не останавливаясь, она шлепнула по ней, поддерживая общий настрой. Затем пробралась в глубину бара, где за дверью начинался длинный коридор служебных помещений. С левой стороны располагались туалеты, а справа — кухня и небольшой офис Сэла. Если это вообще можно было назвать офисом — в комнатенке едва помещались стол и два стула.

Услышав стук, Сэл поднял голову от бумаг.

— Привет, — сказал он, — закрывай скорее дверь. Этот дикий шум заглушает даже мои мысли.

Она выполнила его просьбу, и громкость рева барного зала уменьшилась наполовину. Сэл жестом предложил ей присесть, бегло оценив ее вид, пока она опускалась в кресло напротив него.

— Неужели соскучилась? Мне редко выпадала честь видеть тебя дважды за неделю. Черт побери, да в последнее время мы редко виделись даже дважды в месяц.

Сэл выглядел взвинченным, и она не сразу поняла, что он сильно нервничает. И только чуть позже поняла причину его нервозности. Он же не знал, что она пришла поговорить о Маккензи и Джулиане. Несколько дней назад она переспала со своим лучшим другом, и теперь он, несомненно, готовился к тому, что Марин начнет говорить ему, какую огромную ошибку они совершили и что это больше не должно повториться. И он, наверное, отчасти прав.

— Прежде чем говорить о цели моего прихода, я хочу заверить тебя, что ничуть не жалею об этом, — нежно произнесла Марин, и глаза Сэла удивленно расширились.

— И я тоже.

— Однако больше мы не сможем себе этого позволить. — Она улыбнулась, чтобы смягчить свои слова. — Ведь я все-таки замужем. Ты остаешься моим лучшим другом. И в данный момент я не хочу никаких перемен.

— Значит, вы с Дереком разобрались с этой проблемой? — натянуто спросил Сэл.

— Пока да.

Он резко кивнул. Ей стало чертовски жаль, что ее слова так откровенно отразились на его лице. Такое выражение всегда появлялось у него, когда Сэл слышал что-то мучительное. Он пытался скрыть свою боль, но его выдавала общая напряженность и сильно прижатые к столу руки, словно он изо всех сил удерживался от того, чтобы не треснуть по столу кулаком.

— Мы с Дереком прожили вместе двадцать лет, — продолжила она, как будто Сэл этого не знал. — Да, мы оба совершали огромные ошибки.

— А я знаю тебя еще дольше, — проворчал Сэл. — Но если тебе это нужно, тогда я все понимаю. Я и не ожидал ничего большего.

— А тебе нужно большего?

— Имеет ли это значение? — Немного помолчав, он махнул рукой. — Не бери в голову. Я все понимаю. У нас все будет нормально. Хотя, честно говоря, не так весело, когда тебя бросают ради одного и того же парня. Дважды.

Оба они знали, что его не бросали. Ни в колледже, ни сейчас. Но Марин решила оставить за ним последнее слово, понимая, что это меньшее, чем она могла хоть как-то его утешить.

— Так вот, значит, в чем дело? Ты могла бы, кстати, сообщить мне это по телефону. Я бы не обиделся.

— Вообще-то, я заехала не только по этой причине, — подавшись вперед, Марин понизила голос, хотя они закрылись в его кабинете, а из-за шума в баре их точно никто не мог услышать. — Мне необходимо убедиться, что ты связался с Джулианом, когда я написала тебе вчера.

— С Джулианом? Ну да, связался, — темные глаза Сэла сощурились. — А в чем дело?

— Маккензи пропала.

— Кто-кто?

— Любовница Дерека.

Марин вдруг пришло в голову, что она, вероятно, не называла Сэлу ее имени. Лишь показала ему фотографию Маккензи, ее обнаженное селфи, временно использовав его в качестве обоев на своем смартфоне. Но теперь ее сменило их с Дереком фото в Уистлере.

— В общем, она исчезла, — нервно добавила Марин.

— Что значит «исчезла»? — Теперь настал черед Сэла податься вперед.

— Она не появлялась дома со вчерашнего дня. Ее сосед написал об этом в Фейсбуке. — Достав телефон, она показала ему сообщение Тайлера.

— Так ты начала следить и за соседом? — Сэл прищурился, глядя на экран.

Ему пора пользоваться очками для чтения, так же, как ей, но, как и Марин, он отказывался их носить.

— Конечно, — она покачала головой. — Сначала я попросила частного детектива последить за их романом, хотя, оглядываясь назад, мне не следовало этого делать, учитывая, что я практически наняла Джулиана… — Ее голос сорвался и затих, но она продолжила, нервно откашлявшись: — Получается, что в настоящее время из жизни Дерека пропали два человека. И, по ее мнению, это странное совпадение.

— Так она по-прежнему следила за любовницей Дерека? — с застывшим лицом спросил Сэл.

— Она больше не его любовница, — резко возразила Марин.

— Любовница, подружка, да пусть даже просто знакомая… — Сэл шумно вздохнул. — Господи Иисусе, Мар, ты должна была сказать своей сыщице закрыть это дело! Меньше всего тебе нужно, чтобы она сунула нос в дела Джулиана. — Он встревоженно нахмурился. — Это ничем хорошим не кончится. Уж поверь мне.

— Я говорила ей. Но она сказала, что уже начала копать.

— Неужели она придумала версию, что один и тот же человек преследовал их обоих? Из-за чего-то связанного с Дереком?

— Ну а что еще она могла придумать? — Голос Марин прозвучал ехиднее, чем ей хотелось. Она перевела дух и смягчила тон: — Но все в порядке. Для Джулиана. Моя сыщица ничего о нем не знает. Она не знает, что я пыталась устроить…

— Ты ничего не пыталась устроить. Слышишь меня? Ты встретила моего друга в закусочной. Вы немного поели. На следующее утро, в порыве щедрости, ты пожертвовала кучу денег на благотворительность. Это все, что ты сделала, понятно? По крайней мере, все знают, что именно это ты и сделала.

— А как быть с тем, что известно Джулиану?

— Этот парень никому ни черта не скажет. Если б я поведал тебе, каким людям он отмывал деньги, ты точно обделалась бы от страха. Имена тебе тоже знакомы. Но он никогда не заговорит. У таких парней свой кодекс чести.

— У таких парней? И много таких парней ты знаешь?

— Несколько.

— Господи, Сэл!

— Марин! — перегнувшись через стол, Сэл схватил ее за руку. — Ты ничего не делала, слышишь меня? Что бы ни случилось с девчонкой Дерека, это не твоя вина. В тот день, когда заглянула в ее кофейню, ты расплачивалась картой или наличными?

— Гм… — Марин не сразу смогла вспомнить эту подробность. — Наличными, точно. Я бросила сдачу в их банку с чаевыми. А что? Ты думаешь, что полиция захочет допросить меня?

— Только если узнают, что ты была там. Но они не узнают. Кто-нибудь ее искал, кроме соседа?

— Ты точно передал Джулиану, что я передумала?

— Конечно.

— А ты совершенно уверен, что он получил твое сообщение?

— При чем тут сообщение? Я разговаривал с ним, — Сэл закатил глаза, явно недовольный тем, что ему пришлось вдаваться в подробности. — Сообщил ему совершенно четко, что ты не хочешь продолжения. Не буду врать, он разозлился, проворчав, что уже вовсю занимается подготовкой. Я сказал ему отменить все, что бы он там ни подготовил. Джулиан согласился, но добавил, что денег ты обратно не получишь. И я сказал, что ты лишь дожидаешься квитанции о благотворительном пожертвовании.

Марин глубоко вздохнула, чувствуя, словно с ее плеч свалилось тяжкое бремя.

— Тогда в чем же дело? Разве может быть ее исчезновение простым совпадением?

— Понятия не имею, — Сэл пожал плечами. — Честно говоря, мне лично наплевать, и я удивлен, что ты так разволновалась. Она молода и, возможно, чертовски легкомысленна. Может, уже закадрила другого чувака и осталась пожить у него, забыв уведомить об этом своего соседа… Ее исчезновение в любом случае тебя не касается, так зачем беспокоиться? Ты хотела, чтобы она исчезла. Она исчезла. И ты снова с Дереком, как будто ее никогда и не существовало. — Он помедлил, пожевав нижнюю губу. — Как будто вообще ничего не было.

— Ты имеешь в виду их или нас?

Сэл не ответил. Он разозлился. Сейчас она заметила это.

— Сэл, ты злишься на меня?

— Да не злюсь я. — Отвернувшись, он уперся взглядом в стену, потом вздохнул. — Ладно, может, немного и злюсь. Или, скорее, мне обидно. Наверное, я чувствую себя слегка обманутым.

— Сэл! — воскликнула Марин с долей иронии. Это последнее, что она ожидала от него услышать. — Обманутым? Серьезно?

— Ну да, отчасти. — Он приподнял бровь. — А что, в это так трудно поверить? Как будто парень не может чувствовать, что им попользовались и выбросили, как вчерашнюю газету?

— Со всеми твоими случайными связями? — Она тоже приподняла бровь, пытаясь свести все к шутке.

— Случайности с тобой исключены, — тихо обронил Сэл, — и ты, безусловно, это знаешь, поэтому и использовала меня. Ты же знала, что я не смогу отказать тебе. Да, Марин, ты для меня — полная противоположность случайности. Ты воспользовалась этим. Воспользовалась мной. Но я понимаю. Помнишь, что ты сказала мне однажды? После смерти моего отца? Ты говорила о человеческих страданиях… страданиях и обидах.

Они пристально смотрели друг на друга, и в течение нескольких секунд, вольно или невольно, Сэл выглядел откровенно несчастным.

— Да, я уверена, что услышала о них в одной из передач Опры[61], — глубокомысленно произнесла Марин, и они расхохотались. Смех снял напряжение, и оба вздохнули с облегчением.

— Ты абсолютно прав. Во всем, что сказал. Да, я все понимала. Но мне необходимо было почувствовать человеческую близость. Хотелось чувствовать себя желанной, красивой и значимой. А ты всегда пробуждаешь во мне такие чувства. И я всегда буду любить тебя за это.

— Как друга, естественно.

— Больше чем друга. — Марин хотелось убедить его в своей искренности, хотелось, чтобы он ей поверил. — Намного больше, чем просто друга. Но только… не как мужа.

— Да уж. Ладно. Все ясно.

— Ты мне всегда будешь нужен. Не бросай меня, Сэл. Злись на меня, сколько угодно, я согласна. Но не бросай меня. Я не переживу, если ты оставишь меня.

— Ни за что, — он слегка сжал ее руку.

— У нас все в порядке?

Он наконец взглянул на нее и выдал легкую улыбку, не коснувшуюся глаз.

— Эх, подруга… Брось. У нас никогда не было «все в порядке».

— Тогда можешь оказать мне услугу? Свяжись еще раз с Джулианом, после того как я уйду, и убедись, что он действительно ничего ей не сделал. Ну пожалуйста, не отказывайся.

— Я уже говорил тебе… — начал Сэл, но оборвал фразу. — Ладно, я могу выяснить. Если это позволит тебе спать спокойно… Что еще сообщила тебе твоя сыщица? Есть что-то новое о Себастиане?

— Ничего, — теперь настал черед Марин разочарованно вздохнуть. — Мы даже не говорили о нем. Но когда Кастро позвонила, я чуть не хлопнулась в обморок. Обычно она присылала и-мейлы. И я не сомневалась, что звонок сулит плохую новость.

Они еще посидели в молчании, а потом звякнул ее телефон. Пришло сообщение от Дерека.

Каково расчетное время прибытия? Готовлю попкорн, но не хочу смотреть без тебя «Странные дела»[62].

Его сообщение вызвало у нее улыбку.

— Мне пора уходить.

Сэл вышел из-за стола, чтобы проститься с ней. Она крепко обняла его, но его объятия были вялыми. Казалось, ей удалось второй раз за двадцать лет разбить ему сердце. Марин хотела бы отказаться от слов, сказанных ею в начале их разговора. Она все-таки пожалела о случившемся. Не из-за их близости — из-за того, какие надежды она заронила в его душу.

Закрыв за собой дверь офиса, Марин увидела в коридоре Джинни. Официантка вышла из женского туалета, явно подкрасив губы помадой и поправив прическу. Должно быть, она еще побрызгалась духами, поскольку Марин, еще не дойдя до нее, уловила их аромат.

— Привет. — Джинни помрачнела. — Сэл все еще в своем офисе?

— Да, все еще там. — Марин непринужденно прошла мимо нее по узкому коридору, их плечи слегка соприкоснулись. — Теперь он весь ваш.

— Издеваешься? — бросила официантка ледяным тоном, и Марин невольно оглянулась; взгляд Джинни пронзил ее точно кинжалом. — По твоей милости Сэл обречен на одиночество.

Глава 25

Похороны Томаса Пейна прошли в церкви Святого Августина, там же, где Марин впервые встретила Фрэнсис, Саймона и Лайлу. Большая часовня легко вмещала до четырех сотен прихожан. Однако утром этого дождливого вторника в ней собралось около тридцати человек.

Марин, Лайла и Саймон встретились заранее, готовясь к печальной церемонии, и неофициальный лидер группы поддержки приветствовала их, когда они вместе вошли под церковные своды. Фрэнсис выглядела бледной, но глаза ее не затуманивала горестная вуаль. Она надела свободное черное платье, черную шаль и черные сабо и круто завила свои длинные поседевшие волосы. Впервые со времени их знакомства Марин заметила, что Фрэнсис подкрасила губы яркой розовой помадой, слегка оживившей бледность щек. Фрэнсис долго обнималась с ними, с улыбкой принимая их соболезнования и давая каждому из них понять, как она рада их приходу.

Марин вслед за Саймоном и Лайлой заняла место во втором ряду. В алтарной части, невольно притягивая взгляд, стоял лакированный коричневый гроб, украшенный белыми цветами. С каждой стороны от него установили рамки с увеличенными фотографиями Томаса.

— Фрэнсис держится молодцом, — прошептала Лайла, грызя ноготь. — Я думала, она будет в полном раздрае.

— Это точно. — Марин тоже так думала. Она ожидала увидеть Фрэнсис подавленной и расстроенной, едва сдерживающей горе, но подруга казалась почти спокойной.

Все трое не сводили глаз с закрытого гроба. Фотографии в рамках, по бокам от этого поблескивающего деревянного гроба, представляли два разных портрета Томаса Пейна. Портрет слева Марин уже видела. Эту фотографию Фрэнсис обычно показывала, говоря о сыне, и ее же публиковала каждый год на Фейсбуке в день его рождения. Его сфотографировали в пятнадцать лет, еще нескладным подростком, на грани обретения мужественности, с хорошими зубами и прыщами на подбородке. Его рыжие волосы — того же оттенка, что раньше был у его матери — прятались под видавшей виды бейсболкой с эмблемой команды «Маринерс»; ее край идеально очерчивал контур его лица.

На фото справа Томас уже выглядел как мужчина. Этот снимок Марин никогда не видела, и она понятия не имела, где Фрэнсис его достала или как давно его сделали. Томас уже совсем взрослый, лицо с точеными чертами, но исхудавшее, и волосы обриты почти наголо. Он стоял, прислонившись к стене какого-то кирпичного здания, одетый в грязные джинсы и черную футболку. Болезненно-тощий, с обветренным лицом, к сухим губам прилипла сигарета. В глазах застыло отчаяние. На эту фотографию было больно смотреть. Двадцатичетырехлетний парень выглядел лет на десять старше, хотя в его облике и остались некоторые намеки на то, что он мог бы быть красивым мужчиной, если б последние девять лет не употреблял наркотики, бродяжничая по притонам. Возможно, Фрэнсис как раз и решила показать, до чего довела его жизнь. Марин еще не встречала никого более неспособного к вранью, и она поняла, что Фрэнсис не хотела делать вид, что ее сын умер таким же подростком, каким когда-то исчез из дома.

— Привет. Можно я сяду с вами?

Этот голос вырвал Марин из задумчивости. В конце их ряда стояла Джейми, новая участница группы. Марин едва смогла узнать ее. Сегодня она пришла в строгом черном платье и туфлях на трехдюймовых каблуках, а ее прямые, высушенные феном волосы резко отличались от той влажной растрепанной шевелюры, с которой она впервые появилась в их группе. Марин не связывалась с Джейми по поводу похорон — честно говоря, просто забыла о ней, — значит, или Фрэнсис позвонила ей, или Джейми сама нашла сообщение на странице их группы в Фейсбуке.

— Конечно, — сказала Марин, подавив удивление. Повернувшись к Лайле и Томасу, добавила: — Пришла Джейми. Сдвигайтесь.

Все передвинулись на одно место, и Джейми опустилась на скамью рядом с Марин.

— Как жизнь?

— Прямо не знаю, понимаешь ли, что и ответить, — тихо ответила Джейми, выглядывая из-за Марин, чтобы помахать Лайле и Саймону. — Мне кажется, если я скажу: «Хорошо», люди подумают: «Почему же тебе хорошо? У тебя же пропал ребенок». А если я скажу: «Ужасно», то все почувствуют неловкость, пожалев о том, что вообще спросили.

— Я предпочитала отвечать: «Я справляюсь», — призналась Марин с понимающей улыбкой, точно зная, что чувствует сейчас собеседница. — Это напоминает им, что я переживаю трудные времена, но не уточняет, хорошо мне или плохо.

— Я справляюсь… — Казалось, Джейми пробовала эти слова на вкус. — Да, такой ответ мне под- ходит.

Они посидели немного в тишине, а потом она сказала:

— Я едва решилась прийти.

— Фрэнсис поняла бы.

— Но осознала, что должна увидеть это сама. — Джейми, казалось, объясняла что-то скорее себе, чем Марин. — Ведь для наших детей имеются только три возможных исхода: либо они пропали навсегда, либо их найдут живыми и здоровыми, либо их обнаружат мертвыми. Мне нужно было увидеть, как выглядит один из результатов. В общем… хоть как-то подготовиться.

Церковный пианист сыграл первые несколько тактов гимна «Удивительная благодать». Скорбящие погрузились в тишину. Им всем предложили открыть свои сборники церковных гимнов и подпевать, но Марин не нуждалась в этом. Она отлично помнила слова.

— Я ненавижу церковные службы, — прошептала Лайла, когда пастор поднялся на трибуну. — Понимаю, это эгоистично, но церковь — буквально последнее место, где мне хотелось бы оказаться. Мне здесь всегда тошно.

— Понимаю, — прошептала в ответ Марин, — но это нужно Фрэнсис. И это меньшее, что мы можем для нее сделать.

* * *

Поминки устроили в «Больших дырах», и хотя входную дверь не заперли, табличка на двери извещала клиентов, что пончиковая лавка закрыта на частное семейное мероприятие. Фрэнсис заказала кофе, сэндвичи и вегетарианские закуски, и большинство собравшихся сочли их съедобными. Пришли несколько человек, знакомых Марин по ее первым посещениям группы, но, кроме краткого приветствия и светского обмена любезностями, они не общались с нынешними участниками. Какие бы причины ни побудили их прекратить общение в группе, никто из них сейчас не чувствовал себя комфортно. Они сидели отдельной компанией около противоположной стены комнаты.

Бывший муж Фрэнсис — его Марин видела только на фотографиях, где он выглядел значительно моложе и стройнее — теперь стал одутловатым и лысым бородачом. Он сутулился на стуле в углу, рядом со своей второй женой и их сыном, тихим мальчиком лет двенадцати, до жути похожим на пятнадцатилетнего Томаса, только без рыжей шевелюры. Этот бывший муж горько плакал бóльшую часть похорон; его хриплые рыдания звучали душераздирающе, и теперешней жене не удалось его утешить.

Марин сидела в другом углу с Лайлой, Саймоном и Джейми. Она написала Сэйди, где будет сегодня, но ничего не сообщила Дереку. Тот знал, кто такая Фрэнсис, но они ни разу не встречались. Дерек никогда не посещал группу, и она решила, что нет смысла делиться с ним такой ужасной новостью.

Они провели на поминках всего полчаса, а Марин уже потеряла счет пончикам, съеденным Саймоном. Джейми спрашивала его совета об автомобилях — она подумывала о покупке «Хайлендера», — а Лайла торчала в Фейсбуке, выслеживая женщину, с которой, по ее подозрениям, спал ее муж. Марин до сих пор не знала историю Джейми, но, возможно, она поделится ею на следующей встрече. Если предположить, конечно, что следующая встреча будет, учитывая, почему они собрались здесь сегодня.

— Посмотри, ведь она даже не симпатичная, — уже в третий раз повторила Лайла, показывая очередное фото предполагаемой любовницы. Марин согласно кивнула, сознавая, что не стала бы оспаривать мнение Лайлы, даже если б думала иначе. Эта особа, конечно, не супермодель, но, честно говоря, ей и не надо ею быть. Она просто обычный человек с отвратительно искаженными представлениями о жизни.

— Что Кайл вообще в ней нашел?

«Он видит, что она — не ты», — подумала Марин, но опять же промолчала. Это не то, что Лайле нужно услышать.

— Ты выглядишь намного лучше.

— Можешь поверить, он упорно отрицает измену. — Лайла, продолжая пялиться в экран телефона, ехидно продолжила: — «Мы же просто друзья, детка, успокойся…» Но разве кто-то ходит выпивать и танцевать до полуночи с женщиной, которую считает просто подругой? По-моему, он спит с ней. Я уверена. Я чувствую это.

— Встреться с ней сама, — чавкая кленовым пончиком, посоветовал Саймон. — Если он не признает этого, то, может, хоть она похвастается.

— Ужасная идея. Да и что бы это дало? — Марин глянула на Саймона; тот лишь пожал плечами, как бы говоря: «А что в ней ужасного?» Тогда она повернулась к Лайле: — Тебе не нужны признания Кайла, чтобы узнать это. Чутье вряд ли тебя обманывает, к тому же никто не знает его лучше тебя. Но помни: чем бы он ни занимался, дело не в ней. Дело в нем. Вам лишь нужно наладить семейные отношения. Она могла быть первой встречной. Кто она, абсолютно неважно.

Ей следовало бы самой последовать собственному совету. Какая же она лицемерка! Она ведь выследила любовницу Дерека, приехав к ней на работу, черт побери, а в итоге в полночь уже торчала в закусочной с каким-то подозрительным типом, обсуждая ее убийство. Тонущий человек способен на любые безумства. Погрузившись в воду, хватаешься за ближайшую соломинку, если она способна помочь тебе сделать хотя бы еще один вдох. Независимо от романа Дерека, количество безумных решений, принятых Марин с момента потери сына, наполняло ее ужасом и стыдом. Маккензи Ли столько же лет, сколько Томасу. Если б Марин не опомнилась, то в гробу могла бы лежать Маккензи.

В магазине пончиков внезапно стало слишком жарко. Марин вспотела. Она так резко встала, что чуть не опрокинула стул.

— Далеко собралась? — спросила Лайла, оторвав взгляд от экрана. — Ты в порядке?

— Мне просто нужно вздохнуть свежего воздуха, — спокойно ответила Марин, собрав все свои силы, но волна внутреннего жара продолжала подниматься. Ей показалось, что стены начали давить на нее. Если она сейчас же не выйдет на воздух, то хлопнется в обморок. Томас мертв, о Себастиане по-прежнему никаких вестей, Маккензи пропала, а она сидит с двумя друзьями — и, возможно, с новой подругой, — чьи дети тоже пропали. Это уже перебор. — Я вернусь через несколько минут.

Марин обеими руками толкнула заднюю дверь. Ее встретил резкий порыв холодного воздуха. Он приятно остужал ее влажную кожу, как столь необходимая ей болезненно-живительная пощечина.

Фрэнсис сидела на столе для пикника около задней двери и курила. Их глаза встретились, и Марин заметила, что подруга курила не обычную сигарету. В воздухе витала пряная сладость марихуаны.

— Извини, — сдавленно прошептала Марин. Поглощенная стремлением сбежать из давящей на нее атмосферы, она почувствовала себя еще хуже, нарушив тихую скорбь уединившейся матери. — Я не знала, что ты здесь. Мне, наверное, лучше вернуться в дом…

— Не извиняйся. — Голос Фрэнсис звучал немного грубее обычного. Она подвинулась в сторону. — Хочешь присесть?

— Нет, правда, я не хотела мешать…

— Марин, ты ничему не мешаешь. — Подчеркивая свои слова, Фрэнсис похлопала по столешнице и, еще раз затянувшись самокруткой, добавила: — Давай, присоединяйся. Мне не помешало бы теплое плечо рядом. Здесь становится холодно.

Марин встала на скамейку и опустилась на стол рядом с подругой. Деревянная поверхность оказалась очень холодной. У нее мелькнула мысль о возвращении в лавку за курткой, но Марин отбросила ее, вспомнив, какая там сейчас удушающая обстановка.

— Как ты живешь-то?

Фрэнсис молчала, и Марин вспомнился короткий разговор в церкви с Джейми. «Как поживаешь» — достаточно трудный вопрос для них и в любой обычный день, но в день похорон сына какого ответа можно ожидать от Фрэнсис? Когда они виделись в группе неделю назад, то еще были в одинаковом положении. У них обеих пропали дети. Сегодня все по-другому. Томас нашелся…

— Веришь или нет, но я реально спала прошлой ночью. В смысле… действительно прекрасно спала. Отрубилась около одиннадцати вечера и проснулась утром в том же положении, в каком заснула.

— По-моему, это здорово, — заметила Марин. — Ты пережила чертовски трудное время и давно нуждалась в отдыхе.

— И я не видела никаких снов. — Фрэнсис выпустила уголком рта длинную струю дыма, рассеивающуюся теперь в холодном воздухе.

Она предложила Марин сделать затяжку, но та с улыбкой отказалась. Она не баловалась «травкой» со времен студенчества.

— Хотя, может, мне что-то и снилось, только я ничего помню. Знаю только, что, открыв глаза, увидела, что уже семь утра и что я умираю с голода. Короче, я быстро спустилась в кухню, достала чугунную сковородку и приготовила себе омлет из четырех яиц с грибами, ветчиной и сыром. И прикончила всю эту чертову вкуснятину.

— Из четырех яиц? Я думала, ты не завтракаешь…

— Да, обычно не завтракаю. Но я жутко проголодалась. А потом поднялась наверх, встала под душ и зарыдала, как младенец. А все вы знаете, что я не плакса. И достоялась там до того, что на меня полилась холодная вода.

— Ох, Фрэнсис… — начала Марин, но подруга не взглянула на нее, продолжая пристально смотреть на докуренную почти до конца самокрутку. — Ты же потеряла сына. Что еще ты могла сделать? Как еще ты могла себя чувствовать?

— Суть в том, — вдруг сказала Фрэнсис, подняв глаза, — что я плакала не от горя. Нет, я, разумеется, горевала, — добавила она, выискивая на лице Марин признаки осуждения, но не найдя их. — Конечно, горевала. Я расстроилась. Но плакала, потому что чувствовала себя… виноватой.

— В чем?

— В том, что испытывала такое треклятое облегчение. — Она снова уставилась на самокрутку. — Понимая, что весь этот кошмар закончился. Я наконец-то узнала, где мой сын. Разве это не ужасно? Разве это не самое худшее, что может сказать мать? Мой сын в гробу, а я радуюсь, что он там… То есть, какого черта, Марин? Представляешь, какой ужас? Завтра мне его хоронить. Хоронить своего сына на кладбище. Как же я могла чувствовать что-то, кроме горя?

Марин мягко коснулась руки Фрэнсис. Такой же холодной, как и ее, с пергаментно тонкой кожей на костяшках пальцев.

— Но кошмар закончился, — повторила Фрэнсис. — Возможно, у меня нет ответов на все вопросы, но, по крайней мере, мне больше не нужно ежедневно надеяться и ждать его возвращения домой. За последние десять лет у меня появились проблемы с поясницей…

— Я помню, ты ходила к хиропрактику…[63]

— …но, проснувшись сегодня утром, я почувствовала, что мне не нужны обезболивающие. А нужна еда. Моя спина уже давно не чувствовала себя лучше. Как будто сейчас мне уже нечего бояться… С тех пор, как Томас исчез, я все ждала телефонного звонка или стука в дверь, боялась, что кто-то сообщит мне о смерти сына. Я мечтала об этом и боялась, до ужаса боялась, словно эта новость, подобно чудовищу, могла выпрыгнуть и обрушиться на меня в любой момент. Но в этом страхе все-таки жила надежда.

Марин кивнула. Она полностью понимала такие страхи.

— Именно из-за надежды невозможно избавиться от наших кошмаров. Надежда удерживает в эмоциональном небытии ожидания, не давая возможности двигаться ни вперед, ни назад. Только топтаться на месте, не видя иного выхода, не зная, что ждет…

Она запнулась, подавившись словами, и Марин увидела, что глаза подруги увлажнились. Вид Фрэнсис, плачущей настоящими слезами, потряс ее.

— И вот все кончено, — заключила Фрэнсис. — Конечно, не такой ответ мне хотелось бы получить, но я всегда боялась, что дождусь именно его.

Марин вздрогнула, поморщившись, от ранящей реальности этих слов.

— Прости, Марин, — хрипловато добавила Фрэнсис, бросив на плиточный пол догоревший окурок и накрыв ладонью ее руку, — я понимаю, что с моей стороны невероятно бесчувственно так говорить. Особенно тебе. Но я вовсе не имела в виду, что таких новостей можно ожидать о Себастиане, просто… такое чувство возникло прямо сейчас… у меня.

— Не смей извиняться, — возразила Марин, не желая усугублять боль подруги признанием своих мучений. — Это же твои чувства, надо в конце концов дать им волю. Бог знает, ты достаточно настрадалась.

Фрэнсис сжала ее руки.

— Я не желаю тебе такого, понимаешь? — пылко произнесла она. — Я не желаю этого ни тебе, ни Саймону, ни Лайле… ни кому-либо в комнате, — она мотнула головой к задней двери, — чьи дети еще не нашлись. Я молилась совсем о другом исходе.

— Я понимаю. И не оставляю надежды.

— Но, Марин, я благодарна… — Фрэнсис медленно и глубоко вздохнула, — я чертовски благодарна, что закончился кошмар этой неизвестности. И теперь я чувствую… чувствую…

Она опять зарыдала, и Марин, обняв ее, тоже начала рыдать, оплакивая потерю Фрэнсис, ее горе и ее вину, а также свою потерю, свое горе и свою вину. Она плакала, любя подругу, понимая ее и сопереживая ей.

— И что же ты чувствуешь? — прошептала Марин, крепко обнимая Фрэнсис и поглаживая ее волосы. — Поделись со мной…

— Свободу, — всхлипнув, выдавила та и продолжила рыдать, — я чувствую себя свободной.

Марин успокаивала ее до тех пор, пока за ними не вышел Саймон; тогда они все вернулись в дом. И, глядя, как ее скорбящая подруга снует по своей маленькой пончиковой лавке, предлагая гостям бутерброды, овощи, пончики и кофе, она в замешательстве думала только о ее последних словах. Марин привели в смятение не только ее чувства и признание, но понимание того, что это правда.

Да, Фрэнсис освободилась.

А Марин испытывала зависть, ненавидя себя за это.

Глава 26

Проснувшись утром, первые четыре или пять секунд Марин пребывала в блаженном беспамятстве. Мир воспринимался нормально, как для любого другого человека, пробудившегося ото сна.

Но потом резко возвращалась память. И ощущение потери наваливалось на нее с новой мучительной силой. С той дикой, парализующей мощью, что давила на грудь, угрожая переломать кости и разорвать мышцы, выдавить из нее саму жизнь за то, что посмела просто и естественно проснуться.

Марин открыла глаза и вперила взгляд в потолок. Вдох, выдох. Вдох, выдох. После дюжины вдохов боль в груди утихла.

Прошло четыреста девяносто три дня.

Повернувшись на бок, она взяла телефон, чтобы просмотреть разбудившее ее сообщение:

Ты жива?

Непослушными со сна пальцами Марин набрала ответ и положила телефон обратно на тумбочку.

Она никогда не понимала, как Сэлу удается управлять ночным баром и просыпаться раньше, чем она, хотя в долгом сне он и в молодости не нуждался. В колледже они часто ложились вместе в два часа ночи, возбужденные и пьяные, но алкоголь в его организме никак не влиял на сексуальную потенцию. На следующее утро Марин просыпалась от запаха жареного омлета с беконом, осознавая, что Сэл готовит для них завтрак. В противоположность ему, она обретала способность к разумным действиям только после полных восьми — в идеале — девяти часов сна, хотя последние четыреста девяносто три дня вообще не могла уснуть без снотворного.

После поминок Томаса они с Джейми одновременно ушли из пончиковой лавки. И остановились поболтать около своих машин, вновь оказавшихся припаркованными рядом. Возможно, из-за катарсиса похорон, позволившего за этот день всем им хорошенько выплакаться, Джейми наконец решилась поделиться с Марин своей историей. Ее дочь пропала немногим больше двух месяцев назад, похищенная бывшим мужем, которого Джейми описала как законченного нарцисса. Марин знала такое слово, но не в клиническом смысле, и Джейми пришлось объяснить его.

— У Аарона раздутое чувство собственного превосходства, и он ненавидит все, что не отражает того, каким удивительным он себя считает. Все вокруг него должно было быть неизменно идеальным. Он хотел идеальный дом, идеальную работу, идеальную жену, идеального ребенка. Он постоянно критиковал меня, мою еду, стиль одежды, прически. Он вечно встревал в любые разговоры, унижая всех, кто с ним не соглашался. Мы теряли друзей из-за его оскорбительного поведения. Хотя Аарон владел секретным оружием психологического давления. Он умело доводил меня до умопомешательства, и я годами думала, что гиперчувствительна, хотя теперь понимаю, что этот мерзавец мною просто манипулировал. В конце концов он завел любовницу, — заключила Джейми, пожав плечами, — и имел наглость обвинить в этом меня, заявив, что если бы я лучше заботилась о себе и о нем, то у него не возникло бы такой необходимости.

— Вот скотина! — с полным пониманием воскликнула Марин.

— По правде говоря, узнав об измене, я вздохнула с облегчением. По крайней мере, у меня наконец-то появилась конкретная причина бросить его, и я могла просто объяснить ее любому, кто спрашивал. Чересчур сложно было бы объяснять, что вы расстались с кем-то, потому что он занудный, жестокий манипулятор и обманщик. — Джейми улыбнулась с горькой иронией. — Хотя борьба за опеку обернулась ужасной пыткой. Я хотела добиться полной опеки над Оливией, и Аарон тоже. Он всячески обливал меня грязью, но судья встал на мою сторону. А несколько недель спустя он украл нашу дочь. Дождался ее около дома подруги, за два часа до того, как я должна была забрать ее. Матери подруги, знавшей о нашей ситуации, не было дома. За девочками приглядывала только бабушка, и она видела, как моя дочь побежала к отцу, но даже не подумала спросить, полагалось ли такому красивому и очаровательному папуле быть там. Я не знала, что Оливию похитили, пока не приехала за ней через два часа. Всего два часа, — дрогнувшим голосом повторила Джейми.

— Сколько лет твоей дочке?

— Одиннадцать.

— Ее объявили в розыск?

— Объявили. Но, судя по тому, что говорил Аарон во время тяжбы по опеке, у меня есть основания полагать, что он увез ее очень далеко и никогда не вернет. Его машину нашли в миле от парковки одного торгового центра. Дальнейшие его передвижения никому не известны.

— Вот черт, какая жалость, — проворчала Марин.

— Да, мне тоже чертовски жаль. Понятно, что у всех нас есть свои уникальные истории, но я поняла, что после прошлого сбора группы сморозила жуткую глупость. Я поступила плохо, сказав тебе после той встречи, что почувствовала себя лучше.

— Это совершенно нормально…

— Нет, не нормально. Это нечестно по отношению к вам. Независимо от закидонов моего бывшего мужа… а, поверь мне, их у него полно… он обожает Оливию. Где бы они ни были, где бы они ни оказались, он не причинит ей вреда. Это я знаю. В отличие от тебя, Саймона, Лайлы и Фрэнсис — пока она не узнала о Томасе, — я не живу в постоянном страхе, что Оливии могут причинить вред. Я боюсь только того, что больше никогда ее не увижу. Не потому, что она умрет, а потому, что он настроит ее против меня. Это именно то, что он способен сделать, изобразив меня настоящей злодейкой, чтобы она никогда не захотела вернуться домой. — Глянув на витиеватую желтую вывеску «Больших дыр», она опустила взгляд на свои туфли. — Поэтому я и почувствовала себя лучше после той групповой встречи. Проявилась моя стервозность. Мне стыдно.

— Стервозность тут ни при чем. Тобой владели материнские чувства, — Марин коснулась плеча Джейми. — Я уже научилась не делать никаких сравнений. Ад остается адом во всех его проявлениях.

В отличие от дочери Джейми, Себастиана в розыск не объявили. Его похищение не соответствовало официальным критериям. Первые объяснения полицейских показались Марин и Дереку смехотворными. В подобных случаях использовались оповещения о похищении детей, и никто не оспаривал, что речь шла именно о похищении ребенка. К тому же это ясно показали записи видеокамер.

Однако никто не видел машину, в которой могли бы увезти Себастиана. Личность и описание похитителя ограничивались лишь костюмом Санта-Клауса. Власти должны убедиться в наличии достаточной информации об исчезновении ребенка, чтобы официальный розыск помог его найти. Решение принималось отдельно в каждом конкретном случае, и дело Себастиана не располагало достаточной информацией.

Полицейские, однако, предприняли другие шаги. Записи камеры наблюдения с Пайк-плейс распространили по всей стране. Несколько дней после похищения любой телезритель мог увидеть фото Себастиана в новостях. Его фотографией на постере с поиском пропавшего ребенка, выложенным в Твиттере и Фейсбуке, поделились почти миллион раз. Мысль о том, что «Санта» похитил ребенка за три дня до Рождества, вызвала бурные отклики, и эта история стала сверхпопулярной в течение нескольких часов.

В вечер похищения Дерек и Марин, стоя около дома перед камерами местных новостных станций, просили телезрителей предоставить любую информацию об их сыне. К концу недели они выступили на канале Си-эн-эн с просьбами о его благополучном возвращении.

Полное отсутствие информации об исчезновении сына подействовало на Марин ошеломляюще и удручающе. А потом она подслушала, как один из копов сказал другому: «Либо похититель тщательно все спланировал, либо сукину сыну невероятно повезло… и мы так ничего и не узнаем».

Было легко предположить, что Себастиан с похитителем вошли в подземный гараж, нацеливаясь на выбранный злоумышленником выход с рынка. Но не было конкретных доказательств, подтверждающих эту версию. Они ведь могли дойти до боковой улицы и за углом сесть в машину, грузовик или фургон. Их мог кто-то забрать. Или они могли зайти на парковку и стать одной из пятидесяти четырех машин, выехавших с подземной стоянки в течение часа. Из-за угла обзора единственной работавшей камеры слежения, установленной на другой стороне дороги, невозможно было зафиксировать номерные знаки на этих автомобилях.

Дерек использовал свои связи, чтобы получить как можно больше освещения в средствах массовой информации. Так же, как и Марин. Но кому понадобилось похитить ребенка богатой, известной пары из Сиэтла среди бела дня? Полиция предположила похищение с целью выкупа. Но требования выкупа поступают в первые двадцать четыре часа, максимум в течение сорока восьми часов. Ни с Дереком, ни с Марин никто не связался. Никто не подкидывал на их порог записки, не присылал сообщения; им не поступали подозрительные звонки с неизвестных номеров.

Пятидолларовый леденец убедил Марин, что похититель знал Себастиана. Ведь мальчик хотел именно такую конфету, а в кондитерской «La Douceur Parisienne» в тот день продали только семь леденцов. Однако пять из семи проданных оплатили дебетовыми или кредитными картами, и этих покупателей нашли. Они оказались ни при чем. Последние два леденца оплатили наличными, и продавщицы из этой кондитерской сказали, что точно запомнили ту клиентку — бабушку, купившую леденцы для своих внучек-близнецов.

В любом случае, эти большие и красочные леденцы из «La Douceur Parisienne» оставались, вероятно, магнитом для любого ребенка в возрасте до десяти лет. Такой леденец могли купить заранее и хранить в кармане или сумке, чтобы использовать в качестве приманки в нужный момент. В рамках расследования опросили всех знакомых Дерека и Марин. Опросили и всех продавцов, работавших в тот день на рынке. Никто ничего не знал.

Себастиан просто исчез. Бесследно. И шестнадцать месяцев спустя у Марин по-прежнему нет ответов.

Давным-давно один фильм произвел на нее кошмарное впечатление. Она еще училась в школе, и в субботу вечером они тусовались в одной компании. Кто-то принес видеозапись фильма «Исчезновение», триллера с Джеффом Бриджесом и Кифером Сазерлендом. Во время романтической поездки молодого писателя Джеффа (Кифер Сазерленд) Барни (Джефф Бриджес) похищает невесту Кифера Диану (ее играет совсем юная Сандра Буллок). По прошествии трех лет персонаж Кифера так и не узнал, что случилось с его пропавшей девушкой. Он стал почти до безумия одержим поисками. Новая возлюбленная начала помогать ему в поисках, и вместе они в конце концов выяснили, что в день исчезновения Дианы на заправке был тот самый парень, Барни, и ему определенно что-то известно. Они пытаются расколоть его, и в конце концов Барни говорит: «Если хочешь узнать, что с ней случилось, то должен сделать то же, что сделала она».

Джефф согласился и охотно выпил кофе, вырубивший его так же, как и Диану. Проснулся он в деревянном ящике, закопанном в лесу. И быстро сообразил, что попал в ловушку и умрет, как Диана, задохнувшись в темном подземелье, и никто не услышит его крик и не узнает, что с ним случилось…

Благодаря этому жуткому фильму Марин неделю мучили ночные кошмары.

Теперь она ощущала себя в роли Джеффа. Если б тот Санта появился у нее на пороге, предлагая окончательные ответы о пропавшем ребенке вместе с чашкой усыпляющего чая, она без раздумий проглотила бы эту приманку. Выпила бы весь чай до капли.

Потому что нет ничего хуже неизвестности.

Пропавший ребенок — открытая, зараженная рана. Иногда можно принять обезболивающее, наложить пластырь и, возможно, пережить день, но рана никогда не затягивается. Продолжает нарывать, и легчайший укол может заставить ее кровоточить.

Марин еще лежала в кровати, сознавая, что пора бы уже встать и заняться делами. Глянула на половину Дерека. Она была пуста, но примятая накануне вечером его головой подушка напомнила ей, что сегодня утром он уехал в Портленд. Это решение Дерек принял в последнюю минуту перед сном, пояснив, что необходимо успокоить некоторых чокнутых инвесторов.

— Всего только на день, — добавил он, и Марин сразу подумала о Маккензи. — Есть рейс в восемь утра, так что я выеду около шести. А к ужину уже буду дома. Может, хочешь поехать со мной? Целый день я буду торчать на совещаниях, но мне придется сводить инвесторов на ланч, и тогда ты могла бы присоединиться к нам, а потом пройтись за покупками. Ты ведь помнишь, что в Орегоне нет налога с продаж.

— Зато надо вставать в пять утра, — усмехнулась Марин. — Нет, уж лучше я высплюсь и заплачу налог с продаж.

Однако благодаря его приглашению Марин почувствовала себя спокойнее. Сколько времени пройдет, прежде чем она перестанет задаваться вопросом, чем на самом деле занимается Дерек в своих поездках? Как скоро Маккензи Ли полностью исчезнет из их семейной жизни?

Она уже собиралась подниматься, когда зазвонил телефон.

— Все еще валяешься? — спросил Сэл.

— Да.

— В одежде или без?

— Прекрати, извращенец.

— Как прошли похороны? — отсмеявшись, спросил он.

Марин полагала, что ей следовало бы спросить себя, почему она рассказала другу, а не мужу, о сыне Фрэнсис, но сочла, что пока слишком рано для такого эмоционального погружения.

— Грустно, очевидно, — ответила она, встав с кровати и направившись в ванную, — но Фрэнсис восприняла их нормально. Даже лучше.

— Что значит — лучше?

Глянув на себя в зеркало туалетного столика, Марин пригладила спутавшиеся волосы.

— По-моему, она испытала облегчение. Теперь у нее есть все ответы. Да, у нее появилась возможность оплакать его, похоронить и попытаться жить дальше. Наконец-то она обрела покой.

— Даже не знаю, что сказать, — после небольшой паузы признался Сэл. — То есть я, разумеется, рад за нее, но в то же время…

— Понятно.

Они помолчали. По шуму на заднем плане Марин поняла, что Сэл ехал в машине, но прежде чем она успела спросить, далеко ли он отправился в такую рань, Сэл спросил:

— Как думаешь, ты почувствовала бы то же самое? Если б получила такие ответы?

— Нет. Я могу представить, что чувствует Фрэнсис, но не думаю, что буду чувствовать то же самое. Может быть, потому что Себастиан еще совсем ребенок… — Немного помолчав, она вдруг осознала, что по-прежнему говорит о своем сыне в настоящем времени. — И, может, еще потому что я сама виновата в том, что произошло в тот день… виновата в том, что отпустила его руку.

— Ты должна перестать винить себя. Иногда мне хочется…

— Что? Договаривай.

— Иногда мне хочется, чтобы ты все узнала, в любом случае. Чтобы могла жить дальше. Как Фрэнсис.

— Но я не Фрэнсис. Да, мне нужно знать, что случилось с Бэшем, но если я когда-нибудь узнаю наверняка, что мой мальчик умер, то тоже умру.

— Все еще? — расстроенно произнес Сэл. — Ты по-прежнему так думаешь?

Марин понятия не имела, как они вышли на эту тему и почему вообще завели такой разговор. Она еще даже кофе не выпила. Но если Сэлу нужна правда, то она и собиралась ответить честно.

— Естественно, Сэл. Я не хочу видеть своего сына в гробу. Не хочу, чтобы его похоронили. Мне нужно знать, чтό с ним случилось, потому что жизнь в неизвестности подобна аду. Но если сегодня мне сообщат, что он мертв, то завтра я прыгну с моста.

— Наверное, я так и знал, — удрученно промямлил Сэл. — Решил спросить, просто на всякий случай… Я сомневался, надеясь, что вчерашний день мог что-то изменить в твоей жизни.

— Ладно. Далеко ли собрался?

— В Проссер.

— Опять? — Марин опустилась на унитаз. Если Сэл и услышал звук льющейся мочи, то ничего не сказал. — Третий раз за неделю? Что-то неладно с Лорной?

Пока Сэл перечислял текущие болячки матери, она успела сделать мысленные подсчеты. Проссер в трех часах езды от Сиэтла. Это же чертова пропасть пробега и износа его машины.

— Она стала жаловаться на вторую ногу. Ты же помнишь, как трудно шло восстановление после замены ее первого тазобедренного сустава.

— Конечно, помню. — Она спустила воду в туалете. — Ей же делали операцию незадолго до того, как Себастиан…

— Точно.

— Мне давно пора бы навестить ее. Жаль, что я не выбиралась к вам с тех пор, как он… с тех пор, как все это случилось.

— Она все понимает, — после долгого молчания произнес Сэл, — но поверь мне, тебя не порадует такой визит. Атмосферка угнетающая. Она целыми днями погружена в свои сериалы.

— Нет, дорогой, я обязательно навещу ее. Когда будет удобно? Сколько ты там пробудешь?

— Возможно, до завтра. Но, честно, Мар, это не…

— Сэл, не будь таким упрямым ослом, черт возьми. Я же хочу помочь. Кстати, на сей раз я смогу остаться подольше. И вообще, мне полезно сменить обстановку. Я совсем не против уехать из города.

Марин уже загорелась этой идеей, представив обширные виноградники, протянувшиеся на много миль. Там они могли бы сходить на дегустацию вин — она обожала такие экскурсии, ведь в тех краях около трех дюжин разных виноделен. Причем ей никогда не приходилось платить за дегустацию, когда она приходила с Сэлом: в положении наследника бывшей винодельни семьи Палермо имелись свои преимущества. Отец Сэла, возможно, был жестоким тираном, но его фамилия по-прежнему пользовалась в Проссере большим уважением.

— Я дам тебе знать, ладно? — вяло произнес Сэл. — Не знаю пока, когда будет удобнее и…

— Может, я сама позвоню Лорне и спрошу ее напрямую? — поддразнила его Марин, лишь отчасти в шутку.

Сэл терпеть не мог строить планы, и она знала, что могла бы ждать вечно, если б дожидалась того, когда он сочтет ее визит удобным.

— В прошлый раз, кстати, мы с ней прекрасно пообщались, — добавила Марин. — Я привезу ей несколько ее любимых душещипательных романов и…

— У нее теперь есть «читалка».

— …и мы можем съездить с ней в кино в Якиму…

— Она не высидит целый сеанс в кинотеатре из-за бедра…

— Тогда я привезу несколько дисков. Мне нужна компания для просмотра девчачьих фильмов. Она уже видела «Дневник памяти»[64]? И я могу…

— Черт побери, я сказал нет! — сердито крикнул Сэл, и Марин изумленно умолкла. — Она не хочет тебя видеть, ясно? Кроме моего отца, ты стала величайшим треклятым разочарованием в жизни моей матери. Ведь, по ее мнению, я должен был на тебе жениться, но так и не женился. Ей больно видеть тебя и видеть, что я никогда не смогу тебя забыть. Она думает, что ты издеваешься надо мной, и не понимает, почему мы до сих пор дружим после стольких лет… Каждый раз видя тебя, она опять начинает питать надежды, и я не могу продолжать разочаровывать ее.

Его дыхание резко участилось. Марин оставалось только надеяться, что Сэл держит руки на руле и следит за дорогой. Ей с трудом верилось в то, что он наговорил. Он ни разу не заговаривал об этом раньше и, конечно, никогда так не кричал. Марин всегда по-доброму относилась к Лорне, а Лорна — к ней. Она понятия не имела, что на самом деле чувствовала его мать… или что на самом деле чувствовал сам Сэл.

— Оставь мою мать в покое, понятно?

— Понятно, — резко бросила Марин, не понимая, разозлилась она или скорее обиделась. — Не будь таким идиотом. Я же просто пыталась помочь.

— Кому и как помочь? — уже успокоившись, поинтересовался Сэл, хотя тон его стал ледяным. — Ты всегда хочешь, чтобы было по-твоему, но это нечестно. Ты хочешь остаться со своим мужем, но постоянно отталкиваешь его. Ты хочешь, чтобы я оставался твоим лучшим другом, но, когда тебе дерьмово, занимаешься со мной сексом. Ты хочешь быть известной, как успешная деловая женщина, но по-прежнему ведешь себя как расфуфыренная статусная женушка. Ты говоришь, что не можешь жить, не зная, что случилось с Себастианом, но если узнаешь, что он умер, то спрыгнешь с гребаного моста.

— Как ты смеешь упоминать…

— Это чертовски эгоистично, — голос Сэла сорвался. Господи Иисусе, неужели он плачет? — Ведь ты живешь в своем мертвом мире не в одиночку. Ты втягиваешь в него всех, кто тебя любит, и держишь нас в заложниках, угрожая убить себя, если услышишь плохие новости… Короче, знаешь что, Марин? Пошла ты к дьяволу. С меня хватит.

Марин замерла с изумленно открытым ртом. Она понятия не имела, как реагировать на столь крутую отповедь, и пока думала об этом, звонок прервался, не дав ей шанса возразить, сказав хоть что-то в свою защиту.

Лорна однажды говорила ей, что отец Сэла частенько бросал трубку. Для него было важно, чтобы за ним всегда оставалось последнее слово, и в Проссере все знали, как круто он обрывал связи, хлопал дверями и возмущенно сбегал. Сэл Палермо-старший был мерзавцем, и иногда яблоко все-таки падало недалеко от яблони. Сэл Палермо-младший мог быть точно таким же, когда злился.

— Такой уж темперамент был у его отца, — сказала Лорна во время последнего визита Марин.

Пожилая женщина ухмыльнулась, как будто оживила смешные воспоминания, как будто слово «темперамент» не означало, что всю их семейную жизнь он избивал ее и запугивал всех окружающих.

— И Джей Ар точно такой же, как его отец. Если ему не удается добиться желаемого.

— Джей Ар? — в недоумении повторила Марин.

А потом вспомнила и все поняла.

Поступив в колледж, Сэл начал пользоваться своим настоящим именем. Но в родном городке его мать — и все остальные — называли его Джей Аром. Лорне, как и всем работникам винодельни, было удобнее пользоваться разными именами для мужа и сына. Прозвище «Джей Ар» прижилось как сокращение для «Джуниора». Или «Младшего».

Глава 27

По-прежнему не имея вестей от Маккензи Ли, ее сосед, судя по всему, начал паниковать.

Марин сидела в кабинете своего салона, жуя один из бубликов, принесенных на утреннее совещание персонала. Впервые за много месяцев она не получила утреннего сообщения от Сэла с вопросом, жива ли она. Это ужасно. Трудно представить, что их дружба закончилась, но Марин не знала, можно ли восстановить ее… или даже способна ли она попытаться.

Уже в третий раз она обновила страничку Тайлера Дженсена в Фейсбуке. Сегодня утром он опубликовал новости о своей соседке, и последние пару часов их постоянно комментировали. К новому сообщению добавилась фотография Маккензи, снятая в кофейне «Грин бин», — безупречно розовые волосы, талию охватывает фирменный передник, а слоган на футболке гласит: «Спроси меня о моих феминистских планах». На Фейсбуке также появилась ссылка.

«Я подал заявление о пропаже Маккензи Ли. Вот официальная ссылка. Если у кого-то есть информация, пожалуйста, немедленно позвоните по этому номеру. А потом, пожалуйста, позвоните мне. Учитывая состояние ее матери, никто, кроме меня, ее не ищет».

Состояние ее матери? Марин начала просматривать комментарии, продолжая машинально жевать бублик, но не чувствуя его вкуса. Этим сообщением поделились уже более дюжины раз, и оно набрало больше сотни комментариев. Ее внимание, в частности, привлекли два комментария, оба написанные женщиной по имени Перл Уоттс, — она, видимо, раньше жила по соседству с семьей Ли.

Первый комментарий — в ответ на вопрос, осознает ли вообще мать Маккензи, что ее дочь пропала, Перл написала: «К сожалению, даже если б ей сказали, я сомневаюсь, что Шэрон запомнила бы. Ее болезнь Альцгеймера стала быстро прогрессировать. Я навещаю ее в Якиме раз в две недели в центре для престарелых, но она то узнает, то не узнает меня. Очень печально».

Якима? Восточный Вашингтон? Недалеко от винодельни…

«Кензи — прекрасная молодая женщина, и все в Проссере молятся, чтобы она нашлась целой и невредимой».

В Проссере… Неужели она из родного города Сэла? Каковы шансы?

Марин поерзала в кресле, испытав тревогу. Что-то здесь не так. Она показывала Сэлу фотографию Маккензи, и тот, казалось, не узнал ее. Она, конечно, много выпила во время того разговора, так что воспоминания могут быть весьма туманными, но ее лучший друг наверняка сказал бы что-нибудь сразу, если б узнал девушку из своего родного города. Он же на девятнадцать лет старше Маккензи и мог уехать из Проссера в колледж еще до ее рождения, однако городок невелик.

Марин поразмышляла над этим еще немного, осознавая, что нащупала какую-то связь… Однако связующая мысль ускользнула прежде, чем она сумела уловить ее.

А что известно Дереку? Он хотя бы знал, что его любовница исчезла и что уже подано заявление о пропаже человека? Казалось, между ним и Маккензи все официально закончилось, но мог ли он ничего не знать?

Ей вспомнились слова Ванессы Кастро: «…из жизни вашего мужа уже исчезли два важных для него человека. То есть, можно предположить, что он является связующим звеном этих двух дел».

Теперь, когда подключилась полиция, допрос Дерека стал лишь вопросом времени. Ей стоило предупредить его, что копы могут постучаться к ним в дверь в любой момент. Но это будет равносильно признанию того, что она знала о романе.

Марин хотелось бы, чтобы она ничего не знала. Хотелось, чтобы она ничего не выясняла. Хотелось, чтобы ничего не оплачивала…

Она зашла в магазин приложений, нашла приложение «Шэдоу» и переустановила его. Все, что ей нужно сделать, это снова войти в систему, ввести пароль и подтвердить номер телефона Дерека. На сей раз, однако, на вопрос приложения, хочет ли она отслеживать все контакты Дерека или только конкретные номера, она выбрала: «Все». Ее муж руководил большим бизнесом, и телефон Марин мог зависнуть от множества уведомлений, но у Маккензи, возможно, имелся и другой телефон. Или кто-нибудь еще, возможно, попытается связаться с Дереком в связи с исчезновением Маккензи.

Марин необходимо выяснить, что известно ее мужу. И, кроме того, необходимо выяснить, что известно Сэлу.

Спустя минуту приложение загрузилось. Как и в первый раз, оно синхронизировалось, и Марин уже ждала загрузки потока текстовых сообщений с телефона Дерека, несмотря на то что приложение отслеживало сообщения только в реальном времени.

Ничего.

Почувствовав чью-то руку на своем плече, Марин вздрогнула и уронила телефон на тарелку, где он с тихим стуком приземлился рядом с недоеденным бубликом.

— Прости, Марин, — усмехнувшись, сказала Вероника, — не хотела тебя напугать. Просто зашла сказать, что явилась твоя клиентка на час тридцать.

Марин бросила взгляд на часы. Ровно половина второго. Черт, досадно… Она не любила заставлять клиентов ждать, но ей нужно было еще хотя бы минут десять для переваривания новых сведений о Маккензи. Не может быть, чтобы Сэл не знал ее, или, по меньшей мере, не знал о ней. В Проссере живет меньше семи тысяч человек. Она могла бы позвонить ему прямо сейчас.

Или… Может, лучше отправить сообщение на Фейсбук Перл Уоттс, которая хорошо знала Маккензи и ее мать? Эта женщина, постоянно проживая в Проссере, наверняка знала Сэла и его семью. Даже если сам Сэл теперь редко там появлялся.

Внезапно Марин осознала, что Вероника ждет ее распоряжений.

— Черт… Кто там у меня на половину второго?

— Стефани Роджерс, — жизнерадостный тон секретарши сменился шутливо зловещим, и она слегка приподняла бровь, состроив жалостливую мину.

Черт, еще раз… Стефани не любила, когда ее заставляли ждать. Никто из клиентов не любит, но некоторые возмущаются больше других.

Смирившись с неизбежностью, Марин закрыла Фейсбук и отъехала от стола.

— Уже иду.

Приветствовав свою давнюю клиентку, она заставила себя начать светскую беседу, но, к счастью, Стефани из тех особ, кому вполне достаточно своего монолога. Она родом из Нью-Джерси (хотя всем говорит, что из Нью-Йорка) и недавно развелась с мужем, который на двадцать лет старше нее. Их брак не продлился и пяти лет. Она и Марин вращались в одних социальных кругах и хорошо ладили, хотя встречались исключительно на благотворительных мероприятиях или в салоне Марин.

Любимая чихуахуа Стефани приболела, и она трещала только о счетах от ветеринара и о том, что ее бывший муж отказывается их оплачивать.

Марин такое общение вполне устраивало; она слушала клиентку вполуха, думая о своих проблемах.

— Это же и его собачонка, понимаешь? Мы договорились, что разделим расходы на ветеринара — так, типа, указано в письменном соглашении о разводе. А он, блин, прости за выражение, только отпускает гребаные шуточки, выставляя меня на посмешище. Парень сделал в прошлом году восемь миллионов — и не может заплатить половину от семи тысяч, чтобы вытащить хреновые кисты из песика! — Слово «песик» она произносила как «пьесик». — Прости, милочка, за все мои дерьмовые жалобы. Иногда мне не верится, что я вообще согласилась выйти замуж за этого жмота. Эй, а как дела у Дерека? Считай, тебе крупно повезло. Отхватить такой кадр…

— Извини, Стеф, это грубо, — проворчала Марин, и секунду спустя в ее кармане запищал телефон.

Она невольно вздрогнула. Сработало приложение «Шэдоу». Прервав стрижку, Марин быстро проверила новости свободной рукой. Пустяки. Один из инвесторов в Портленде опаздывал на встречу.

Прости, Дерек, буду через пять минут.

Пока она держала телефон, ее муж успел ответить:

Не спеши, Джордж, мы только сели.

— Так как сейчас себя чувствует Солти? — спросила Марин, возобновив стрижку.

Как же напряжны эти шпионские дела!

— Ах, с ним все в порядке. — Ее клиентка даже не заметила, что Марин прервалась на несколько секунд. Сама Стефани поглощенно рассматривала что-то в собственном смартфоне. — Снова стал наглым мелким говнюком. Этот чихуахуа жутко избалован. Недавно сбежал через заднюю дверь, и я уж подумала, что потеряла его… Наверное, хорошо, знаешь ли, что у нас никогда не было детей.

Стефани застыла, подняв глаза и встретив в зеркале взгляд Марин.

— О боже, Мар, мне не верится, что я сболтнула такую чушь! Во всем виноват мой хренов болтливый рот… Какая жуткая бесчувственность. Прости, милочка. О боже…

Марин ее слова не тронули. Люди говорили скорбящим матерям и более бестактные вещи, причем нарочно. А она практически пропустила эти слова мимо ушей. Но прежде чем смогла убедить Стефани, что все нормально, ее телефон опять мурлыкнул. Поступило очередное теневое сообщение. Может, не стоило выбирать «Все номера» во время переустановки?

По крайней мере, стрижку она успела закончить. Стефани сейчас чувствовала себя виноватой, и Марин воспользовалась преимуществом совершенной клиенткой ошибки.

— Не волнуйся, Стеф. Слушай, ты не против, если тебя подсушит Джеки? Мне нужно уйти пораньше. У нас, кстати, появился новый защитный крем… По-моему, тебе понравится: от него твои волосы станут идеально послушными.

— Конечно, — сразу любезно проворковала ее клиентка. — Иди, занимайся своим делом.

Обычно Стефани или любая другая VIP-клиентка ни за что не позволила бы заканчивать свою укладку другому стилисту, но, сболтнув дикую бестактность, она потеряла право на возражение.

Сделав знак Джеки, Марин быстро склонилась и обняла Стефани на прощание.

— Увидимся через два месяца.

— Раньше, милочка. Увидимся на весеннем гала-концерте.

…Вернувшись в свой кабинет, Марин заперла дверь на ключ и вновь проверила поступившие теневые сообщения. На сей раз прорезалась Маккензи. Сообщений нет, только фото. Снимок оказался слишком мелким, и без очков для чтения Марин не могла толком разглядеть детали, не увеличив изображение. Однако один момент сразу стал очевидным.

Если она еще отправляла ему фотографии, то, значит, Дерек и его любовница по-прежнему общаются. То есть их отношения не закончились. Сердце Марин екнуло.

Как она могла быть такой глупой? Как она могла поверить ему? Он увез ее в горы, заявив, что хочет начать все заново, но, очевидно, нагло соврал. Ее муж врет как дышит. Однажды она увидела в Инстаграме один мем: «Как вы узнали, что обманщик соврал? Он открыл рот».

Прислонившись к стене своего кабинета, Марин коснулась этой фотки и, сжавшись, приготовилась к сердечному удару. Приложение действовало замедленно, и картинка увеличилась не сразу. Когда же загрузка закончилась, Марин с трудом осознала, что же именно увидела.

Да, это фотография любовницы Дерека. Но не селфи. И не в обнаженном виде. Она даже не улыбается. Она лежит на правом боку на какой-то кровати, на цветочном одеяле в какой-то спальне с допотопной и скудной обстановкой. Одета в футболку и джинсы, ее запястья связаны за спиной, и лодыжки ног тоже связаны. Лицо неловко развернуто в сторону камеры, словно тот, кто делал фото, велел ей смотреть на него.

Что за чертовщина? Какой-то вариант садомазохизма? Может, они с Дереком предпочитали извращенный секс? Неужели такое дерьмо его заводит?

Затем Марин заметила странную прическу Маккензи. Ее грязные розовые локоны слиплись, но не от влаги. Кроме того, что-то было не так с ее лицом. Марин увеличила изображение, чтобы лучше разглядеть его, — и потрясенно ахнула.

Любовницу Дерека избили. Это был не макияж. Ее лицо опухло. Один почти заплывший глаз приобрел фиолетовый цвет. Нижняя губа разбита, и на подбородке запеклась кровь. Над бровью виден порез. Увеличив изображение еще немного, Марин разглядела мокрую струйку, бежавшую из угла ее заплывшего глаза. Слезы. Она плакала.

И вдруг поступило новое сообщение, на сей раз только текстовое.

Твоя подружка у нас. 250 000 баксов наличными, мелкими купюрами, сегодня. Если не заплатишь, с ней случится то же самое, что и с твоим сыном. Ты же не хочешь, Дерек, чтобы это случилось снова? Позже получишь адрес.

Колени Марин подогнулись. Она ухватилась за стол, голова пошла кругом. В хаосе охвативших ее эмоций, она пыталась постичь смысл только что прочитанного сообщения. Заставила себя вздохнуть, стараясь сохранять спокойствие и осознав, что, поддавшись панике, делу не поможет.

— О боже, Дерек, — прошептала она в тишине своего офиса. — О боже… Что же ты наделал?

Ее телефон снова принял сообщение. Марин боялась взглянуть на экран. В любом случае ей надо выяснить, как ее муж ответил на требование выкупа. Всего четыре слова.

Я заплачу вам деньги.

Глава 28

Если б дело касалось кого-то другого, Марин сама позвонила бы в полицию. Это же требование выкупа. На кону жизнь человека.

Только требование выкупа отправили не Марин. Его отправили ее мужу, и на кону жизнь Маккензи Ли. Той женщины, чья смерть уже стоила Марин — в самый черный час минутной слабости — двести пятьдесят тысяч долларов. Заказав ее смерть, Марин потеряла столько же, сколько, по странному совпадению, потеряет Дерек, чтобы спасти ее жизнь.

Марин понятия не имела, любит ли ее муж эту женщину и любил ли он ее вообще. Когда исчез Себастиан, ФБР научило их, что нужно отвечать, если они получат требование выкупа. И первым в списке ответов значился пункт: ни в коем случае не возражать похитителям. Сообщение Дерека о том, что он заплатит деньги, еще не значило, что они их получат.

В любом случае, сейчас Марин больше волновало другое. Она хотела знать, что, черт возьми, имелось в виду под словами: «Ты же не хочешь, чтобы это случилось снова?»

Снова? Неужели Дерек уже получил требование выкупа за своего сына — и не сообщил ни ей, ни в ФБР? Мог ли это написать тот же, кто похитил Себастиана? Или кто-то совершенно посторонний решил нажиться на травме Дерека из-за похищения их сына и сделал ставку на то, что он заплатит, чтобы избежать еще одной трагедии?

Ей вспомнились первые дни после похищения. Их телефоны всегда оставались в поле зрения, всегда были полностью заряжены. Они постоянно ждали требования похитителей, но его так и не поступило. Требование выкупа могло поступить двумя совершенно разными способами, и поскольку Дерек ответил мгновенно и решительно, то знал, очевидно, что и как надо делать.

Дерек точно понял, что они имели в виду.

В общем плане, для них двести пятьдесят тысяч долларов — капля в море. Достаточно сделать телефонный звонок, задействовать несколько введенных в компьютер номеров для электронного перевода денег и отправить письмо с подтверждением. Это практически не повлияет на их финансы, поэтому похитители, вероятно, и попросили мало денег. Это доступная сумма, способная быстро все уладить.

Больше никаких уверток. Никакого притворства. Никаких секретов. Никакой лжи. Пришло время обратиться за всеми разъяснениями к единственному сведущему человеку. Пора выяснить, почему Дерек стал связующим звеном…

Марин сидела на кухне, пила кофе и ждала Дерека. Его совещание закончилось раньше, чем он ожидал, и ему удалось успеть на более ранний рейс в Сиэтл. Полчаса назад он отправил ей сообщение, дав знать, что приземлился. Так он и поступал обычно, когда они еще радовались жизни до всех этих несчастий. Сегодня ему не придется ждать багаж и забирать с парковки машину. Он просто сойдет с самолета и поедет домой на такси. Из-за пробок в это время дня у нее есть еще около получаса до того, как он войдет в дверь.

Марин достала бумажную квитанцию, найденную на полу их гардеробной три дня назад, и наконец-то позвонила по указанному там номеру.

— «Саншайн Кеб», — на первом же гудке ответил диспетчер, и тут же мужской голос деловито добавил: — Куда поедете?

— Здравствуйте. На днях я ездила в одном из ваших такси и, по-моему, оставила в машине свой бумажник, — озабоченно выдала Марин заготовленную легенду.

— Номер квитанции?

Она сообщила восьмизначный номер, напечатанный в правом верхнем углу. Услышала перестук клавиатуры на заднем плане.

— Так, такси четыре-ноль-два, — произнес диспетчер, больше себе, чем ей. — Секунду, я проверю, не сдавались ли в тот вечер утерянные вещи. — Очередной перестук клавиш. — Нет, ничего не сдавали.

— Тогда я на девяносто девять процентов уверена, что он все еще в том такси, — заявила Марин. — Есть ли у меня какая-то возможность связаться с тем водителем?

— Это против правил. Но я могу сам позвонить ему и спросить о пропавшей вещи, переведя вас в режим ожидания. Как ваше имя? И как выглядит бумажник?

— Гм, Сэйди, — с легкой заминкой выдала Марин первое пришедшее в голову имя. — У меня был красный бумажник с… гм… с золотой застежкой.

Ее вранье не имело ни малейшего значения — ведь в том такси не могло быть бумажника; но даже если он и был, то не было Сэйди.

— Секунду… — Диспетчер переключил телефон на воспроизведение легкого рока, но быстро вернулся к разговору. — Мэм? Водитель не отвечает. Навигатор показывает, что он за рулем. Могу я написать ему ваш номер, сообщив, чтобы он позвонил вам, когда доедет?

— Да, пожалуйста. — Марин сдержала вздох разочарования. Почему они сразу этого не сделали? — У вас есть чем писать?

Она продиктовала ему свой номер телефона и отключилась. Марин не знала толком, что хотела выяснить, но все-таки кто-то побывал в ее доме около девяти часов субботним вечером… Она догадывалась, кто это был, но если ее версия верна, то, значит, любовница Дерека пропала через некоторое время после того, как вломилась к ним. Маккензи не было дома, когда ее сосед вернулся с работы в два часа ночи, и получается, что она, скорее всего, исчезла в течение тех самых пяти часов.

Вопрос в том, зачем она побывала в их доме? И что случилось после?

Ее размышления прервал звонок в дверь.

Озадаченно нахмурившись, Марин допила кофе и, миновав коридор, подошла к входной двери. Глянула в глазок — и ахнула, увидев слегка искаженное изображение человека, стоящего с другой стороны. Резко побледнев и пошатнувшись, она с трудом открыла дверь.

Не дав ей упасть, Ванесса Кастро подхватила ее под руку.

— Я не нашла Себастиана, — быстро сообщила детектив. — Дышите.

Марин выпрямилась, стараясь унять внутреннюю дрожь и собраться с духом. Телефонные звонки достаточно тревожны, и имя Ванессы Кастро на ее дисплее звонков всегда вызывало у нее страх, — но личные встречи, как она успела понять, в сто раз страшнее. Черт возьми, как жаль, что прошли те дни, когда Кастро просто присылала ей письма!

— Что же привело вас ко мне?

— Я узнала новую информацию. И подумала, что нам необходимо поговорить лично. Дело срочное. — Она заглянула в холл. — Вы одна?

— Пока — да. Заходите.

Марин посторонилась. Она помассировала живот, поморщившись от изжоги. Должно быть, странная суперсила способна вызывать у людей несварение просто при виде некоторых личностей. Оценив идеальную чистоту дома и заметив босые ноги Марин, детектив сняла кроссовки и оставила их около двери.

Марин провела ее на кухню.

— Что-нибудь выпьете?

— Ух ты, класс, — взгляд Кастро загорелся при виде кофеварки. — Неужели это настоящий «Бревиль Оракл»? Мне всегда хотелось прикупить такую машину для офиса, но тогда пришлось бы продать почку…

— Выбирайте, какой кофе вам хочется, — Марин удалось улыбнуться.

Через пару минут они устроились на банкетке. Сделав первый глоток своего мокачино[65], Кастро одобрительно кивнула и приступила к разговору.

— Как только я узнала, что Маккензи Ли пропала, у меня возникло странное беспокойство, но я никак не могла понять, что именно меня беспокоило. Мне казалось, что я не замечаю какой-то важной связи.

— Мне знакомо такое чувство.

— В общем, я решила покопаться в ее прошлом. Вы знали, что у них с Сэлом Палермо были сексуальные отношения, когда ей было семнадцать?

Марин взирала на детектива с открытым ртом.

Вот оно… Связь, которую ей не удалось уловить раньше.

— Нет, не знала. А вы уверены? — закрыв рот и проглотив подступивший к горлу комок, спросила она.

Кастро достала телефон и, несколько раз коснувшись экрана, передала его Марин. На дисплее маячила фотография молодого Сэла и совсем юной Маккензи. Они сидели рядом на берегу реки, за ними поблескивала вода; они прижались друг к другу щеками, в их глазах отражались солнечные лучи. Селфи. Не самого лучшего качества; вероятно, снимок сделали каким-то дешевым фотоаппаратом или смартфоном, популярным среди старшеклассников лет семь лет назад. Темно-русые волосы Маккензи шелковистым плащом спускались почти до талии. Ее брови выглядели по-другому — теперь они стали тоньше, видимо, были выщипаны, — да и сама она выглядела подростком, каким, наверное, и была, когда сделали это фото.

Но это, бесспорно, была именно она.

— Обалдеть, — Марин ошеломленно разглядывала фотографию. — Я даже не… догадывалась.

Она усиленно пыталась осмыслить новое откровение. Да, Сэл предпочитал беспорядочные связи, а с тех пор, как они расстались, он частенько заводил романы с молоденькими красотками. Внешность Джинни из бара могла бы послужить классическим образцом его вкуса. Но в тот день, когда Марин напивалась коктейлями в его баре, она показала ему фотографию Маккензи. И Сэл вдоволь насмотрелся на обнаженное тело Маккензи. И он смеялся. Долго смеялся. А потом выразил сочувствие, заявив, что из-за смехотворной юности, розовых волос и татуировок Маккензи выглядит полной противоположностью Марин. Он ни словом не упомянул о том, что знал или даже просто узнал ее. А ведь они давно знакомы. Интимно. Они были любовниками.

Марин окружена лжецами.

Кастро продолжала что-то говорить, и Марин заставила себя сосредоточиться.

— Похоже, что Сэл и Маккензи из одного маленького городка в Восточном Вашингтоне, как же он называется…

— Проссер, — в голове Марин вихрем проносилось множество мыслей.

— Точно, Проссер. Я созвонилась с одной ее бывшей соседкой, женщиной…

— Перл Уоттс? — предположила Марин. — Я тоже прочитала комментарии в Фейсбуке.

Она собиралась послать сообщение этой женщине, но приложение «Шэдоу» выдало требование выкупа за жизнь Маккензи, и Марин начисто забыла об этом намерении. Знала ли Кастро о требовании выкупа? Не из-за этого ли она примчалась сюда?

— У вас есть детективные способности, — Кастро одобрительно усмехнулась. — Да, Перл Уоттс. Она подтвердила, что долго жила по соседству с семьей Ли и видела, как росла Маккензи. Ее мать работала уборщицей на нескольких местных предприятиях и часто убирала по вечерам, так что за девочкой присматривала бабушка. В частности, она убирала и в винном магазине «Палермо».

— Магазин и дегустационный зал винодельни «Палермо», — со вздохом произнесла Марин. — Фамильный бизнес Сэла.

— Перл очень помогла мне, рассказав о детстве Маккензи. Очевидно, она всегда была милой, хотя и диковатой девочкой. Мечтала выбраться из Проссера и стать художницей. Когда она начала встречаться с Сэлом, ей было все равно, что он в два раза старше, и они не скрывали отношения. В городке бурно обсуждали их роман. А потом Перл рассказала мне о слухах, рассказанных людьми, знавшими Маккензи в колледже. Судя по всему, у нее появилась склонность к общению именно с пожилыми мужчинами. С богатыми пожилыми мужчинами.

— Что ж, это неудивительно.

— Я продолжала копать и в итоге связалась с ее бывшей соседкой по квартире, приехавшей в Сиэтл из Айдахо. Эта соседка, Изабель, сообщила, что во время выпускного курса Маккензи встречалась с женатым мужчиной, чья жена в итоге, узнав об их романе, заявилась к ним в квартиру и устроила пьяную истерику. Из-за этого бардака кто-то позвонил суперинтенданту, и ему удалось выпроводить разъяренную женщину, но это жутко расстроило Изабель. Однако Маккензи вообще не беспокоилась об этом. Ее не волновало, что его жена расстроилась. По словам Изабель, Маккензи больше беспокоило то, что ее отношения с Полом, тем женатиком, могли закончиться до того, как она получит с него большой куш.

— Какой куш?

— Очевидно, это было их фишкой. Соседка даже сказала, что они называли себя «профессиональными подружками». Встречались с богатыми мужчинами, а когда отношения заканчивались, просили, скажем так, «выходное пособие», — Кастро согнула пальцы, изобразив кавычки.

— И ее соседка рассказала вам все это?

— Насколько я поняла, Изабель начала новую жизнь. Вышла замуж за парня среднего класса, близкого ей по возрасту; у них уже есть ребенок. — Кастро опять помедлила. — Маккензи выбила у Пола пятьдесят тысяч «баков». Я узнала об этом, потому что отыскала его следы, и он сам рассказал мне.

Марин опустила голову и обхватила ее руками. Это уже слишком.

— Марин… — Кастро коснулась ее плеча, и Марин снова подняла голову. Тон детектива встревожил ее еще больше. — Много ли вы знаете о прошлом Сэла?

Вопрос застал Марин врасплох. Ее сердце бешено заколотилось. Джулиан. Она собирается спросить о Джулиане. Ладони вспотели; Марин положила руки на колени, пытаясь скрыть дрожь.

— Вообще-то, я знаю Сэла со студенческих времен. Мы встречались около года. Потом разбежались, но остались лучшими друзьями. Мне хотелось бы думать, что он был откровенен со мной по большей части.

«За исключением Маккензи», — прошептал внутренний голос, и Марин с трудом удержалась от того, чтобы не произнести эти слова вслух.

Кастро продолжала молчать, и тогда добавила:

— Что бы вы ни думали о Сэле, он не имеет ни малейшего отношения к исчезновению Себастиана. Я точно знаю, что, когда это случилось, он жил в Проссере, заботился о своей маме.

— Да, полицейское расследование подтвердило, что, когда это случилось, Сэл находился в Восточном Вашингтоне, и я сама убедилась в этом, — согласилась Кастро, и Марин облегченно выдохнула. — Опять же, по словам Перл Уоттс, Сэл частенько бывает в Проссере, помогает своей матери. Но и Маккензи тоже. Ее мать теперь живет в доме престарелых в Якиме, и всякий раз, когда она появляется в том районе, они с Сэлом проводят время вместе. Теперь всем на это наплевать, потому что Маккензи стала взрослой, но отец Сэла тоже слыл бабником. И в городке говорят, что…

— Яблоко от яблони недалеко падает, — закончила поговорку Марин и закрыла глаза.

Долбаный лжец. Значит, его давние отношения с Маккензи тянулись до сих пор… Что за безумная игра? Уж не Сэл ли предложил ей соблазнить Дерека? Мог ли Сэл заставить мужа Марин изменить ей?

— Думаете, Сэл помогал Маккензи планировать вымогательства? С ее богатыми кавалерами? И с Дереком тоже?

— Возможно.

— Но почему? — простонала она, теряясь в догадках.

Все, что Кастро говорила ей о Маккензи, звучало вполне правдоподобным, но Сэл… Она же знала Сэла, действительно знала его, и слова частного детектива о нем, казалось, просто бессмысленны. Они ведь с Сэлом давно дружат. Он любит ее. Он не причинил бы ей боль — по крайней мере, нарочно…

— Я понимаю, что прошлое Сэла немного подозрительно, но его никогда не волновали деньги. Он же, черт побери, бросил семейный бизнес и купил бар. Бессмыслица какая-то…

— Я согласна, что когда-то его не волновали деньги, — сдержанно заметила Кастро, — но, возможно, тогда их ему хватало с избытком. Сейчас ситуация изменилась. Я присмотрелась к его финансам. На первый взгляд, его бар прибылен. А вот винодельня погрязла в долгах, когда они продали виноградники десять лет назад. Отец Сэла в свое время хорошо управлял делом, но после его смерти все взяла в свои руки мать. Ничего хорошего у нее не получилось. Даже продав виноградники, они все равно не рассчитались с долгами. Ей повезло сохранить за собой фермерский дом. Теперь Сэлу приходится поддерживать и мать, и хозяйство. Такое финансовое напряжение может подвигнуть человека на безумства.

Вот оно. Забрезжил света в конце туннеля, Марин почувствовала это. Голос Кастро, становясь мягче и осторожнее с каждым словом, подтверждал ее догадки. Необходимые Марин ответы скоро будут найдены.

— Ванесса, скажите мне… Что бы вы ни пытались сказать с тех пор, как пришли сюда, просто скажите откровенно…

— Вы уже сами догадались, — мягко произнесла Кастро, — я чувствую эту по вашему голосу.

— Вы думаете, что Сэл забрал Себастиана? Ради выкупа?

— Да, я так думаю.

Марин закрыла глаза, медленно вдохнула и выдохнула. Боль придет позже. Сейчас она должна оставаться спокойной и сосредоточенной. На настоящем.

— Тогда что же с ним…

— Вот этого я не знаю. Но с тех пор прошло уже почти полтора года.

— Может быть, он по-прежнему жив?

— Да, может быть, — сухо и сдержанно согласилась детектив. В ее бизнесе такая сдержанность означала «нет». — Нам надо поговорить с Сэлом.

— И Маккензи причастна к этому? К похищению Себастиана? И ее собственному? Она инсценировала свое требование выкупа?

— Какое требование выкупа? — Кастро отставила свою кофейную кружку. — Марин, если вы что-то знаете, сейчас самое время раскрыть все карты.

Трясущимися руками Марин взяла свой телефон, лежавший на столе между ними экраном вниз, открыла приложение «Шэдоу» и фото избитой и связанной Маккензи на кровати. Потом протянула телефон Ванессе.

— Я думала, вы удалили это приложение.

— Переустановила его сегодня днем, — Марин кивнула на свой телефон. — Посмотрите внимательно. Прочитайте. Мне показалось, что все выглядит реально.

Увеличив фотографию, Кастро нахмурилась.

— Вполне может быть. Кто знает… Дерек получил это сегодня?

— Да.

— Вам следовало прислать мне все эти сведения, как только вы их увидели. — В полном ошеломлении Кастро взглянула на Марин. — Почему вы этого не сделали?

— Хотела сначала спросить о них Дерека. — В глазах Марин скопились жгучие слезы. — Такое сообщение может означать, что у него уже требовали выкуп. Я хотела выяснить, что знает Дерек, — она судорожно сглотнула. — Он приедет домой с минуты на минуту.

— А что насчет того, что знаете вы лично? — Мягкость в голосе Кастро исчезла, теперь в нем прозвучала сталь. Марин представила ее службу в полиции, когда она жестко допрашивала подозреваемых, докапываясь до правды. — Что еще вы знаете?

Скажи ей. Расскажи, что ты сделала. Расскажи ей о Джулиане.

Но она не могла заставить себя произнести ни слова. Это же заговор с целью совершения убийства. Ее посадят в тюрьму.

— Это все… все, что я знаю, — соврала Марин. — Вы собираетесь позвонить в полицию? Сэла могут арестовать?

— Я уже позвонила. Жду известий из полиции Проссера, что его задержали. Нам остается ждать того, что они там найдут.

— Найдут? — Марин удивленно прищурилась, не понимая толком, что имеется в виду. — Вы подразумеваете, найдут Себастиана?

— Со дня похищения вашего сына прошло шестнадцать месяцев. Сложно так долго держать кого-то в плену. Я не говорила, что у меня есть все ответы. Надо подождать и выяснить, что скажет Сэл. Но мне хотелось подготовить вас, понятно? Сейчас я говорю с вами, как женщина с женщиной, как мать с матерью. Я не хочу, чтобы вы питали особые надежды. Вам нужно взять себя в руки. Поэтому я и пришла. Подумала, что мне лучше быть с вами…

— Нет! Сэл не причинил бы ему вреда.

— Может, не нарочно. Не намеренно. Но Сэл ведь вырос в очень жестокой семье.

— Именно поэтому он не причинит вреда ребенку, — упрямо повторила Марин, надеясь, что это правда. Ей необходимо было верить в такую правду. — Он не причинил бы вреда моему ребенку.

— Какие отношения сложились у него с вашим сыном?

— Отношения… — Марин задумчиво помедлила. Сэл мало общался с Себастианом, совсем мало. Он не испытывал неприязни к ребенку, просто не очень-то им интересовался. — Они мало общались. Но какими бы грязными играми Сэл ни увлекался, он не способен никого убить.

— Неужели? А вы уверены, что не он убил своего отца?

Марин открыла рот, собираясь ответить, но тут же закрыла его. Ей не следовало удивляться, что Кастро знала о преждевременной смерти отца Сэла, зато следовало быть предельно осторожной в своих ответах.

— Ну, он умер так давно…

Кастро подняла бровь.

— Произошел несчастный случай, — быстро добавила Марин. — Отец Сэла напился. Он…

— Согласно полицейскому рапорту, вы были там в ту ночь. Вы точно видели, что произошло?

— Нет.

Марин не видела его падения. Она вышла на балкон чуть позже. Но почти сразу же сказала Сэлу, что надо солгать. Посоветовала ему, чтό именно следовало сказать, чтобы его не арестовали, чтобы он не попал в тюрьму. Зачем ей это понадобилось, если в глубине души она не верила, что он мог намеренно убить своего отца? Сэл-старший был ужасным человеком, и вообще они притащились на ту вечеринку по ее вине. Ей не хотелось, чтобы ее парень провел остаток своей жизни за решеткой за убийство человека, чуть не убившего его мать и с легкостью способного убить собственного сына.

— Кроме того, Сэл связан с весьма сомнительными личностями, — продолжила Кастро. — Вы когда-нибудь встречались с его другом? Джулианом Блэком?

Марин обомлела.

— Более двадцати лет назад они сидели в одной камере, когда Сэл отбывал срок за торговлю наркотиками. Когда я проверяла всех, кто был близок к вам и Дереку, поначалу имя Джулиана не всплывало. Признаюсь, тогда я не стала копаться глубже в жизни Сэла, уже исключив его из списка подозреваемых. Но, обнаружив связь между Маккензи и Сэлом, вновь тщательно изучила круг общения последнего. Джулиан Блэк сделал довольно красочную криминальную карьеру. Вы не помните, приходилось ли вам встречаться с ним? Сэл вас не знакомил?

Почему Кастро спросила об этом? Может, она уже все узнала и теперь пытается поймать Марин на лжи?

— Да, встречалась, — сдержанно ответила Марин, решив, что полуправда будет лучше, чем чистая ложь. — Сэл организовал нашу встречу. Он сказал, что Джулиан собирает благотворительные пожертвования в пользу приюта для подвергшихся насилию женщин. Оглядываясь назад, могу сказать, что тот парень казался немного подозрительным, но благотворительный фонд действовал официально, а я и раньше участвовала в подобных акциях. Мне показалось неправильным отказаться, и я сделала пожертвование.

Кастро продолжала пристально смотреть на нее. Ее молчание оглушало. Она должна догадываться, что за этим кроется нечто большее. Наверняка в ней уже взыграло чутье следователя.

— Джулиан Блэк известен в некоторых подпольных кругах как посредник, — смягчая его амплуа, наконец сообщила Кастро, не сводя с нее пристального взгляда, — он отмывает деньги. Занимается подкупами, шантажом. Если б Сэл захотел похитить вашего сына, я не стала бы исключать того, что такой парень, как Джулиан, мог спланировать похищение. Черт возьми, возможно, он даже сам мог принарядиться в костюм Санты. — Она слегка подалась вперед. — Согласно моим источникам, убийство по найму для него тоже не проблема. Хотя, говорят, он чертовски дорого берет за услуги.

О боже… Кастро, казалось, вот-вот добавит, что ей известно, что Марин заплатила Джулиану за убийство Маккензи. И не важно, что Марин пыталась все отменить. Они заключили сделку. Деньги перешли из рук в руки. Она не юрист, но это явно тянет на тюремный срок.

Все вот-вот выплывет наружу. Все, что она сделала, все, что сделал Дерек, все, что сделал Сэл. Все секреты. Вся ложь. Марин не лучше любого из них.

И Ванесса Кастро поняла. Судя по выражению ее лица, она поняла, что сделала Марин.

— Вы собираетесь арестовать меня?

У Марин вдруг зачесалась щека. Потерев ее, она почувствовала влагу и поняла, что плачет.

— Конечно, нет. Во-первых, я больше не служу в полиции. Есть причина, по которой я оставила эту жизнь в прошлом. Что же касается вашей встречи с Джулианом…

Их взгляды крепко сцепились. Марин не смела отвести глаза.

— В общем, может быть, вы и сделали… пожертвование, — снова воздушные кавычки, — я не собираюсь судить вас, какие бы страсти ни одолевали вас в то время. Вы наняли меня не для этого. Марин, вы потеряли своего ребенка. Любую мать это может завести на темную дорожку. Но во что бы Маккензи ни ввязалась, ее проблемы связаны с Сэлом, а не с вами.

Марин невольно всхлипнула, чувствуя, как ее окатила огромная волна облегчения. На лице Ванессы теперь отражалось только сострадание.

— Как вы думаете, Маккензи причастна к похищению Себастиана?

— Возможно, — с сомнением ответила Кастро, — но вряд ли она способна на такую серьезную психопатическую махинацию: сначала похитить ребенка, а потом, спустя несколько месяцев, закрутить роман с его отцом. Хотя, честно говоря, кто знает… Если она связалась с Сэлом в подростковом возрасте, а Сэл знал Джулиана много лет, то, может, они втроем давно спланировали всю эту интригу… — Задумчиво помолчав, она добавила: — Но чутье подсказывает мне, что вдохновителем всех темных делишек был сам Сэл. Подозреваю, он использовал Маккензи, чтобы добраться до Дерека, а Джулиан выполнял для них грязную работу.

Из памяти вдруг выскочили детали того злополучного рыночного дня, и Марин напряженно выпрямилась.

— Помните, я же разговаривала с Сэлом в тот день? На рынке. Он позвонил мне из Проссера. Мы говорили, наверное, не больше десяти секунд, потому что Себастиан дергал меня, прося леденец… о боже! Может, он позвонил, чтобы убедиться, где именно мы находимся? Он же мог слышать голос Себастиана на заднем плане.

— И Джулиан уже мог быть где-то на рынке, возможно, в костюме Санты, — мрачно добавила Кастро. — Так они могли узнать нужный момент. И Сэл мог подсказать ему, когда именно надо действовать.

— Как я могла не догадаться, что за похищением стоял Сэл? — Грудь Марин сдавило, точно тисками, ее пронзили мучительная боль и глубочайшее чувство вины.

— Хм, а как вы могли догадаться? — Кастро покачала головой. — Вы же знакомы с Сэлом дольше, чем с мужем. Меньше всего вы могли заподозрить именно его.

— Джулиана тоже арестуют?

— Да, если смогут найти. Что будет маловероятно, когда задержат Сэла. Но даже если они возьмут Джулиана, он ничего не скажет.

Марин больше не могла хранить секрет. Он сжигал ее изнутри.

— Ванесса, я пыталась… пыталась нанять Джулиана, чтобы он… — Она подавилась словами, и Кастро успокаивающе взяла ее за руку.

— Марин, он не собирался выполнять ваш заказ. Неужели вы еще не поняли этого? Сэл связан с Маккензи, и он только заставил вас думать, что вы нанимаете Джулиана. Им нужны были ваши деньги. Это чистая подстава.

— И все равно я поступила неправильно.

— Может, и так. Может, вы потеряли голову, поступили безрассудно. Но я на вашей стороне. С самого начала нашего дела. И могу сказать с абсолютной уверенностью: учитывая пережитые вами мучения, вам это простится.

Слезы вырвались из груди Марин, и она расплакалась перед Ванессой впервые с тех пор, как они встретились, пока обе не вздрогнули, услышав стук подъемной двери гаража.

Дерек приехал домой.

Глава 29

Избитое Джулианом, лицо Кензи мучительно ныло. Дергающийся глаз и пульсирующая скула, казалось, жили своей собственной жизнью: ей было больно и хмуриться, и улыбаться. Она смотрела в зеркало, проводя пальцем по припухлостям, и поморщилась, случайно коснувшись особо болезненной ссадины.

Почему же она вдруг попала в такое идиотское положение? Ей никогда не нравился фермерский дом Джей Ара. Еще в юности, когда она впервые увидела его, он уже выглядел обветшалым, а сейчас пришел в еще более ветхое состояние. Кензи ненавидела его пропахший мхом и плесенью воздух. Ненавидела устаревшие интерьеры, особенно облупившиеся и выцветшие обои и цветочную обивку. И матрас в старой спальне Джей Ара стал настолько тощим, что все кроватные пружины врезались ей в спину. Джей Ар говорил, что раньше дом был прекрасен, но вся его красота, очевидно, исчезла задолго до появления в нем Кензи. Да и окрестности ненамного лучше. Мать Джей Ара еще владела тремя акрами виноградников вокруг дома, только они засохли и перестали плодоносить. Подгнили и деревянные качели во дворе. Даже винный погреб с регулируемой температурой под старым дегустационным залом, когда-то забитый от пола до потолка коллекцией изысканных вин как из семейной винодельни, так и со всего мира, почти истощился. Раньше погреб служил забавным укрытием для сексуальных игр. Теперь он выглядел угнетающе.

Вдобавок ко всем обидам и травмам, она никогда не нравилась Лорне. Мать Джей Ара считала ее распутницей, пытавшейся втянуть ее сыночка в порочную жизнь, и это доказывало лишь то, что она ни черта не знала о том, каким он стал человеком. Честно говоря, Лорна тоже не нравилась Кензи, но, по крайней мере, эта женщина была гостеприимна. Джей Ар объяснил матери, что Кензи надо спрятаться от жестокого любовника, тем самым немного смягчив неприязнь Лорны по отношению к ней. Она даже принесла Кензи пакет со льдом и миску супа.

— Жевать-то ты пока не можешь, — сказала Лорна, — так хоть супчиком подкрепись.

Видимо, такой вывод мать Джей Ара сделала с его слов.

— Еще болит? — спросил голос с другой половины кровати.

Кензи не знала, что он уже проснулся. Джей Ар заснул после их занятий сексом, но сейчас он уже откинул простыню в сторону и сидел с обнаженным торсом. Взяв из пепельницы недокуренный косячок, опять закурил его. Кензи не нравилось, когда Джей Ар много курил. От «травки» он становился психо- ванным.

— Поменьше чуток, но этому кретину не следовало так жестоко избивать меня.

Кензи понимала, что ее голос звучал по-детски обиженным, но считала себя правой. Да, она все еще злилась.

— Ты же хочешь, чтобы тебе заплатили? — сдвинув самокрутку в угол рта, бросил Джей Ар. Уже потеряв интерес к разговору, он начал просматривать сообщения на своем телефоне. — Твоя побитая физиономия на фотке должна была выглядеть реалистично.

— Но не настолько же. — Отвернувшись от зеркала, Кензи сердито глянула на него, но сразу расслабилась, осознав, что хмуриться все еще ужасно больно. — Когда ты сказал, что мы найдем другой способ заключить сделку, я не думала, что для меня он будет чертовски мучительным.

— Ого! — воскликнул Джей Ар, разглядывая что-то на экране. — Ты только глянь.

Он поманил ее пальцем. Пружины подпрыгнули под ее весом, а он развернул к ней экран своего смартфона. Кензи увидела страничку Тайлера в Фейсбуке.

— С каких пор ты приобщился к Фейсбуку?

Вместо ответа Джей Ар обновил статус Тайлера. Ее сосед по квартире выложил какую-то информацию о ней, и его пост стал популярным, собрав более тысячи лайков и трехсот комментариев.

— Вот черт, — проворчала Кензи, прочитав его сообщения. — Тай думает, что меня похитили. Он подал заявление о пропаже.

— Тебе следовало написать ему и успокоить, — проворчал Джей Ар.

— Я совершенно забыла… Может, и вспомнила бы, когда приехала сюда, если б не загибалась от боли. К тому же Джулиан выключил мой телефон после того, как написал Дереку, чтобы его не отследили.

— Дьявол, что за жизнь… Неужели я один должен за всех думать? — Помолчав, Джей Ар взял ее телефон с тумбочки и включил его. — Давай-ка, накатай ему что-нибудь в Инстаграме. Только не показывай там свое милое личико. И вообще не выкладывай никаких здешних фоток, чтобы никто не понял, где ты находишься.

Кензи закатила глаза. Потрясающе, похоже, он считает ее идиоткой…

— Черкни пару спокойных фраз, чтобы все поняли, что ты жива. И обязательно напиши своему треклятому соседу. Сообщи, что тебе просто захотелось побыть одной.

Она вздохнула и подошла к окну. Выбрав нужный ракурс, развела пальцы в символическом знаке мира и щелкнула свою руку на фоне безмятежного синего неба с облачками. Затем загрузила снимок в Инстаграм, выбрав подходящий фильтр и сделав подпись: «Умиротворение». Потом добавила два хэштега: #отключка и #уединенное_наслаждение. Перед публикацией показала пост Джей Ару. Тот одобрительно кивнул, и она выложила его в Сеть.

Потом отправила сообщение Тайлеру:

Увидела твой пост в ФБ. Извини, пожалуйста, что растревожила тебя! Все в порядке, мне просто нужен тайм-аут. Скоро буду дома. Позаботься о Бьюфорде.

Тайлеру понадобилось меньше минуты, чтобы ответить.

Серьезно??? О боже, какая же ты стерва… Да, я действительно волновался за тебя. Найдешь себе новое жилье, когда вернешься. Кретинка.

И через пять секунд — последнее сообщение:

Тебе чертовски повезло, что я люблю твоего кота.

— Ну, вот и конец. Тайлер выгоняет меня — значит, благодаря тебе я официально сожгла все мосты. — Кензи выключила телефон, с трудом подавив желание швырнуть его прямо в лицо Джей Ару. — Ты же понимаешь, что в этом не было необходимости?

— Расслабься. Найдешь себе нового соседа. Все будет нормально. — В его голосе сквозило полнейшее равнодушие. — Ладно, прекрасно. Тайлер только что сделал еще одно обновление. Черт… По-моему, он удалил тебя из друзей на Фейсбуке. Хочешь глянуть?

Кензи пристально посмотрела на него. Она давно смирилась с тем, что любит Джей Ара и всегда будет любить — некоторые люди западают в душу раз и навсегда. Но бывали времена, как сейчас, когда она не могла вспомнить, почему полюбила его.

— Ты хоть понимаешь, что можно было не устраивать всю эту чертовщину? Я же могла получить деньги от Дерека каким-нибудь менее болезненным способом.

— Сколько раз мне нужно это повторять? Дерек не собирался платить тебе. Чего ради? Он уже потерял интерес. И Марин узнала о тебе, но все равно простила его, как, черт побери, прощала его всегда, — Джей Ар положил телефон и скрестил на груди руки. — Ну, ладно. Порадуй меня. Каким же же мог быть твой другой способ?

— Простым. Я собиралась подождать, пока он сам предложит мне деньги.

— Предложит тебе? Ты что, шутишь?

— Мы с Дереком провели вместе шесть месяцев. Я его раскусила. На прошлой неделе он уже дал мне пять штук, чувствуя себя виноватым в нашем расставании. Я могла бы получить от него еще пятьдесят, может, даже сотню, если б продолжала играть свою грустную роль «я люблю тебя, пожалуйста, не заканчивай наш роман так грубо». Он съел бы всю эту чушь. Он страдал от комплекса вины, и ему нравилось заботиться обо мне. И как раз то, что он вернулся к Марин, прекрасно подходило по времени, чтобы щедро расплатиться со мной.

Дерек и Марин. Ей не следовало страдать из-за этого, но она страдала. Взяв с комода бутылку воды, Кензи сделала пару глотков, пытаясь унять боль.

— Да, ладно, зато теперь мы поимеем двести пятьдесят. Сотню тебе, сотню мне, и полтинник Джулиану.

— Я и не знала, что мы стали бандой, — проворчала Кензи. — Мог бы хоть предупредить.

— Не будь стервой.

— Ах, значит, я еще должна быть благодарна за то, что твой стервец исколошматил мне лицо! — Кензи осторожно погладила синяк на скуле.

— Прекрати ныть. Ты вырубилась с первого же удара. И даже не почувствовала второй.

— Рада, что ты доволен. И ты надеешься, что Дерек заплатит тебе?

— Заплатит, — лицо Джей Ара опять помрачнело. — Верняк, заплатит.

— Все равно деньги того не стоили. Из-за этого дерьма тебя могут арестовать. Это же вымогательство.

— А чем же ты занималась с Полом и Шоном? — Он разразился лающим смехом. — И с тем другим чуваком … как же, черт возьми, его звали…

— Эрик.

— Ну да, с Эриком. В твою розовую головку не приходило, что ты тоже занималась вымогательством?

— Они сами предлагали. В том-то и прелесть. Простая денежная сделка — и никто не пострадал, никто не получал требование выкупа, и уж точно никого не избивали. Зря ты все это затеял.

— Вовсе не зря. — Джей Ар пристально взглянул на нее.

— Дерек запал на меня. Точно запал. Мне удавалось удерживать его, пока он не уехал с Марин и…

Наклонившись, он положил руку прямо на ее разбитую скулу. Кензи невольно отпрянула, но он лишь сильнее сжал ее лицо, заставляя смотреть на него. Она замерла, зная, что если попытается вывернуться, то он сделает ей еще больнее.

— Прекрати, — задохнувшись, выдавила Кеннзи. Из-за нестерпимой боли у нее из глаз брызнули слезы. — Мне же больно…

— Ты никогда его не привлекала, — процедил Джей Ар, и она вскрикнула от боли, когда он, перед тем как убрать руку, напоследок резко сжал ее скулы, — и он никогда ее не бросит. А тебя он считал лишь временным развлечением.

Не дав ему снова схватить ее, Кензи соскользнула с кровати. Ей удалось закрыться в ду́ше; она лишь надеялась, что к тому времени, когда выйдет, его настроение улучшится.

Когда Кензи схватила полотенце, висевшее на двери спальни, ее вдруг осенила одна мысль.

— Эй. А откуда ты знаешь, что Марин всегда прощала Дерека?

— Что ты там, черт возьми, бормочешь? — Джей Ар уже снова уткнулся в телефон.

— Ну ты сам только что сказал. Что она всегда прощала его. Откуда ты знаешь?

Он не ответил.

— Джей Ар, — произнесла она погромче, давая ему понять, что ждет ответа, но не слишком громко, чтобы не злить его своей назойливостью. — Серьезно. Откуда ты знаешь?

Оторвавшись от телефона, он грустно вздохнул.

— Помнишь, я как-то рассказывал тебе о своей девушке из колледжа? Что мы до сих пор дружим?

— Ну помню, — ответила Кензи, недовольная тем, что он внезапно сменил тему, — ты говорил, что она бросила тебя из-за… — Она вдруг умолкла, изумленно глянув в его сторону. — Так тебя бросила Марин?

— Господи, дошло, — буркнул Джей Ар, вновь уткнувшись в телефон.

Будь это любой другой парень, Кензи уже подскочила бы к нему и вырвала чертов телефон из его руки, заставив обратить внимание на их разговор.

— Как ты мог не сказать мне? Ты уже знал, кто он, когда я рассказала тебе о новом кавалере? Ты… — она запнулась, — ты сам все это подстроил?

— Догадался, когда ты сообщила мне, что его зовут Дерек и что у него черная «Мазерати». Не так уж много богатых придурков в Сиэтле по имени Дерек, разъезжающих на черных «Мазерати». Как же я мог это устроить, если ты уже месяц встречалась с ним? — Он с отвращением покачал головой. — Включай иногда мозги, Эм Кей!

— Но ты все равно лгал мне, — упорствовала Кензи. Она не могла поверить своим ушам. Много месяцев она рассказывала ему о встречах с Дереком, но Джей Ар ни словом не обмолвился о том, что ее женатик жил с девушкой, разбившей ему сердце. Даже Лорна говорила, как ей хотелось бы, чтобы ее сын женился на той самой возлюбленной из колледжа…

Теперь она поняла, почему Джей Ар всегда так интересовался ее отношениями с Дереком. Это также объясняло, почему он перестал спать с ней. Ему хотелось, чтобы она покрепче окрутила Дерека. Тогда он смог бы сам вновь подкатить к Марин.

— Я не лгал. Просто умалчивал. Но теперь ты все узнала.

— Так, значит, дело не в деньгах, верно? — Кензи пробрала противная дрожь. — У тебя личные счеты. Может, ты задумал какую-то грязную аферу, чтобы их разлучить? Чтобы наказать ее за то, что она осмелилась бросить тебя ради этого парня, вышла за него замуж, да еще и родила ребенка? — Потрясенная очередной светлой мыслью, она, не подумав о последствиях, выпалила последний вопрос: — Черт возьми, Джей Ар, неужели ты забрал их ребенка?

Он так стремительно вскочил с кровати, что Кензи не успела спрятаться в душе, и толкнул ее с такой силой, что она треснулась затылком о стену. Его рука снова схватила ее скулы, сжав их вдвое сильнее, чем раньше, а темные глаза впились в нее пылающим безумной яростью взглядом. Кензи не могла даже пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Могла лишь закрыть глаза, но продолжала чувствовать на ноющей щеке его горячее дыхание.

— Если ты еще хоть раз брякнешь что-нибудь о ребенке, — прошипел он, — я, черт побери, убью тебя. Ты поняла, Маккензи? — Он никогда не называл ее полным именем.

Кензи кивнула бы, если б могла пошевелить головой, и она лишь беспомощно заскулила, давая понять, что все усвоила.

Глава 30

Марин не представляла, как начать разговор.

Она не могла решить, с чего лучше начать. Они так много скрывали друг от друга последние четыреста сорок четыре дня, что трудно было выбрать верную точку отсчета. В итоге Дерек заговорил первым.

— У нас кто-то был? — Он положил сумку с ноутбуком на кухонный остров и оглянулся. — Я заметил припаркованную на обочине машину.

Марин попросила Кастро уйти до того, как появился Дерек, и частный детектив вышла из дома через парадную дверь, так же, как она вошла. А Дерек пришел по коридору из гаража. Поэтому они не встретились.

— Да, был.

Он ждал продолжения. Но Марин ответила ему почти вызывающим взглядом, заставляя попросить ее рассказать ему больше. Потом вдруг заметила бледность его лица, запавшие щеки и мешки под глазами. Давно он так плохо выглядел? Или только сегодня?

— Ты не хочешь сказать мне, кто это был?

— Частный детектив. Я наняла ее в прошлом году, чтобы найти нашего сына.

Дерек вздрогнул.

— Именно она, — спокойно продолжила Марин, — сообщила мне о твоей интрижке с Маккензи Ли. Шестимесячной интрижке, Дерек. Крутой роман!

Он открыл рот, но закрыл его, так ничего и не сказав. Марин могла только представить поток эмоций, борющихся за главенство в его голове, пока он пытался решить, в чем надо признаться. Все отрицать — или подтвердить, что это правда? А если подтвердить, то выложить эту историю полностью или частично? Если же отрицать, то как объяснить его связь с Маккензи?

Интересно наблюдать за обманщиком, зная, что он лжет. Легкие подергивания лицевых мышц, слабый зрительный контакт, небольшие вибрации различных частей тела. Такие детали трудно даже заметить, если не знать, что человек лжет. О таких деталях ты даже не подумаешь, если доверяешь человеку, полагая, что тот говорит тебе только правду. Ведь предполагается, что любящие люди не врут друг другу.

Марин и Дерек стояли напротив друг друга, разделенные лишь пятифутовой гранитной столешницей кухонного острова. Однако их тайны многократно увеличивали это расстояние. Его молчание затягивалось. Абсурдно, но в памяти Марин вдруг опять всплыл эпизод из «Принцессы Невесты». Человек в черном предлагает Виззини интеллектуальную дуэль, чтобы решить, кто получит Принцессу Лютик: «Отлично. В каком же кубке яд? Битва умов началась».

— Прости, — наконец хрипло прошептал Дерек. — Она ничего не значила для меня. — Он стоял, опустив голову и опираясь обеими руками на гранитную столешницу. — Я не люблю ее.

Марин взяла телефон и открыла «Шэдоу». Телефон скользнул к нему по холодному граниту, и Дерек увидел на экране фотографию избитого лица Маккензи. Он чуть не рухнул.

— Итак? Ты собираешься заплатить им?

— О боже, — простонал он. — Боже мой, мне так не хотелось, чтобы ты узнала… Марин, прости. Мне ужасно жаль…

— Они требуют двести пятьдесят тысяч, — продолжила она, намеренно не обращая внимания на его терзания. — Я понимаю, что они у нас есть, так что это не проблема. Но что ты собираешься делать? Заплатить? Или думаешь, что это фото — подделка и Маккензи просто решила вытянуть из тебя деньги, как вытягивала их у других своих богатых парней? Я слышала, что последний выдал ей пятьдесят тысяч. Тебя она явно оценила гораздо выше.

Дерек снова пристально взглянул на фото, потом перевел непонимающий взгляд на Марин.

— О чем ты говоришь? О каких других парнях?

— Ах, мы не знали, — с наигранной невинностью произнесла Марин, впервые за весь день улыбнувшись. Хотя далеко не доброй улыбкой — ее породила вспыхнувшая ярость. — Изволь, я с удовольствием просвещу тебя. Твоя сладкая крошка — профи. Она встречается с женатыми парнями и требует оплаты, когда те пытаются покончить с отношениями. А ты, милый, думал, она тебя действительно любила?

Дерек промолчал. Разумно.

— Но синяки, связанные руки и ноги и требова- ние выкупа — это уже нечто новенькое, — добавила Марин. — Так что ты думаешь? Реальность или инсценировка?

Она еще в жизни не видела мужа настолько бледным и удрученным.

— Я сообщил им, что заплачу. У меня есть деньги. Они в сумке в машине. Я жду от них сообщения.

— Точно так же ты поступил, когда они потребовали деньги за Себастиана?

Дерек обомлел. И в этот момент она поняла.

— Ты проклятый сукин сын! Как же ты мог не сказать мне?! — Голос Марин прогремел на всю кухню, отразившись эхом от их дизайнерских шкафов.

При звуках ее голоса почти двухметровый Дерек вдруг съежился, став едва ли не ниже самой Марин.

— Прости, — он вдруг разразился безудержными рыданиями, — прости меня. Мне так жаль… Мне ужасно жаль…

* * *

Прошел месяц с того дня, как похитили Себастиана. Ровно месяц; им едва верилось, что они прожили уже тридцать один день в сплошном кошмаре, внезапно ставшим их жизнью.

Расследование исчезновения Себастиана — несмотря на то что его фото и видео с рынка были известны всей стране — зашло в тупик. Не было ни зацепок, ни требований о выкупе, ни свидетелей, вдруг запоздало вспомнивших что-то о том дне, когда он пропал. Когда Дерек позвонил в ФБР и захотел узнать, что еще можно сделать, назначенный по их делу агент сообщил ему, что дело по-прежнему считается «открытым» и продолжает расследоваться, однако им пришлось перенаправить свои ресурсы на расследование множества дел других детей, каждую неделю пропадавших в стране.

Это известие повергло Марин в жуткую депрессию. Ее нервы и так были издерганы, а голова полна ужасных картин с педофилами, секс-торговлей и всеми прочими кошмарами, которыми терзало ее собственное воображение. Но после того как Дерек позвонил и сообщил ей, что ему сказали в ФБР, она скатилась на самое дно черной пропасти.

Именно Дерек тогда нашел ее. Вернулся домой после срочного совещания в офисе, совещания, требовавшего его личного присутствия, — и увидел, что его жена лежит в ванной без сознания. А уезжал он всего на три часа. Дерек вызвал «Скорую помощь» и делал жене искусственное дыхание до прибытия парамедиков. Им удалось восстановить ее сознание, пока о ней не смогли должным образом позаботиться в больнице.

— Ты же едва выжила, — монотонно бубнил Дерек; слезы продолжали струиться по его щекам. — Открыв дверь в ванную и увидев тебя, я вообще подумал, что ты умерла.

Марин не стала ничего говорить. Она уже сто раз извинилась за то, что напугала его, и Сэла, и Сэйди, и всех, кто волновался за нее.

— Когда тебя выписали из психбольницы пять дней спустя, я боялся оставлять тебя одну. А примерно через неделю после этого получил письмо с неизвестного мне адреса. Оно пришло на мой рабочий аккаунт. Без всякой темы. Открыв его, я увидел фотографию Себастиана. Он выглядел нормально. Испуганным, но нормально. Он держал экземпляр «Нью-Йорк таймс» с датой. Фото сделали в тот самый день. В письме меня предупредили не звонить в полицию — там говорилось, что если позвоню, то больше никогда не увижу сына. Они сообщили мне, что позвонят ровно через тридцать минут. Если же я не отвечу или они подумают, что звонок прослушивается, то его убьют.

Марин закрыла глаза. Услышанное было настолько мучительным, что и ее разум невольно начал придумывать множество возможных способов спасения.

— Мне следовало позвонить в ФБР. Но я просто… просто не смог. Они меня жутко разозлили. Расследование, видите ли, зашло в тупик… Мне казалось, что все нас бросили. А ты только что… — Он покачал головой. — Я не позвонил им. Я мог думать лишь о том, что прошло уже пять недель с тех пор, как я видел своего ребенка. Пять недель. И если через тридцать минут я мог узнать по телефону, действительно ли с ним все в порядке, то я хотел это знать. Мне необходимо было знать.

Да. Она понимала его. Но ей не хотелось доставлять Дереку удовольствие, признавая его правоту, поэтому она продолжала молчать.

— Я пошел в гараж и сел в машину. Телефон зазвонил в точно указанное время. Когда я ответил, то услышал голос Бэша.

— Что?! — Колени Марин подогнулись, и теперь уже она ухватилась за край столешницы, чтобы не упасть на пол. — Ты говорил с ним?

Дерек кивнул; на лице его застыла маска мучительной острой боли.

— Он сказал: «Привет, папа, это Бэш. Я скучаю по тебе и маме. Когда вы придете за мной?»

— О боже, — у Марин перехватило дыхание. — Боже…

— Тогда я сказал: «Скоро, мой медвежонок. Скоро». Я спросил, все ли у него в порядке, и он ответил: «У меня все хорошо. Здесь есть телевизор, разные пиццы и всякие вкусности». А потом спросил меня снова, когда я за ним приеду.

Марин так горько расплакалась, что не могла говорить, но кивнула.

— Потом кто-то забрал у него телефон. Мужчина. Голос я не узнал. Он сказал: «Если вы хотите получить вашего сына, то мы хотим получить миллион сегодня вечером. Мы пришлем вам номер счета».

— Ну да, мы же тогда как раз увеличили вознаграждение до миллиона, — взглянув на него, вспомнила Марин.

— Да, да, — Дерек кивнул. — И я сказал ему, что смогу достать эту сумму, но это займет как минимум три дня. Деньги уже были привязаны к вознаграждению, за ними следили, и я не имел ни малейшего представления, как перевести их, не насторожив фэбээровцев. Но я сказал, что двести пятьдесят тысяч у меня лежат на личном счету и что их я могу получить в считаные часы. К моему удивлению, он согласился.

— Почему ты после этого не позвонил в ФБР?

— А ты позвонила бы? — без малейшего раздражения спросил Дерек. Ему действительно хотелось знать, как бы поступила она, и он со страхом ждал ее ответа.

— Нет, — задумчиво помолчав, ответила Марин. И, едва произнеся это слово, поняла, что не соврала. — Нет, я не стала бы звонить. В тот момент, когда прошло уже больше пяти недель… Не позвонила бы, если б думала, что смогу сама выкупить сына.

— Я снял все деньги со счета. Положил их в сумку и стал ждать новых указаний. Целый день ждал. И наконец — еще одно письмо. С адресом. Какого-то дома в городке Норт-Бенд. Они сказали, что Себастиан будет ждать меня там. Один. Я должен был войти, оставить деньги, забрать его и уйти. Они будут наблюдать за мной. Если заметят что-то неладное, то взорвут дом вместе с нами.

— Господи Иисусе!

— Я пошел в тот дом. У входа стояла вывеска «Продается», и внутри было почти пусто, только диван и телевизор, и маленькая кровать в одной из задних комнат. На полу лежала игрушка. Из тех дешевых пластиковых фигурок, какие вкладывают в пакет с «Хэппи Мил». Какой-то покемон. Я толком не разглядел его, какой-то желтый. Он лежал на полу, как будто показывая, кто был там. Там был ребенок. Я сел на диван. Около полуночи зазвонил телефон. Он велел оставить деньги и уйти. Я спросил, где мой сын, почему они не привезли его. А потом услышал плач Бэша на заднем плане. Я начал кричать, и он тоже что-то крикнул, а потом телефон отключился. И минуту спустя я получил письмо, в котором говорилось…

— Что? Что там говорилось?

— Там говорилось… «Слишком поздно. Ты облажался. Он умрет».

Подавляя вопль, Марин зажала рот рукой.

— Не знаю, Марин, что я сделал не так. Я сделал все, что они просили, принес деньги в указанное место… Не понимаю, почему они… почему они… — Закончить он не смог.

О боже, о боже, о боже…

— Не-е-е-е-т, — простонала она. — Нет, господи, пожалуйста, нет!

— Я пытался перезвонить, но никто мне не отвечал. А через час тот номер вообще отключился. Я отправлял письма на тот адрес, и все они возвращались обратно.

Дерек начал задыхаться, его пробирала нервная дрожь, а Марин могла только в ужасе смотреть на него. Отчасти ей хотелось утешить его и сказать, что она поступила бы точно так же; но отчасти, наоборот, хотелось схватить его за горло и давить, пока не лопнет адамово яблоко, а в груди не останется ни единой молекулы воздуха.

— Я не знаю, что сделал не так, Марин, но я убил его, — произнес Дерек таким полузадушенным голосом, словно она действительно сжимала его горло. — Я убил нашего маленького мальчика. И не мог сказать тебе. Не мог, понимая, что если ты узнаешь, то я убью тебя тоже.

Он снова зарыдал, и, не в состоянии больше подавлять свои чувства, Марин подошла к нему. Они прижались друг к другу, стоя возле построенного на заказ гранитного острова на дизайнерской кухне и продолжая оплакивать дом их мечты, их идеальной жизни.

* * *

— У меня тоже есть что рассказать тебе, — сказала Марин минут через десять, когда рыдания начали стихать и в конце концов утихли — ведь никто же не может рыдать вечно. Это невозможно чисто физически. В какой-то момент вы беспомощно умолкаете. Так организм справляется с горем.

Дерек выглядел лучше, чем она, но он оплакивал их сына уже шестнадцать месяцев, не считая пяти недель; на нее же эта жуткая новость обрушилась только что. Позже — Марин не знала, когда, но позже — она обдумает свой следующий шаг. Последний шаг. Но сейчас им еще надо о многом поговорить.

— Что же? — Плечи Дерека обреченно опустились. Странное ощущение. Крутая энергетика ее мужа всегда оставалась неотъемлемой частью его натуры. Его рост, стать, походка, его присутствие в доме всегда производило внушительное впечатление; он сохранял главенствующее положение.

— Его похитил Сэл. Он сделал это из-за денег.

Марин сообщила все, что рассказывала ей Кастро, не вдаваясь в подробности о Джулиане; упомянула его только как «посредника». Она отчаянно стыдилась того, что заказала Джулиану Маккензи Ли, и просто не посмела рассказать об этом Дереку сейчас, а возможно, и никогда не посмеет.

— Но, по-моему, Сэлу также хотелось насолить нам. Он надеялся, что мы сломаемся. Разве можно не сломаться в таком кошмарном положении? Я почти уверена, он рассчитывал, что мы разведемся. На самом деле, я думаю, он и раньше уже пытался рассорить нас.

Дерек молчал, но она чувствовала исходящие от него волны ярости. Подобные ее собственной.

— Когда ты первый раз изменил, именно он сообщил мне, что видел тебя. — С ума сойти, как это теперь очевидно, но тогда Марин и в голову такое не приходило. — Он заявил, что сидел в ресторане у окна, когда ты прошел мимо с той продавщицей из «Нордстрома». Я не поверила ему, и он жутко разозлился на меня, обвинив в наивности. Но потом она позвонила, помнишь? Случайно оставила сообщение на моем мобильнике. У меня не было выбора, кроме как предъявить тебе это доказательство. Оглядываясь назад, я уверена, что он подстроил все так, чтобы я узнала. Хотел создать тебе проблемы.

— Дьявол его раздери!

— Но мы остались вместе. В то время я была беременна, о чем Сэл не знал. Позже, когда я рассказала ему о ребенке, он выглядел… Как будто проиграл в какой-то таинственной игре, хотя я даже не догадывалась, что мы во что-то играем.

— Я убью его, — тихо процедил Дерек, но его голос явно переполняла сдерживаемая ярость. — Я вырву его чертово сердце!

Ее смартфон мурлыкнул. Кастро прислала сообщение:

Как дела?

Ванесса понимала, что бессмысленно спрашивать ее, все ли нормально. Дела давно шли из рук вон плохо. Марин не ответила, но нарастающее ощущение горя победило оцепенение. Она чувствовала себя на грани, на тонкой грани между здравомыслием и бездной. Если она немедленно не начнет действовать, то окончательно потеряет себя.

Жизнь стала тяжела. Невыносимо тяжела.

Однако одна идея еще поддерживала в ней желание жить, и она должна осуществить ее, прежде чем окончательно сломаться.

— Я еду в Проссер, — собрав все силы, заявила Марин Дереку. — Мне необходимо увидеть его. Он где-то на ферме. Я знаю. Я чувствую это.

Они оба знали, что она говорит не о Сэле.

— Марин, пожалуйста, — охваченный ужасом, взмолился Дерек, — не стоит бросаться туда сломя голову. Слишком много времени прошло, и мы не знаем, что Сэл…

— Мне необходимо. Увидеть. Моего сына.

Она не кричала. Наоборот, говорила тихо и внятно. Полностью владея собой. Своими медленно кипящими эмоциями. Это пугало его. Марин видела страх в его глазах, поэтому добавила:

— Ты можешь поехать со мной или остаться здесь, мне плевать. В любом случае, мы подошли к концу.

Они оба знали, что она не имела в виду их разговор.

Марин взяла сумочку и, протиснувшись мимо него в коридор, надела куртку и туфли и достала ключи. Когда она открыла дверь гаража изнутри, то с удивлением заметила машину Кастро на их подъездной дорожке, припаркованную прямо посередине так, что выезд из гаража стал невозможен. Марин подошла к машине и постучала по лобовому стеклу. Кастро опустила окно.

— Далеко ли собрались? — спросила частный детектив.

— В Проссер. Ванесса, пожалуйста, мне нужно, чтобы вы переставили свою машину.

— Садитесь, оба, — сказала Кастро, глядя куда-то за спину Марин. Оглянувшись, та увидела, что прямо за ней стоит Дерек. — Я поведу.

Глава 31

За ужином они пытались притвориться, что все нормально, хотя все было совершенно ненормально, а о причинах этого Кензи боялась даже строить догадки.

Лорна, оживленная, как в свои лучшие дни, взволнованно бормотала что-то себе под нос, ковыряя вилкой запеканку с тунцом; ее взгляд то и дело устремлялся к установленным на плите часам. Включенная духовка прогрела дом, да и погода вечером выдалась теплая, но поверх обычной домашней одежды Лорна надела еще и теплый стеганый халат, как будто за окнами стояли суровые зимние морозы.

Тарелка Джей Ара была пуста, но не потому, что он все съел. А потому, что не ел вовсе. Сейчас он вышагивал взад-вперед по гостиной, покуривая косячок, попивая пиво и отчаянно пытаясь связаться с Джулианом, не отвечавшим на его звонки.

Маленький древний телевизор Лорна держала на кухонном столе, и сейчас он показывал игру «Джеопарди!»[66], которая только что началась: «Я отвечу за шесть сотен, Алекс; какого черта все так дрейфят сегодня?»

— Гребаный ублюдок, твою мать! — внезапно донесся из гостиной возмущенный возглас Джей Ара.

Кензи вздрогнула и выронила вилку на тарелку с запеканкой, услышав, как в стену врезалась пивная бутылка. Она явно разбилась вдребезги, осыпав осколками деревянный пол.

Сидевшая напротив нее Лорна напряженно застыла, навострив уши и тревожно глянув в сторону гостиной. Спустя пару секунд она немного расслабилась, убедившись, что, кто бы ни разозлил ее сына, она тут ни при чем. Пластиковый контейнер с шоколадными «Брауни» уже стоял открытым на столе, и Лорна, схватив одно пирожное, быстро закинула его в рот, хотя в ее тарелке еще оставалась почти не тронутой запеканка из тунца с макаронами.

Она бормотала что-то себе под нос, и хотя из ее бормотания вычленялись отдельные слова, Кензи не удалось уловить их смысл. Неужели она не спросит своего драгоценного мальчика, какого черта он только что разбил бутылку пива о стену в ее гостиной? Похоже, у них обоих не все дома.

Джей Ар позвал ее, и Кензи удалилась, оставив Лорну одну за столом. Она осторожно зашла в гостиную, стараясь не наступать на разлетевшиеся по полу осколки.

— Джулиан не берет трубку.

— Я так и поняла.

Он глянул мимо нее на кухню, проверяя, не слушает ли их его мать. Нет, она не слушала. Лорна положила на тарелку Джей Ара порцию запеканки и теперь старательно намазывала маслом булочку. Кензи закатила глаза. Вот тупая старуха, он же сказал, что не голоден.

Джей Ар, с неожиданной силой сжав руку Кензи, оттащил ее подальше от кухни.

— Телефон Джулиана сразу переключается на голосовую почту.

— Может, он разрядился?

— У него в машине зарядка. — Джей Ар снова схватился за телефон. — Если он кинет меня с этими деньгами, то, клянусь богом, я…

— С чего вдруг? — Кензи потерла место на руке, где остались следы от его пальцев. — У него нет причин кидать тебя. Не сходи с ума.

— Дерек ответил, что заплатит. — Джей Ар возобновил свои метания. — По возвращению в Сиэтл Джулиан должен был написать ему, куда закинуть выкуп, а потом дать мне знать, когда это произойдет. Но мне не пришло никаких сообщений.

— Может, он еще за рулем?

— Он должен был доехать до города уже час назад, самое позднее. А сейчас они должны были уже встретиться.

— Может, они как раз сейчас встречаются, и он напишет тебе с минуты на минуту…

— Тогда почему его телефон выключен?

— Возможно, они в том месте, где сотовый не ловит.

— Нет, Эм Кей, он не выбрал бы какую-то глушь для передачи выкупа. Ради всего святого, подумай!

— Может, он просто забыл отписаться?

— Джулиан ничего не забывает, — Джей Ар напряженно взглянул на нее. — Я чувствую, он собирается кинуть меня.

— Ну, если это правда, значит, он кинет и меня тоже. — Кензи плюхнулась на диван. — И, знаешь, мне уже пофиг. Меня все достало. Если б ты позволил мне самой разобраться, у меня уже была бы сотня кусков в кармане, и я оставила бы его в покое.

— Ага, только я не получил бы ни черта.

— А с чего ты решил, что заслужил крупный куш? Дерек был моим богатым женатиком, а не твоим. Моим! А получилась полная неразбериха. Эти чуваки были источником дохода для меня, понимаешь? Пусть все они относились ко мне, как к побочной связи, но черт возьми, они пытались поддержать меня. По-честному. А тебе вообще не следовало ввязываться в эту историю. Ты же не мой сутенер.

— Я заслужил их, — буркнул Джей Ар. — По правде, Эм Кей, мне до зарезу нужны эти деньги. Думаешь, легко управлять баром, поддерживать мамино хозяйство и содержать себя? От продажи винодельни мы ни черта не получили, только расплатились с частью кредиторов, и моя матушка до сих пор в долгах. Но если Джулиан сделал то, что я задумал, то уже получил солидный куш. Все пятьсот тысяч. А теперь он пропал, черт побери…

— Пятьсот тысяч? — Кензи обалдело уставилась на него. — О чем ты говоришь?

— Неважно.

Он, разумеется, случайно проболтался, но она уж точно не позволит ему так просто отмахнуться от ее вопроса.

— Какие пятьсот тысяч?

Вытянув шею, Джей Ар снова заглянул на кухню, но Лорны там не оказалось. Тарелка с запеканкой тоже пропала, как и контейнер с пирожными. Странно. Спальня Лорны дальше по коридору. Но по пути туда она должна была пройти мимо них. Неужели она потащилась с едой во двор? Эта старуха явно свихнулась.

— Джей Ар, учти, я буду продолжать спрашивать, пока ты не скажешь мне, что, черт возьми, имел в виду. Ты только что упомянул пятьсот тысяч долларов, хотя мы якобы ожидали двести пятьдесят, сотня из которых моя. Я не математический гений, но что-то тут не сходится.

— Марин заплатила Джулиану двести пятьдесят тысяч за твое убийство, — вздохнув и потерев лоб, признался Джей Ар. — Узнав о тебе, она захотела, чтобы ты исчезла, а я сказал ей, что знаю одного дельного парня.

— Что-что, прости?

Интуиция не обманула ее. Марин знала о них с Дереком. Одно дело прийти в пьяной ярости, чтобы опозорить ее перед соседями, как это сделала жена Пола, но заплатить за убийство… это уже совсем другой уровень безумия. Какой нормальный человек додумался бы, что убийство может быть разумной реакцией на супружескую неверность? Вот ведь чертовы богатые психопатки…

— И она действительно заплатила ему такие деньги?

— Расслабься, — бросил Джей Ар. — Очевидно же, что тебе ничего не грозило. Но да, она наняла его, или, по крайней мере, думала, что наняла. А мы с Джулианом собирались разделить денежки.

— А ты вообще собирался рассказать мне об этом? — подозрительно спросила Кензи. — Или даже предложить мне долю этих… кровавых денег?

Его молчание подтвердило ее подозрения.

— Значит, ты использовал меня. Пока я рассказывала тебе о Дереке, ты думал только о том, как бы разделаться с долгами и вернуть Марин… Какой же ты мерзавец, — она горько усмехнулась. — Не могу поверить, что ты решился кинуть на четверть миллиона долларов отчаявшуюся в своем горе женщину. И она ведь считала тебя другом, Джей Ар… Знаешь, я надеюсь, что Джулиан свалит и не даст тебе ни шиша. Потому что я не знаю, кто из нас больший придурок, я или ты.

Джей Ар направился к ней с поднятым кулаком, но на этот раз Кензи даже не дернулась. Просто сидела, глядя на него так, словно видела — реально видела его — впервые. Сэл Палермо-младший не супермен, как она представляла, — крутой уличный прохиндей, умный и независимый. Просто ребенок, травмированный годами отцовских издевательств, погрязший в заботах о такой же травмированной матери и влюбленный в женщину, которая никогда не полюбит его в ответ. Он всего лишь дерьмовый, низкопробный преступник. Семь лет она потратила на него. Целых семь лет…

Достаточно.

— Ну, давай, ударь меня, — презрительно процедила Кензи. — Это единственное, что у тебя хорошо получается.

* * *

Она услышала вой сирен, прежде чем увидела огни мигалок, и вскочила из-за стола, где сидела с Лорной, досматривая окончание игры «Джеопарди!». Джей Ар торчал наверху в своей спальне. Когда он недавно выбежал из гостиной, она услышала, как наверху хлопнула дверь, а это означало, что он проторчит в своей комнате весь вечер.

Лорна вернулась в дом через несколько минут после их ссоры. Лицо пожилой женщины раскраснелось от напряжения, куда бы она ни ходила и что бы ни делала. Мать Джей Ара, очевидно, неплохо передвигалась для человека, которому якобы вот-вот должны заменить второй тазобедренный сустав. Она резво бросилась за стол, чтобы успеть дать ответ на последний вопрос игры, уже ей, безусловно, известный.

Что за охренительный дом… И люди в нем тоже охренительные.

Вернувшись в гостиную, Кензи выглянула в окно. Синие-красные огоньки вспыхивали где-то на дороге, и хотя пока она видела только их мерцание, было ясно, что они приближались.

Вот черт! Копы наверняка едут за ней.

Должно быть, Тайлер не успел вовремя отменить заявление о пропаже. Не секрет, что Кензи родом из Проссера и что она крутила роман с Джей Аром, поэтому полиция, видимо, сочла логичным для начала поискать ее в его фамильном доме. Как, черт возьми, она собирается объясняться с ними? Понятно, что полиция не арестует ее за то, что ее сосед подумал, будто она пропала. Она могла невинно заявить, что произошло недоразумение, ведь так оно и есть.

Если, конечно, дело вовсе не связано с заявлением о пропаже человека. Может, дело в требовании выкупа. Возможно, Дерек позвонил в полицию и сообщил, что ее удерживают против воли и что похитители требуют денег в обмен на ее жизнь. Если копы едут именно из-за выкупа, то она точно в беде. И Джей Ар тоже.

В этом запутанном клубке лжи абсолютно невозможно понять, что именно им грозит.

Кензи услышала за спиной шаркающие шаги Лорны и, оглянувшись, увидела на старческом лице испуганное выражение. Сверху, из спальни Джей Ара, тоже донесся шум шагов. Лорна вдруг с удивительной силой вцепилась в плечо Кензи.

— Винный погреб, — прошипела она, услышав, как ее сын сбегает по лестнице. Лорна даже не успела ничего добавить, когда он ворвался в гостиную с безумным видом попавшего в ловушку дикого зверя. Бросившись к нему, Лорна положила руки ему на грудь, но он оттолкнул ее. Пошатнувшись, старуха плюхнулась на диван.

— Успокойся, сынок, пожалуйста.

Ее слова не возымели ни малейшего воздействия. До спокойствия Джей Ару было так же далеко, как до Луны. Как и раньше, он принялся расхаживать по гостиной, но теперь шаги его стали шире и быстрее; Джей Ар возбужденно ерошил волосы и растирал руками лицо. Он явно обкурился марихуаны. Его карие глаза почернели из-за предельно расширившихся зрачков.

— Что мне делать? — в отчаянии крикнул он. — Что же мне, черт возьми, делать?!

— Надо сначала выяснить, что им, собственно, нужно, — сказала Кензи, пытаясь сохранять спокойствие. Хотя даже относительное спокойствие давалось непросто. Негативный настрой Джей Ара действовал на редкость заразительно. — Что бы копы ни думали, я могу просто сказать им, что это была глупая шутка и…

— Это ты вызвала их?

— Естественно, нет, — возмутилась она. — Какого черта мне звонить в полицию?

— Господи Иисусе, до чего же ты тупа… — Он снова принялся ходить взад-вперед; вой сирены становился все громче, а сквозь занавески уже виднелись проблесковые маячки. — Они едут не по твою душу, Эм Кей. Им нужен я. Они собираются арестовать меня, мам, — сообщил он, развернувшись к матери, — и я опять сяду в тюрьму. На сей раз навсегда. — Он едва не плакал; его взгляд метался по комнате, казалось, в поисках спасительного укрытия. — Я понял: во всем виноват Джулиан. Должно быть, этот чертов проныра сдал меня.

— Ты сможешь выкрутиться. — Кензи осознала, что впервые видела Джей Ара в таком диком возбуждении. — Отрицай все; говори, что Джулиан сам все спланировал. Забрал деньги Марин, потом похитил меня и отправил требование выкупа. Вали все на него. Я поддержу тебя.

Ей вдруг пришло в голову, что Лорна, слыша весь их разговор, ничему не удивлялась, как будто знала обо всем этом все с самого начала.

— Мам, папин пистолет еще у тебя? — спросил он.

— В спальне, — ответила Лорна, не удивившись и этому вопросу. — В стенном сейфе, в кладовке. Код — день рождения твоего отца.

Какой еще пистолет? Кензи понятия не имела, что у них есть пистолет.

Едва Джей Ар скрылся в коридоре, Лорна снова схватила ее за плечо.

— Винный погреб, — опять неистово прошептала она, — уходи быстрей. Запрись там. И, что бы ни случилось, не впускай моего сына, что бы он ни говорил. Ты поняла меня?

Лорна выглядела чертовски серьезно и совсем не походила на ту чокнутую старуху, с которой Кензи привыкла разговаривать. Но почему мать Джей Ара просит спрятаться в винном погребе? И не пускать туда ее сына? Бессмыслица какая-то…

Огни мигалки стали еще ярче, а вой сирены — громче. К фермерскому дому вела длинная, практически прямая подъездная дорога. Копы уже совсем близко.

— Мам! Нет в сейфе никакого пистолета! — крикнул из коридора Джей Ар.

Лорна распахнула полу халата. Рукоятка пистолета — того самого, о существовании которого Кензи даже не догадывалась и за которым, якобы запертым в стенном сейфе, она послала сына — торчала из-за пояса ее домашних брюк.

— Маккензи, — угрожающе произнесла она, возможно, впервые назвав ее по имени, — в винный погреб. Живо.

Кензи развернулась и выбежала из гостиной.

* * *

Здание старого дегустационного зала находилось слева от фермерского дома, а дверь в подземный винный погреб находилась в конце этого самого зала, длиной почти с футбольное поле. Кензи бежала по двору, изрядно напуганная взглядом пославшей ее в погреб Лорны. Обезумевший Джей Ар искал пистолет, заткнутый за пояс своей матери. Копы на подходе. Ну что тут еще скажешь…

Войдя в дегустационный зал через ветхие двойные двери, Кензи пробежала по давно пустующему помещению мимо пыльных винных полок и длинной выставочной стойки. В задней стене зала имелась еще одна дверь, ведущая в подвал, и Кензи, обнаружив, что дверь открыта, щелкнула выключателем слева на стене, чтобы осветить лестницу. Закрыв за собой дверь погреба, задвинула засов и помедлила на верхней ступеньке, переводя дух. Потом приложила ухо к двери, пытаясь понять, не увязался ли кто-нибудь за ней. Ведь ей велели не пускать в погреб Джей Ара.

Она начала спускаться по лестнице вниз, туда, где вина хранились в помещении с регулируемой температурой. Тринадцать градусов, как говорил Джей Ар, причем для хорошей сохранности вин эту температуру необходимо строго поддерживать.

По мере спуска Кензи осознала, что в погребе явно теплее. При тринадцати градусах достаточно холодно, однако на лестнице было тепло и, по мере ее продвижения, становилось все теплее. Скорее здесь теперь обычная комнатная температура — градуса двадцать два или даже больше. Сойдя с последней ступеньки, она услышала звуки работающего телевизора.

Телевизор в винном погребе? В теплом винном погребе? Что, черт побери, происходит?

И тогда она увидела потрясающую картину.

Ее мозг воспринял все сразу. Большая комната, пустые винные полки, кровать, стол, лампа, стол с полупустой тарелкой, контейнер с «Брауни», гроздь спелых желтых бананов, бутылка воды; повсюду разбросаны игрушки всех видов и размеров.

А посреди комнаты стоял маленький мальчик с темными, коротко обрезанными волосами, одетый в коротковатую ему голубую пижаму и великоватые щенячьи тапочки; его руки обнимали плюшевого медведя почти такого же размера, как он сам. Плюшевого медведя, одетого в коричневый свитер с мордой какого-то животного.

Свитер с оленем.

Рука Кензи взлетела ко рту. Она была не в силах сдвинуться с места и потеряла дар речи. Могла лишь изумленно смотреть на этого маленького мальчика. Тот тоже смотрел на нее большими карими глазами, со смесью страха и надежды.

— Ты моя мама? — спросил он в очевидном замешательстве. Его мелодичный и очень тихий голосок заметно дрожал. Малыш отчаянно старался не заплакать. — Бабушка Лорна говорила, что за мной придет моя мама…

Кензи хотелось сразу успокоить бедного малыша, как он того и заслуживал, но она не успела ничего сказать, поскольку ее отвлекли сирены, завывшие прямо над их головами.

Ну вот и полиция приехала…

Глава 32

Ванесса Кастро оказалась классным водителем, как она и говорила, поскольку они добрались до Проссера за рекордные два с половиной часа. Когда они подъехали к ферме, ее уже окружили полицейские машины, а подходы к самому дому перекрыли желтой лентой. Прямо как в кино.

Устроившись на заднем сиденье машины Кастро, Марин все два часа молчала, раздумывая о том, что же они смогут найти, добравшись туда. Не похоже, что ее сын мертв. Марин думала, если это когда-нибудь случится, что почувствует дрожь в костях или укол в сердце, или проснется однажды утром и как-то просто узнает. Вот Фрэнсис в конце концов узнала. И Фрэнсис снились такие кошмары.

Но, может быть, то, что случилось с ней, просто совпадение и материнская интуиция вовсе не простиралась так далеко? Кастро говорила Марин не питать особых надежд, и она не питала. Но крошечная доля надежды все еще жила — доля той огромной надежды, что уменьшалась день ото дня с того момента, как похитили Себастиана, — она еще таилась в глубине ее сердца. Именно надежда и позволяла ее сердцу биться.

Кастро припарковала машину, и все они выбрались на свежий воздух. К ним немедленно направились два офицера полиции, и частный детектив предупреждающе сжала плечо Марин.

— Позвольте мне выяснить, что происходит, — сказала Кастро. — Держитесь.

Марин огляделась. Сцена выглядела ошеломляюще. Похоже, полиция и ФБР решили объединить усилия, и их бурная деятельность казалась еще более суматошной из-за метавшихся по ферме лучей от фар полицейских машин. Она не узнала здешних агентов и лишь подумала, что среди них нет следователя, работавшего по их делу. Один из них, отделившись от своей группы, подошел к Кастро и полицейским. Детектив, должно быть, что-то сказала о ней, потому что все они одновременно посмотрели на Марин. Но их разговор был не слышен, они стояли слишком далеко.

Вечером дом Сэла воспринимался иначе. В свете полной луны он выглядел еще более обветшалым, чем ей помнилось, еще заметнее стала покрывавшая окна грязь и облупившаяся краска на стенах. В дневное время холмистые виноградники создавали потрясающий фон, придавая этому дому иллюзорный деревенский шарм.

Марин не замерзла, но ее пробила дрожь. Ее сын где-то рядом. Тело начало покалывать, убеждая ее, что он где-то близко. И они найдут его, сколько бы времени ни заняли поиски. Что бы они ни обнаружили, в каком бы состоянии он ни был, Марин не уедет отсюда без Себастиана. Как будто прочитав ее мысли, Дерек коснулся ее руки. Она нервно отступила в сторону.

Кастро вернулась к Марин и Дереку и без вступления сообщила:

— У Сэла есть пистолет. Он подстрелил свою мать.

— Сэл подстрелил Лорну?

Марин с трудом верилось в такой кошмар. Лорна ведь и мухи не могла бы обидеть, к тому же она обожала своего сына. Кроме того, судя по словам самого Сэла, она едва держалась на ногах. С чего бы ему вздумалось причинять вред своей матери?

— Это невозможно.

— Он прострелил ей руку, но она сказала полиции, что это произошло случайно, — объяснила Кастро. — Он искал пистолет своего отца, а когда увидел, что тот у нее, то попытался отобрать. Они боролись за пистолет, и тот случайно выстрелил.

Марин глянула на Дерека. По его отстраненному виду было непонятно, слышал ли он хоть что-то. Стоял неподвижно, казалось, совсем растерявшись в царившей вокруг суматохе. В полном оцепенении. Марин не винила его. Она тоже оцепенеет, когда все это закончится. Просто это будет немного позже.

— И где же они сейчас? — спросила она Кастро.

— Лорна в больнице. Они пытались выяснить, известно ли ей что-нибудь о Себастиане, но та ничего не смогла сказать им. Во время борьбы с Сэлом она ударилась головой, усугубив свою предыдущую травму. Она в тяжелом состоянии. Практически в бреду.

— Если Лорна в больнице, то где Сэл?

— Все еще в доме. Он позволил парамедикам забрать его мать, но сам отказывается выходить. Марин… — Кастро нерешительно помолчала. — Сэл заявил, что будет говорить только с вами.

— Ни за что, — встрепенувшись, сказал Дерек, впервые за последний час открыв рот, — ни в коем случае.

— Я хочу поговорить с ним, — возразила Марин. — Мне необходимо узнать, где Себастиан, и только он здесь может знать это.

— Марин, нет. Он же опасен, — не веря своим ушам, Дерек схватил ее за руку. — Тебе нельзя идти туда…

— Ей незачем никуда идти, — Кастро повернулась к одному из агентов ФБР и призывно махнула ему рукой. — Вы можете воспользоваться телефоном.

* * *

Ее разместили так, чтобы она могла видеть Сэла. Он стоял наверху, в своей старой спальне, глядя в окно. Марин сидела на пассажирском сиденье полицейской машины, метрах в пятнадцати от дерева с качелями. Она захотела поговорить с ним без свидетелей, и ей позволили остаться одной в машине, хотя два офицера стояли поблизости. Правда, ей не разрешили пользоваться собственным телефоном, потому что им хотелось записать разговор, поэтому пришлось разговаривать по телефону, выданному фэбээровцем.

Марин видела, как Сэл расхаживает за окном, прижав дуло пистолета к своему виску. Держа телефон другой рукой, он ответил после первого же гудка.

— Ты жив? — спросила она.

Остановившись, Сэл выглянул в окно и заметил ее. Марин плохо видела его лицо. Освещение спальни было тусклым. Но она четко разглядела его фигуру и помахала ему рукой из машины. Он махнул ей в ответ и с мрачным смешком ответил:

— Пока еще.

— Почему, Сэл? — тихо спросила она.

— Мар, клянусь, все пошло совершенно не так, — голос Сэла дрожал. — Да, мне нужны были деньги. По плану, Себастиан должен был отсутствовать всего день-другой, пока Дерек не заплатит выкуп, но копы и фэбээровцы совали свои гребаные носы во все дырки, и у меня не осталось никакого выбора, кроме как залечь на дно. Я привез его сюда, чтобы мама могла о нем позаботиться. Сказал, что Дерек жестоко с ним обращался, как мой папа, и что мы должны спасти Себастиана. Она поверила мне. Мы решили…

— Мы? Ты и Джулиан?

— Да. Мы решили подождать, пока все не утихнет. Что и произошло через месяц. Тогда мы отправили Дереку требование выкупа — ты как раз выписалась из больницы. Но мы не успели вовремя приехать на место. И когда Джулиан говорил с Дереком, я услышал, как он кричит. Еще и Себастиан заплакал. А я тогда просто… обезумел от ярости. Твой муж всегда был таким самовлюбленным мудаком, что, наверное, мне захотелось заставить его пострадать. Мы повесили трубку, и через несколько минут я сообщил Дереку, что его сын умер.

Марин не могла вымолвить ни слова. По ее лицу безудержно текли слезы. Сэл снова рассмеялся, но Марин еще не приходилось слышать такой горький смех.

— Безумие в том, что он ничего не сказал тебе. Я никогда не думал, что он не скажет тебе, что будет держать все в секрете. Он ни слова не сказал. Ни тебе, ни кому-либо еще.

— Он боялся, что я снова попытаюсь покончить с собой… — Марин помолчала, собираясь с духом, чтобы задать следующий вопрос. Самый главный для нее вопрос. — Сэл, где мой сын?

— Мне нужно, чтобы ты знала… я люблю тебя, — срывающимся голосом произнес он. — Я полюбил тебя с первого взгляда…

— Сэл, прошу. Где мой сын?

— В винном погребе.

— Он жив или мертв?

Пауза. Пять секунд или десять секунд, она не знала, но молчание показалось ей вечностью. И, наконец — два слова, такие тихие, что она едва разобрала их:

— Жив, здоров.

— Винный погреб! — Открыв дверцу полицейской машины, как можно громче крикнула Марин, но, прослушивая их разговор, агенты уже все узнали и мгновенно начали действовать.

— Я дала бы тебе денег, — сказала она в трубку, — когда у тебя возникли сложности, я помогла бы тебе. Не раздумывая ни минуты. Ты же мой лучший друг. Тебе достаточно было лишь попросить…

Марин подняла глаза к окну, увидела, как Сэл вновь поднял руку, и у нее вдруг мелькнула мысль, что жесты прощания ничем не отличаются от жестов приветствия.

— Я люблю тебя, Марин, — сказал он и оборвал связь.

Она услышала выстрел и увидела вспышку — но не то, как Сэл падает на пол.

* * *

Им не позволили спуститься в винный погреб или даже войти в дегустационный зал. Марин и Дерек ждали снаружи около входа. Мгновения тянулись, как минуты. Минуты казались часами.

Наконец двойные двери распахнулись, и сначала полицейский вывел Маккензи. Без наручников. При виде Дерека лицо ее оживилось — правда, всего на мгновение: видимо, она сразу вспомнила, что их близость закончилась, а на самом деле никакой реальной близости не было и быть не могло. На Марин она взглянуть не посмела. И прошла мимо них, не произнеся ни слова.

Через мгновение двери снова открылись. И вот, держа за руку одного из фэбээровцев, появился ее сын.

Они помедлили на пороге. Мальчик испугался всей этой огненной суматохи. Другой рукой он прижимал к себе гигантского плюшевого медведя. Испуганный взгляд его больших глаз пробежал по собравшимся вокруг людям, замерев только один раз — на лице Марин. Она робко подняла руку, боясь еще больше напугать его — но, главное, опасаясь того, что глаза обманывают ее; что если она попытается приблизиться к нему, то он сразу исчезнет, растворившись в воздухе, как всегда бывало в ее снах. Его лицо — его идеальное, красивое, круглое, милое лицо с такими же, как у нее, глазами — осталось таким же, как в ее воспоминаниях, хотя Себастиан успел подрасти. Где-то рядом с ней всхлипнул Дерек.

Ее малыш неуверенно смотрел на нее, но потом лицо его прояснилось — он явно узнал ее. Она стояла слишком далеко, чтобы услышать его голос, но видела, как несколько раз приоткрылся его рот.

— Мамочка.

— Себастиан.

Когда он, уронив плюшевого медведя, побежал к ней, протягивая свои маленькие ручки, она тоже устремилась ему навстречу. В ее снах все происходило точно так же, только на сей раз они встретились в реальности, — ведь он был настоящий, живой и здоровый.

И душа Марин — похищенная четыреста девяносто четыре дня назад — вновь ожила.

Часть IV

Один месяц спустя

Начиная новое, мы расстаемся с прошлым.

Группа «Семисоник»[67]

Глава 33

Войдя в кофейню «Грин бин», Марин увидела выстроившуюся у стойки длинную очередь. Но она пришла сюда не ради кофе. Обведя зал пристальным взглядом, поправила на плече ремень черной сумки. Это сумка Дерека; ее содержимое ему уже не нужно, хотя она и вытащила ее из багажника его машины. Впрочем, Марин оно тоже не нужно. Через мгновение она заметила знакомую фигуру. Сейчас Маккензи не работала за стойкой; она протирала стол в глубине кофейни и уже заметила приближение Марин. Золотисто-пшеничная окраска ее волос, сменившая былую розовую, придала цвету лица болезненно-желтоватый оттенок. Забавно, что когда Марин впервые увидела Маккензи, та показалась ей на редкость живой и красивой, пугающе молодой и полной жизни. Теперь же она выглядела, как любая другая подрабатывающая аспирантка, усталая и подавленная, в общем, ничем не выделявшаяся из толпы себе подобных.

Лицо Маккензи еще больше побледнело, и она нервно отступила. Марин приветливо махнула рукой.

— Я здесь не для того, чтобы устраивать сцену, — спокойно произнесла она, и Кензи вздохнула с заметным облегчением. — Мы можем поговорить?

Столик в дальнем углу пустовал, и Марин вспомнила, что именно за ним сидела в тот день, когда шпионила за Маккензи. Неужели с тех пор прошел всего месяц с небольшим? По ощущениям, с того дня она прожила целую жизнь — между сеансами психотерапии как для Себастиана, так и для себя, и постоянным стремлением создания атмосферы обычной домашней жизни, которой так жаждал ее теперь уже пятилетний сын.

Хотя у него все хорошо. Детский психолог постоянно уверял ее, что дети выносливы, да и доктор Чен говорил то же самое. Оказалось, что Лорна, учитывая сложившиеся обстоятельства, всячески старалась заботиться о сыне Марин. Сэл изначально солгал своей матери, попросив ее помочь ему защитить мальчика от Дерека, якобы жестокого отца, и Лорна, разумеется, согласилась. Она верила всему, что говорил ей Сэл… но в конце концов у нее появились серьезные сомнения.

Все шестнадцать месяцев жизни Себастиана на ферме Лорна хорошо заботилась о нем. Она кормила его, купала, читала ему книжки, приносила игрушки. По возможности ежедневно выводила мальчика гулять, позволяя ему в солнечную погоду побегать на свежем воздухе. Она каждый день говорила с ним о Марин, о том, как сильно мама любит его и скучает, и что она приедет за ним, как только сможет. Про Дерека Лорна говорила мало — ведь она поверила в жесткость отца Себастиана, — но никогда не ругала его.

Кстати, Лорна чувствовала себя вполне здоровой. Она уже полностью восстановилась после прошлой операции по замене тазобедренного сустава, а все ее дополнительные болезни Сэл выдумал, чтобы оправдать частые наезды домой в Проссер для надзора за Себастианом. Огнестрельное ранение в руку скорее оказалось простой царапиной, но травма головы, полученная во время борьбы с сыном за пистолет, была довольно серьезной. Ей сделали еще одну операцию, и она все еще находилась в больнице под пристальным наблюдением врачей.

…Марин села за стол, поставив на пол сумку. Та была не слишком тяжелая, но неудобная, и Марин порадовалась, что больше ей не придется таскать ее. Маккензи села на стул напротив нее, положив влажную салфетку, которой протирала стол, между ними, словно своеобразный микрофибровый барьер.

— Выглядите ужасно, — честно заметила Марин.

— Гм-м, вам виднее, — ответила Маккензи, пожав плечами. — Полагаю, я это заслужила. С тех пор, как меня выгнали из квартиры, я ночую где придется. Собака вчерашнего хозяина сразу невзлюбила моего кота, так что выспаться нам не удалось… — Опустив глаза, она сняла кошачий волос с рубашки. — А как поживает ваш сын?

— Чудесно. На самом деле я пришла к вам именно из-за Себастиана.

— Не поняла.

— Возможно, вы слышали от Сэла… простите, от Джей Ара, что я наняла кое-кого убить вас. — Марин понизила голос, сознавая, как нелепо и ужасно прозвучали ее слова. — Теперь я знаю, что он вовсе не собирался выполнять мой заказ. Этот мошенник просто обманул меня. Но между нами — а я чувствую, что в этом могу довериться вам, — я действительно в какой-то момент желала вашей смерти. Я уже потеряла сына, и мне казалось, что вы пытаетесь отнять у меня единственного оставшегося члена семьи. Мягко говоря, я была не в лучшей форме.

Маккензи кивнула. Еле заметно, но Марин уловила ее реакцию.

— Есть новости от Джулиана?

— Нет, с того самого дня, как он сделал мою фотку для выкупа, — покачав головой, сообщила Маккензи. — Джей Ар подозревал, что Джулиан собирается кинуть его и сбежать с полученными от вас деньгами, — и, похоже, именно так он и поступил. — Она вяло улыбнулась. — Хорошо, что вас не обманули еще на двести пятьдесят тысяч.

Марин подтолкнула сумку вперед; та коснулась ноги Маккензи.

— Да, хорошо. Иначе я не пришла бы сюда, чтобы отдать их вам.

Маккензи недоумевающе нахмурилась и, глянув вниз на сумку, вновь посмотрела на Марин.

— О чем вы говорите? — Она настороженно оглянулась. — Это какая-то ловушка?

— Никакой ловушки, — устало успокоила ее Марин. — Я заплатила за ваше убийство — пусть даже никто не собирался совершать его — и реально жила с искренним желанием вам смерти. Потом опомнилась и все отменила… Но все равно я поступила ужасно и не могу так просто жить с этим. Особенно теперь, когда вернулся мой сын.

Маккензи открыла рот, но так и не найдя, что сказать, снова закрыла его.

— Так вот, я хочу загладить свою вину, — встав из-за стола, продолжила Марин. — Мы могли бы, вероятно, обвинить вас в вымогательстве, но Дерек заявил полиции, что, по его мнению, вы тоже стали жертвой этого мошенничества. Лично я в это не верю — по-моему, он просто тоже чувствует себя виноватым. А я полагаю, что вы умны и молоды, и точно знаете, как заставить раскошелиться своих богатых приятелей. Во многом я чувствую, будто вознаграждаю вас за то, что вы, устроив себе дерьмовую жизнь, едва не разрушили мою жизнь. Но мне нужно спать по ночам с чистой совестью, зная, что я по крайней мере попыталась исправить сделанную ошибку. Я заплатила четверть миллиона долларов, чтобы кто-то забрал вашу жизнь, а теперь плачу вам четверть миллиона долларов, чтобы компенсировать свой грех. Оставьте их себе, пожертвуйте или сожгите… мне плевать, как вы с ними поступите.

Маккензи уставилась на нее в полном ошеломлении, ожидая никак не наступавшей ужасной кульминации этой невероятной истории.

— А еще, — добавила Марин, — вы были добры к моему сыну. Бэш сказал, что вы сидели с ним в винном погребе, держали его за руку, обнимали, когда он испугался, и успокаивали, говоря, что все будет хорошо. Бэш полюбил вас. И называл «розовой дамой». Он говорит, что вы стали его другом. Поэтому я добавила кое-что от себя лично.

Маккензи точно онемела.

— Он очень милый мальчик, — наконец справившись с немотой, пролепетала она. — И… спасибо вам. За это. Моя мама больна. Это… это поможет.

— Не за что. Кстати, вам стоит вернуться к розовому цвету. Он вам идет.

Марин удалилась, оставив сумку на полу и представляя выражение лица этой красотки, когда она, расстегнув молнию, увидит на куче наличных те самые «лабутены», которыми, видимо, восхищалась, побывав в ее гардеробной.

Отлично, карма. Мы в расчете.

Глава 34

И вот опять наступил первый вторник месяца.

Марин заехала на парковку «Больших дыр». Она не помнила, когда в последний раз так нервничала, посещая групповые собрания, — возможно, только в самый первый приход сюда; но тогда она пребывала в шоковом состоянии, раздавленная горем. По машинам на стоянке она поняла, что Саймон уже здесь, также как и Лайла. Фрэнсис тоже, естественно. А еще Джейми, их новенькая. Рядом с ее машиной и припарковалась Марин.

Месяц назад она пообщалась с каждым из них по отдельности, сообщив столь важную новость. Они с Дереком отказались от всех интервью, но сделали заявление, выразив благодарность за благополучное возвращение сына.

Марин вообще не знала, хотелось ли группе поддержки увидеть ее сегодня. Идею собраться подала Фрэнсис, но та теперь жила в другом эмоциональном состоянии.

А теперь в иное состояние перешла и Марин.

Она глянула на Себастиана в зеркало заднего вида; он сидел сзади в своем детском кресле. Мальчик улыбнулся ее отражению, и она тоже улыбнулась в ответ.

— Ты готов, медвежонок?

— Я хочу пончик с разноцветной обсыпкой, — заявил он и вопросительно добавил: — А там будут игрушки?

— О-ох, даже не знаю… — Марин отстегнула ремень безопасности и вылезла из машины. — Может, игрушек и не будет. Зато пончики будут определенно. Всех возможных цветов и размеров. Но мы не задержимся надолго, ладно? Просто поздороваемся. Обычно эта встреча для взрослых, но Фрэнсис захотелось познакомиться с тобой.

— Кто такая Фрэнсис?

— Моя подруга. Очень милая дама и хозяйка этой славной лавочки. — Отстегнув ремень безопасности, Марин вытащила сына на улицу. Едва они начали двигаться по парковочной стоянке, их руки автоматически сплелись. Удивительно, как после шестнадцати месяцев разлуки руки не разучились мгновенно находить друг друга.

— Может, у нее есть дети? — с надеждой спросил он.

— Теперь нет, — ответила Марин, и Себастиан не стал больше ни о чем спрашивать.

Она открыла дверь в «Большые дыры». За прилавком в первом зале никого не было, и, как обычно в это время дня, около витрин стояли только несколько постоянных клиентов. Повернув головы, они с улыбкой встретили ее с Себастианом, и она, проходя мимо, тоже сердечно улыбнулась им в ответ. Около двери в заднюю комнату глубоко вздохнула, прежде чем открыть ее.

Она могла лишь надеяться, что все пройдет хорошо. Что ее приход никому не причинит лишнего страдания.

— Сюрприз! — хором крикнули собравшиеся, и Себастиан, бросив ее руку, слегка вздрогнул.

Она озабоченно опустила голову, глянув на него, однако поняла, что зря беспокоилась. Ее сын был в полном восторге: он уже хлопал в ладоши и смеялся, глядя на множество заполненных гелием шаров, взлетевших к потолку и свесивших до самого пола волнистые ленты своих завязок. На столе посреди комнаты стояли блюда с горками разнообразных пончиков и с боль- шим тортом, покрытым бело-голубой глазурью. А над всеми этим угощениями покачивался плакат с лаконичной надписью: «Себастиан».

Первой до них добралась Фрэнсис, едва не задушив объятиями и поцелуями. Следом — Саймон со слезами на глазах; за ним — застенчиво улыбающаяся Джейми; и наконец Лайла с двумя своими младшими детьми. Комнату заполняли звуки веселой музыки, угощения и подарки.

— Смотри, мамочка, как много подарочков! — воскликнул Себастиан, устремившись прямиком к блюду со сладостями, и, взяв сверху разноцветное пирожное, сразу предложил его одному из детей Лайлы.

Марин боялась, что им будет тяжело видеть ее сына таким живым, здоровым и счастливым, хотя по телефону каждый уверял ее, что все будет прекрасно. Теперь она поняла их правоту. Все они родители. Вместе с ними их дети или нет, они искренне радовались появлению этого ребенка, ведь они так часто говорили о нем, желали ему поскорее найтись и молились о его благополучии.

— Дерек не смог прийти? — сжав ее руку, спросила Фрэнсис.

— Увы, — ответила Марин, — он чувствует себя неловко на таких встречах. Он ждет нас дома. У нас запланирован киновечер — будем дружно смотреть «Король Лев».

— У вас все нормально?

— Да, пока все нормально. Так и должно быть. Ради Бэша. Мы живем вместе, что уже хорошо для всех нас; пока не знаю, как жизнь пойдет дальше, но у нас есть время разобраться в наших делах. Мы по-прежнему любим друг друга. Сохранили дружеские отношения. Мы на одной стороне, когда дело доходит до нашего сына. Сейчас я уверена только в этом.

Фрэнсис снова обняла ее.

Марин смотрела, как Себастиан играет с детьми Лайлы. Он так смеялся, что раскраснелись даже его перепачканные в глазури щеки. Она все еще иногда просыпалась ночью, побуждаемая желанием проверить, что он спокойно спит в своей комнате, но доктор Чен говорил, что со временем все наладится. По крайней мере, засыпала она теперь без снотворного.

В ее кармане мурлыкнул телефон, и она проверила новости. Сообщение от Дерека:

Дай мне знать, когда поедете обратно; я закажу пиццу. Но не спешите. Люблю вас, мои дорогие, и скучаю…

Она не знала толком, какие чувства в ней вызвали такие милые заявления, поэтому поступила просто — послала ему в ответ смайлик сердечка.

Видя, что Себастиан весело играет с детьми, а все остальные увлеклись разговорами, Марин устроилась в угловом кресле, решив просмотреть накопившиеся на телефоне новости. За последние несколько недель она получила огромное количество сообщений и звонков от друзей, родственников и клиентов. И до сих пор не успела их прочитать и ответить.

В конце списка хранились старые сообщения от Сэла. Марин пока не могла заставить себя удалить их. Трудно примириться с тем, что тот, кого ты давно знала и думала, что понимаешь, оказался такой темной лошадкой. Сэл заставил ее пройти через ад, но он также помог ей выжить. Более двадцати лет они оставались лучшими друзьями, и до последних полутора лет их дружбу в основном ничего не омрачало. Непостижимо, как любовь и ненависть могут существовать одновременно, переплетаясь и запутываясь, мучительно сбивая с толку, даже после смерти человека…

Сообщения Сэла — единственные свидетельства, оставленные Марин в напоминание о том, что в глубине души он был хорошим человеком. И любил ее. Больше он никогда ничего ей не напишет.

Она открыла последнее сообщение — то самое, что он неизменно, на протяжении долгих месяцев, посылал ей каждое утро.

Ты жива?

В другом конце комнаты лопнул шарик, и Себастиан завизжал от радости. И такой же бурной радостью наполнилось сердце Марин.

Он чертовски прав. Она жива.

Комментарии автора

Писать романы всегда тяжело, но это, вероятно, самая трудная книга, которую я когда-либо писала. Я не составляю план повествования заранее, поэтому зачастую сама удивляюсь — и страшусь — тому, в каком направлении пойдет развитие сюжета. Неудобно и душераздирающе тяжело исследовать глубины погружения Марин в пропасть отчаяния после того, как пропал ее маленький сын. У меня тоже есть сын, и потерять его — мой самый большой страх. Было непросто проникнуться мышлением Марин, и в своих попытках сохранить верность ее характеру я не хотела стеснять себя или приукрашивать ее борьбу. Пожалуйста, поймите, я осознаю, что некоторые из ее мыслей и действий могут вызвать тревогу и трудности понимания для кого-то из читателей.

Если у вас когда-нибудь возникнут мысли о членовредительстве или самоубийстве, пожалуйста, обратитесь за помощью. Вы не одиноки.

Примечания

1

«Парижские сладости» (фр.).

2

«Вашингтон хаскиз» — команда Вашингтонского университета в студенческом американском футболе.

3

Обезьянка, герой серии приключений под названием «Любопытный Джордж», написанных Х.А. и М. Рей.

4

«Спокойной ночи, Луна» — известная детская книжка авторства М. Уайз-Браун.

5

Вовсе не лучше (исп.).

6

Чурро — колечко из теста, обжаренное во фритюре.

7

Двойной покрас — техника окрашивания с использованием двух цветов одновременно. Чаще всего используются светлые и темные цвета для создания контраста.

8

Балаяж — техника окрашивания, с помощью которой добиваются эффекта выгоревших на солнце волос.

9

Саут-оф-Даунтаун, сокращенно Содо, — перестроенный промышленный район Сиэтла со стадионами и лофтами, где находятся офисы новых компаний, мастерские художников и современные галереи.

10

Лабрадудль — породистый метис, выведенный путем скрещивания лабрадора-ретривера и пуделя.

11

ХО — модное сокращение от «hugs and kisses», что значит «целую-обнимаю». Логика в том, что буква «X» напоминает сложенные бантиком губы и означает поцелуй, а буква «O» символизирует объятия между целующимися.

12

Оливия Манн (р. 1980) — американская актриса, модель, телеведущая и писательница.

13

Здесь и далее: 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

14

Перл-Дистрикт — пешеходный торговый район Портленда, переоборудованный из старой фабрики.

15

Айоли — соус из чеснока и оливкового масла.

16

Халапеньо — сорт стручкового перца.

17

«Портленд трэйл блэйзерс» — американский профессиональный баскетбольный клуб, выступающий в Национальной баскетбольной лиге.

18

Огранка Ашера — ступенчатая огранка, имеющая форму, приближенную к восьмиугольнику.

19

Размеры соответствуют российским 42–40.

20

Капитолийский холм — один из самых популярных ночных развлекательных районов Сиэтла.

21

Здесь больше нечего особо убирать. Даже неудобно брать у них деньги (исп.).

22

Нэнси Джейн Мейерс (р. 1949) — известный американский кинорежиссер, сценарист и продюсер, удостоенная премий «Золотой глобус» и «Оскар», а также снявшая много популярных комедий, среди которых «Ловушка для родителей», «Чего хотят женщины» и др.

23

«Серендипити III» — кафе, основанное в 1954 г. Оно также служило бутиком, продающим единственные в своем роде модные и художественные предметы, и пользовалось популярностью у известных художников и деятелей популярной культуры — например, Мэрилин Монро.

24

«Блумингдейл» — американская сеть универмагов, основанная в 1861 г.

25

Театр Ричарда Роджерса, расположенный на одноименной улице, назван в честь американского композитора Ричарда Чарльза Роджерса (1902–1979), написавшего также музыку к сорока бродвейским мюзиклам; его музыка оказала серьезное влияние на музыкальную культуру США.

26

«Гамильтон» — популярный американский мюзикл о жизни государственного деятеля США А. Гамильтона (1755/1757—1804).

27

«Нирвана» и «Перл джем» — ключевые группы музыкального движения гранж, пользовавшегося большой популярностью в первой половине 1990-х гг.

28

Бискотти — сухое печенье с характерной длиной и изогнутой формой.

29

«Принцесса-невеста» — романтическая комедия, снятая в 1987 г. актером и режиссером Р. Райнером.

30

Кабо-Сан-Лукас — один из популярных мексиканских морских курортов.

31

Озеро Вашингтон — второе по величине озеро в штате.

32

Бабушка (фр.).

33

«Рэй Донован» — американский телевизионный остросюжетный сериал, главный герой которого специализируется на противозаконном устранении различных проблем богатых и знаменитых людей.

34

«Призрак дома на холме» — американский телесериал в жанре ужасов, вольная интерпретация одноименного романа Ш. Джексон.

35

«Эзелл» — знаменитый ресторан сети быстрого питания в Сиэтле, назван по имени одного из основателей.

36

Строка из песни «Fell on Black Days» американской гранж- группы «Саундгарден».

37

«Обнаженные дамы» (англ. “Barenaked Ladies”) — канадская альтернативная рок-группа, организованная в 1988 г. в пригороде Торонто; известна своими полушутливыми хитами и комической манерой исполнения.

38

«Бэтмобиль» — вымышленный автомобиль Бэтмена, персонажа комиксов и художественных фильмов.

39

Юка (маниок съедобный, кассава) — пищевое клубнеплодное тропическое растение, типовой вид рода Маниок семейства Молочайные.

40

«Молодые и дерзкие» — американская «мыльная опера», впервые вышедшая в эфир в 1973 г.

41

Милая моя (фр.).

42

Мой ангелочек (фр.).

43

Да (фр.).

44

«Форчун-500» — рейтинг 500 крупнейших мировых компаний, критерием составления которого служит выручка компании. Ежегодно составляется и публикуется журналом «Форчун».

45

Шерил Стрэйд (1968) — американская писательница, мемуаристка, эссеистка и публицистка; ее мемуары «Дикая» описывают способ обрести себя посредством опасного тысячемильного пешего похода.

46

Идиома, означает «отдавать дань увлечениям молодости, делать глупости». Иногда подразумевает неразборчивые сексуальные связи.

47

«Сияние» — знаменитый американский фильм ужасов с Джеком Николсоном в главной роли, снятый режиссером С. Кубриком в 1980 г. по мотивам одноименного романа С. Кинга.

48

«Фостер» — десерт из поджаренных бананов и ванильного мороженого с соусом из сливочного масла, коричневого сахара, корицы, темного рома и бананового ликера.

49

«Постмейтс» — американская компания, специализирующаяся на доставке еды.

50

«хх» — традиционная аббревиатура в конце электронных сообщений — «целую, обнимаю».

51

«Щенячий патруль» — популярный канадский мультсериал.

52

«Сделка на миллион» — реалити-шоу о трех молодых агентах по торговле недвижимостью, продающих элитные дома в Голливуде и Малибу в Калифорнии.

53

Соответствует российскому 41.

54

«Элис ин чейнс» — американская гранж-группа из Сиэтла, образованная в 1987 г.

55

Куриные сувлаки — разновидность шашлыка, маринованное мясо на шпажках.

56

Тикка масала — блюдо индийской кухни, кусок мяса в специях.

57

Гарлик наан (garlic — чеснок, англ.) — индийские лепешки с чесноком.

58

Сыр «Азиаго» — сыр из коровьего молока, производимый в Азиаго (Италия).

59

Класс психоактивных веществ со снотворным, седативным эффектом.

60

«Монстр в конце этой книги» — детская книжка с картинками, основанная на телесериале «Улица Сезам» с Гровером в главной роли.

61

Опра Уинфри (р. 1954) — популярная американская телеведущая, больше известная как Опра.

62

«Очень странные дела» — американский сериал (2016); история о загадочном исчезновении мальчика по имени Уилл в тихом провинциальном городке.

63

Хиропрактика — одна из форм альтернативной медицины.

64

«Дневник памяти» — американская мелодрама (2004), снятая режиссером Н. Кассаветисом по сюжету одноименного биографического романа Н. Спаркса.

65

Мокачино — латте, в который добавили шоколад.

66

«Jeopardy!» (англ. «Рискуй!», досл. «опасное положение») — американская телевизионная игра-викторина, в которой ответы должны формулировать в форме вопросов. Ведущий Алекс Требек (в 1984–2021); в российском варианте «Своя игра».

67

Строчка из наиболее популярной песни «Closing Time» американской рок-группы «Семисоник».

Content

Дженнифер Хиллиер
Маленькие грязные секреты

Глава 1

Часть I Пятнадцать месяцев спустя

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть II

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть IV Один месяц спустя

Глава 33

Глава 34

Комментарии автора

Примечания