Джек Кетчам

Кто не спрятался…

© Dallas Mayr, 1984, 1995

© Перевод. К. Егорова, 2022

© Перевод. Г. Шокин, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Кто не спрятался…

Посвящается Роберту Блоху,

за то, что с нами нянчился.

Крепко я вцепился в руль, но не могу свернуть.

Грэм Паркер

Глава 1

Я в знамения не верю, но сдается мне, как нагрянет беда — то почуешь.

Думаете, фигню говорю? Послушайте-ка меня.

Я работал с лесинами два на четыре дюйма. Понадобилось достать одну с самого верху — восьмифутовую. Мы почти разобрали весь штабель, могли уже и к следующему переходить, но те две планки, не усохшие до хруста, чем-то нам тогда приглянулись, и я полез достать одну. Ухватился за нее уже — и тут оборвался трос из стали, схватывавший вместе гору деревяшек, по которой я забирался. Звук был такой, будто хлыст стеганул. Черт возьми, он ведь запросто мне мог башку снести. Но я только равновесие потерял. Ну и пролетел десять футов до бетона, и сверху на меня еще и тяжелые деревянные чушки посыпались.

Ни царапины не заработал.

Повезло.

Начальник склада, конечно, рвал и метал. Говорил, мне туда вообще лезть не следовало. Подумаешь, мол, все так делаю — а подъемник тебе на что? Да такой случай и страховка бы не покрыла. В общем, досталось мне.

С этого все началось. С того, что я чуть не склеил ласты, злостно нарушив технику безопасности.

Ровно на той же неделе я катил на пикапе-шевроле по прибрежной дороге, выжимая под шестьдесят, и тут на съезде меня стал обходить огромный черный бензовоз. Я уступил ему дорогу, но как дорога снова пошла в гору, так эта зараза стала ползти как черепаха. Нанюхавшись выхлопа сполна, я плюнул на все и решил пойти на обгон.

Но водитель бензовозки явно был парень непростой.

Он не собирался меня пропускать. Переехав прерывистую желтую черту, он встал в такую позицию, с которой без труда мог вытолкать меня в кювет. А потом — снова скакнул назад. В одну сторону, в другую сторону. Я видел, как он таращится на меня в зеркало заднего вида и ждет ответного выпада.

Мудак, что с него взять. Чертыхаясь, я ждал, когда он освободит проезд.

На очередном спуске оказалось, что мы оба разогнались до семидесяти, и моему дряхлому пикапу на подобных оборотах приходилось несладко — колеса так и норовили, казалось, слететь. Задержав дыхание, я решил — черт с ним, живешь ты лишь однажды — и добрал до восьмидесяти.

Пикап отчаянно затрясло. Я припомнил, какие дрянные у меня покрышки, побитые временем, почти стертые. Спуск был длинный и крутой, и мы с водилой бензовозки гнали клюв к клюву.

Когда дорога пошла снова в гору, я оторвался-таки от него — весь потный, с трясущимися руками. По сей день вижу, как этот выродок мне ухмыльнулся, когда я его обошел — не столько его самого, сколько эти хищно растянутые губы. Скажу вам, что бензовоз на узкой дороге — убийца, особенно несущийся на еле законных скоростях с разрывом в полтора фута от твоей собственной тачки, преследующий тебя добрую милю.

Это был второй дурной инцидент, под завязку набитый ненужным риском. Смысл мне был связываться с тем дурнем? Подождал бы, пока он отвалит, — и делу край. Ведь даже погода была тогда тихая, ясная, никуда не торопящая.

А по пути домой я наступил в собачий «подарочек». Уже на пути домой, в половине квартала от универмага Хармона.

Ну, в ретроспективе это-то самые пустяки. Выеденного яйца не стоит. Ну да, «подарочек» был на редкость объемный, недавно наваленный. Но я скажу, почему он мне запомнился, как связан со всем прочим. Связь-то простая.

Я шел, не глядя под ноги, не разбирая вообще дороги.

Тоже ведь пустяк, да вот только я так обычно не делаю. Всегда хожу, уперев взгляд в земную твердь. Меня не раз за это попрекали. Мать говорила, что я себе так посажу зрение и заработаю сколиоз. Она, конечно, приукрашивала. Спина до сих пор прямая, глаза — что у твоего орла.

Но, мать его так, я тогда шел, не разбирая дороги.

Все это, как говорится, только набор случайностей. Не более и не менее.

Но иногда кажется: за всеми этими разрозненными и разномастными бедами и неурядицами, за всей повседневной шушерой просматривается ход гигантских шестерней того механизма, что за саму жизнь в ответе. И в его передаточных цепях все эти события — уже не просто случайности. Схема неясна, но система работает как часы — поглощает, репродуцирует, расширяется.

И в этой системе — ты сам.

Движимый удачей, шансами — вещами, что существуют вне тебя, но так или иначе влияют на тебя, видоизменяют без возможности отката назад.

Может, лучше вам позабыть про то, что я тут наговорил.

Я человек недалекий, с блуждающими наугад мыслями.

Глава 2

Поначалу она меня только пугала.

Да и все они, чего уж там. Вся троица. Для начала, они были богатенькие детишки — та порода, к которой я не привык.

Сразу скажу как на духу — в Америке нет региона упадочнее нашего округа Вашингтон. Экономика здесь в полнейшей жопе — даже у шахтеров в Аппалачских горах, сдается мне, дела идут получше. Все, кого я здесь знаю, еле сводят концы с концами. И тут — троица мажоров разъезжает, то на шикарном ретрошевроле цвета снега (пятьдесят четвертый год выпуска, откидной верх — это была тачка Кейси), то на голубом «Крайслере Ле Бароне» (колеса Стивена), как будто старый замшелый Дэд-Ривер — это какой-нибудь Скарсдейл или Беверли-Хиллс. Что привлекло их к нам, в захолустье штата Мэн, — мне было невдомек. Ладно бы еще разговор шел о Маунт-Дезерт. Но Дэд-Ривер? Я знал, что их предки в Бостоне дружат семьями, и, видно, кто-то предложил податься подальше — вот они и очутились здесь. Хотя, уверен, и самим детишкам было не понять родительских причуд. Ясно было одно — им тут не по душе, и здешняя обстановка нешуточно выводила их из себя.

Оттого-то они меня и перепугали.

Хватало одного взгляда на них, чтобы понять, какие они злые. На Кейси — в особенности. По ее глазам все прекрасно читалось. Казалось, из них что-то норовит выскочить и вцепиться в тебя.

Безрассудство — вот что меня пугало тогда и, увы, пугает сегодня.

И то, что я записываю эту историю, — в какой-то мере тоже безрассудно. Я ведь снова все вспомню, в подробностях, хотя в последнее-то время мне удавалось забывать. Забывать не только сам случай, но и чувства, какие я испытывал к Кейси — и, боюсь, до сих пор испытываю. Уж и не ведаю, что хуже.

Что ж, сейчас вопрос прояснится. Начинаем.

По той заварушке с машиной я узнал, что у Кейси не все дома.

Стоял июнь, дело было в субботу или в воскресенье — что у Рафферти, что у меня выдался выходной. Жара палила совершенно не подобающая сезону. Купив у Хармона шесть банок пива, мы двинули на пляж.

В Дэд-Ривер нормальный песчаный бережок только один. В остальном же — или камни, или галька, или скалы, нависшие над морем на высоте футов этак в тридцать. В жаркие деньки туда стекаются все твои знакомые. И, так как денек был не то второй, не то третий из всех хороших в том году, Кейси тоже там оказалась. Далеко позади нас, у самых скальных навесов, собралась вся троица.

И поначалу нам до них не было почти никакого дела. Внимание Рафферти куда больше занимала Лидия Дэвис, растянувшаяся на полотенце в паре шагов от нас, а я положил глаз на парочку туристок. Налетавший с моря бриз доносил до нас звуки переносного радио, которое девчонки притащили с собой. Пляж вообще был довольно оживленным в тот день, так что нам с Рафферти было на что поглазеть.

А потом она прошла совсем рядом — с явным намерением окунуться. Лишь по касательной я задел взглядом ее лицо.

Вода, ясное дело, была еще слишком холодная. Даже бесстрашная мелюзга в нее не совалась. Мало кто купался здесь до конца июля — августа. На моих глазах она содрогнулась и отпрянула, когда первая волна хлестнула ее по ногам. Черный раздельный купальник девушки мало что оставлял воображению, и она где-то уже успела подхватить вполне равномерный загар. Со своего места я видел, как она вся пошла гусиной кожей от «знакомства» со здешней водичкой.

И все же — она сделала шаг вперед, и волна обняла ее икры.

Рафферти, как оказалось, тоже за ней приглядывал.

— Задница велика, а ума ни на грош, — прокомментировал он.

— А по-моему, девчонка — огонь.

— Твоя правда.

Под нашим чутким бдением она нырнула в воду — резво и точно, совсем как профессиональная ныряльщица. Вынырнула лицом к нам, отплевываясь, — длинные темные волосы, растущие над высоким лбом «вдовьим козырьком»[1], стелились за ее спиной подобно мокрому хвосту.

Я мигом смекнул, что она не из местных.

Ее лицо — столь открытое, сильное и лучащееся здоровьем, — никак не могло принадлежать человеку, всю жизнь (или хотя бы солидную ее часть) торчавшему в Дэд-Ривер. Всех здешних можно было поделить разве что на две разновидности — чахлые и пригнутые к земле, как с трудом пробившие скалистую почву березы на морских утесах, и длинные-тонкие, вьюноподобные, удушающе висящие на шеях у березовидных — ну совсем как мы с Рафферти. В общем, здесь чужака видно сразу и издалека.

Но такую девчонку даже и при любых других слагаемых попробуй не заметь — фигуристая, породистая, полная юной силы. С такой кожей, о какой большинство ее сверстниц только мечтает. У нее был звонкий смех и удаль бывалой пловчихи — ведь такую холодную воду не каждый тюлень выдержит.

Ее глаза заслуживали отдельного описания. Они были такого бледно-бледно голубого оттенка, что поначалу в них вообще было трудно разглядеть какой-либо цвет. Рыбьи зенки, как сказал бы мой говноглазый папаша. Бездонные. Как цвет моря, когда песок коралловый, а вода спокойная и мелкая. Отражающие свет, а не поглощающие его.

И все же, как у нее выходило справляться с этакой холодрыгой? Я смотрел, как она выписывает пируэт в ореоле ледяных брызг — и вновь поворачивается к нам лицом. Волна захлестнула ее до плеч, укрыла подобно мантии — одни только шея да голова остались видны. Содрогнувшись, она закусила губу, захлопала голубыми глазами. Хоть я и валялся на солнцепеке, кости у меня заломило при одном только виде этой сцены.

Говорят, что в холодной воде можно словить что-то вроде оргазма. Если ты, конечно, преодолеешь изначальную боль. По ее гримасам я понимал, что она пока ничего не преодолела.

Когда девчонка вылезла из воды, по ее отменной коже потекли ручейки — от мышцы к мышце, от жилы к жиле. Намокший купальник рассказал о ее устройстве все — утаив разве что цвет волос на лобке. Но в первую очередь становилось ясно — силы ей не занимать.

Она прошла совсем рядом со мной. А я все пялился. Ее глаза блестели и все время пребывали в каком-то движении. Наверное, заметила-таки меня. Подойдя к своей компашке, она о чем-то заговорила, уперев руки в бока. Возможно, я выдавал желаемое за действительное.

Уж точно ее внимание не мог привлечь старина Рафферти. На него ведь и девчонки рангом пожиже не обращали внимания. Ему стукнуло двадцать, но рожа его до сих пор цвела подростковой угреватостью, руки — вечно заляпаны моторным маслом, у носа — первые красные прожилки от регулярных возлияний. Я-то тоже не модельной внешности парняга, но хоть без проблем с прыщами, в хорошей форме и без этой безысходной мглы во взгляде — а мне еще восемнадцать. Так что, может статься…

Может быть, она-таки приметила меня.

Мысль раздухаряла мое эго, и в горле от возбуждения встал ком; я пригубил пива, но даже так — не смог избавиться от него.

* * *

Сидеть пассивно в такой ситуации — не дело. Меня уже так и подмывало подойти к ней и без зазрения, в самом наглом порядке завладеть ее вниманием. Но в таких делах я вообще-то не то чтобы сильно хорош.

Все-таки мы с ней играли в очень уж разных лигах.

Я батрачил на лесопилке — продавал доски, фанеру и древесные заготовки оптовикам и местным умельцам-доморощинерам. Планы на колледж отодвинулись в дальние закрома — и с моей-то жаждой знаний могли так там и остаться. Я читал много и охотно, имел окейские оценки по всем предметам, но от зубрилова устал ничуть не меньше, чем от Дэд-Ривер. В конечном счете все бы поменялось — но в ту пору меня вполне устраивали три с половиной доллара за час работы и милая миниатюрная официанточка Лиза Джин в качестве подружки (кстати, после того дня я про нее и думать забыл, ни разу даже не погуляли вместе больше. Извини, Лиза Джин).

Так или иначе, просиживать в бездействии было неинтересно, но я все равно проторчал на пляже еще час, надеясь, что девчонка та снова сойдет к воде. Она не стала. Пока суть да дело, Рафферти сумел разболтаться с Лидией Дэвис.

Когда в городе объявлялись приезжие, Лидия становилась куда сговорчивее — но в мертвый сезон вновь примеряла на себя корону главной красавицы здешней дыры. Можно было увиваться за ней всячески, угождать и сорить деньгами — и ни доброго словечка, ни улыбочки в ответ не получить. Но как только объявлялась тут конкуренция, Лидия сразу делалась гораздо более милой особой.

Так что Рафферти, этого кривозубого пса, я никак не мог сейчас оттащить от этой медоточивой сученьки. Не стоило и пытаться, серьезно.

В тот день мы приехали на его тачке, но я решил, что обратного пути ради могу словить попутку на прибрежной дороге. Собрав все свое барахлишко, я влез ногами в джинсы и кеды и зашагал по пляжу к стежке-дорожке, идущей прямо по скалам.

Конечно же, я прошел неподалеку от интересовавшей меня компашки. Всех разглядел получше. Первый — высокий стройный парень-брюнет со смуглой кожей и идеально прямым заостренным носом. С ним — вторая девчонка, симпатичная зеленоглазая блондинка, на мой вкус немного полновата, но все еще вдувабельная, пользуясь низким лексиконом Рафферти. Она явно самая младшая в компании, почти школьница. На ней лимонно-желтый купальничек.

А вот полотенце первой девчонки пустовало.

Одолевая подъем, я то и дело оглядывался на пляж. Что-то ее было нигде не видать. Когда от тропы остались жалких десять шагов, я снова повернулся оценить ситуацию. Не видать!

— Да тут я, наверху, — раздался вдруг голос.

Клянусь, еще немного — и я покатился бы вниз кубарем. Костей бы потом точно не собрал.

Прямота сказанного обескураживала — как будто было так уж очевидно, что я искал именно ее. Как будто она просто знала. Повернувшись, я увидел, как она нависает надо мной, и, возможно, немного покраснел, потому что девчонка тут же улыбнулась.

Я взобрался наконец наверх. Уставился под ноги — и не потому, что это мне было необходимо; повторюсь, просто привычка такая. Хотя, вынужден сказать, на нее прямо смотреть было непросто: так много обнаженной натуры вблизи мне, увы, редко перепадало наблюдать. А ей явно хоть бы хны — она держалась уверенно, ей не чинила дискомфорта нагота, ни дать ни взять — какая-нибудь островная дикарка.

Но дикарский образ жизни сопряжен с невинной непосредственностью, как правило, а в ней вот… нет, в ней определенно была некая сознательная бесстыдная чувственность; нечто весьма далекое от какой бы то ни было невинности. Да одна ее поза указывала на то, что себя она выставляет напоказ. Прогнувшись в пояснице и предоставив хороший вид на бедра, незнакомка взмахнула своим бело-зеленым полотенцем, вытряхивая песок.

Бриз давным-давно унялся. Солнце наделяло ее темные волосы красновато-коричневым оттенком.

Как-то раз после всего случившегося мне довелось побывать на Карибском море. Ближе к концу дня оно сверкало в лучах заходящего солнца, обретая ярко-голубой пронзительный цвет. В сумерках он заметно серел, а ближе к ночи темнел практически до черноты. Глаза девушки были именно такими — цвета темнейшего часа ночи. В эти бездны я провалился мигом, не найдя, за что зацепиться, вовсе без шанса спастись. Тут же назрел вопрос, сколько ей может быть лет.

— П-привет, — кажется, промямлил я.

— Эй, ты же меня выглядывал, да? — В ее голосе не было и капли игривости. Даже о простой девчачьей иронии речи не шло.

— Тебя. А ты как догадалась?

Она улыбнулась. И ничего не ответила. Пришлось смотреть на нее прямо — и снова по глазам резанула нагота, легкодоступность ее тела. Она снова встряхнула полотенце — на песок упала смятая сорванная ромашка. Повернувшись, незнакомка направилась к темно-зеленому «мерседесу», запаркованному между стареньким «доджем» Рафферти и белым «корветом».

— Подбросишь до дома?

— Не вопрос.

Она с готовностью запрыгнула на пассажирское, я обошел машину и сел за руль. Ключ уже торчал в замке зажигания, и мне оставалось лишь повернуть его.

— Куда отправляемся?

— Седьмой дом на Уиллоуби. Сможешь найти?

— Без проблем! Летняя резиденция?

— Ага.

— А чего голос такой грустный?

— У тебя бы на моем месте еще не такой был. Меня предки сдернули прямо с учебы, позвонили — сказали, что подыскали на лето «чудное местечко». Приезжаю — а тут нате вам. Пока сюда едешь, все усыхает — деревья, дома, кусты. Прямо даже и не знаю, сама-то я не ссохлась от вашей местной тоски. Скучный городишко.

— Нашла кому рассказывать.

— Ты учишься?

— Не-а. — Я вырулил на дорогу. Никогда не чувствовал ни малейшей вины из-за того, что не пошел в колледж. И сейчас не чувствую, но тогда, с ней, меня почти что проняло. — А ты? — Что и говорить, собеседник из меня божественный.

— Я же сказала только что — с учебы сдернули. Пайн-Манор, Честнат-Хилл. Год дотянуть осталось. Стив учится в Гарварде, Кимберли — со мной, только на год младше. У нее профиль — французский язык, а у меня — антропология. На будущий семестр у меня намечены полевые исследования. Не знаю, смогу ли себя заставить.

— Ну сама-то как думаешь?

— Да заставлю, куда денусь. Почему бы и нет. Тебе не скучно?

— А?..

— Не скучаешь тут, спрашиваю?

— А, да, частенько.

— И что с этим делаешь?

— Ты про работу спрашиваешь?

— Нет, про то, как ты гонишь скуку.

— Ну… по-разному гоню. На пляж частенько хожу, вот.

— Ясное дело.

Дорога петляла и вихляла, умудряясь оставаться строго узкоколейной, но я ее знал как свои пять пальцев — мог и с закрытыми глазами проехать при вящей надобности. Эта подкованность позволяла мне не сводить с девчонки глаз. У нее на плече остался налипший песок. Захотелось отряхнуть — как повод прикоснуться к ней. Она сидела очень низко на сиденье. Нет, ну в какой же форме девчонка! Ни единого излишества, ни намека на рыхлость. От нее чуть веяло сыростью — потом и морской водой.

— Твоя машина? — спросил я. — Катится как по маслицу.

— Не моя.

— А чья, отцовская?

— Мимо.

— Тогда?..

Она пожала плечами, как бы сообщая, что разницы нет.

— А ты коренной? Прожил тут всю жизнь, да?

— Не только я, но и мой батя в довесок.

— И как ощущения?

— Не особо.

— Так чего ж ты здесь торчишь?

— По привычке, наверное. Нет повода стронуться с насиженного места.

— То есть тебе всякие-разные поводы подавай.

— Никогда не задумывался, честно. Не знаю.

— А ты подумай. Прикинь, повод сейчас будет? Тебе бы хотелось?

— Прямо сейчас и подумать?

— Ты торопишься куда-то, что ль?

— Нет…

Я углубился в думы. Вопрос дюже странный, еще и прилетевший нежданно-негаданно. А какой, собственно, ее интерес во всем этом — или так она всего лишь поддерживает формальный разговор?

— Знаешь, наверное, хотелось бы.

— Класс.

— В смысле?

— Ты миленький.

— М-м-м?..

— Не хотелось бы, чтоб ты оказался вдобавок идиотом.

С ответом я не нашелся. Дорога продолжала петлять. Девчонка глазела за окно, солнце снаружи потихоньку садилось. В ее волосах просматривались ярко-рыжие пряди. Линия от шеи до плеча проходила очень плавно, весьма изящно.

Мы были уже на въезде в город. Уиллоуби располагалась на окраине, и это был единственный район, о котором здесь худо-бедно можно было сказать «лучше застроен, чем остальные».

— Вот здесь притормози.

— Так ты не идешь домой?

Она усмехнулась:

— Не в таком же виде. Давай, стопори.

Я подумал, что она не хотела показываться перед предками строгих нравов в таком откровенном купальнике, поэтому послушно свернул на обочину и вырубил мотор. Потянулся к ключам.

— Оставь. — Открыв дверь, она ступила наружу.

— Ого, а как с машиной быть?

Девчонка уже шагала прочь. Хлопнув дверью, я нагнал ее.

— Да пусть здесь и стоит.

— С ключами в замке?

— Ну да.

Тут до меня кое-что начало доходить.

— Может, хоть скажешь, как тебя звать? Чтоб я знал, куда посылать, когда меня к стенке жать начнут.

Она захихикала.

— Кейси Симпсон Уайт. Живу в доме номер семь по Уиллоуби-Лейн. И это будет мое первое правонарушение. А ты у нас кто?

— Дэн Томас.

— Попадался раньше на горячем?

— Вообще, было дело.

— Ого, и какое же?

— Думаю, мне тогда было лет пять. Я и еще один пацан подожгли лужайку жидкостью для заправки зажигалок. Такие дела.

— И это все?

— Если и есть еще что-то — все еще не настолько круто, как тачку угнать. Ты-то уж точно не впечатлишься.

Я сграбастал ее за руку. Во мне по-прежнему кипел адреналин, я ничего не мог с собой поделать. Угонять машины прежде мне не доводилось, нервишки мои, ясное дело, расшалились. Кожа Кейси оказалась мягкой и гладкой. И она не стала вырываться.

— У тебя все в порядке, эй? — окликнул я.

Она застыла и уставилась мне прямо в глаза.

— Купи мне выпить — и сам попробуй разберись.

Пришла моя очередь насмехаться:

— А, так ты еще не доросла до таких штук. Так получается?

— Так точно.

— Ладно, считай, я этого не слышал. И… погнали!

Глава 3

Вот что за случай был у нас с машиной. И вот когда Кейси впервые меня напугала. Вообще-то, мне понравилось.

Вот она, думал я, бунтарка, которой плевать на наши правила — она их, поди, и не знает. За двадцать лет жизни в Дэд-Ривер я правилами был сыт по горло. Они стесняли, пригвождали к месту — и детей на пороге взрослости, и взрослых, горбатящихся на работе ради новых детей, жен, автокредита, ипотеки, — и никому пока не удавалось эту хватку стряхнуть. Такое было Первое Правило: не вороти-ка нос — все равно не отвертишься. На примере своих родителей я пронаблюдал его в действии. Правило утверждало: нога твоя в капкане, да только ты добровольно ее туда сунул — теперь не рыпайся, сиди смирно, как и положено жертве. Деньги здесь всегда были проблемой. Стоило экономике чуть-чуть покоробиться, как нас тут же — все местное сообщество — окатывало полноценной кризисной волной. Мы вечно балансируем где-то над Небытием; стоит цене на рыбу в Бостоне скакнуть, как весь наш городок выстраивается в очередь у банка, снимая последние гроши.

Потрясения могли бы закалить нас… да только где уж там. Лишь плечи еще больше поникали, лишь морщины проступали быстрее. Горькая старость — ничего иного не оставалось.

Я оставил родительский дом три года назад, когда понял, что мне слишком тяжко видеть отца возвращающимся с очередного сезона сардинного лова в заливе Пасамакуодди без денег и с опустошенным видом. Больно было смотреть и на то, как ветшает помаленьку материн дом. Предки были славными людьми, но в то же время глупыми, и все, что я мог дать им, — недовольство. Куда это годится?

Раньше я даже не выкупал, с чего так бешусь, но понимал при этом, что моя злоба — бесплодная хрень. Так что я нашел работу на лесопилке и скромненькое двухкомнатное жилье над хозяйственным магазином Броуди в центре города. Дома я объявлялся только по настроению, то есть — исчезающе редко.

Время от времени я гадал, по какой причине не смотал отсюда удочки с концами. Но перед Кейси я душой не покривил — привык, и все тут. Житье-бытье без особого смысла порождает столь же бессмысленные решения, а порой и вовсе заводит в тупики. Я был лентяем. Деморализованным лентяем. Собственно, я и не был никогда кем-то другим.

Но вот явилась Кейси.

Неописуемо классная, которой все наши проблемы до лампочки, — чего еще желать? Из меня бунтовщик не вышел бы — слишком плотно я припал к городским корням. Нужно было либо самому являться закоренелым отщепенцем, либо иметь такового под рукой — в качестве примера для подражания. Кого-то ни капельки не озабоченного вопросами репутации, чей отец не ходит в один паб с мэром и всеми полицейскими этого городишки, кого-то непричастного.

Даже если бы во мне не говорило столь сильно плотское влечение к Кейси, я б все равно следовал за ней.

А оно говорило, еще как. Сидя в баре в тот день, я ни о чем другом, кроме нее, не думал и никого другого не хотел. Все остальное сразу стало казаться мне мелочным, незначительным. Да, всего лишь половое влечение, но какое сильное.

Должен признаться, она заставила меня пройти через много таких вещей, которых я до встречи с ней избегал. И во мне нет ни капли раскаяния, верите ли? Ни за одну проведенную с ней минутку не стыдно. Не было желания оглянуться и обмозговать все еще раз.

Даже сегодня я не жалею ни о чем.

Ну… может быть, о чем-то все-таки жалею немного.

Потому что — чистый ужас.

Лучше сразу перейти к главному, не растекаться мыслью по древу и подать все так, как оно и было. Иначе смысл будет потерян для стороннего читателя, а он ведь есть — я точно знаю. Произошедшее со мной, согласно этому смыслу, — почти что неизбежно, иначе и быть не могло, ведь сошлись и нужные люди — Кейси и я, и нужное место — сонное захолустье Дэд-Ривер. Связать все концы воедино сложно, но мне придется. И тогда, пожалуй, можно будет спокойно жить дальше.

Дом семьи Крауч.

Эта тема возникла между нами рано, а потом, я думаю, просто незаметно повисла на кромке памяти Кейси, как паутина на чердаке, полном старых игрушек.

Жаль, что паука-то я и не приметил.

Мы сидели у питьевого фонтанчика в универмаге Хармона. Стивен нам все мозги проел тем, как ему хочется разжиться шоколадным шейком. В конце концов нам надоело, что он скрипит зубами и шипит на нас, как будто ему жуть как нужно было в туалет, а мы загородили проход. Так что мы отправились к Хармону — а это единственное место, где такую фигню, как шейк, в принципе могли сделать, — и там Стив полчаса втолковывал хозяйке, что ему вообще нужно: шоколадный сироп плюс молоко плюс сельтерская. Переговоры у них выходили не особо успешные.

Как обычно, мы болтали о том, какая же смертная скука кругом царит и как же нам, бедным, нечего делать, и я тут припомнил дом Краучей и один тамошний случай, имевший место в моем детстве.

Быть может, вы уже знаете о нем из старых бостонских газет. В «Глоуб» о нем точно была статья, мы с Рафферти хранили пожелтевшие от времени вырезки. В Дэд-Ривер, чтобы вы понимали, дефицит скандальных происшествий, вот мы и уцепились за эту историю. В дом вломились копы и активисты Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными — когда Мэри и Бен исчезли. А потом мистер Хармон и шериф Питерс свидетельствовали в суде. А потом какое-то время к нам сюда специально приезжали чокнутые типы — просто чтобы поглазеть на дом, хотя глазеть-то было особо не на что.

Все, что представало их вниманию, — старый, ветхий двухэтажный дом на авеню Гомера Уинслоу (узком грунтовом проспекте на окраине города, идущем вплоть до самого берега моря). Дом стоял на участке земли в три акра, передний двор и роща за ним давно слились воедино и взбирались по сломанной лестнице к серой, обветшалой входной двери — сорняками, вьюнами, ползучей порослью. Ну а позади дома узкая полоска земли спускалась к краю утеса, под которым плескался океан.

Бен и Мэри Крауч сгинули в сыром нутре этого дома задолго до того, как я смог бы увидеть их вживую. Но слухи не могли не дойти до меня. Родительские разговоры всегда наводили на мысль, что с Беном и Мэри «что-то не так». Больше этих туманных намеков наши предки при детях себе не позволяли, но нам и этого с лихвой хватало. Дальше мы упражняли фантазию — наверное, они детей едят, или спят в гробах, обитых человеческой кожей, или они живые мертвецы, упыри, дети ведьмы.

Обычное дело.

Однажды, когда мне было десять, трое из нас набрались смелости обежать дом сзади и пошарить у мусорных баков. Оказалось, Краучи живут, питаясь лишь консервами. Банки, банки, банки — от фруктов, от гороха, от тушенки и рыбного паштета. Причем вид у этих банок был такой, будто их досуха вылизали изнутри. Не упомню, почему эта странная чистота так пугала нас. Была, видно, причина. А еще неподалеку громоздилась башня из собачьей еды, тоже консервированной — коробок пять, да еще и здоровенных.

Все знали, что Краучи держали собак, хотя сколько их было — оставалось только догадываться. Вряд ли дело ограничивалось двумя-тремя. Вокруг их дома вечно витал дух псарни, смрад немытой шерсти и собачьего дерьма, улавливаемый за несколько ярдов. Но соседей, которые могли бы пожаловаться, не было здесь в радиусе многих миль. Один только лес низкорослых сосен и ежевики, из которого дом, казалось, поднимался, как из спутанного зеленого облака, наползающего с морской стороны.

Покончив с инспекцией мусорных баков, мы заглянули в подвальное окно. Темень за ним царила такая, что ничего и не разглядишь. Но Джимми Берд клялся, что видел, как что-то качалось и двигалось в черноте. Спорить мы с ним не стали — и благополучно дали деру. Как если бы придуманные нами байки были правдой. Как если б за нами черти от дома того гнались.

И я чую, как у меня встают дыбом волосы, когда я пишу это — вспоминая, что чувствовал в тот день. Потому что, возможно, в каком-то смысле мы с парнями были правы.

А вот как дело осветили газеты. Полагаю, мне стукнуло где-то тринадцать, когда полиция решила-таки проверить тот дом. В управление позвонил посыльный из универмага Хармона — малый сторожился после того, как купленные Краучами консервы целый месяц проторчали, невостребованные, на крыльце, а деньги за его работу так и не появились в почтовом ящике, где Краучи их обычно оставляли ему.

Двое полицейских отперли входную дверь, подсобив себе ломом, и одному из них чуть не оттяпали руку с ходу. Дело в том, что за дверью оказались двадцать три псины. И все они прямо-таки помирали с голоду.

Дом опечатали, послали за подкреплением. На следующий день у местечка того толпилось полгорода, ну и мы с Рафферти, конечно, приперлись — не упускать же такое шоу. Шестеро полицейских и Джим Гарднер, грустный старый пьянчуга-ветеринар, а с ними — шестеро-семеро представителей от филиала Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными, что в Мачиасе, выряженных в белые халаты, — взялись вываливать целые мешки сухих собачьих погрызушек в дом через пробитое в переднем кухонном окне отверстие. Сделав дело, они отошли в сторонку — дожидаться, когда стихнут чавканье, вой, рычание и хруст, порядком действовавшие собравшимся зевакам на нервы.

Затем, когда снова стало тихо, команда бравых двинулась вперед с сетями и электрошоковыми пистолетами. И я впервые заглянул внутрь этого места.

Как Краучи там жили — до сих пор в толк не возьму. Когда-то их дом явно мог сделать честь любому хозяину. Помню, мне сказали, что его построили лет сто назад — и на совесть ведь, из кедрового и дубового бруса. Полоток был сложен из планок, обтесанных вручную, а резные деревянные двери выглядели шикарно — ну, вернее, выглядели бы, не будь перемазаны хрен знает чем. В остальном внутри нашим глазам предстал тот еще трындец — полы все в собачьей дрисне и вонючих лужах, штабеля старых пожелтевших газет чуть ли не до потолка, помеченные со всех сторон и заплесневевшие от влаги. Диван и мягкое хозяйское кресло были разорваны в клочья, набивка усеивала все кругом. Дверца холодильника висела на одной петле, за ней — ничего, пусто. Мебель была вся в погрызах и отметинах от собачьих когтей.

Делегация местной мелюзги столпилась в сторонке от входной двери. Все мы зажимали носы — такая дикая стояла вонь. На наших глазах собак выводили одну за другой и запирали в специально пригнанном фургоне. Многих пришлось выносить — настолько они ослабли и отощали. Наевшись, все они стали довольно-таки послушными — может, им туда какого-нибудь усмирина подсыпали. Помню, многие из них выглядели какими-то сбитыми с толку, ошеломленными. И до жути тощими.

Я отвернулся, когда выволокли мертвых животных. Их оказалось немного — всего четверо. Один щенок, один породистый доберман и пара безродных дворняг. Очевидно, их погрызли другие собаки.

Приехал мой отец. Он был чертовски зол. Затащил меня в машину, а потом просто сидел там, фыркая и покачивая головой. Его лицо становилось все краснее и краснее. Понимая, что он хочет всыпать мне по первое число, я знал, как непросто ему было сдерживаться.

Что ж, я его порядком разочаровал тогда. Ну, не впервой.

Эту историю я поведал своим новым знакомым, пока готовились два шейка. У них, понятное дело, глаза на лоб повылазили.

— Кстати, Бена и Мэри, хозяев, так и не нашли.

— Вообще? — У Стивена была странная привычка тыкать пальцем в человека, которого он о чем-то спрашивал, — так он походил на адвоката, не то оглашающего протест, не то уличающего во лжи. Еще он чуть наклонял при этом голову и из-под темных бровей устремлял на собеседника тяжеловатый взгляд. Да, что и говорить, такому выразительному парню только в адвокатуру, в законники.

— Вообще. Но где-то через неделю появились зацепки. Хотя бы стало ясно, почему они исчезли. По городу разнеслась громкая весть о том, что банк выселил их месяцем ранее за неуплату ипотеки. Так что, похоже, какое-то время они просто игнорировали уведомления, а потом, когда Бен Мерфи заявился, чтобы сказать им лично — мол, так и так, придется съехать, — они его послушали, покивали, а как за ним дверь закрылась — смылись в неизвестном направлении.

— Однако ж, ужасно было бросать столько собак без присмотра! — Кимберли отпила из своего стаканчика через длинную полосатую соломинку. — Так жестоко. Как можно приручить животных, а потом так их подставить?

— Люди частенько так поступают, сплошь и рядом, — заметил Стивен.

Кейси наклонилась ко мне.

— А их пробовали искать? Бена и эту его Мэри?

— Еще как. Не знаю, насколько дотошно, впрочем. История с их выселением, казалось, достаточно хорошо объясняла ситуацию, так что не знаю, сильно ли кто-то беспокоился об их участи на самом деле. Но жесть с собаками стала поводом для разговоров, куда без этого. И еще — помню, как офигел, когда услышал от маминой подруги, что Бен и Мэри — это брат и сестра, что им всего-то лет за тридцать было. Уж после такого-то отец с матерью спокойно при мне обсуждали все слухи. Все местные ребятишки всегда считали Краучей за дряхлых стариков. Злой дедуган Бен и его карга-жена Мэри, мы думали — а оно вон как оказалось! И вот еще какое дело — они оба выросли в сумасшедшем доме. Буквально. В психиатрической больнице Августы. Они там торчали, пока не стали подростками, а их предки были запойные алкоголики, конкретные такие вырожденцы. Не думаю, что брат и сестра Краучи в принципе имели право хоть о ком-то заботиться. Пусть даже и о собаках.

— Святые мандаринки…

— Ты уверен, что это не слух? — уточнил Стивен, снова грозя мне пальцем и хмуря брови.

— Так все говорили. Если честно, не вижу причин сомневаться.

— Ну и ну.

— А историйка-то — огонь, — протянула Кейси.

— Ну, такая себе. Сойдет для праздной болтовни. Дальше все развивалось довольно скучно. Для дома Краучей наняли бригаду рабочих, они там все отмыли, отделали, весь мусор вынесли. Несколько лет там жил один терапевт-пенсионер с женой. Теперь, пусть даже стариков там больше нет и дом стоит пустой, это просто еще один дом у леса. Никакого повода для экскурсий.

Хотя для местных детишек он стал тем еще развлечением. В последующие за исчезновением Краучей годы для них в Дэд-Ривер появился свой собственный особняк с привидениями. Местечко, куда можно завалиться под Хэллоуин, всласть попугаться. Так продолжалось до заселения старого доктора.

Подростковый фольклор таков, каков он есть. Наши истории о Бене и Мэри стали еще более дикими. Говорили, что они на самом деле умерли, и их призраки напугали рабочих, убиравших подвал. Якобы в туманные дождливые ночи можно было услышать, как они зовут своих собак. В этот Крауч-фольклор я лично вносил посильную лепту — покуда не повзрослел окончательно.

Моя любимая байка объясняла саму пропажу хозяев дома. Согласно ей, не грозило им никакое выселение. Просто с бедными собаками жестоко обращались, и в какой-то момент они так обозлились на Бена и Мэри, что сожрали их. Без остатка, даже кости все сгрызли в труху. Мне такой взгляд на произошедшее был по душе. Возможно, это Рафферти до такого додумался. Наверное, у него из головы тоже не сразу ушли потерянные, огорошенные собачьи глаза — вот он и решил, что песики заслуживают такое поэтическое отмщение.

Глава 4

О Бене и Мэри я рассказал приезжим где-то через два-три дня после того, как меня приняли в компанию. К тому времени мы с Кейси уже подумывали о том, не перейти ли в фазу погорячее.

В первый совместный вечер в баре я изо всех сил старался ограничиваться в ее отношении заинтересованной болтовней и не распускать руки. Я ведь не чурбан какой-то. Есть девушки, на которых можно давить без последствий, но есть ведь и совсем другие. И даже такие, чье расположение зарабатываешь, если относишься к ним без лишних придыханий, — такие, что оценят невозмутимость и зрелость, твою способность прагматично обойтись и без них. Спокойная, уверенная сила — вот что Кейси нравилось в мужчинах. Не нужно было быть гигантом мысли, чтоб уяснить: будешь с ней поспешничать — поспешно отправишься в пеший эротический вояж.

Так что я прятал руки под задницу и старался держаться с ней достойно и легко — да, с интересом к ней как к девушке, но без высунутого языка и слюней до пола.

Домой я все равно вернулся тогда без нее.

В тот же вечер я возвращался из закусочной на углу, когда увидел, как трое приезжих пролетают мимо на белом «шевроле». Они смеялись, махали мне руками — но останавливаться ради меня не стали.

Ну вот и все, подумал я с досадой. Наверняка Кейси по итогам посиделок в баре приняла меня за очередного нерешительного «славного парня», который — ни рыба ни мясо. И теперь я — просто дремучее посмешище для ее раскрепощенных городских друзей.

Оказалось, я поспешил с выводами.

На следующий день в обеденный перерыв они лично заехали за мной на склад пиломатериалов при лесопилке. Я как раз перетаскивал штабель досок 4 × 4 дюйма на вилочном погрузчике. Кейси зашла через черный ход; когда я потянулся за другим комплектом досок — я, черт возьми, чуть не снес ей голову подъемными лезвиями. Увидь ее там начальник смены, так близко от меня, — я б потерял работу, не успев сказать «стружка». Заглушив двигатель, я спрыгнул с сиденья вниз.

— Знаешь, за обезглавливание клиентов в этой конторе увольняют.

— Каких клиентов? Я же твоя кузина из Нью-Пельтца[2] родом. Твоя тетушка — моя мать — одна в доме и, похоже, скоро отдаст Богу душу. Ее последнее желание — увидеть свою сестру и любимого племянника. Так что у тебя сегодня выходной. Все улажено. Мне даже не пришлось никого увещевать.

— Э?..

— Твой босс сказал, что отпускает тебя на денек.

— А ты много на себя берешь, я смотрю.

— Еще как. А ты типа злишься?

По ее тону я понял, что вопрос задан серьезный, без всякой жеманности. Ну, значит, она взаправду хотела знать, что я думаю об ее выходке. Мне такой подход со стороны девчонки сразу понравился — хотя и было такое чувство, что мой ответ, сколь угодно искренний, в любом случае не улучшит и не испортит ее день.

— Вовсе я не злюсь. Ты меня, считай, спасла от всей этой духоты. Погнали.

Мы прошли через контору, и я поблагодарил мистера Макгрегора. Повезло, что он как раз говорил о чем-то с покупателем, — ведь Ким и Стивен торчали прямо у входа, ждали нас в «шевроле» с опущенным верхом. Для родни из Нью-Пельтца выглядели они уж слишком палевно.

— Дэн Томас — познакомься: Стивен Линч и Кимберли Пэлмер.

— Лучше просто Ким, — поправила подругу Кимберли. Нервным, вороватым движением она вытерла руку о шорты и протянула мне. Я стиснул в своей ладони ее ладошку — маленькую, сухую, трогательно хрупкую.

Стивен ухмыльнулся мне, кивнул и удостоил немного чересчур крепким рукопожатием. Мы сели в машину — в ней оказалось чуток тесновато для нас всех. Через плечо я оглянулся на Макгрегора.

— Может, побыстрее сковырнемся отсюда? — попросил я.

— Да без проблем. — Стивен охотно дал по газам. Я невольно поморщился. Я представил, как мистер Макгрегор бросается к окну и видит, как четверо пострелов в старинном кабриолете вылетают с его парковки. Впору было подумать, как с ним завтра объясняться, каким манером пригладить перышки.

Чтобы начать нормальный разговор, приходилось перекрикивать вой ветра.

— Куда? — спросил я, чувствуя ухом теплое дыхание Кейси.

— На пляж давай. Но сперва зарулим в «Шоп-энд-Сейв», затаримся кое-чем.

— Уговор!

Стивен врубил радио и сделал его погромче, и всякий разговор стал совсем невозможен. Его длинные худые пальцы отбивали по рулевому колесу ритм. До меня внезапными порывами доносился запах духов Кейси — очень свежий, не из этих удушливо-сладких парфюмов или мускуса. Ким то и дело оглядывалась на нас с переднего сиденья и улыбалась — немного зажато, но зубки у нее были на зависть, слепяще-белые.

Свернув на стоянку «Шоп-энд-Сейв», мы высыпали из машины. Пошарив под водительским сиденьем, Кейси достала зеленую сумку почтальона на длинном ремне и перекинула ее через плечо.

— Принеси нам пару упаковок пива, хорошо, Дэн? Стив, послушай-ка, хоть на этот раз найди крекеры поприличнее, о’кей?

Стивен, улыбаясь, придержал для нас дверь, вздрогнув от порыва холодного воздуха. Я один был одет по температуре. В этих сетевых магазинах вечные нелады с кондиционированием — там хоть трупы храни, не испортятся ведь. Кейси и Ким были одеты в шорты и «верхушки» купальников, на Стиве красовалась гавайская выпендрежная рубашка с закатанными рукавами. В своих тонких белых льняных брюках он выглядел преуспевающим, модным и очень-очень холодным типом.

Я отправился за пивом. Пришлось немного порыскать в поисках портера от «Хайнекен», так что к тому времени, как я принес заветную банку и две упаковки «Бада» по шесть штук к кассе, Стивен уже был там впереди меня, расплачивался за две коробки крекеров.

— Увидимся снаружи, — бросил он мне, зябко поводя плечами.

Я расплатился за пиво, и пока мне его упаковывали, увидал Ким. Она встала в очередь за дамой позади меня. Под мышкой она зажала огромный багет и мелкую банку масла. Наградив меня странной, неловкой улыбочкой, она уставилась на что-то у меня за спиной, и я, заинтригованный, обернулся.

Оказалось, Кейси, крадучись, пробирается к двери — судя по виду зеленой почтальонской сумки, она набила ее яблоками, да и на среднего размера арбузик не поскупилась.

Я взял свой пакет и вышел. Кейси уже села на заднее сиденье, и Стивен заводил мотор. Я протянул ей пиво, и она посмотрела на меня. Взгляд ее бледно-голубых очей был лукаво-насмешлив.

— Не одобряешь такие выходки?

— Ну, и осуждать — не осуждаю.

— Мы обкрадываем только сетевые магазины.

— Думаю, их страховка покрывает такие дела.

— Да, и еще мы берем только деликатесы. Глянь.

Она высыпала содержимое сумки на сиденье. Две большие банки красной икры, баварские колбаски, паштет из гусиной печени — фуа-гра. И еще — огромный кусок сыра, устрицы и кольца кальмара.

— Да, пир ты нам, смотрю, обеспечила.

— Запросто. Тебя это не коробит?

— А с чего должно?

— Это твой город.

— Но не мой сетевой магазин.

Казалось, она немного расслабилась. Я подумал, не прошел ли я только что с ней какой-то тест. Интересно, скольких еще можно ожидать и со сколькими еще я хотел бы иметь дело? От ее долгих-предолгих оценивающих взглядов мне порой делалось неуютно.

Затем к машине, хихикая, вышла Ким. Она посмотрела на заднее сиденье.

— Хороший улов?

— Лучше не бывает. Запрыгивай.

По тому, каким тоном она это бросила — запрыгивай! — мне подумалось, что предназначался призыв скорее мне, нежели Кимберли. Я был принят в компанию. Первый шаг позволил подступиться; второй — и я уже с ними. По хребту у меня поползли мурашки, вызванные незнамо чем — волнением, может быть?..

— Ну что, на пляж? На пляж!..

* * *

— Ты когда-нибудь купался нагишом в этом месте?

Стив гнал на нездоровых семидесяти по узкой извилистой дороге, полагая при этом, что поддерживать беседу, оглядываясь через плечо, — нормальная идея. Я выдвинулся поближе к нему, чтобы этот лихач поменьше отвлекался от дороги.

— Не здесь. На Эхо-Бич, разве что. Ну и в Бар-Харборе есть пара местечек.

— А здесь чего?

— Здесь нудистов копы шугают.

— Вот уроды. На хрен их. — Он снова повернулся глянуть на меня, улыбаясь и хмурясь одновременно. Взгляд у него был все-таки очень тяжелый. Странный он парень, подумал я. Как девчонки с ним познакомились? Ему явно не терпелось им пыли в глаза напустить. Пестрые шмотки, быстрая езда. У него еще была странная манера смотреть порой только на Кейси, независимо от того, с кем разговор шел, — будто он искал у нее какого-то поощрения. Он был симпатичный тип — смуглый, с правильными чертами лица, привлекательный этакой креольской красотой — когда лучшие черты от латиноса и белого протестанта-англосакса находят воплощение в одной персоне. Портила его разве что трудноуловимая неуверенность. Мне иной раз казалось, что в каком-то смысле для этой компании он был таким же чужаком, как я сам.

Вполне обоснованным казалось предположить, что он немного западает на Кейси. Так делались понятнее его косые взгляды в ее сторону. Но тогда что Стивен делал в паре с Кимберли? Мелкая явно считала, что у них отношения, вот только он сам явно думал иначе. Время от времени она игриво запускала ему пальчики в волосы на загривке или за ушами, ловила каждое его слово. А он на нее смотрел как на какую-то забавную вещицу, по-хозяйски — не стремясь ответить душевной взаимностью и не выделяя лишнего тепла.

Мне стало интересно, насколько основательна эта его бравада, и я собрался подкинуть ему идейку искупаться голышом — чисто посмотреть на реакцию. Я знал пляж чуть в стороне к северу отсюда, где камни были плоские, а волны — ленивые. Там можно было славно поплескаться. Местечко уединенное, не на людском слуху — туда разве что самые оголтелые собиратели ракушек забредали.

— Следующий поворот — направо, — указал я Стиву.

Что и греха таить, я был совсем не прочь взглянуть на реакцию девушек.

Мы свернули на старый грунтовый тракт, после чего проехали с полмили по сельхозугодьям Жиля, затем сбавили скорость — когда дорога пролегла через рощу близко стоящих сосен, где мы с Вэном частенько шныряли в детстве.

Вэн приходился мне старшим братом. Его убили во Вьетнаме, когда мне было тринадцать. Весть о его смерти пришла с фронта всего через двое суток после моего дня рождения — двенадцатого ноября.

Мой отец и мистер Жиль были закадычные друзья, но после смерти Вэна мы больше сюда не приезжали. Может, потому что сын Жиля Билл имел несчастье вернуться с войны целым и невредимым, а Вэн сгорел заживо в вертолете, который был подбит где-то близ военной базы Кхешань. Может, дело просто в ненужных воспоминаниях — так или иначе, мы с отцом повадились сторониться этого места.

Однако лес я запомнил. Он не особо переменился с тех пор. Лесным трактам требуется много времени для явных преображений. Камней будто бы стало больше — и только. Нахлынуло абсурдное приятное чувство — сродни ностальгии по дому.

Стивен материл дорогу так сильно, будто колеса принадлежали ему, а не Кейси. Но вскоре тракт раздался вширь и выровнялся, показались знакомая полоса луга и хижина, которую мы повадились называть Плетеной Корзиной. Стив съехал на обочину и припарковался, и мы взяли еду из машины. Кейси первой открыла для себя здешний вид. Я подошел к ней.

— Неплохо, скажи?

— Замечательно.

Мы стояли в тридцати футах над мелководным заливом, за которым лежал необъятный Атлантический океан. Прямо под нами простирался галечный пляж, с валунами и осыпавшимся сланцем.

Когда море было неспокойным, вода поднималась примерно на пятнадцать футов выше того места, где мы сейчас стояли. Ближе к сумеркам очертания бухты принимали совершенно иной вид. Приходя сюда так же редко, как я, не получалось застать это место в неизменном виде даже и дважды.

Я повел своих новых знакомых по тропинке к морю. Подыскав местечко у широкого уступа из сланца, в десяти футах от скалы, мы разложили полотенца и расставили кругом краденую снедь. Я залез на уступ — чайки уже засидели его, как я и предполагал. Они разбивали раковины крабов, моллюсков и устриц о камень, чтобы добраться до мягкого нутра. Весь уступ был усеян крошечными трупами.

Увидев, что Кейси за мной наблюдает, я поманил ее наверх. Она оказалась довольно-таки сносной скалолазкой.

— Погляди, тут у птиц харчевня.

Она наклонилась осмотреть пустой панцирь краба с синими клешнями.

— Они налетают сверху и сбрасывают добычу сюда. Прицел у них неплохой. Обычно им все удается, а если нет — панцири как минимум трескаются. Чайки находят эти трещины и разламывают их вширь своими клювами. Если бы не мы, они и сейчас бы тут хозяйничали. Видишь?

Птицы кружили в серо-голубом небе где-то в четверти мили от нас.

— Ты в этом смыслишь, да?

— В морской биологии? Ну, так, слегка.

— А что еще — твой конек? Давай выкладывай.

Я пожал плечами.

— Да я много в чем разбираюсь, так-то. В пиломатериалах, в резьбе по дереву и отделке. Из писателей мне нравятся Генри Миллер и Достоевский. Если жизнь прижмет, смогу развести костер, имея под рукой лишь пару дощечек. Могу ставить палатки на скорость, знаю Дэд-Ривер и окрестности как свои пять пальцев. Умею варганить довольно сносные омлеты. Обычные такие увлечения…

— А как насчет меня?

— Что — насчет тебя?

— Что ты уже понял, увлекшись мной?

— Ну, о некоторых вещах — могу только догадываться.

— Само собой. А в чем уже уверен?

— Ни в чем.

— Врешь.

Она встала, завела руку за спину, потянула шнурки купального лифа. Сняла его, отбросила в сторону. Скользнув по уступу вниз, он упокоился где-то внизу.

Груди у нее оказались маленькие, упругие, подтянутые… красивые. Кейси не сводила с меня глаз, в чьей голубизне читался суровый вызов. Не насмешка, о нет. Она немного наклонилась и спустила белые шорты на бедра. Под ними на ней ничего не было. Волосы у нее на лобке оказались редкими, довольно мягкими с виду, светло-золотисто-каштановыми. Кейси наблюдала за мной все это время с уверенной улыбкой.

— Что ж, теперь ты знаешь больше.

— Теперь знаю, — эхом откликнулся я.

Развернувшись, она изящно запрыгала по серому уступу вниз — по-кошачьи проворная, — и вскоре уже стояла рядом со Стивом и Кимберли. Я наблюдал за ней. Глупая ухмылка приклеилась к моему лицу — все никак не получалось ее отодрать. Я любовался воздушной грацией этой девушки. Только и мог, что стоять, смотреть и ждать, пока ступор от зрелища отпустит.

Остальные ребята повылезали из одежды.

У Кимберли грудь оказалась больше, чем я ожидал, — с крупными сосками, чуть отвисшая, с широким зазором посередине, но и от такой можно было голову потерять. Рыжие волосы густо росли у нее между ног. Для девушки мечты у нее, возможно, были немного чересчур мясистые бедра, но, повторюсь, некрасивой эту зеленоглазую бестию язык не поворачивался назвать.

У Стива болтяра болтался — что у коня на ярмарке.

И он явно ничего не стеснялся.

Иногда у меня сами собой возникают пошлые мысли. Просто заваливаются в голову без приглашения. Вот как сейчас. Мне казалось, что я начал понимать, по какой причине Ким смотрела на этого парня с таким азартом.

Я, само собой, не мог не следить за Кейси.

Она брела по воде, и от холода ее кожа пошла мурашками, совсем как тогда, в день, когда я только-только увидал ее. Мне казалось, я никогда в жизни не увижу ничего более прекрасного. Она посмотрела на меня, и я почувствовал явный безмолвный призыв. К тому времени ухмылка наконец-то отлипла, и я спустился со скалы. В сравнении с ней я казался себе преступно неуклюжим — пускай мышца водится, да вот только умения обращаться с ней никакого.

— Давай ко мне!

— Ты шутишь?

— С чего бы? Подумаешь, холодно немножко.

— Подумаешь, пневмонию схватить можно!

Она осторожно зашла в воду по икры.

— Стив и Кимберли будут полчаса ноги мочить, пока свыкнутся. Так что, мне теперь одной, значит, торчать тут?

— Я джинсы намочу.

— Вот чудак, сними их сначала.

— А рубаху?

— И ее снимай. — Кейси рассмеялась.

Что за черт, подумал я, сам ведь предложил всем раздеться, а себе ищу какие-то идиотские оправдания.

Я оставил одежду лежать там, где бросил. Я видел, что Кейси наблюдает за мной, и чувствовал две пары глаз сзади. Надеюсь, все в порядке, явилась мысль. Но я никогда не любил выставлять себя напоказ — потому, как только снял шорты, рванул во весь опор к воде. Кейси нырнула прямо передо мной. Последнее, что я увидел — пару стройных ног, врезающихся в воду с подобранными пальцами. У нее получалось нырять легко, без страха и упрека. Мне до такого было расти и расти — едва шлепнувшись в воду, я ощутил нахлынувший со всех сторон шок. Я словно бы сиганул в бочку виски со льдом. Только, уверен, в бочке было бы потеплее.

К поверхности я рванулся со зреющим в легких воплем чистой агонии. Рука Кейси сразу же обвила мою талию, и, проморгавшись от брызг, я сграбастал ее — отвечая надсадным хохотом на ее заливистый смех. Как-то само собой вышло, что мы прижались друг к другу, — и внезапная близость наших тел сделала океан близ нас градусов на пятнадцать горячее.

Ее рука скользнула по моей заднице, и я почувствовал, как у меня встает — прямо в ледяной воде. Мгновением позже я устроился у нее между ног. Теперь ее смех сделался более личным, предназначенным лишь нам двоим. Кейси скрестила ноги ножницами, заманивая меня в ловушку — в маленький горячий капкан плоти. Должно быть, я застонал.

— Не сейчас, — шепнула она мне на ухо, — но может быть, уже скоро.

И тогда-то я впервые поцеловал ее — когда нас обоих обнимала мертвенно-холодная вода. Наверное, именно она и сделала этот поцелуй таким судорожным, будоражащим и… соленым.

Когда мы вышли из воды, Ким одарила нас улыбкой кота, выследившего, куда хозяин спрятал сметану. Пальцы у нее все были в икре. Посмотрев на нас, она развела руки в стороны — ее пышные доечки чуть подпрыгнули — и прокричала:

— Совет да любовь!

Мы все расхохотались.

— Смотрю, ты хорошо проводишь время, чувак? — спрашивал, грозя своим монументальным адвокатским пальцем, Стив.

— Прекрасно. Полный отпад.

Ни о какой любви и речи не шло. Но и того равнодушия, как у Стива и Ким, между мной и Кейси не было. Его место занимало нечто… иное.

Глава 5

Моя фальшивая тетя умирала долго.

Мы ходили на пляж почти каждый день. Всегда — в одно и то же место. Мы всегда уворовывали себе что-нибудь. И флиртовали друг с дружкой исключительно нагишом.

Несмотря на избранный мной курс на терпеливость, изнутри меня то и дело точил невесть откуда приползший червячок сомнений. Я спрашивал себя, не была ли Кейси просто бесчувственной динамщицей. Но было в ней что-то этакое, сильно отличающее от других боевых девиц, — она будто о чем-то непрестанно спрашивала меня без слов, что-то искала во мне, искала с куда более серьезными намерениями, чем я мог от нее ожидать.

Поэтому я глушил червячка по-всякому.

Как-то раз мы возвращались с пляжа в город по прибрежной дороге, и на одном из левых отворотов показался старый дом, чей силуэт почти сливался в одно с маячившими вдали утесами в вечернем полумраке. Кейси вела, а мы со Стивеном занимали задние сиденья.

— Вон про тот дом я рассказывал, — обратил я его внимание.

— А, семейки Краучей?

— Ага.

Он повернулся взглянуть. К тому времени мы уже почти проехали мимо. Я смотрел, как волосы Кейси развеваются на ветру. Красивые девушки и спортивные машины — все-таки, как ни крути, одни из лучших примет летней поры.

Отведя взгляд от дома, Стив перехватил узконаправленный вектор моего внимания — и едва заметно насупился. В последнее время он держался со мной как-то подчеркнуто спокойно. Я знал, что дело в ревности, но в то же время — ощущал своего рода бессловесное принятие, которого не было поначалу. Будто он уяснил, что я — лишь временное увлечение, а вот он-то будет рядом с ней всегда. Но иной раз этот парняга выглядел таким озабоченным моей персоной, что даже его пестро-бодрая гавайка, казалось, тускнела.

— Ты вроде говорил, что там никто не живет.

— Так и есть, дом заброшенный.

Стив повел плечами:

— Я вообще-то свет видел.

Я обернулся. Дом остался слишком далеко позади; все, что я видел, — мрак.

— Где?

— Наверху. Где-то на втором этаже.

— Да быть такого не может.

— А я говорю, может. Там свет горел. Сто пудов.

На следующий день после работы я пропускал по пиву с Рафферти в баре и решил справиться насчет нынешнего статуса дома у него — старина собирал много сплетен у себя на бензоколонке:

— Скажи-ка, Раф, а в доме Краучей сейчас кто-нибудь живет?

— Ты прикалываешься?

— На серьезных щах спрашиваю, дружище.

— Ну, насколько я знаю — нет.

— Так я и думал.

— А чего спрашиваешь? Туда перебраться решил, что ль?

Ухмылка Рафферти на этом вопросе сделалась несколько вымученной. Он-то хорошо помнил, что команда зооактивистов обнаружила внутри.

— Я с ребятами проезжал мимо него прошлой ночью. Стив сказал, что видел там горящий свет.

— Где?

— В окне второго этажа.

— Да ни хрена он не видел, — довольно-таки агрессивно бросил Рафферти. Я, похоже, и в этом сельском увальне пробудил ревность. Может, он офигевал от того внимания, что уделяла мне Кейси. А может, уже подозревал меня — и подозревал крайне преждевременно — в том, о чем я покамест серьезно не думал: в намерении сбежать из Дэд-Ривер. Я свел своих новых знакомых с ним, но Раф показался им скучным. Я о том не особо переживал — компания уже сформировалась. Я, Кейси, Стив и Ким — два парня, две девчонки; старине Рафферти просто не было места.

— Будь там кто-то живой, я бы знал, Дэн. Они бы заправлялись на станции. Так что Стив твой просто в глаза долбится. — Сказанное, как Раф думал, должно было разрядить обстановку, и я подыграл ему:

— Твоя правда, старичок.

Мы прихлебывали пиво, и мой друг поглядывал на старые часы с эмблемой «Пабст Блю Риббон», висящие над барной стойкой. Его губы тронула усмешка.

— А знаешь, возможно, туда просто шпана какая-то забралась. Вот об этом я бы никак не прознал.

— И кому бы приспичило в здравом уме залезть в клоаку Краучей? — стал урезонивать его я.

— Мне-то почем знать?

Впрочем, мы с Рафферти — полезли бы. Нам этого даже хотелось, да только мандраж был слишком силен. Нам удалось тогда порыскать у мусорных баков и даже заглянуть в подвальное окно… но потом кретин Джимми Берд спугнул нас, и мы дали деру. Может, детвора сейчас посмелее. Воспоминание о том случае снова сплотило нас.

— Для такого надобно быть наглухо отбитым, — заметил Рафферти.

— Наглухо — не то слово.

Он залил в себя последние остатки пива — и добавил:

— Впрочем, кто его знает…

Глава 6

На работе выдался поистине ужасный день. Слишком жарко. Покупателям несладко приходилось — чего уж говорить обо мне. Все мои мысли крутились вокруг пляжа, вокруг упругого живота Кейси, охотно схватывающего загар. Покоя от этих дум я не ведал, но хоть как-то держался на плаву в смену.

Дома я принял душ и побрился, выпил чашку кофе и умял купленный на вынос в «Сахарном уголке», местной кафешке, бургер. Оделся, собрался, вышел на улицу. Старый черный пикап, проржавевший и скрипучий, выжидал меня у бровки тротуара через дорогу. Я доехал до дома Кейси, припарковался неподалеку.

Большеват он оказался — для трех-то жильцов. Интересно, мама Кейси сама с ним управлялась? Найти домработницу в Дэд-Ривер — плевое дело, да еще и не самое дорогое, тут ведь не Голливудские холмы.

Я взошел по ступенькам на свежевыкрашенное белое крыльцо и позвонил в звонок. В гостиной горел свет. Я услышал чей-то глубокий вздох, а за ним — звуки неторопливых шагов из коридора.

И вот дверь отворил отец Кейси.

Он оказался мужиком внушительных габаритов, широченным в плечах, под метр девяносто ростом. Для своих предположительных пятидесяти с небольшим форму он сохранил прямо-таки завидную — но в русой шевелюре уже пробивалась седина, а глаза, оказавшиеся на уровне на дюйм-другой выше моей макушки, от мира отгораживали строгие очки в роговой оправе черного цвета. Выглядел отец моей зазнобы довольно-таки усталым, да и цвет кожи, если приглядеться, отдавал нездоровой серостью. Он сонно, будто филин, моргнул, рассматривая меня через приоткрытую дверь, — радужки, где-то на одну четвертую тона темнее лазурных очей Кейси, сверкнули в полумраке коридора.

— Чем обязан?

Я протянул ему руку:

— Дэн Томас, мистер Уайт. Меня ждет Кейси.

Он, выглядя немного сбитым с толку, рассеянно пожал мне руку. Я задался вопросом, а не заработал ли он себе плохую кожу выпивкой.

— А, вот как. Ну, заходи.

Он отошел в сторону и приоткрыл дверь пошире. Я зашел. Внутри дом был красив на диво. Гораздо лучше здешней среднестатистической летней резиденции. Мебель тут была в основном антикварная — пусть и не лучших марок, но в хорошем состоянии. Вся деревянная отделка блестела так, будто ее недавно отполировали; один угол целиком занимало роскошное шведское бюро.

— Ке-е-ей-си! — окликнул отец, выглянув в лестничный пролет.

— Иду-иду! — донесся издалека поспешный ответ.

Садиться ни один из нас не стал. Да и болтовня как-то не заладилась. Видно, до моего прихода он читал газету — скрученная в трубку, она была зажата у него в массивном кулаке. Болеет он или нет — раздражать его попусту я сейчас не хотел.

Кейси упоминала, что он — банкир, но представить этого типа сгорбившимся за письменным столом и подбивающим циферки было непросто. Если б не дурной тон кожи, я бы заподозрил в нем кого-то из сферы физического труда на открытом воздухе. Интересно, где он так подкачал плечи? Осмотревшись немного, я заметил на стене над бюро большое фото в рамке — и все понял.

Перехватив мой взгляд, он улыбнулся.

— Йельский клуб рестлинга, тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Вон в том ряду крайний слева — я. Двенадцать побед, всего два поражения.

— Ого, круто.

Вздохнув, он сел в большое мягкое кресло у камина. В его ровном баритоне не было энтузиазма — он звучал глухо, мертво. Да и взгляд у него был потухший — как если бы из глаз Кейси вытянули всякую оживленность и отняли бы даже ту чуть волнующую непонятную глубину, каковую я находил такой привлекательной. Его глаза напоминали стеклянные протезы. Возможно, он взаправду очень серьезно болеет, если вовсе не при смерти был.

— Где работаешь? — вяло спросил он. Что ж, разговора не избежать.

— На лесопилке, с деревяшками вожусь.

Последовал отстраненный кивок. Повисла пауза. Он уставился в пустоту прямо перед собой.

— На жизнь хватает? — разродился он наконец вторым вопросом.

— С напрягом, но в здешних краях выбора особо нет. На плаву меня срубает морская болезнь.

— Сам море не люблю. — Он хохотнул. Но без веселости. Смех был таким же безжизненным, как и все прочее в нем.

— А у вас дом красивый. — Как и говорил, собеседник из меня отпадный.

Еще кивок. Казалось, для этого человека я вроде соринки на ковре. Я просто не заботил его, вот и все — может, это даже к добру. Казалось, держать в уме сам факт моего пребывания здесь требовало от него некоторых душевных усилий.

С лестницы послышались шаги. Взгляд загадочного родителя Кейси худо-бедно прояснился, сфокусировался на мне: ого, этот парень все еще здесь.

— Будьте осторожны с моей дочуркой, мистер Томас.

— Э… хорошо, сэр.

Шаги приближались. Он снова отвернулся, и на этот раз я проследил, куда его внимание то и дело сносит. На другом конце комнаты стоял маленький столик с вазой для цветов, пепельницей и парой фотографий в золоченых рамках на нем. На одной — Кейси несколько лет назад; надо думать, со школьного выпускного. На другой, студийного качества — кареглазый малыш лет шести-семи, улыбающийся на тот забавный детский манер, когда губы плотно сжаты и зубов не видать.

О том, что у нее есть брат, Кейси ни разу не обмолвилась.

Я глянул на мистера Уайта. Он напряженно разглядывал снимки, на лбу у него — высоком, бледном, с парой глубоких морщин — проступила испарина. Было непонятно, на Кейси он больше смотрит или на парнишку.

— Готов?

Она спрыгнула с последней ступеньки — наряженная в обтягивающий топ, будто нарисованный прямо на коже чьей-то уверенной рукой, чуть запыхавшаяся, пахнущая чистотой и гелем для душа.

— Да, пойдем, — откликнулся я.

Она подскочила к отцу и чмокнула его в щеку.

— Пока, пап.

Ему удалось выдавить слабую улыбку. Особых родственных чувств между отцом и дочерью что-то не наблюдалось.

— Ты допоздна?

— Не знаю, может быть. Если да — пожелай за меня маме спокойной ночи.

— Хорошо.

Он поднялся — бездумно, но с некоторым усилием. Просто привычка была в нем сильнее осознания причиняемых ею неудобств. Ну, так казалось с виду. Когда дама покидает комнату, надо встать. Даже если речь идет о собственной дочери. Тут чувствовались годы муштры. Кто сказал, что привычки делают жизнь легче?

Да что же с ним не так, подумал я, все более заинтригованный. Откуда эта летаргия? Эмоциональный вакуум.

— Что ж, хорошего вам вечера, хм… молодой человек, — произнес он.

Чел забыл мое имя.

— И вам, сэр, — протянул я недоуменно.

* * *

Мы вышли в теплые летние сумерки. Снаружи было лучше, чем внутри.

Кейси уставилась на пикап, стоящий через улицу.

— Ты точно хочешь ехать на этом корыте?

— Мне особо без разницы.

— Давай-ка тогда «шевроле» возьмем. Ким и Стив на стенку будут без него лезть. Очень уж привыкли к комфорту — не простят такой подставы.

Она зашагала было к подъездной дорожке, и тут я поймал ее за руку.

— А как насчет сделки?

— Какой еще сделки.

— Возьмем «Шевроле», а вот Ким и Стива — опустим.

Кейси усмехнулась.

— Они ж нас ждут.

— Звякни им, скажи, что приболела. Месячные прихватили.

— Так нельзя.

— Еще как можно.

— А если они застукают, как мы без них раскатываем по городу?

Я пожал плечами.

— Ладно, твоя взяла. Снова.

Мы забрались в машину. Я наблюдал, как она обдумывает мои слова где-то с минуту, улыбаясь своим мыслям, и у меня откуда ни возьмись появилась полная уверенность, что уж в этом-то забеге победа будет моей. И вот, стоило ей завести машину, я наклонился, взял ее за подбородок, повернул к себе и поцеловал. Я сам от себя не ожидал такого рвения, честно говоря. Поцелуй вышел пылкий, долгий, голодный.

Кейси отстранилась.

— Ты меня убедил, — тихо произнесла она.

Мы подъехали к телефонной будке напротив универмага Хармона. Кейси вышла, окунулась в неоновое сияние вывески. Набрала номер, переговорила с кем-то на другом конце. Сдается мне, разговор ближе к концу вышел немного вздорный — но потом, повесив трубку, она повернулась ко мне и показала большой палец: мол, дело в шляпе. Забравшись обратно в машину, Кейси задорно хлопнула дверью — и выговорила:

— Ну вот и все. Ким передаст Стиву, что я не иду. Он, конечно, будет очень недоволен. Ну и пусть.

— И пусть. — Я поцеловал ее снова. — Кстати, что у тебя за дела с ним?

— В смысле что между мной и ним, да?

Я кивнул, и Кейси прыснула.

— Я просто его подруга детства. Мы — те самые соседские дети, что вместе, бок о бок, росли. Когда были маленькими — даже говорили о том, что когда-нибудь поженимся. Ну, знаешь, такая очень детская фигня. А потом мы выросли… ну, кто-то — точно вырос.

— Он собирается в Гарвард.

— И что, думаешь, там мало недорослей?

— Тогда откуда взялась Ким?

— Появилась лет на семь позже. Я познакомилась с ней в средней школе, ну и презентовала ее Стиву. Его предки, мои и Ким в конце концов сдружились, так что рано или поздно их дорожки все равно пересеклись бы. Но то, что мы держимся вместе, — целиком моя заслуга. И, скажу тебе, в старших классах нам выпала своя доля испытаний. И Стив, и Ким были слишком… не по годам развитые — думаю, так это называется. У Ким была та еще репутация — заслуженная, разумеется.

— И они были вместе все это время?

— Мы. Мы были вместе. Иногда мне кажется, что мы втроем — как сиамские близнецы. Да, всякое было, но уже прошло. Нужна тебе я — ты получаешь и Ким в нагрузку. Хочешь Ким — получаешь заодно и меня. А Стив хочет нас обеих, так что тут все просто. Это странные отношения — мы с ним никогда не были любовниками и никогда не будем, но он все еще вроде как собственник по отношению ко мне, понимаешь? И без меня я не уверена, что они с Ким все еще были бы вместе. Как я уже сказала, мы обе ему нужны — разом. И он может поддерживать связь со мной только при посредничестве Ким. Не знаю, как оно все работает, но роль связующей ниточки играю уже который год. И сразу скажу, пока ты не спросил, — да, порой это очень хлопотно. Порой, но не всегда.

Я решил ковать железо, пока горячо, и спросил будничным тоном:

— Ну а брат твой как к этому относится?

— Мой брат?

Что бы это ни была за струнка — зря я за нее дернул. Я понял, что знаю, как себя чувствует крыса, когда мышеловка перешибает ей хребет — что-то вроде «Да не такой уж это был и большой кусок сыра…». Атмосфера в машине вдруг стала очень напряженной.

— Кто, бляха, сказал тебе про брата? Отец?

— Я просто увидел его фотографию, вот и все. В гостиной. Вот и задумался…

Мгновение она пристально созерцала меня — я и не знал, что эти глаза могут быть такими холодными. Потом она повернула ключ в замке зажигания и стронула нас с места. Зашуршали по гравию шины.

— Давай просто забудем о моем гребаном брате, — угрюмо бросила Кейси.

Я намотал эти слова себе на ус.

В тот вечер в баре играла местная группа, довольно сосущая по качеству — пара гитарщиков, довольный жиробас на барабанах и припанкованного вида девка у микрофона, которую я смутно помнил по старшей школе. Помнится, раньше она была мелкой, белокурой и писклявой, совсем без груди, такой же интересной, как банка консервированных персиков. Сейчас, в общем-то, ничего не поменялось, ну разве что вихры она покрасила пепельно-черным. У группы была вроде как ничего такая задумка — взять классический репертуар вроде Дела Шеннона и Элвиса и его подать в этакой панк-аранжировке, но все равно это смотрелось в лучшем случае претенциозно, да и по лицам тех, кто прислушивался, было ясно, что в десяти из десяти случаев они предпочли бы старое доброе кантри — Лоретту Линн там или Эрнста Табба на худой конец. Мы опрокинули пива, и когда мужики перед нами встали и начали спрашивать, а можно ли сыграть на заказ «Техасский», мать его, «вальс» — убрались оттуда к чертовой матери.

Кейси пожелала немного покатать по округе.

Пока я говорил, она слушала. Я испытывал непреодолимое желание выдать ей про себя все — выложить как на духу всю подноготную Дэна Томаса. И все же я придерживал язык то в одном месте, то в другом, не желая торопить события. Вот, к примеру, о своем собственном брате ни словом не обмолвился — чтобы Кейси не подумала, будто меня зациклило на этом вопросе. Чего мне хотелось — так просто позабавить ее, но я не мог придумать ничего такого, что было бы хоть немножко забавным. И пока я говорил, я понял, насколько депрессивным местечком был наш Дэд-Ривер по сравнению со всем тем, к чему Кейси привыкла в Бостоне.

Да по сравнению с чем угодно.

Но никакой альтернативой я не располагал.

Поэтому я рассказал ей про проделки моего дружбана Рафферти и про тот идиотский случай, когда он и близнецы Боркстрем напились и нагадили аккурат в соседскую водонапорную башню. О том, как на Беккер-Флэтс иногда собирались ночами здешние любители стритрейсинга. О старом черном псе, жившем у нас и умевшем свистеть сквозь зубы. И я все задавался вопросом, что, черт возьми, она думает обо всем этом — и обо мне.

Кейси лишь однажды уточнила, зачем я поджег газон в округе — меня тогда буквально взяли на горяченьком:

— У тебя что, наклонности пироманьяка?

— Нет, что ты, — хмыкнул я. — Слишком круто для такого, как я. Я просто тогда прочитал про напалм — и решил устроить ад кучке пластиковых солдафонов.

— А, вот как, — немного будто бы разочарованно протянула она. Тут начался дождь. Просто легкий теплый дождик с накатывающим густым туманом. Верх у «шевроле» был опущен, так что мы встали через дорогу от кинотеатра, натянули его и закрепили в пазах. В кино крутили киношку с названием «Зомби детям — не товарищ», один из тех малобюджетных фильмов ужасов, которых так много клепают в последнее время. В освещенной лимонным светом наружной кабинке сидела билетерша и читала детектив в мягкой обложке. На улицах стояла тишина.

Кейси пружинистым шагом подошла ко мне. Я тем часом держал руку на ручке дверцы со стороны водителя, готовый впустить ее обратно внутрь. Легонько коснувшись кончиками пальцев моего предплечья, она промурлыкала:

— Не торопись. Подойди ко мне ближе.

Мы поцеловались.

Поначалу чувство у меня было довольно неловкое. В конце концов, это был мой город, и в освещенной кабинке в нескольких ярдах от меня сидела билетерша — наверняка чья-то дальняя родственница-сплетница, седьмая вода на киселе. Однако я недолго переживал. Всего несколько секунд, по факту — пока не осознал, как меня заводят губы Кейси. После долгой оральной ласки мы расступились, и я увидел, как крошечные капельки дождя сияют в ее волосах, запаленные огнями кинотеатра на противоположной стороне улицы. Я видел выражение ее лица, переполненное неожиданной страстью.

Мы снова поцеловались — долго, страстно и жестко на этот раз; я ощущал, как мышцы ее спины по-звериному напрягаются.

Позади нас прошел мужчина, выгуливая большую дворняжку, — просто тень перед закрытым ларьком аптеки, которая обанкротилась три года назад. Я только сейчас осознал его присутствие.

Ее тело соответствовало моему, как ни одно из тех, что я когда-либо держал в руках, — каждый изгиб и впадинка сливались в идеальное целое; язык был сладок на вкус. Он жалил меня изнутри — и на всем свете мне хотелось сейчас лишь одного — забраться назад в машину и довершить начатое, пока азарт кипящей крови меня не разнес в клочья. Отвезти ее к себе. Повалить ее, обнаженную, на прохладные свежие простыни, которым вскоре суждено стать влажными от пота наших тел.

Ее рука переместила мою под футболку — к ее обнаженным груди и животу. Они были горячие на ощупь. От нее исходил ароматный женский запах. Прикусив мою нижнюю губу, Кейси процедила мне под нос, наваливаясь, прижимая всем телом к машине:

— Подсади меня.

— Ты испортишь юбку. — Юбка была белая, из мягкого полотна.

— Мне все равно, дурень.

Я положил руки ей на бедра и посадил на низкий передний капот машины. Кейси обняла меня и снова поцеловала.

Поцелуй был яростным, сотрясающим, в нем было что-то сумасшедшее, связавшее нас, точно тонкая раскаленная добела проволока. Когда он закончился, мы распались — запыхавшиеся, с дико колотящимися сердцами. Глаза Кейси так и вспыхнули, когда она посмотрела на меня.

Дождь начал лить немного сильнее.

Мое лицо так раскраснелось, что мне показалось, будто мы, должно быть, заставляли уличный туман вокруг нас закипать и клубиться. Никогда не подумал бы, что кого-то можно возжелать столь сильно. Я мог чувствовать нужду в Кейси в каждой косточке моего тела; болезненное желание натягивало каждый дюйм моей кожи. И в каком-то смысле просто хотеть ее так сильно было достаточно — тоже в своем роде удовлетворительно. Если бы в этот момент откуда ни возьмись вылетел лихач на тачке без тормозов и размазал бы нас по асфальту, на этой промоченной моросью улице я умер бы совершенно счастливым человеком — ведь я не упустил свой момент. Познал такое желание, такое удовольствие, что все остальное было попросту неважно.

Именно поэтому я и не был готов ко всему остальному.

Она бросила взгляд куда-то в сторону, на здание кинотеатра, — глаза широко раскрыты, лицо мокрое и блестящее от дождя. Ее голос упал до мягкого страстного шепота.

— Та баба в будке, она наблюдает. Она видит нас.

— Давай тогда поедем домой.

— Ну нет.

— Прошу тебя, Кейси.

— Нет-нет.

Она притянула меня ближе, снова взяла мою руку — и медленно переместила себе под юбку. Я почувствовал, как прохлада ее бедра медленно превращается в гладкое влажное тепло, когда она сдвинула ее вверх. Потом остался только мягкий тонкий пучок лобковых волос под моей рукой — и гостеприимные недра ее тела.

— Давай же, Дэн. — Кейси легонько укусила меня за щеку. — Прямо здесь и сейчас — или никогда.

И вдруг дождь хлестанул не на шутку.

Вспышка света, а за ней — дождь и ветер, от которых задребезжала жалобно замыленная витрина магазина позади меня; вспышка, сопровождаемая отдаленным раскатом грома.

Кейси двигалась быстро, лихорадочно, содрогаясь всем телом. Я удерживал ее на весу, задыхаясь, торопя наслаждение, а она выгибалась, охватывая мою шею, стараясь прижаться ко мне еще плотней, еще плотней. Плеск воды, лихорадочная частота дыхания, ее запрокинутый к небу лик — там, на залитых дождем блестящих улицах моего родного города, я читал странное животное удовольствие в ее чертах, когда я, на глазах у застывшей каменным истуканом билетерши, погружался в нее все глубже, тиская голые бледные бедра — невольник, изголодавшийся, сумасброд. Я слышал ее смех — ужасный, устрашающе алчный, — задирая желтую футболку и чувствуя, как груди напрягаются под моими руками, как соски превращаются в два камешка оттенка фуксии. И все это длилось, длилось, не кончаясь, долго, очень долго — мое пылающее лицо, ее руки, ее плечи и это острое, растущее блаженство, растворение друг в друге, захлеб, задыхание, плеск.

И извержение — дрожащей страсти, небесной воды, электрического света.

Говорят, у бойца ноги сдают первыми.

Я медленно опустился на черный асфальт, вода стекала у меня по коленям. Опустился, нисколько не заботясь о том, что это — улица. Как у себя дома.

Я поднял глаза и увидел, как Кейси улыбнулась и соскользнула с машины — с ее губ клубами срывался пар. Она протянула мне руку. В ветвях растущего близ парковки дерева, в незапамятные времена расщепленного надвое молнией, завывал ветер.

— Теперь можно и к тебе поехать, — произнесла она.

Глава 7

Эту ночь мы провели вместе, в моей кровати. Утром ее не оказалось у меня под боком. Записки Кейси не оставила — оно и неудивительно, не в ее манере. Я бы ошарашился, случись иначе.

Несмотря на все синяки и саднящие царапины, я буквально чувствовал, как энергия бурлит во мне — заряженный, точно новехонькая батарейка.

Мне было смутно интересно, что она сказала своим родителям, если вообще что-нибудь сказала. Но я не беспокоился об этом всерьез. Я вообще ни о чем не беспокоился, честно говоря. Во всем Дэд-Ривер я еще ни разу не сталкивался ни с кем, хоть отдаленно напоминающим Кейси. Тогда я охотно готов был поверить, что второй такой не сыскать и во всем остальном мире.

Я никогда не надеялся встретить такую девушку, и в то же время — понимал, что именно такую и ждал всю свою жизнь. Словно компенсацию за все эти пустые годы. Какой-то древний придурок заявил, что после соития всякая тварь грустна, но встань он сейчас передо мной во всем своем допотопном величии — я бы просто поржал ему в глупую рожу. Я чувствовал себя отменно, на пике эйфории, и даже это было еще мягко сказано.

Сварив кофе, я уселся в постели читать утреннюю газету, время от времени отвлекаясь поваляться в приятной прострации, обоняя запах Кейси, задержавшийся на простынях и на мне самом. Немытый и небритый, я чувствовал себя чистым, аки младенец. На дворе стояла суббота, так что никаких неотложных дел на горизонте не маячило. До душа я добирался добрых пару часов, а когда вышел, весь мокрый, за полотенцем, она стояла, выжидая, у кровати.

— Вытирайся давай. Нам уже приходилось — помнишь?

Весь этот день мы провели в постели.

И субботу, и почти все воскресенье — тоже.

Я так и не удосужился спросить ее, что она сказала своим родителям. Меня это, повторюсь, особо не заботило. Очевидно, она знала способ как-то все устроить — и ничто не указывало впоследствии на то, что имел место какой-либо конфликт по поводу ее длительного отсутствия, по поводу долгих шатаний незнамо где.

Может, ее предки просто понимали, кто им достался, — как и я. Некто очень особенный. Человек, которому простые законы не писаны. К такому нет никакого толка приставать с расспросами.

Может, и стоило бы.

Но, как сказал Уирт Уильямс[3], лишь святые умеют видеть в своих поступках грехи. Ни я, ни предки Кейси святыми не были.

Я взял отгул в понедельник, сказался больным. Никогда не делал так раньше — ни разу, так что проблем не возникло. Дождь прошел вместе с выходными, дав дорогу жаркому ясному утру. Было первое июля, и мы решили снова поехать на тот пляж.

Стивен подобрал нас на роскошном голубом крайслере «Ле Барон». Они с Ким уже успели поживиться в магазине, так что в машине было полно пива и всех привычных деликатесов. Я был отчего-то рад, что меня оставили в стороне от этой конкретной части. Стив был в потрясающем настроении; я вслух задался вопросом, не из-за воровства ли это.

— Не-а. Нет, это, конечно, тоже весело. Но моя сестра дома, прикинь? Угадай с первого раза, кто ей роженьки наставил. Юная Бабс из Рэдклиффа, вот кто. А она-то! Морда лошадиная, двух слов связать не может, вместо титек — дули. Зато ныне свободна, как ветер в поле! Боже, родители от нее умом скоро тронутся. Уж третьи сутки как закатывает истерики — ну, как оно бывает, когда срывается женишок при деньгах, — и им все это дерьмо приходится лопать полной ложкой. Умора — вообще не представляешь, какая. Это ведь они ее подкинули под него, сечешь? Они просто без ума были от Роберта Каупи Джессапа, не говоря уж о «Джессап Лабораториз». За завтраком сестрица назвала их вивисекторами, прикиньте? Сто пудов это Роберт ее таким словам научил, ха. А прошлым вечером она их всего-то «сво-о-одниками» кликала. Я чертовски хорошо провожу время, говорю ж.

— Вижу, родственные чувства у тебя отменные.

— Да просто охрененные!

Я мечтал, чтобы нечто подобное в его семейке случалось каждое утро, ведь он, по крайней мере, не гнал, как петухом клюнутый. Вышла приятная такая авто-прогулочка под пивко и ворованную икру — по прибрежной дороге мы катили легко и спокойно, в приятном миролюбивом темпе. Когда в поле зрения замаячил дом Краучей, Стив глянул на меня и ухмыльнулся.

— А у них там свет горел, отвечаю.

— Да хорош заливать.

Его настрой радовал нас всех.

Кейси сказала, что соломенная шляпка Ким выглядит так, будто ее сняли с Ильзы Лунд и нахлобучили на Кейт Хэпберн[4]. Стив заметил, что по сравнению с «обширной крестьянской красотой» Кимберли, «нашедшей наибольшее отражение в отличных молочных дойках и ляжках, созданных для того, чтоб в них забуриться рожей», Хэпберн смотрится просто «скучной англосаксонской дощечкой». Ким на это заметила, что если кто-то во что-то и «забурялся», то, скорее всего, я — в Кейси, ведь от нас все выходные ни ответа, ни привета не было. В общем, все довольно-таки быстро скатилось к обычным молодежным сальным подколкам. Мы вдоволь нахохотались. Наконец Кейси пустила шпильку о неизбежности обсуждения груди Кимберли на любом светском мероприятии, которое та надумает посетить, и тогда Ким, стянув свой соломенно-широкополый головной убор и сунув его под сиденье, бросила:

— Хорошо, раз вам их так хочется — получайте.

С этими словами она стащила с себя светло-голубую майку через голову и вышвырнула ее из автомобиля на ветер. Мы проследили взглядами, как та, порхая, опускается позади нас. До пляжа оставалась еще добрая миля, а Ким уже сидела полуголая, довольно выпятив грудь. Прохладный ветерочек, залетающий в салон, усыпал ее кожу мурашками, заставил вздернуться соски.

— Какое многообещающее зрелище, — протянула Кейси. — И в чем ты теперь пойдешь домой?

Ким хихикнула.

— Тебя это колышет? Зря, зря. Лучше подумай, в чем сама вернешься!

За нашими со Стивом спинами завязалась короткая потасовка. Мгновением позже простая, рабочего кроя, рубашка Кейси порхнула в воздухе и расстелилась на придорожном рогозе. Теперь на заднем сиденье у нас со Стивом сидели уже две полуголые девицы.

Дорога впереди стелилась пустынная. Да и позади — не лучше; но мне все казалось, что нас где-нибудь непременно тормознут копы и станут ехидно пялиться — выписывая попутно штраф за нудизм. Ким и Кейси тем часом хохотали до алых щек.

— Ладно, пора уравнять счет, — заметил Стивен. Машина начала вихлять и порывисто останавливаться, когда он расстегнул молнию на джинсах и спустил их сначала с одной ноги, затем — с другой, затем стал выпутываться из кроссовок. Это заняло некоторое время, но в конце концов он остался в одних трусах. Ну хорошо, что этот герой-любовник в принципе их носил. Аккуратно сложив бумажник, пояс и ключи на сиденье рядом с собой, он протянул мне пригоршню мелочи и отправил джинсы в полет через окно. Те хлопнули штанинами на прощание.

— Давай теперь ты, — велел Стив, глядя на меня.

— О, только не я.

— Давай-давай!

— Ты ж знаешь, как мне неловко, когда все пялятся на мой катетер, — с самым непроницаемым видом парировал я.

В общем, до пустынного скалистого местечка на пляже мы добрались без происшествий — и вскоре уже вовсю уминали награбленный провиант.

— Знаете, — сказал я, — а мне б сейчас славно зашел простой бутер с колбасой.

Стив кивнул.

— Понимаю. Да и вообще пора завязывать с шоплифтингом.

Ким остановилась на середине кусочка сыра с крекером. Она посмотрела на меня, а затем — на себя.

— А все-таки в чем мы домой пойдем? — спросила она.

Я заржал, выплюнув всю икру себе на руку.

Хорош денек!

Я лежал на спине, полусонный, позволяя солнцу обжигать меня. К этому времени моя задница сделалась такой же коричневой, как и все остальное, и моя скромность давно уступила место беспечности во всем, что касалось моей новой компании. Ким сидела рядом со мной на полотенце, втирая масло в руки и плечи. В одно мгновение Стив вскрикнул, и она со свистом втянула воздух сквозь зубы. Оба звука прозвучали неожиданно испуганно.

Я уже вскочил на ноги, пока Ким только-только переваривала ситуацию. Я успел кое-что понять, хотя бы отчасти.

Стив и Кейси пошли на скалу — ту самую, куда мы с ней взобрались в тот первый день, где чайки разбивали панцири крабов и ракушки моллюсков. И теперь Кейси стояла там одна — и смотрела вниз, на Стива, вся скованная каким-то диким напряжением… вот только не испуганная, а скорее разозленная.

Там, внизу, Стив отчаянно пытался вскарабкаться обратно.

Его руки вяло и бестолково били по воде, будто он позабыл, как ими нужно правильно пользоваться, что заставило меня беспокоиться не столько о возможном переломе, сколько о полученным при ударе о скалу сотрясении мозга.

Я побежал, и вскоре следом за мной, отставая на пару шагов, сорвалась и Ким. Стив тем временем всполз кое-как на скальный уступ, попытался выпрямить спину — и тяжело опрокинулся на грудь. Там, где он упал, не было песка — только камни. Приложился он, должно быть, нешуточно. Я слышал, как дыхание рвется из его груди — но никаких других звуков он не издавал. Все, что попадало мне в уши — глубокий нутряной свист, крик чаек, топот наших с Ким ног. Довольно скромно для форс-мажора.

Присев рядом с ним, я заложил одну руку ему за спину, чтобы поддержать его, прямо под плечи:

— Расслабься, Стив. Расслабься.

Он посмотрел на меня осоловело. Я увидел небольшую царапину чуть ниже линии роста волос, над его правым глазом. Распухала на глазах, но, в целом, не так уж и плохо выглядела, если не считать темных сгустков крови. Я прошерстил его волосы в поисках чего-нибудь похуже — голова оказалась цела. Просто встряхнуло о камешки. Какое же, черт возьми, облегчение.

Ким присела на корточки рядом со мной. Ее взгляд метнулся куда-то влево, и она снова засипела сквозь зубы, сморщившись. Я понял, на что она глядит: левая рука Стива была вытянута под прямым углом от нас, запястье безвольно болталось. Ладонь от большого пальца до мизинца была довольно сильно порезана, почти что распорота. С запястья стекала устойчивой струйкой кровь, на ладонь свисал лоскут кожи дюйма в два длиной.

— Принеси что-нибудь. Для перевязки, остановить кровотечение, — приказал я Ким. — Ну, поторопись!

Теперь его взгляд худо-бедно собрался, хотя в лице по-прежнему не было ни кровинки. Я был почти уверен, что со Стивом все обойдется. Он явно хотел мне что-то сказать — на лице у него читалось неподдельное изумление.

— Она… она спихнула меня…

Я пристально посмотрел в сторону Кейси. Та и бровью не повела. Слепящее яркое солнце всегда делало ее глаза странно прозрачными. Как две ледышки, я ведь уже говорил…

— Кейси, что там у вас произошло?

— Ничего.

— Ты, блин, уверена?

Ким прибежала обратно с моей футболкой, я помог ей замотать тканью руку Стива, показал, где нужно прижать.

— Держи крепко, — сказал я и снова обернулся к Кейси: — Ну так что, может, ответишь? Я жду.

Я увидел, как ее плечи слегка поникли. Ее голос звучал на низких нотах, и в нем прямо-таки плескалось презрение. В таком тоне он способен был напугать не на шутку:

— Да пошел ты на х…

Она отступила от нас.

— Оба катитесь.

Я смотрел, как ее понурая фигура исчезает где-то за дальним краем скалы. Накрыл ладонь Ким своей и помог ей придержать рану Стивена, украдкой глянул на нее. Она полностью сосредоточилась на порученном ей деле.

Только тогда я понял, что меня пробирает дрожь.

Я так и не выяснил, что за кошка пробежала между Кейси и Стивеном, хотя был почти уверен, что он попытался к ней подкатить. Настроение у него тогда как раз под стать было, вот он и попался под горячую руку.

Внятного разговора о происшествии в любом случае не последовало.

Мы поехали домой. Девушки сидели сзади, завернувшись в полотенца, мы со Стивом — впереди; та же расстановка сил, что и по дороге сюда. Только на этот раз я был за рулем, а Стив баюкал свою руку, прижимая окровавленную футболку к ране. В городе ему пришлось наложить восемь швов.

Всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Холодок между Кейси и Ким стоял почти осязаемый. И едва ли здесь можно было винить Ким — я и сам был чертовски возмущен поведением Кейси. Что бы там, на скале, ни произошло — у нее не было повода так отделать Стива. И еще это холодное безразличие… он ведь мог и голову там раскроить, и утонуть — запросто. А она и глазом не моргнула, еще и на нас собак спустила.

Тут стоило призадуматься — а хорошо ли я эту девчонку знал?

И, несмотря на наши совместные выходные, этот вопрос всплывал снова и снова: я все гадал, сколько еще будет от нее сюрпризов, подобных сегодняшнему, и действительно ли я хочу быть рядом с ней и наблюдать все это.

Я высадил девчонок у их домов. Потом принес из своей квартиры запасную пару брюк, помог Стиву надеть их и отвез его к доку Ричардсону, в поликлинику на Кедровой улице. Там ему промыли и обработали рану, наложили толковую, а не из футболки повязку, залепили пластырем ссадину на лбу. Работая, док в типичной для него манере жаловался, что после Гувера[5] времена пошли не из лучших.

К тому времени когда мы ехали обратно через город, Стив оклемался.

Я высадил его у летнего домика предков и проследил, как он медленно идет по мощенной камнем дорожке к покрашенным белой краской дверям с резьбой в колониальном стиле.

Мы не виделись с ним почти неделю.

В следующий раз, когда я увидел Кимберли, она все еще была в непонятках. Но можно было сказать, что горечь немного прошла, размытая пониманием. Мы вместе сидели в кафешке у Хармона и пили кока-колу. Она тоже подозревала, что Стив сделал шаг к Кейси. Она думала, что у него были на то причины.

— Мы похожи, Кейси и я. На нас будто знак повесили, как табличку какую-то, что-то вроде «За свободной любовью — сюда». А знаешь, это же не так скверно, как многие думают. Многие люди, хоть сами себе ни за что не признаются, ни к чему конкретному не стремятся — дай им немного веселья, немного удовольствия и парочку компромиссов с совестью, и все будет в ажуре. Я полагаю, что при прочих равных условиях мы просто самые лучшие девчонки на свете. Намного лучше, чем какая-нибудь унылая ехидна вроде сестры Стива, у которой между ног всегда как в пустыне Мохаве. С нами все легко, и ты сам в конце концов чувствуешь себя… не таким придавленным. «Щелкни пальцами — и станет легче», помнишь эту песенку?

Я кивнул, глядя, как она водит соломинкой по краю стакана.

— Но иногда я думаю, что Кейси очень уж этим пользуется. Понимаешь, о чем я? Как будто у нее при себе какой-то динамит, и с его помощью она взрывает любые заслоны — так получая все, что хочется от жизни. Вот это уже неправильно. Даже опасно. Я знаю, что Стив хотел ее с тех пор, как они были детьми, но я ему не меньше нравлюсь. Вот только я ему подхожу, а она — нет.

— И кому же тогда подходит Кейси? — уточнил я уклончиво.

— Тебе, может быть, — на голубом глазу ответила Ким. — Я не знаю, не стану говорить наверняка. Но уж кому она точно противопоказана, так это Стиву. Хоть он и не оставляет надежд. Пытается набиться ей под руку время от времени. И мне все больше кажется, что и для нее в этом нет ничего хорошего. Ради чего обычно парень и девушка вместе? Ради удовольствия. Удовольствия, привязанностей. Но у Кейси какой-то свой план. Она людей… завоевывает, я бы сказала.

— Для чего? — удивился я.

Кимберли посмотрела на меня серьезно. Подняла руку — и скрючила пальцы с персиковым лаком на ногтях, как бы загребая воздух.

— Для того, чтобы их съесть без остатка. Кейси охоча до людей, — сказала она — и прозвучало это предельно серьезно.

Глава 8

— Чего бы ты желала, Кейси?..

Мы лежали в одной кровати, у меня дома.

— А что вообще стоит того, чтобы желать?..

Ее лицо с моим разделяли считаные миллиметры. Жерла глаз втягивали мою душу куда-то вглубь себя, и я даже не смел противиться.

— Удовольствия?

— Знания. Своя позиция. Обладание хорошими вещами, надо думать. Успех — по возможности. И — что-нибудь удивительное, способное меня захватить. Ну или что-то в самом мне, что удивляло бы…

Я не спрашивал ее. Только наблюдал, как сужаются ее глаза; вдруг она села в постели, лунный свет делал ее похожей на кошку.

— Воля — вот что стоит наших желаний. — Она выдержала паузу. — Воля… и власть.

Глава 9

— Как оно там у богатых, жеребец?

Рафферти сидел на своем обычном месте в уголке бара, у стены со старой кривой гравюрой Фредерика Ремингтона над головой. Оттуда было видно, как все входят и выходят — четкий обзор до самого музыкального автомата. Часы на стене показывали пять пятнадцать.

— В данный момент воздух немного разрежен. — Я рассказал ему о том, как Стивен и Кейси повздорили. Он покачал головой и улыбнулся мне.

— В одной киношке с Уорреном Оутсом было сказано так — я прям хорошо запомнил: «Не будь у бабы манды, ее бы только пристрелить оставалось». И далеко ты с ней зашел? — Он смочил глотку пивом.

— Далековато, мне кажется.

— Плохо, что тебе ума не хватит попросту соскочить с дорожки на дорожку. Эта блондиночка помладше — тоже миленькая.

— Твоя правда, Рафферти.

— Но тебе подавай поэкзотичнее, да?

— Наверное.

Я заказал порцию «ерша» у Хэнка Маккарти, бармена, и он принес ее. Мои руки все еще были сплошь в мелкой древесной трухе после лесопилки. Граненый стакан в моей руке приобрел оттенок грязноватого красного дерева от налипших на него частичек.

— Ты должен пораскинуть мозгами о приоритетах, Дэнни, мальчик мой. Тебе какого хрена надо? Ты эту Кейси в жены собрался брать? Поедешь за ней в Бостон, или где она там учится, в сентябре? Будешь токарничать, пока она там дипломы получает? Так о чем весь шухер? Трахайся, развлекайся — и пусть все идет чередом.

— Ну да.

— Я серьезно тебе говорю.

— Послушай-ка, Джордж. Я еще не все продумал. Такие вещи порой просто случаются, ну. Тебе ли не знать.

Он выглядел раздраженным.

— Да, но ты смотри не прогадай. А то останешься у разбитого корыта.

Мне не хотелось спорить. Кроме того, он, вероятно, был прав. Во многих отношениях я ходил с закрытыми глазами, когда дело касалось Кейси: ни былого, ни будущего, очень узкий фокус на настоящем. Примерно на одно лето. Это было нормально, пока я знал, что это временное явление по своей природе, пока я был готов расстаться с ней — и просто шагать себе дальше по жизни.

Но я не был готов. И здесь-то, как я понимал, и зарыта собака. Я позволил себе слишком сильно привязаться к этой девушке из города, зная о ней преступно мало. Так в какую же авантюру я ввязался? Она — просто избалованная, не самых лучших нравов и манер богачка… бога ради, да я для нее просто игрушка на лето — тут впору самому на себя позлиться за непрошибаемый наивняк.

Кажется, настало самое подходящее время налакаться всерьез. Я заказал нам с Рафферти еще по одному прогону.

— Вот это я понимаю — разговор, — мигом обрадовался он. — Давай, вдарим-ка — ты сразу лучше себя почувствуешь, об заклад бьюсь.

— Сделай мне одолжение, Джордж…

— Валяй.

— Если она когда-нибудь столкнет меня где-нибудь с обрыва, выбьешь из нее всю дурь?

— Почту за честь!

Потягивая пиво, мы наблюдали, как бар неуклонно заполняет толпа работяг. Здешнюю публику неизменно интересно наблюдать — она разношерстная. Джинсы, грязные футболки, комбинезоны, деловые костюмы от «Сирс»; торговцы, рыбаки, сменщики. Некоторый процент женщин. Самые разные, в общем-то, люди. Здесь, в Дэд-Ривер, бары не были рассчитаны на какой-то один сорт публики, как в городах, — для этого у нас маловата была клиентура. Так что жизнь провинциального бара — процесс максимально демократичный.

— Джим Пэлмер заходил вчера, о тебе говорили, — заметил Рафферти.

— С чего вдруг? Я его едва ли знаю.

— Ну, не прямо-таки о тебе. Я сказал, что твой новый друг видел свет в доме Краучей. Джимми заключал все контракты на это место, помнишь же? Во всяком случае, он говорит, что сейчас там не живет никто. Так что, должно быть, туда дети залезли и баловались.

— Наверное.

— Однако есть один нюанс.

— Например?

Джордж Рафферти откинулся на спинку стула с высокой спинкой, хлебнул из только что наполненного стакана.

— Ну, во-первых, тот доктор съезжал из дома, до усрачки напуганный.

— Напуганный?

— Если верить Пэлмеру — да, еще как. Он там якобы побывал где-то за месяц до того, как старик отбыл, — нужно было подлатать что-то на переднем крыльце, но док сказал, что и возиться не стоит, лучше посмотреть на другое. Они с ним пошли в подвал. Спустились, значит, а там в стене — дырища. Огромная такая, будто кто-то кувалдой поработал. Откуда взялась — непонятно. Пэлмер сказал, доктор тот был довольно странным малым. Однако ясно, почему ему так хотелось дыру заделать — сквозило оттуда долбически.

— Это в подвале-то?

— Ага. Пэлмер сказал, фундамент у Краучей местами проходит через какие-то пустоты в скале. Пещеры, проходы — от эрозии или черт знает от чего. Если ему верить, так все наше побережье на срезе соты напоминает. Так что если где-нибудь кладка посыплется, задувать начнет прям от самого моря. В общем, дырку он доку заделал. А я ему напомнил про то, как мы в детстве у Краучей шарились.

— Я что-то в толк не возьму, а чего доктор боялся? Не сквозняка же. Насморк не хотел все время подхватывать?

— Джимми Пэлмер сам не особо в это дело вник. Но якобы уже тогда доктор поговаривал о том, чтоб место жительства себе сменить. Может, волновался, что в один прекрасный день весь дом под землю уйдет — знаешь, как в Калифорнии. Но тамошний подвал был в крепкой скале выдолблен, так что вряд ли. Нет, что-то мне кажется, в другом была причина.

— В призраках Бена и Мэри Краучей? — Я хитро прищурился.

— А почему бы и нет.

— По голосу слышу, ты недоговариваешь.

— Есть еще кой-чего, не стану отпираться. Ты же в курсе, что Бен и Мэри были полными дикарями?

— Типа чокнутыми?

— Да нет, натуральными пещерными людьми, имбецилами. Мерзкая история вообще-то. Когда банк потребовал деньги по закладной, в городе созвали на этот счет собрание. Понимаешь, Бен только и мог зарабатывать на жизнь фермерством — и даже на этой ниве у него хреновенько дела шли. Никакой возможности обучить его с Мэри чему-то другому не было. Ну и кому-то пришла в голову здравая мысль — пусть городская управа и погасит закладную. Там оставалось-то от силы тысяча — или немножко больше. Люди сразу смекнули, что на одну бумажную волокиту и все сопутствующие нотариальные перипетии уйдет гораздо больше — если держать этих недоразвитых чудиков на пособии тридцать-сорок лет, — чем просто погасить задолженность и дать им спокойно доживать в этом доме. Но в итоге кто-то заявил себя полным жмотом, и предложение отклонили. Мол, раз Дэд-Ривер прежде не занимался поддержкой бедняков — нечего и начинать. Ну, потом-то все равно начали, кстати, — но к той поре Бен и Мэри канули с концами, избавив всех от забот.

— Имбецилы, значит.

— Ну да, полные додики. Бен ни читать, ни писать не умел. С плугом кое-как обращался, ну и Мэри могла курице шею свернуть — вот и весь набор умений. Ну и куда с такой тупостью податься? Куда они в итоге исчезли-то — вот тоже вопрос!

— Наверное, просто умерли в какой-нибудь ночлежке.

— Ну да, это похоже на правду. — Рафферти оттолкнул пустой стакан. Губы его расползлись в хитрой улыбочке выпивохи, и он выписал указательным пальцем некую магическую загогулину в воздухе перед собой. — Но может, с ними иначе вышло?

— И как же?

— А просто. Может, они взяли и ушли жить в те пещеры, как дикарям и подобает. И позабыли о всем прочем обществе с концами. Жрали рыбу и коренья, целыми днями слушали вопли чаек и завывания ветра… больше никогда не выходя.

— Ну ты даешь, Рафферти.

Я почувствовал, как по загривку прополз легкий холодок от его слов. А он глянул на меня — и улыбка у него стала еще более уклончивой и ироничной, как у полицейского в морге, стягивающего покрывало с очередного покойника.

— Тот доктор, — протянул он, — слышал ли он когда-нибудь лай собак?

Глава 10

Несколько дней спустя я решил, что чувство юмора Рафферти сделалось уж совсем гротескным, почти абсурдным.

Может, причиной тому стали ранние пташки-туристы, привлеченные к нам хорошей погодой, — люди, сотканные из денежных излишков и плохих манер. Те, в которых ты, с одной стороны, нуждаешься, а с другой — от одного вида этих с жиру бесящихся типов, которые, наплевав на квоты, рыбачат сетью и сосут вино прямо на улице из картонок, тебе делается дурно. Такой народец способен расшевелить в любом горького циника, сдается мне.

В тот же самый день Рафферти стравил мне байку о женщине, подавшей в суд на итальянского производителя соуса для спагетти с требованием возместить ей моральный ущерб — якобы, откупорив банку маринары, она нашла внутри чей-то палец в ошметке резиновой перчатки, указывающий точно на нее.

Следующим днем у него обнаружилась еще историйка, на этот раз — откуда-то с газетных страниц. На мясокомбинате на юге Чикаго в свинарнике нашли труп ночного сторожа, частично обглоданный хряками. Их там была добрая сотня, так что от лица и живота того мужика мало что осталось. Но вот что настораживало — обнаружили труп голым; вся его одежда была аккуратно развешена на ближайшей перегородке.

Рафферти позволил себе пару тошнотворных шпилек — не сказать, чтобы по сильно неочевидному в данном случае поводу, — и я подумал, что он в последнее время какой-то странный стал.

Но возможно, дело и не совсем в нем было.

Порой мне кажется, что на определенную перемену атмосферы реагирует — пусть по-своему — каждый; от этого просто не отвертеться. Пояснить свой взгляд на эту вещь глубже я не смогу. Иногда реакция очевидна и энергична, совсем как в год убийства Кеннеди; иногда — довольно скромна, как при победе региональной футбольной команды. Иногда она накатывает волнами, возвращается снова и снова — и ее приноравливаешься не замечать. Может, на Дэд-Ривер как раз пошла волна.

Собственно, вот почему я был склонен думать, что дело не только в моем друге Джордже Рафферти: достаточно было взглянуть на меня.

Эти магазинные кражи и прочие учиненные нами глупости, происшествие со Стивеном, угнанная тачка — прибившись к новой пестрой компании, с поистине деструктивной тягой, слепо, я шел у четверки новых знакомцев на поводу. На все, что они вытворяли, — смотрел сквозь пальцы.

На городской площади стояла статуя всадника, солдата времен Революции. В одну ночь мы выкрасили яйца коня в красный цвет, в другую — в синий.

Однажды днем мы сидели на пляже; Кейси плавала — вода потеплела, но все еще оставалась слишком стылой по моим меркам, — а Стива не было, он до сих пор возился с поврежденной рукой дома, так что на песке сидели только я и Кимберли. Разговор сам собой зашел о происшествии со Стивом — о казусе, как повадились мы его уклончиво называть. Скучная довольно-таки болтовня: когда снимут швы, когда он сможет нормально сгибать руку, все в таком духе. Мы вспоминали, как это было в тот день, ни разу не приблизившись к сути дела, не уточняя, почему так поступила Кейси. Этот насущный вопрос мы обходили стороной.

Но я думаю, это навело Ким на мысль о другой истории, которую я упомяну здесь, — она-то имеет отношение к загадочным переменам атмосферы в Дэд-Ривер, повлекшим за собой преображения и в здешних людях.

Ким сказала, что тогда была еще совсем маленькой, по соседству с ней жила семья с дочкой-подростком — единственным ребенком. Девушка та не отличалась ни красотой, ни умом, обычная такая до зевоты, разве что слегка недружелюбная и всегда угрюмая.

Как бы то ни было, на день рождения — семнадцатый — родители подарили ей два подарка: машину и щенка добермана. Вероятно, сказала Ким, девушка была непопулярна в школе, и один презент — машина — должен был повысить ее статус в обществе, в то время как другой — утешить ее, если первый не сработает как надо.

И девочка взаправду сильно полюбила щенка.

Оба ее родителя работали, поэтому собака большую часть дня торчала дома одна, и Ким помнила, как машина хозяйки щенка с ревом въезжала на подъездную дорожку каждый день в половине четвертого и как ее соседка торопилась вверх по ступенькам, пока собака громко лаяла и царапалась в сетчатую дверь. Вскорости за этим следовали визги, объятия и лобзания, которые даже в детстве Ким находила довольно-таки противными. Огромный «щенок»-добер нарезал дикие круги вокруг дома, порой заскакивая и на ту территорию, что номинально принадлежала семье Ким — и так каждый день.

Но однажды произошло по-другому.

Девочка подъехала к дому, и не последовало ни лая, ни царапанья в дверь. Просто тишина. Ким, как обычно, играла во дворе и заметила, что что-то не так. К тому времени все уже привыкли к собаке, так что она просто спокойно наблюдала. Девушка вошла внутрь.

Через пару минут соседка выбежала со щенком на руках и очертя голову помчалась к машине. Уложив собаку на задние сиденья, она прыгнула за руль и на всех газах рванула с места. Только это и произошло на глазах Ким — об остальном она узнала позже, из третьих рук.

Когда девочка вернулась домой, щенок-добер лежал на кухне и задыхался. Что-то застряло у него в горле, так что она подхватила его и повезла к ветеринару. Ветеринар осмотрел собаку и велел ей подождать снаружи. Какое-то время она так и делала. Но потом ожидание стало ей надоедать, поэтому она решила ехать домой и попросила медсестру позвонить ей, когда доктор закончит.

Она пробыла в доме всего несколько минут, когда зазвонил телефон. Это был ветеринар. Он сказал, что с собакой все в порядке, и спросил, одна ли сейчас девочка дома. Та сказала — одна. Тогда он велел ей немедленно убираться наружу, пойти постоять на лужайке или на улице. Полиция, сказал он, уже в пути, а ей пока лучше не задавать вопросов — просто уйти как можно скорее.

Полицейский наряд застал ее ожидающей на лужайке перед домом, ходящей кругами, смущенной и обеспокоенной. Две патрульные машины высадили четырех копов на лужайке у ее дома.

Наверху, в шкафу ее отца, они нашли спрятавшегося мужчину с рубашкой, туго обернутой вокруг кровоточащего указательного пальца. Вернее, того, что от пальца осталось. Доберман, как оказалось, зарекомендовал себя отличным стражем — и весьма неловким едоком. Он оторвал незваному гостю палец от костяшки — и проглотил его целиком. И именно этот огрызок встал у него поперек горла.

— …И я должен в это поверить? — уточнил я скептически.

— Все так и было.

Две истории о пальцах за одну неделю, подумалось мне.

— Ежели мне не веришь, спроси Кейси. Ее родители ту девчонку подряжали иногда посидеть с ее братом.

— С братом?..

Наверное, это слово вырвалось у меня слишком поспешно.

— Ну да. Ты… ну, ты ведь знаешь про ее брата, да?

— И да и нет.

Ким поняла, что сболтнула лишку. На моих глазах ей становилось все более и более неловко — у нее явно не выходило с ходу сообразить, как выпутаться. После долгой паузы она выдала:

— Ну, можешь спросить у Кейси про Джину Драммонд. Она все расскажет.

— Лучше ты расскажи мне про ее брата, Ким.

Она задумалась. У меня было такое чувство, что там было что-то такое, что, по ее мнению, я должен был знать. И, по-моему, именно тогда я понял, что тоже ей нравлюсь… хоть немного. Вспомнил, как она предостерегала меня насчет Кейси в кафешке, где мы пили кока-колу. Но верность другому, что бы иные люди на этот счет не говорили, не так-то просто перебороть.

— Знаешь… нет, лучше не стоит. Это дело Кейси.

— Точно не мое? Ни капельки?

— Ну, так я не сказала.

— И что в итоге? Стоит ли спрашивать ее об этом, Кимберли?

Она помедлила с ответом.

— Может, и стоит. Я не знаю. Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От того, насколько хорошо ты хочешь ее узнать.

— Думаю, чем лучше — тем лучше.

Ким вздохнула, отвела глаза.

— Тогда валяй, спрашивай. Ради бога. Я-то за тебя не могу решить. — Встав, она пошла прочь от меня, к мелководью. Насколько я помнил, это был первый раз, когда она вошла в воду за все лето. Я окликнул ее, предупреждая:

— Погоди, не торопись! Околеешь же!

Она обернулась и посмотрела на меня. И промолвила — тихо-тихо:

— Ты тоже смотри не околей.

Глава 11

Случай расспросить о брате Кейси представился два дня спустя.

Думаю, о той ночи я помню все, что только стоило запомнить. Запах свежей скошенной травы на ее лужайке, тепло воздуха, аромат ее волос, приближающийся ко мне, а затем уносящийся ветром через открытые окна, когда мы ехали в машине, ощущение влажной земли подо мной чуть позже — и то, как опять-таки пахла эта земля. Я запомнил долгую пустую тишину, сверчков, крики ночных птиц и жуткое, прерывистое дыхание Кейси — первобытный хриплый свист в сумерках.

Я помню все до мельчайших подробностей, ведь та ночь положила начало всем дальнейшим событиям. Следующим днем настала суббота, а за ней субботняя ночь… и с тех пор суббота для меня — особый черный день. Вы, должно быть, сразу думаете — преувеличивает мужик. Может, вам трудно поверить. Но вас там не было — понимаете? И не вы тащите этот крест на себе до сих пор.

Вас там не было, поймите же наконец.

* * *

Я снова попросил отгул, чему на сей раз мой босс совсем не обрадовался. Я вроде как снова «приболел», но старину Макгрегора на мякине нельзя провести. Он лишь разок увидел Кейси рядом со мной — и, думаю, мигом смекнул, что почем.

Я рисковал работой, но меня это не колыхало.

Мы поехали на Кампобелло[6], посмотреть на летний домик Рузвельта. Кроме нас приобщиться к истории желающих не нашлось, так что вся опека экскурсовода досталась нам. Стивен, до сих пор носивший повязку на руках, явно еле-еле терпел треп этой жизнерадостной женщины.

— Много шума из ничего, — пробурчал он в сторонку.

И, в общем-то, был прав, как по мне. Дом хороший, большой, но ничего из себя не представляющий запредельного. Леди-гиду он явно больше нравился, чем всем нам вместе взятым. Ну, такая у нее была работа, в конце концов — зря обижать человека тоже не хотелось. Из нас только Стив позволял себе нетерпеливый вид и ершистость — мы слушали экскурсию внимательно и даже изредка кивали.

Однако освободиться от нее стало большим облегчением.

— Боженька, помилуй, — бросил Стив, когда мы все забрались в машину. — И как среди американских туристов не нашлось еще никого с коротким фитилем, кто ее попросту удавил бы или пристрелил? В толк не возьму.

— Американцы все еще верят в силу образования, — заметила Кейси.

— Да в херню они верят, вроде курсов самосовершенствования. Нью-эйдж и прочее говно в том же духе. — Стив сморщился, будто от лимона откусил.

— Ну, истории-то на таких курсах не учат.

По дороге домой мы заехали выпить в бар. Хэнк всегда обслуживал нас — и я уверен, он знал, что мы несовершеннолетние. Но деньги, видать, не пахнут. Если хочешь сохранить бизнес — и не на такое закроешь глаза.

Стоял ранний час, толпа работяг еще не набежала, и мы были почти одни. Стив заправил в музыкальный автомат Джерри Ли Льюиса. Я заказал себе «ерш», Кейси и Стив — по «Кровавой Мэри», утонченная особа Кимберли взяла «Санрайз». Опрокинув по одной, мы заказали еще. И вот тогда-то и начались разногласия.

В тот вечер мы планировали поехать послушать местную группу, которая, как оказалось, понравилась Ким. Мы со Стивом были вполне согласны. Но Кейси не связывала себя обязательствами — оказалось, в Трескотте крутят фильм, который она жуть как хотела посмотреть. В любом случае для меня это ничего не значило, но Стив разозлился на нее.

— Ну конечно, Кейси. Ты у нас первая скрипка — мы все так, на подсосе.

Она помешала лед в «Кровавой Мэри». Выпад нисколько ее не тронул.

— Ну да, так и есть.

— Ты иди в кино, а мы с Ким поедем на концерт.

— Идет.

— А ты куда двинешь, Дэн? С нами или как?

Стив снова показывал на меня пальцем по-адвокатски; пользовался при том забинтованной рукой, и это выглядело довольно забавно, но я не позволил себе над ним потешаться. Я ведь не мудак.

— Я пойду в кино с Кейси.

— Ну, как знаешь.

Было видно, что он был готов уйти в одну из своих десятиминутных обид. У него еще оставалась недопитой половина стакана, но он встал со стула.

— Ты сядь, Стивен, — сказала ему Кимберли. — Завтра вечером соберемся все вместе и сгоняем куда-нибудь. Расслабься.

Было ясно, что уступать просто так он не хотел. Его так и подмывало всех нас вовлечь в склоку — пусть даже и напоказ. Самые банальные, глупые инстинкты соперничества и самоутверждения играли в нем, но сиюминутно — ведь к завтрашнему дню он реально спишет все со счетов, так уже бывало. В таких волевых стычках с Кейси он все равно никогда не выигрывал — неясным оставалось, зачем вообще играл.

Итак, он сел, осушил стакан… и затем — все равно ушел, не сказав ни слова и не улыбнувшись никому из нас. Я повернулся к Кимберли:

— Ты что, спустишь ему это с рук? Может, с нами двинешь?

— Нет, все нормально. Он спустит пар. А я все еще хочу на концерт.

Кейси ждали домой к ужину, так что я поел в одиночестве в харчевне. Мне подали что-то очень резиновое — и это у них хватало наглости обозвать стейком, — а потом поехал к ней домой и стал ждать. Не хотелось заходить внутрь без крайней необходимости. В те несколько раз, когда я это делал, мать Кейси чувствовала себя очень неловко. Я нутром чуял, что во мне она видит неотесанный провинциальный сброд. Вечно на нервах, с мышиными лицом и повадками, эта женщина, честь по чести, мне совсем не нравилась. Внешность Кейси унаследовала от своего отца. От человека, из-за которого уже я ощущал себя не в своей тарелке.

Всяко стоило выяснить, почему.

На улице было так тихо, что можно было почти почувствовать, как сумерки вокруг тебя превращаются в сумрак, словно опускается пелена тумана. Я услышал стрекотание сверчков, как кто-то уронил кастрюлю несколькими домами ниже; где-то в дальнем конце квартала кричали дети, играя в какую-то игру, и голос матери звал одного из них домой на ужин.

Кейси опаздывала.

Вскоре в ее доме все вдруг заговорили на повышенных тонах. Иллюзий по поводу теплых отношений в этой семье я не питал, но в то же время и за ссорами их никогда не заставал. На часах было десять минут восьмого; киносеанс начинали ровно в восемь. Нам потребовалось бы полчаса, чтобы доехать до Трескотта. Что ж — придется поддать газу, но пока времечко есть.

Я ждал. Мне это было не в тягость. Даже поймать какую-нибудь радиоволну не тянуло. Мне всегда нравилась пора вечерней тишины в Дэд-Ривер. Пожалуй, единственный сугубо эстетический опыт, который мог предложить город, — своего рода мягкое охлаждение духа, приходящее вместе с охлаждением земли. Ночи лета почти что искупали здешние периоды черноты в зимнюю пору, когда всем только и оставалось, что запираться в четырех стенах из-за лютых морозов. Можно было почти почувствовать, как одна за другой загораются в небе звезды — даже не видя их самих.

Я сполз на сиденье пониже и, кажется, задремал.

Меня разбудила хлопнувшая — так громко, что я вздрогнул, — дверь.

Перед домом Кейси не горел свет, поэтому сначала было трудно разглядеть ее лицо, когда она шла к машине, но по чему-то в ее походке, по тому, как она двигалась, я понял, что она очень расстроена. Ее движения всегда были такими контролируемыми и уверенными — рожденные тренированными и от природы не хилыми мышцами. Но сейчас прослеживалась в них какая-то дерганность, к коей я совершенно не привык. Кейси открыла дверь со стороны пассажира.

— Поехали.

Она прямо-таки бросилась на сиденье. Ее голос казался хриплым, сердитым.

— Что случилось?

— Пожалуйста, просто увези меня отсюда.

— Ты все еще хочешь посмотреть тот фильм?

— Да. Мне начхать. Поехали. Хоть к черту на куличики!

— Кейси, осади коней.

Сдается мне, она отняла добрых пять лет жизни у двери моей машины. В ушах у меня зазвенело — в унисон с оконным стеклом. Я завел мотор.

— Ну, успокоилась?

Она повернулась ко мне, и что-то екнуло у меня в животе. Эти прекрасные светлые глаза сверкнули на меня. Я никогда раньше не видел, чтобы она… плакала. Я потянулся к ней — желая лишь обнять, утешить…

— Прошу тебя! — с мольбой в голосе выкрикнула она.

Кейси… умоляла. Хотелось ущипнуть себя — проверить, не сплю ли.

Я выполнил ее просьбу — и вырулил на трассу.

Мы ехали без особой цели. Сперва поколесили по городским задворкам, затем — вверх-вниз по главным улицам. И потом снова — прочь, на самые окраины.

Я хотел разговорить ее, но она заткнула меня таким болезненным взглядом, что после я продолжал смотреть на дорогу впереди и долго молчал, что, очевидно, было всем, чего она хотела от меня, и всем, что я мог ей дать. Я чувствовал, как ее тело слегка дрожит, и понял, что она плачет. Мысль, что в ее семейке толстосумов, обесцвеченной и стерильной, могло происходить что-то способное пробить Кейси на слезы, вымораживала меня. Мне-то казалось, она вообще не способна плакать. Командирский норов как корова языком слизнула, жесткая аура развеялась — и вот уже рядом со мной обычная девушка, не лучше и не хуже других. И хотя мне в ней нравилась эта почти военная хватка, я понял, что долго уже выжидаю возможности увидеть ее именно такой — без защитных заграждений.

Было приятно осознавать, что я могу помочь ей, просто находясь рядом. Я почувствовал странное утешение. Едва ли я когда-то неподдельно заботился о ком-либо другом больше, чем о ней — тогда. То был очевидный пиковый момент.

Когда мы сворачивали на Нортфилд-авеню, Кейси, громко шмыгая носом, стала утирать слезы — отрывистыми движениями, подушечками пальцев обеих рук. Мы одновременно повернулись друг к дружке. Для меня то был всего лишь взгляд, прежде чем мне пришлось снова посмотреть на дорогу; но я еще долго после этого чувствовал, как она пристально смотрит на меня, как-то оценивая.

Когда она заговорила, голос был нежным, но я почувствовал, что она снова притворяется, делает вид. Покрывает фальшивой эмоцией истинную, неизвестную. С каждым новым произнесенным словом она свивала вокруг меня холодную сеть, точно паучиха.

— Я хочу вернуться, Дэн.

— Мне везти тебя домой?

— Пожалуйста, да.

— Ладно.

Оказалось, мы не успели отъехать слишком далеко. Я вел машину молча. Когда автомобиль сворачивал к ее улице, я заметил выбоину на дороге — которую ни разу не замечал прежде. Роззыбь казалась жутко неуместным явлением на единственной на весь Дэд-Ривер респектабельной улице.

Я припарковался напротив ее дома и поставил пикап на ручник. Фырча и рокоча, мотор пошел вхолостую. Я положил руку на сиденье и повернулся, чтобы спросить Кейси, не хочет ли она рассказать мне о том, что стряслось, — прежде чем снова ступить под своды этого дома. Мне и правда хотелось знать — не из простого любопытства. Что-то менялось, и менялось стремительно. Но я знал, что Кейси меня снова «срежет», твердо и незамедлительно — и от этого желание дознаться не умалялось ни капли.

Она открыла дверцу со стороны тротуара.

— Подожди меня здесь.

Дверь затворилась за ней, тихо и осторожно.

Я заглушил машину окончательно и стал наблюдать за ней.

Кейси пересекла улицу и зашагала по выложенной камнем дорожке, которая делила газон надвое и вела к крыльцу; в саду камней, обступавшем крыльцо, с двух сторон были высажены низкие кусты. Они тянулись ввысь, и их симметрия едва ли радовала глаз — скорее уж мозолила. Кейси остановилась перед первой ступенькой и посмотрела налево. Она что-то искала на земле.

Ну, и что теперь?

Что, черт возьми, у нее на уме?

Она сделала несколько шагов влево, неотрывно глядя под ноги. На миг меня посетила дурная мысль, что она там ищет червяков, и мы потом поедем порыбачим — посреди ночи, в темной водице. А потом она наклонилась и подхватила что-то с земли, предварительно взвесив в руке, — и я, похоже, понял, что вот-вот будет.

Ее движения молниеносно преобразились, сделались отточенными: старая недобрая Кейси — во всей красе, всецело в форме. Очевидно, она прекрасно знала, что делает. Отступив на три шага к лужайке, она уставилась в левое переднее окно. За стеклом горел торшер. Прикидывая в уме планировку дома, я понял: где-то там — кабинет-мастерская ее отца.

Есть что-то ужасное для меня в звуке бьющегося стекла.

Помню, когда был ребенком, у нас жил кот. Он однажды ночью перебудил нас всех, сбив с кухонного стола дешевую хрустальную вазу. Я вскочил на ноги и бросился на кухню так быстро, что не вполне еще проснулся, когда добрался туда. В итоге мне пришлось зашивать распоротую осколками пятку.

На сей раз — нечто похожее.

Думаю, рука моя дернулась к ключу зажигания сразу после того, как камень врезался в стекло. Думаю, я завел машину и поставил ногу на педаль еще до того, как хруст и звон улетучились из моих ушей. Отчасти это был инстинкт, отчасти — жест самосохранения.

Это она запустила камнем в собственное окно, но я нутром чуял — отвечать за это буду я. В горле пересохло.

— Боже! — заорал я. — Давай скорей!..

И у меня не вышло привлечь ее внимание.

Она все так же решительно чеканила шаг по дорожке, выложенной камнем, а затем — по правой стороне лужайки, и плевать ей на меня хотелось. Я сразу понял, что она делает, куда направляется. Знал это так же, как степень боли от удара чем-нибудь тяжелым по башке. Кейси было бы невозможно остановить. Попытки лишь усугубят ситуацию. Звук бьющегося стекла был таким громким, что я не удивился бы, загорись во всех окрестных окнах разом свет. Но тишина никуда не девалась, а Кейси знай себе шла через лужайку по щебеночной дорожке к соседнему дому.

Я снова посмотрел на ее дом, потными ладонями тиская руль. Силуэт отца Кейси возник в обрамлении окна. Застыв в профиль, он оглядывал ущерб — битое стекло, которое, как я мог представить, весело подмигивало ему с пола.

Он медленно повернулся к окну, осторожно прижал ладони к подоконнику и выглянул наружу. Посмотрел направо, потом налево, а потом — прямо на меня.

Мне пришлось отвернуться. В его взгляде оказалось слишком много печали, а во мне — слишком много вины.

Снова что-то грохнуло — даже громче, чем в первый раз. Кейси запустила второй камень — в правое переднее окно соседнего дома.

О причинах задумываться было нечего — ее тактика от меня не укрывалась. Вопросов теперь будет много, очень много — и на некоторые из них должен будет ответить ее отец.

В доме зашумели. Послышался женский голос, за ним — мужской. Кейси вся выпрямилась, восстанавливая контроль над собой. Клин стекла слетел с верхнего подоконника, как лезвие гильотины, ударился о нижнюю раму, разбился вдребезги. Крик из дома показался мне почти истеричным.

Я смотрел, как она идет обратно к машине — никуда не торопясь.

В тот момент я чуть не дал по газам, бросив ее там. Силуэт ее отца больше не маячил в окне, зато на крыльце вспыхнула лампа. Скоро он будет стоять там. Я высунулся наружу и крикнул:

— Кейси, залезай, черт бы тебя побрал!

Симпатии легко растворяются. Просто добавьте страха и взболтайте.

К тому времени как она вернулась ко мне в салон, я буквально закипал от ярости. И от страха, конечно, тоже. Но у меня осталось достаточно самообладания, чтобы не рвануть во весь опор, сшибая почтовые ящики у обочины по пути прочь. Мы плавно, почти вальяжно отчалили от бровки тротуара.

Не вижу зла, не слышу зла.

И зло меня не слышит…

Мне вдруг захотелось врезать Кейси со всей дури.

Натурально костяшки зачесались.

Как она могла втянуть меня в этот раздрай? Зачем так со мной поступила? Вовлекла не только людей по соседству, не только родителей — по неизвестной мне идиотской причине, но и меня! Я ничего плохого ей не сделал. Не напрашивался на такое.

Не напрашивался ведь?

В голове царил хаос. Хотелось распахнуть дверцу с ее стороны и спихнуть Кейси на дорогу. И плевать, что на полном ходу. По фигу. Если она думает, что со мной можно обходиться вот так вот, — пусть катится колбаской.

Два квартала я проехал так осторожно и бдительно, как, пожалуй, ни разу в жизни — хоть весь и бурлил внутри, а затем резко наступил на газ и отправился на поиски шоссе.

Я набрал шестьдесят на тихих улицах Дэд-Ривер и разогнался до семидесяти пяти на прибрежной дороге. Та была недостаточно хороша для семидесяти пяти. Как и пикап. В какой-то момент я понял, что делаю, и съехал на обочину.

Еще чуть-чуть, и мы бы угробились.

Я заглушил двигатель, погасил фары. Мы застряли посреди черного нигде, в темной ночи, на обочине плохой дороги; вокруг никого, кроме сверчков и лягушек, а я не растерял ни грамма своего восхитительного гнева. Я держался так долго, как мог, надеясь, что она скажет что-нибудь и все снова будет хорошо — зная в глубине души, что она ничего такого не могла сказать, уж точно — не сейчас. Тогда я наугад потянулся к ней, сграбастал за рубашку обеими руками и встряхнул — хорошенько, как куклу из тряпок. Я прижал ее к сиденью машины, а она хныкала, умоляя меня, пожалуйста, остановись и я посылал ее к дьяволу, раз за разом, и чувствовал, как ткань рубашки прямо на боках Кейси расползается под моей утратившей контроль хваткой.

— Ты не понимаешь!..

Она снова плакала, но на сей раз мне было все равно. Это ничего не значило. Она не могла достучаться до меня сейчас. Я тряс ее до тех пор, покуда не понял, что рубашка сползла у нее с плеча, и когда мне это не помогло, я запустил руку ей в волосы — и встряхнул уже за них.

— Ублюдок! Отвали от меня!

В моих руках вдруг будто сдетонировал визжаще-плачущий заряд.

Глава 12

Как я уже говорил, Кейси была девушкой довольно-таки спортивной.

Так что в какой-то момент мы едва-едва не сорвали сиденье моего пикапа с гребаных опор. Я едва мог видеть ее, а она едва могла видеть меня, так что нам обоим было очень больно. Один из нас разбил зеркало заднего вида. Кто-то оставил в радиоприемнике вмятину размером с яблоко.

Когда страсти поулеглись, я весь вымок в ее слезах. Она уткнулась мокрым лицом мне в плечо и начала тихонько, мучительно, скорее по-собачьи, нежели по-людски, подвывать. Этот страшный скулеж окончательно сокрушил мой гнев — и я обнял ее, прижимал к себе и гладил по сотрясаемым дрожью плечам, гадая, как до такого, что с нами только что было, вообще дошло.

— Просто… просто обними меня, пожалуйста…

Ее голос звучал небывало тихо и глухо сквозь все эти слезы.

— Я… у меня просто шарики за ролики закатились, блин… Пожалуйста, ты… просто подожди, я… я приду в себя… ты просто обними меня, хорошо?..

И я с готовностью ее обнимал. Какое-то время спустя — уж не скажу точно, сколько мы просидели с ней так, — она тяжко выдохнула мне в плечо.

— Боже, как я облажалась.

— Да расскажи уже, что у вас там произошло.

Она издала сухой, полный горечи смешок.

— Не стоит.

— Стоит. Расскажи.

На мгновение она замерла. Моя рука нащупала теплую обнаженную плоть ее плеча, где я порвал рубашку. Теперь ее дыхание стало спокойнее и ровнее.

— Он уже давно ничего не делает. Я почти простила его. Нас обоих.

Она сделала паузу, на мгновение задумалась. Тут ее голос стал холоднее.

— Нет, чушь все это. Не простила.

— Кого? О ком ты?

— Отца.

Она слегка отвернула голову и уставилась вперед, за лобовое стекло. Всего несколько мгновений назад облака сызнова разошлись, явив луну, и теперь я видел дорожки слез на ее щеках, залитые холодным белым светом, превращающим загар во что-то мертвенное, вампирское.

— Он пьет. Много. Слишком много — для вице-президента банка. На работе у него, понятное дело, шансов ноль, так что делает он это дома. Где никого, кроме нас, нет. Мать… она любила выходы в свет. Клубы, встречи в гостях — все, что от женщины ее статуса ожидают. Но брать с собой отца она не могла, а это вызвало вопросы. Он не смог бы выдержать ни одно такое мероприятие. Там, где есть бухло даже в терапевтических дозах, он бы нажрался до свинячьего визга. Приходилось ему сидеть дома. С нами — со мной и Джимми, моим младшим братом. Может, просто она так сбегала от его общества. Я не знаю. Он неплохой человек. Не злой. Даже когда пьяный — не злой. Просто слабый и глупый. А она умная. И не терпит его, и давно уже очень разочарована в жизни, мне кажется. Им вообще не стоило жениться. Но там, откуда она родом, жениться надо — и точка. Иначе никак.

Кейси взглянула на меня один раз, а затем отвела взгляд, качая головой.

— У меня что-то не очень хорошо получается.

— Продолжай.

— Когда мне было тринадцать… он… в общем, меня изнасиловал.

Голова у меня вдруг стала тяжелой. Хотя, если честно, я наполовину чего-то такого ожидал. Предчувствие наклюнулось, если можно так сказать — когда вдруг на тебя внезапно давит нечто неизбежное. Как если бы мою машину упрятали под стеклянный колпак, отправляя нас с Кейси в идеальный вакуум, из которого было высосано все постороннее, кроме этого единственного момента времени, одного лишь данного события.

Хотите верьте, хотите нет, но именно там и тогда Кейси завоевала меня с концами. Я ждал, что она скажет дальше. Весь трепетал внутри — хотя и бровью не повел с виду. Возможно, мимо проехала машина, осветив нас своими фарами. Да, так и было — помнится, я созерцал Кейси предельно ясно.

— Я была в ванне. Тогда мне еще нравились ванны. Мы никогда особо друг друга не стеснялись, и я оставила дверь открытой. В какой-то миг я подняла глаза — и увидела, что он стоит в дверях. Пьяный. Всегда заметно, когда он выпил. И вид у него был… дурной. Очень дурной. Но я не разозлилась. Наоборот, мне его… жалко стало. Он пялился на меня, но я не закричала на него, поначалу даже не дрогнула, ни слова не сказала. Он и раньше видел меня голой, но в тот раз было… иначе. Я к тому времени уже… сформировалась, я знала, что к чему. И мне все равно было его только жаль. Так что я просто встала, замоталась в полотенце и прошла мимо него. Он ко мне не прикоснулся. И не сказал ничего. Я пошла к себе в комнату, закрыла дверь. Помню, как смотрелась в зеркало — долго-долго. Немного почитала, потом — легла. Отец чем-то шумел внизу… думаю, продолжал веселье. И я из-за него не могла заснуть. Только глаза закрою — снова этот шум по ушам бьет. Как странно… я ведь даже хотела, чтобы он поднялся ко мне, чтобы зашел. Он был так явно, так страшно несчастлив. И я…

Я видел, как к глазам Кейси подступают слезы. Смотрел, как она борется с ними — изо всех сил стараясь не подпасть вновь под их власть.

— …и я любила его. Он ведь мой отец. Он никогда не причинял мне вреда. И в то же время — мне было так страшно. Я услышала его шаги на лестнице, а потом дверь открылась, а потом он оказался рядом со мной на кровати, и он издавал эти звуки, и от него пахло виски. Запах был ужасный, и звуки были ужасные, как будто он был ранен и напуган. Его руки казались намного больше, чем обычно. Он стал гладить меня по волосам, щекам, положил руку мне на грудь. На мне была пижама. Он стянул с меня низ. Я была напугана тем, как он выглядел. Попросила, чтобы он перестал. Просила прощения, словно в чем-то провинилась. Твердила раз за разом — прости, прости, прости. Уже начала плакать, но он продолжал лапать меня. Мне не было больно, но я была напугана, действительно напугана, и я начала кричать, чтобы он остановился, и кричать, что я расскажу, я расскажу своей матери, и снова и снова повторяла, что мне очень жаль… и все это вышло из-под контроля… а еще, позже, в комнату вошел Джимми. Заспанный. Глупый малыш, восемь лет от роду, вообще не понимая, из-за чего весь этот переполох — и там мой отец с наполовину спущенными штанами, и его сестра с голой задницей в постели, и папина рука у нее между ног, и кровь… по всем простыням, по моим ногам. Кровь, которую я до этого даже не чувствовала. Джимми… он выбежал так быстро, что я перепугалась еще больше, и отец, помню, застонал, будто я его ранила или даже хуже, чем лишь ранила, — ужасно, ужасно это звучало… Он отлип от меня, отвалился в сторону, как каменный утес, и тогда я… побежала за Джимми. У нас жила маленькая собачка — просто дворняжка, была собакой Джимми, но любили ее все, еще у нас дома была лестница — точно такая же, как в этом доме. И на ней было темно. Джимми… он не видел собаку, лежащую у лестницы. Я побежала за ним, он споткнулся там… а остальное для меня — просто звуки. Собачий визг. Мой отец кричал позади меня. Джимми катился с лестницы. А потом что-то звонкое прозвучало, смачное, если бы дыню уронили — такой бы был звук… наверное. Я потеряла сознание.

Ее горло болезненно сжалось.

— Джимми очень долго лежал в коме, прежде чем умер. Ему пришлось даже вскрывать череп, чтобы сбросить давление на мозг. Гематома под костью, шансов особо не было. К тому времени мать уже все-все вызнала. Мы усыпили собаку. Не смогли терпеть ее больше поблизости. Отец где-то год ходил трезвее стеклышка. Вот такая история. — Кейси в изнеможении откинулась на спинку сиденья.

Я некоторое время наблюдал за ней, ничего не говоря, задаваясь вопросом, стала ли она теперь более понятной для меня и помогло ли это чему-нибудь.

— А сегодня вечером?

Она на мгновение замолчала, а потом рассмеялась. И из этого смеха можно было понять, откуда происходит по меньшей мере часть ее жестокосердия.

— Только что мой отец — который, я полагаю, выпил пару бокалов мартини — имел неосторожность положить руки мне на плечи и поцеловать в щеку. — Кейси посмотрела на меня. В ее глазах была та же равнодушная жестокость, которую я видел в тот день на пляже, когда она взирала на Стивена, упавшего со скалы. Нагая и жуткая.

— Он ко мне не прикасается. Никогда. И я его не трогаю. И каждый раз, когда он забывает про это правило, — я заставляю его расплачиваться. Каждый раз.

Однажды я знал девушку, которая, по слухам, спала со своим отцом. Одну из наших, местных. Она представляла собой измученное, оголодавшее маленькое существо с испуганными глазами, которое крепко прижимало свои книги к груди и бегало на тонких ножках из класса в класс, как будто что-то огромное и злое всегда преследовало его. Сейчас рядом со мной восседала полная ее противоположность, закаленная, может быть, в тех же водах — но несломленная, грубая и великолепная физическим здоровьем и силой. Эта девушка поменялась ролями, преследуя своего преследователя со свирепостью, которая, вероятно, поразила бы ту другую жертву — но которую она прекрасно бы поняла.

Однако и я был поражен. Я ведь видел этого человека, и мне он показался просто… тенью. Несущественным, незначительным. И я тут задался вопросом, не гонялась ли дикая кошка за своим собственным ободранным и жалким хвостом — в тех закромах души, где мы все слепы и немы по отношению к самим себе.

— Поехали, — сказала Кейси.

Я повернул ключ. С тех пор как мы встретились, сколько раз она ко мне так обращалась? Поехали. Погнали уже отсюда. Незнамо куда. Главное, что вперед — вдоль узоров борозд в черном щебне.

Поехали, приказывала пропащая никчемному. Как там в той сказке? Битый небитого везет, только у нас — наоборот. Кажется, я начал понимать, какая именно роль была отведена мне в ее жизни. И в какую роль вписывались Ким и Стивен. Не то чтобы прямо-таки опоры или даже привязанности — скорее отвлечения. Воды, в которые можно занырнуть на краткий миг. Всех других она просто исключила, так что нам еще повезло. Может, у всех людей так? Не знаю, не знаю.

Если подумать, каждый человек — одинок. Закрыт от мира на семь замков. Просто кто-то объявляет внешним силам и проявлениям войну, кто-то — нет. И я не имел права осуждать Кейси. Она видела лишь один путь возможным — и, уверен, на то у нее были веские причины. Не думаю, что всему виной одна лишь врожденная жестокость.

Но война — это всегда погибель, смерть неразборчивая и прилипчивая.

Сегодня Кейси отразила небольшое вторжение, но это ей дорого обошлось. Досталось ее отцу — но и ей самой, и даже мне. Она умирала в этой борьбе, и всегда будет умирать. Может, выживет — но целой и невредимой не выйдет. Есть правила жизни, которые, как ни старайся, — не объедешь по кривой. Лучшая сторона Кейси в этом случае была так же уязвима, как и худшая.

Я вел машину. Мрак кругом нас сгущался. Я не отрывал взгляда от дороги, освещенной фарами, — словно глаза и электрические лампочки стали одним целым.

Я знал, что она не ждет от меня сочувствия. Она просто выговорилась, снова вырвала самонадеянность из моих рук и вонзила в себя. Наутро останутся только разбитые окна — единственное свидетельство реальности произошедшего.

Я вел машину. Медленно — по маленьким поселкам и проселочным дорогам, быстро — очень быстро — по протяженным холмам между ними. Мы заметили лань, застывшую в свете фар у края дороги. Облака рассеялись, и луна была яркой, небо усыпали звезды. Я ощущал, что у меня есть цель, но, конечно, у меня ее не было. Целью было просто ощущение движения, ритм машины, рассекающей ночь.

Мы проехали через Истпорт, Перри и Пембрук, повернули на юг и поехали в Уайтинг. Я едва осознавал, что круг замкнулся сам на себя. Для меня это были просто города — все знакомые и похожие друг на друга.

Было два часа ночи, когда мы отправились обратно в Дэд-Ривер. Дороги были пусты. Проезжая по деревянному мосту, мы уже много миль не видели ни одной машины. Мы миновали маленькую деревенскую церковь, белую, как кость, и мрачную от запустения.

— Остановись здесь, — попросила меня Кейси.

Глава 13

Она выбралась из автомобиля и зашагала к церкви. Я последовал за ней. Под мостом сверчки и лягушки объединили свои вокальные усилия, чтобы за компанию породить единую мощную перкуссию.

Дверь была закрыта на одну врезную защелку. Похоже, паства знала: внутри — ничего такого, на что позарились бы воры.

Белая краска потрескалась, вспучилась; Кейси отколупала от двери большой ее кусок. Защелка закисла от ржавчины. Я потрогал ее пальцем.

— Как все запущено.

— А мне почти что нравится.

Мы уставились за окно. Слишком уж непроглядная темнота царила внутри. Что-то все же угадывалось — ряды скамей из дерева как минимум и вот еще вдали, на возвышении, — маленький алтарь, чьи очертания подведены сиянием луны. Мы обошли церковь сзади.

— Какая старая. Вековой давности, зуб даю.

Кейси не слушала. Ее рука вцепилась в мою.

— Глянь.

Позади церкви, слева от ее стены, за низкой кованой оградой стояло около тридцати прямых надгробий — побитых временем, выщербленных, заветренных.

— Пошли туда.

Она вела меня за руку. Мы шли среди старых могил, читая надписи, помогая себе зажигалками. На иных камнях и читать-то было нечего.

Любимой жене. Любимой дочери. Большинство из них умерли в середине — конце 1800-х годов. Многие из них были женщинами, причем — молодыми.

— Роды, — произнесла Кейси. — Лидия, жена Джона Пратчетта. Скончалась на родовом ложе тридцатого декабря тысяча восемьсот семьдесят шестого года, было ей двадцать три. Сара, дочь мистера Джонатана Клагга, законная супруга Уильяма Лесли, умерла тринадцатого июня тысяча восемьсот пятьдесят шестого года на восемнадцатом году жизни. Тоже, наверное, от родильной горячки.

Следующая надпись нагнала на нас смеху. Элайджа Бауман, умер двадцать первого марта 1865 года, в возрасте тридцати трех лет, одного месяца, тринадцати дней. Он верил, что «один лишь успех Демократической партии сохранит Штаты в единстве». Этот камень был украшен богатой резьбой. Я поднес зажигалку ближе и осмотрел рисунок: скелет в высоком цилиндре, заключенный в круг змеей, жрущей собственный хвост. Череп довольно скалился, в одной руке держа яблоко, в другой — песочные часы. Летучая мышь простерла свои кожистые крылья снизу; парочка серафимов парила над костяным балагуром в вышине с лирами в руках. Как же кто-то постарался, подумал я, ради какого-то несостоявшегося оптимиста, что отдал Богу душу в тридцать три года.

Вскоре я набрел на камень, понравившийся мне даже больше. Под ним было упокоено тело Билла Трембелла, преставившегося в 1829-м. Жил да умер. Славно погостил в этом доступнейшем из миров.

Удивительно, но ночью в таких местах если и пробивает на смех — то лишь на очень тихий. И говорить тянет так, будто кто-то бродит неподалеку, слушает. И, может статься, так оно и есть. Столетний черный парад скорбящих — многие из них точно так же стояли здесь при свете луны, поминая былое и ушедших близких. При безмолвном присутствии простого люда, что все еще верил в бога, дьявола и власть — народу.

Теперь они все под землей.

Отравленные, убитые корью, пулями, тяжелыми родами. Неприкаянные мои мертвяки… их почти слышно в шелесте листьев, почти видно за покосившимися там и сям каменными плитами.

— Смотри, а вот тут лежит старая дева.

Я подошел туда, куда показывала Кейси. Надгробие лежало плашмя — рядом с другим, чуть поменьше. Время выкорчевало его из земли. Кейси дала зажигалке остыть — и снова щелкнула колесиком. Мы прочли: «Тут лежат останки Элизабет Коттон, дочери преподобного Сэмюэля Коттона, ныне также покойного, родом из Сандвина, штат Массачусетс. Почила 12 октября 1797 года в возрасте тридцати шести лет девой безгрешною». Этот камень был, похоже, старее всех прочих.

— Бедная леди. Может, ей следовало встречаться с Биллом Трембеллом.

— Грустно как-то, — заметила Кейси.

Над надписью был вырезан ангел, полустертый уже. Надгробие было грубой работы, изборожденное ветром и дождем. Можно было углядеть малое углубление в том месте, где камень вырвался с корнем, — к сему моменту осталась лишь едва заметная лунка в почве. Я встал с колен.

— Пойдем отсюда.

— Погоди.

Зажигалка почти израсходовалась. Я так долго читал, что глаза не сразу-то и привыкли к вернувшейся тьме. Потом лунный свет пришел на помощь.

Кейси вся сияла в нем.

Ее рваная рубашка лежала в стороне. Она была обнажена до пояса. Ее грудь, живот и плечи были обнажены, и она тянулась ко мне.

— Ох, нет.

— О да.

— Не стоит, Кейси.

— Стоит. Прямо поверх Элизабет Коттон, безгрешной девы.

— Это… глупо.

— Думаешь?

Я наблюдал, как она откидывается назад и стягивает джинсы с бедер, как тонкие трусики складываются в гармошку вместе с ними — грациозная, точно змея, сбрасывающая кожу. Она отбросила одежду и легла спиной на прохладную землю, завела руки за голову и обхватила поваленное надгробие Элизабет Коттон с обеих сторон. В лунном свете ее загорелая плоть казалась неестественно бледной. Она улыбнулась мне, ластясь к чахлой траве.

— Давай. Хочу почувствовать тебя в себе.

Просто шепот. Как нож, рассекающий бумагу. Он словно вынудил кровь течь по моим венам быстрее, пробудил тяжелое биение в груди. Я хотел ее. После всего, что я узнал о ней сегодня вечером, — я хотел ее сильнее, чем когда-либо. Я ощущал себя человеком в спасательном жилете, который наконец-то смирился со смертельным холодом моря. Вот такая она — чистая Кейси, неразбавленная. И будь на дворе Средние века, ее непременно сожгли бы на костре инквизиции.

Я снял одежду и постоял там мгновение, голый, глядя на нее сверху вниз, наблюдая, как кровь приливает к члену. Немного даже удивленный этим.

Затем я вошел в нее.

Я вошел с силой, возбужденный ее извращенностью. Запах влажной затхлой земли внезапно усилился вокруг нас. Я вгонял себя в нее, пока ее прохладная кожа снова не стала теплой, а затем в яростном порыве взвалил ее поверх себя, меняясь с ней местами — земля и древние крошащиеся кости оказались под моими спиной и бедрами.

Кейси потянулась вниз. Ее пальцы отчаянно царапали влажную почву. Взяв пригоршню, она растерла ее у меня на груди, и я ощутил внезапный поглощающий все естество холод. Она припала ко мне, снова схватила надгробие обеими руками, и я весь подался ей навстречу.

Я вглядывался в ее черты, в раскрасневшееся, на грани разрядки, лицо. Ее глаза казались остекленевшими, остановившимися. И в какой-то миг я узрел нас с ней как бы сверху — отраженными в некоем бредовом зеркале в небе, плывшем над облаками, мимо луны. Наши тела были вплавлены одно в другое, объединены этой нуждой. А следом я увидел могильный камень позади. Увидел, как длинные руки мертвецов выпростались из вязких сырых почв — и потянули нас вниз.

Когда она закричала, я почувствовал эти руки на себе.

Сломанные пальцы скелетов. На моих плечах. На моей шее. Давят.

Замерзший и потный, я тоже кончил и закричал с ней в унисон.

И руки покойников отпустили меня, завитками дымчатой мглы вернулись к своим хозяевам — назад в почву.

— Боже мой… — Я услышал свой собственный нервный смех. — Ты тоже, да?

— Ты как будто из-под земли лез! Я трахалась с трупом! — Кейси трясло, все ее тело блестело от капель пота.

— Боже! Поцелуй меня. Поцелуй меня, прошу.

Она была очень мягкой и теплой. На мгновение я почувствовал, как нечто странное заполняет пространство между нами, словно я вступил в густой туман — и смотрел, как он клубится вокруг наших с Кейси ног. Я почувствовал, как ее соски, напряженные, но холодные, елозят по моей груди, внял густому, живому запаху ее мокрых волос. Это была Кейси, просто Кейси. Немного чокнутая, но и только.

Я все еще оставался в ней.

Как и мертвецу, потребовалось лишь немного фантазии, чтобы воспрянуть от состояния покоя.

Я прервал поцелуй и осторожно отстранил ее.

— Ну как, тебе хватило?

— Думаю, мы славно просветили старую деву Лиззи Коттон.

Я встал, смеясь, натянул одежду. Мгновение она сидела неподвижно, теребя травинку — воплощение витальности посреди всех этих искривленных надгробий, олицетворявших смерть. Внезапно я снова услышал сверчков и лягушек. Этот хор не умолкал ни на секунду, но до сей поры я пребывал словно где-то далеко.

Кейси оделась. Последней застегнула на груди потрепанную рубашку. Глядя на могильный камень Элизабет Коттон, она вдруг нежно поцеловала свою ладонь — и прижала ее к нему.

— Кто-то должен был это сделать, — прошептала она.

Мы пошли обратно через кладбище к церкви. Никто из нас не произнес ни слова. Я взглянул на врезной замок на двери и покачал головой.

— Знаешь, что меня взбеленило? Там, у твоего дома. Из-за чего я на тебя так накинулся?

— Из-за тех окон, да? Забудь, я тебя не виню.

— Не в одних окнах дело.

— А в чем еще?

Я указал на ржавую задвижку.

— Видишь эту штуку? Она, блин, смехотворна. С ней без труда справится и не самый умный десятилетка.

— И что?

— Я это знаю на собственной шкуре. Помнишь, я сказал, что у меня за душой имеется привод в полицию?

— Ну да. — Она уставилась на меня своими голубыми глазами.

— Взлом с проникновением. Мне было четырнадцать. Никаких последствий — просто в полиции попугали, и делу край. И дома влетело от матери с отцом.

— Там была такая же штука?

— Само собой, нет. Такой запор только на сараюху и сгодится. А там был дом на Кленовой улице. Накрепко запертый на зиму. Я влез через окно первого этажа — его оставили незакрытым, проглядели, наверное. Немного побродил внутри. Кто-то увидел свет от моего фонарика через окно гостиной.

— И что ты там делал? Набивал карманы?

— Нет, к счастью, иначе одним бы предупреждением не отделался, и даже все отцовские знакомые копы не помогли бы. Нет, причина была чудна́я. Я пошел туда вовсе не затем, чтобы что-то своровать. Когда приехала полиция, я просто сидел в гостиной, в большом старом мягком кресле, и когда они вошли — подумал, что это еще за люди, блин. Я сидел и с важным видом курил сигарету. Ну, выходит, ее-то я украл — из старой потрепанной пачки, забытой на кухонном столе. Так вот, когда мы с тобой сбегали на машине, мне впервые за много лет вспомнился тот случай. И знаешь, не кажется мне, что хоть раз я спрашивал себя, в чем именно был смысл.

— А в чем был?..

— Кейси, да если б я знал! Просто было круто. Мне понравилось. Я подумал — как классно войти в чью-то жизнь. Я залез почти в каждый ящик, но там было в основном пусто. В шкафу висела кое-какая одежда. Я просмотрел и ее. Я совсем не знал этих людей, но, когда я находился в доме, у меня возникло ощущение, что знаю-таки! И мне это понравилось. Вот почему я сидел в том кресле. Просто раздумывая об этих жильцах, я почти слышал их голоса.

Я помедлил. Нет, раз уж начал — стоило договорить.

— Знаешь, у меня есть такая фантазия. Я — в большом городе, скажем, где-то в Портленде. Да в любом. И я встречаюсь на улице с девушкой. Она вся из себя — безумно хорошенькая, и я иду за ней по пятам. Преследую ее много дней и в итоге все о ней узнаю. Куда она ходит, что делает. Но она никогда не видит меня. Я узнаю ее полностью, а она меня — ни капельки. А потом, когда мне кажется, что я ее совсем раскусил, я ухожу и никогда не возвращаюсь. Как будто любовницу бросаю. А она даже не знает, что я побывал в ее жизни.

— Да ты у нас вуайерист.

— Выходит, так. Я могу быть с ней, знать ее, даже немного заботиться о ней, но мне никогда не нужно показываться. Между нами будто стена. В то же время я ей полностью предан, можно сказать — одержим. Она — вся суть дней моих. Думаю, ты понимаешь, да?

— Наверное, да.

Мы забрались в автомобиль и немного посидели просто так, без дела. Я все не мог выбросить старое из головы. Тот случай вспомнился мне так ясно, будто бы произошел буквально вчера. И вот что странно — я вспомнил, как хотел, чтоб меня там застукали. Вот почему фонарик был включен. Я направил луч прямо на окно, без всякой уважительной причины — я ведь наверняка понимал, что кто-то увидит этот свет и удивится. И я хотел, чтобы кто-то знал. Не особо понимая, зачем же мне так рисковать, какой в этом прок.

Теперь, похоже, я понимал, в чем суть фантазии с девушкой в каком-нибудь большом городе Земли. Она была своего рода заявлением самому себе о том, как обстоят мои дела. Отчуждение. Потребность в эмоциональной зоне комфорта. Но ведь каких-то шесть лет назад я вломился в дом незнакомого человека и направил луч фонарика на окно гостиной. Даже тогда, в прошлом, я должен был знать, чего стоит мой маленький риск.

По пути в Дэд-Ривер мы молчали. Домой я ее не повез. Даже в четыре утра нас ждала бы та еще сцена. Камень, брошенный в окно, нелегко простить. Камень, попавший в окно соседа, было почти невозможно простить. И Кейси все равно не захотела бы себе прощения.

Вместо этого мы пошли ко мне домой.

Зевая, мы поднялись по лестнице. Кейси, обернувшись, пробормотала:

— А забавно звучит…

— Что?

Я угадал, что она скажет, и у меня похолодело внутри. Но что поделать.

— «Взлом с проникновением».

На это я ничего не сказал. Отпер перед ней дверь. Кейси переступила порог, повернулась ко мне лицом. Ее улыбка была сонной, но глаза переполнял какой-то рассеянный свет. Я не собирался возражать — знал, что толку не будет. Все и так к тому шло, в любом случае.

— Я тоже так хочу.

Завитки тумана следовали за нами от кладбища. Они снова скользнули по моему горлу, как мягкие влажные когти, лаская, превращая слюну во рту в кислоту.

— И я даже знаю подходящее для этого место. Идеальное место.

— Знаешь?

Она посмотрела на меня. Теперь в ее улыбке прорезалось превосходство.

— А ты — нет?

Глава 14

— Слушай, это просто должен быть дом Краучей.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Гамбургеры у Хармона были фиговенькие — мороженые полуфабрикаты. Их просто грели в микроволновке перед тем, как подать. Но мы все равно их взяли. Кейси выглядела отпадно в голубом облегающем топе и кремового цвета шортах. Ее макияж был очень тонок, но вместе с тем — очень тщателен. Очевидно, Кейси понимала, какое влияние на меня будет оказывать ее внешность. Заправская, черт побери, соблазнительница.

— Потому что это дом на отшибе, дурень. Не каждый здесь хочет, чтобы его поймали на горяченьком.

Кейси кивнула на меня, и Кимберли улыбнулась.

— Туда никто не пойдет. Никто не увидит, как мы входим и выходим. И уж точно в полицию звонить не станет. Идеально же.

— Она права, — заметил Стив. — Это самое безопасное место в округе. Но от чего тогда кайф ловить? Где перчинка?

— Дом Краучей — вот тебе перчинка. Он того стоит, вот увидишь.

— Что-то уже придумала? — Ким смахнула хлебную крошку с уголка губ.

— Возможно.

— Так поделись.

— И поделись внятно, — добавил Стив. — Потому что вот мне пока ни хрена не понятно. Я имею в виду, что такого особенного в том, чтобы войти ночью в пустой дом, осмотреться и уйти? Это уровень первоклассника. Было бы уматовее устроить взлом где-нибудь в городе. Если нас не смогут там поймать, в чем риск? И какой вообще смысл туда лезть?

— Нет никакого риска. Но это не значит, что весело не будет. Да, конечно, — уровень первоклассника. Но подключи-ка воображение, Стиви. Прикинь кой-чего к носу.

— И что?

— Да, давай, не томи уже.

— Давай, Кейси, — включился и я. — Рубани правду-матку.

Она посмотрела на меня и усмехнулась. Я хоть и не был заговорщиком, но чувствовал себя таковым. Какой бы ни была ее идея, мы ее не обсуждали. Она чертовски хорошо знала, что мне она не понравится, но я не откажусь. Ей не нужно было окучивать меня, как своих корешей. Но я совсем этому не радовался.

А она от задора чуть в штаны не прудила.

Нашелся новый способ отвадить скуку.

— Мы будем играть там в прятки, — заявила она.

Губы Ким вытянулись в большую хмурую полосу поперек лица.

— Чего-о-о?

Стив посмотрел на нее так, как взрослый на надоедливого ребенка. Я просто сидел и обмозговывал ее слова.

— В прятки. Кто не спрятался, я не виновата. Совсем как в детстве — только мы этим займемся в большом и страшном доме Краучей на глухом отшибе.

Чувствовалось, как идея потихоньку доходит до Ким и Стива. Глупая идея, тут не поспоришь, но — не без своей особой привлекательности. Но я бы с большей охотой отправился куда-нибудь в Шебойган[7].

— Ага, кажись, понимаю. Предполагается, что в этом месте водятся призраки — или что-то в этом роде, верно? — Указательный палец Стива метнулся к Кейси, как язык змеи.

— Точно. И мы там поигра-а-аем. Никаких фонариков. Странный дом. Ночь на дворе, и с нами — никого больше. Одни только мы в этом абсолютно незнакомом месте.

Кимберли кивнула:

— И копы едва ли нагрянут.

— «Едва ли» — это скромно сказано, — произнес я, надеясь, что так оно и есть.

— Но могут ведь, — добавила Кейси.

— И мы без фонариков будем искать друг друга в темном стремном здании. — Теперь голос Ким звучал возбужденно — идея окончательно расцвела у нее в мозгу.

Стив прищелкнул пальцами:

— А знаете, мне нравится. Реально. Реально уровень первоклашек, но так, как ты хочешь, — ставки реально повышаются.

— Все еще веселее, чем «Жучок любви». — Так назывался фильм, что крутили в кинотеатре этим вечером. Ким скривилась:

— Да, уже страшно звучит.

Взгляды всей честной компании обратились ко мне.

— Дэн? — спросила Кейси.

Я развел руками:

— А чего, почему бы и нет.

Она наклонилась и чмокнула меня в щеку. Это был такой поцелуй, который обычно получаешь от бабушек на свой десятый день рождения.

— Тогда — уговор.

Она допила свой шоколадный шейк. Соломинка Стива булькала у дна.

— Когда отправляемся?

— Почему бы не сегодня вечером?

— Чем скорее, тем лучше.

У Ким уже явно под пятой точкой чесалось рвануть туда.

— Отлично, и что берем с собой?

— Кейси, конечно, хочет похерить фонарики, но я предлагаю их все же взять, — произнес я.

— Да ну-у-у-у! — Она сразу восприняла это в штыки, конечно.

— Нам не обязательно пользоваться ими, — осадил я ее немного. — Просто на всякий случай им лучше быть. Знаешь, этот дом довольно-таки старый. В старых домах часто проседают полы, вечно отваливается что-нибудь. Я не думаю, что кто-то из нас там пострадает, но лучше не испытывать судьбу, верно?

Стив помахал забинтованной рукой:

— Дэн прав.

— Ну, тогда… пара упаковок пива… больше на ум ничего не приходит.

— Что по времени?

— В полночь, само собой, — сказала Кимберли.

Кейси кивнула.

— Собираемся у Дэна в одиннадцать. Или в полдвенадцатого.

— По рукам.

Повисла пауза. Мы все переглядывались и улыбались — наверное, чувствуя себя при этом довольно глупо. Ким захихикала.

— Да, Кейси, бывают у тебя тупые придумки, но эта…

— Благодарю.

— Не, правда…

— Рада, что не разочаровала!

— Пр-р-ривидения, бога ради! — Она дурашливо воздела руки к небу, и в этом я усмотрел что-то мимолетно-ветхозаветное. Блондинка в коротких шортиках, из-под которых видны нижние края ягодиц… в торговом центре Хармона… молится.

Мне многое нужно было рассказать им о доме Краучей, но я выжидал.

У меня было такое чувство, что если я выкачу им все и сразу, это приведет только к тому, что Кейси найдет какой-нибудь способ свести все до пустяка. Мол, о таком ли нам, молодым, волноваться. Отмазка найдется на все что угодно, и так я никого не отговорю.

Видимо, уместнее всего будет поселить в них страх в последнюю минуту — и понадеяться, что кто-нибудь спасует. Я тоже не горел желанием идти на «Жучка любви», но самый скучный фильм был предпочтительнее авантюры, из-за которой можно было запросто оказаться в наручниках. Ведь никто из моей новой компашки никогда ни на чем не был пойман. Даже на шоплифтинге. А меня вот выволокли из дома, куда я залез незаконно, — и я знал, насколько паршиво потом объясняться с копами. Старые байки о Бене и его сестре Мэри беспокоили меня гораздо меньше, чем вероятность того, что какой-нибудь любопытный местный фермер проедет мимо, поймет, что дело нечисто, и вызовет полицию. Я никогда по-настоящему не верил предположениям Рафферти о странных исчезновениях — только в невезение. В него-то я поверить охотно был готов.

Но мы все же собрались в назначенный час у меня дома.

Кейси появилась в том же синем топе и в кремовых шортах, выглядя так, словно приготовилась к пикнику.

— Ночью в заброшенном доме будет холодно, — заметил я, — в этих тряпках ты просто замерзнешь.

Она залезла в свою почтальонскую сумку, вытянула за уголок кашемировую рубаху и посмотрела на меня, взглядом передавая: не докучай по мелочам. Я умолк.

Ким надела комбинезон поверх желтой хлопчатобумажной блузки. Оба этих предмета одежды явно знавали лучшие времена. Хороший выбор — как минимум оправданный нашей целью. Как следовало ожидать, рубашка Стивена была яркой, тропических цветов — зелено-желто-красно-оранжевая; на ногах у него красовались белые льняные брюки. Повязка на руке делала его смахивающим на какого-нибудь военного корреспондента во вьетнамских джунглях. Он явился последним.

— Ты там сто пудов замараешься, сэр Франт, — поддел я его.

Стив невозмутимо пожал плечами.

— Как замараюсь, так и постираю.

У нас оказалось три рабочих фонарика — тот, что принесла Ким, по какой-то причине отказывался зажигаться. Я предложил ей свой — вовсе не из благородства. Я по-прежнему уповал на то, что мы обломаемся сегодня. Что я их отговорю.

Мы сели в синий «Крайслер Ле Барон», и Стив повез нас через город.

Я дождался, пока мы не выехали на прибрежную дорогу, оставив позади все огни домов и уличных фонарей для максимального эффекта, а затем начал грузить их подробностями.

Я рассказал им о перепуганном докторе, значительно приукрасив блеклое повествование Рафферти. О системе пещер под домом — и о том, что Бен и Мэри были имбецилами, которых выдворила с принадлежавшего им клочка земли чья-то тупая жадность. Я изобразил их предельно мстительными, откровенно зловещими фигурами.

Под конец я припечатал:

— Стив, ты сказал, что в ту ночь в доме был свет. Я тебе тогда не поверил, а вот сейчас прикидываю — а вдруг ты прав? Вдруг это сами Краучи вылезли из-под земли? Вы, ребята, все точно уверены, что хотели бы оказаться с этими пещерными людьми один на один в полной темноте?

Какое-то время все молчали. Атмосфера в машине стала довольно странная. Я знал, что все сделал хорошо; если я когда-нибудь собирался повернуть их вспять, то только что выложился по полной, нарисовав им жуткую и опасную картину. Так долго висела эта пауза, что можно было заслышать свист ветра под капотом — и то, как шины шуршат по раздолбанной дороге. На многие мили вокруг никого не было — лучшей обстановки для ужастика и не придумать.

Напряжение разлилось в воздухе. Я прямо-таки чувствовал, как растет столб из фишек на моей стороне игорного стола. И секунду-другую казалось даже, что в этой партии я победил. А потом Кейси разомкнула губы — и рубанула наотмашь:

— И что, всего-то?..

Ее голос звучал так обыденно, что можно было подумать, будто я ей список покупок только что зачитал. Что ж, хотя бы Стив слегка разнервничался.

— Боже, тебе этого мало?

— По мне, так даже интереснее. Дэн, скажи-ка мне вот что — ты и впрямь, по полному чесноку, веришь, что там кто-то есть?

— Там может быть кто угодно.

— Я задала другой вопрос: действительно ли ты веришь, что это так. Правду, Дэн — вот что я хочу услышать.

— Что ж, я взаправду не в восторге от того, что мы запремся туда, Кейси.

— Не уходи от ответа.

Я мог бы солгать ей. Мог бы сказать, конечно, что я примерно на девяносто процентов уверен, будто в доме Краучей прямо сейчас сам дьявол собирает банкет. Но у меня не вышло. Я попросту не смог. Мы оба многое сказали друг другу вчера — не самое подходящее время, чтобы начинать лгать.

— Ладно. Нет, не верю. Но хочу, чтобы вы были готовы ко… всякому.

Мой голос прозвучал вяло, как трепыхание салатного листа у вентилятора.

Кейси расплылась в улыбке.

— Так я и думала. Дэн, если с этим домом не все так просто, нас ждет просто наикрутейшая, мать ее, авантюра. Не журись. Если вдруг снова нагрянет полиция, мы прикроем твою задницу.

— Отрадно слышать. — Как она собиралась это сделать, я не знал. И не вполне понимал, как сейчас ей удавалось читать меня, точно книжку. Может быть, у нее в этой сумке с ремнем — крепко прижатой к коленям, с виду порядочно набитой, — не только рубашка была, но и какая-нибудь приблуда для чтения мыслей. Фигня, да — но все-таки что-то там Кейси припрятала. Что-то громоздкое.

Так, никого не отговорив, я ударился в самоедство. Может, я плохо отыграл, недостаточно надавил, слабо обработал? Может, стоило вообще раньше начать их окучивать?

Кажется, мы снова собирались наделать глупостей.

Раньше мы вели себя не умнее, но в этот раз плохие предчувствия буквально снедали меня, скопом роились в мозгу. Может, поставить их перед фактом? Мол, все, баста, разворачиваемся — и по домам. Или пусть идут в этот чертов дом, а я их в машине подожду. Нет, ни то ни другое — не катит. Я не хотел им ничего про себя доказывать, не особо волновался за то, как воспримет мою заднюю Кейси. Да, в ее глазах я порядочно сдам — но время, возможно, спишет мою промашку.

Вот только проблема крылась не в этом.

Проблема вот в чем — без меня их будет лишь трое. Кейси уже ни мытьем ни катаньем не отвадить от дома Краучей. И по тому, как Ким заливисто смеялась у меня за спиной, по тому, с какой мрачной решимостью Стив выкручивал руль, ясно было одно — они пойдут туда во что бы то ни стало. Трое в одной лодке, не считая идиотизма.

Я жутко разволновался.

Если что-то пойдет не так, лучше мне быть с ними. Не хотелось полагаться на Стива и Кимберли в вопросе безопасности Кейси. Да и ей самой я не доверил бы ее же жизнь. Она была умной и ловкой, но любовь к риску делала ее уязвимой. И я, черт побери, не мог за нее не переживать.

Был еще один нюанс. Такой, в котором сейчас, сегодня, мне довольно-таки стыдно признаваться.

Какая-то часть меня, безумный внутренний ребенок, тоже загорелась идеей снова, по прошествии стольких лет, посетить мрачные интерьеры дома Краучей. Ее — эту ребяческую часть — влекла царившая в тех стенах темнота, и она была готова нырнуть в нее с самоуверенным сардоническим смехом.

Кто знает? Вдруг будет весело!

Глава 15

Я знал безопасное место, где можно поставить машину: неподалеку от узкой подъездной дороги через лес, примерно в четверти мили от дома Краучей. Никто не заметит там «крайслер», до рассвета — уж точно. К тому времени мы бы уже отбыли.

Даже при лунном свете было темно. Мы угодили в одно из немногих мест в округе, где деревья росли высокими и широко раскинувшимися, закрывая небо, — черные сосны, березы и тополя. Мы припарковались под белой березой. Когда мы выключили фары, деревья, казалось, сохранили часть света — будто мы облучили их радиацией.

Но за белыми стволами нас ждала непроглядно-черная чаща.

Сюда вполне доносился шум моря, рокот издалека. Ветер не дул, и деревья стояли недвижимо. Только сухой стрекот сверчков и далекий голос волн.

— Дэн, ты ведь знаешь эту дорогу, верно?

— Конечно, Кейси.

— Какие-нибудь сюрпризы?

— Не должно быть. В этом сезоне сильных штормов не будет.

— Тогда — гасим фонарики.

— С чего вдруг? — В голосе Стивена прорезалась плаксивая нота, которая мне совсем не пришлась по душе.

— Ну же.

Я знал, чего Кейси добивалась. Мы стояли во тьме, окруженные ароматами влажных почв, прислушиваясь к сухому, резкому скрежету леса и морскому гулу.

— Нервишки потрахивает? — спросила она снисходительно.

— Еще как, — протянула Ким.

— Ну вот и славненько.

Мы немного постояли, просто вслушиваясь, а потом Стив бросил:

— Ну, за этим мы и явились, ребятушки, верно?

Его тон окреп — таким он мне нравился больше. Неважно, как по мне, быть богатым и избалованным. Даже если ты вырос достойным человеком, стоит ветру смениться — и старые недостойные привычки проклевываются вновь, не делая тебе чести. Во времена стресса они налетают на тебя, точно призраки визжащих детей.

Мы двинулись по дороге — я впереди, две девушки вместе позади меня, а Стив замыкал шествие.

Дорога была неровной, рыхлой, усеянной камнями и ямами; более скверной, словом, чем я предполагал. Если кто-то подвернет тут лодыжку, вечер перестанет быть томным. Поэтому я шел медленно. Первые пару ярдов было слышно только, как мы вчетвером продвигаемся вперед. Потом дорога стала немного лучше — шум от нас стих.

Что и говорить, жутко. Шагая впереди, я не мог отделаться от дурной мысли — будто в этой ночи существуем только мы, да и то потихоньку растворяемся, лишь звуки уцелевают, но не то, что их издает. Ким спотыкалась и ругалась, а Кейси смеялась, но веселье недолго длилось. От нас остались лишь подошвы, скребущие по земле, и тишина — ничего сверх.

Дорога снова испортилась, но деревья над нами проредило, и с видимостью стало получше. Под ноги мне попалась сухая ветвь, и я пинком отбросил ее с пути. Она улетела в кусты с потрескиванием — словно тлела изнутри. Покатилась галька — будто кто-то зубами защелкал.

Воздух провонял хвоей.

Слева в кустах что-то шевельнулось. Я остановился, шаги позади меня тоже встали. Заколыхались заросли рогоза. Мы кого-то спугнули. Енота, может быть. Не особо большого зверя.

— Что это было? — дрогнувшим голосом спросила Кимберли.

— Енот, опоссум… а может, и медведь какой, хрен пойми.

Последовала минутная пауза, а потом она рассмеялась.

— Вот ты мудозвон, Дэн.

— А знаешь, здесь ведь и змеи попадаются. Большими вымахивают, сукины дети. Так что смотри, береги ляжки.

— Скажи еще, гигантские радиоактивные тараканы, которым ребенка уволочь — раз плюнуть, — скептически пробурчал Стив.

— Такие у нас в Бостоне очень даже водятся. — Ким захихикала. — Ой, Стив, фу! Отстань, кому сказала!

Я обернулся и увидел, что Стив накинулся на свою подружку с щекоткой. Ким начала визжать. Я перевел взгляд на Кейси.

— Не очень-то испуганы, я гляжу. А ты как?

— Рано спрашиваешь.

Мы свернули за поворот дороги, и тут прямо впереди стало видно, где точно кончались деревья и начиналась поляна, заросшая высокой травой, сорняками и ежевикой. За крайними березами виднелся дом Краучей — черная груда на отшибе, под куполом неба, усеянного звездами.

Я впервые находился в этом краю ночью, поэтому слегка опешил. Если есть в этом штате недвижимость, оправдывающая слова «проклятый старый дом» на все сто — то вот она была, передо мной. При виде этой заброшки все детские байки про нее ожили, и впору было задуматься, какой намек был скрыт во сказке-лжи, что за крупица правды затерялась в череде небылиц. Все-таки нехорошие места нутром чуешь. На чистых инстинктах улавливаешь: тут что-то не так, уходи-ка подобру-поздорову.

Верит ли современный человек в привидения? В монстров у себя в шкафу и под кроватью? Верит, да не верит.

Дом был черен, сплошь черен, и поскольку за ним не было ничего, кроме моря, казалось, что его построили на самом краю света. Будто аванпост. Я знал, что там, за ним. Узкая полоска земли, а потом — отвесный утес, вдающийся прямиком в море. Вспомнилось крыльцо за домом и нечто вроде смотровой площадки — там, на втором этаже. Мне ведь вполне хватало и скупых известных фактов. Той правды об этом месте, к которой я приобщился в детстве.

Уморенные голодом, доведенные до каннибализма псы. Вонь экскрементов, смрад раздувшихся на жаре звериных трупов. Огромные стопки газет — в доме, где никто не умел читать. Замаранные, обесцвеченные стены внутри.

Но за правдой неотступно шел детский вымысел. Тот, с которым я вырос и которого боялся, над которым смеялся время от времени. Зло под покровом мрака — память о нем, или пусть даже лишь об иллюзии зла, пробудилась вновь, бегемотом заворочалась в болоте души, и сцены реальной человеческой жестокости сплелись с нею, усиливая стократ. Пока мы пробирались сквозь последние ряды деревьев, а небо над головой становилось все необъятнее, я думал об этих вещах и задавался вопросом, что я здесь делаю. Не стервятник ли я, бередящий старые трупы.

И еще я думал о Бене и Мэри.

О простоте, что реально стала хуже воровства. О злом примитивизме.

Мы шагали через поляну. Когда-то она служила пастбищем для скота. Вдруг все звуки кругом преобразились. Шаги стали тише, шум безвестных волн — громче. Высокая трава обступила нас. Сверчки встретили наш приход острым стрекотом.

— Вау, — пробормотала Ким.

Мы остановились и посмотрели прямо туда, куда смотрела она. Огромное скопление звезд пронизывало светом иссиня-черное небо. Луна была такой ясной, что можно было разглядеть серые рытвины-кратеры на ее бледной поверхности.

Подобные виды обычно успокаивали меня. Но не в тот раз.

Через какое-то время я окликнул:

— Пойдемте уже, чего стоять.

Я уже упоминал, что у меня есть привычка смотреть при ходьбе под ноги. На дороге я был вполне верен ей, а вот теперь…

Дом Краучей уверенно перехватил мое внимание. Теперь его вид меня не так нервировал, но все равно — было на что залипнуть.

Когда мы подошли к нему поближе, он обрисовался в некоторых деталях. Крыльцо было оббито серо-коричневыми доскам — да и весь дом спереди, в общем-то, тоже: мало что поменялось здесь со времен Бена и Мэри. Три окна на втором этаже загорожены ставнями. Два — на втором этаже, одна из ставен сорвана или унесена ветром, стекло высажено. Слева — бревенчатый деревенский толчок. Вроде как поновее, вроде как выструган из сосны. Бен и Мэри жили в условиях, далеких от санитарных, — наверняка старик-доктор снес ту будку, что служила им, сделал новую. Я бы на его месте точно так поступил, не иначе. Тут докторская степень не нужна, чтобы понять, как лучше быть.

Когда-то здесь стоял и сарай, но он сгорел несколько лет назад. Я вспомнил, где он находился. Трава там росла несколько выше.

На крыльцо вели четыре ступеньки из старой, скрипучей, проседающей под нашим весом древесины. Балки крыльца не могли похвастаться сохранностью.

Дверная коробка была грубая — столбы, перемычки, ничего больше. Как и сама дверь, она была выстругана из тяжелого дуба. К перекладине притолоки была прикреплена выцветшая голубая лента, а с ленты свисала, глядя прямо перед собой, как какой-то причудливый молоток, рыбья голова с разинутым ртом. Мясо давным-давно сгнило, оставив только три квадратных дюйма чистой белой кости с пустыми глазными впадинами.

Стив щелкнул по этой стремной находке пальцем.

— Это ты тут загодя игрушку повесила, да, Кейси?

Голова легонько стукнула по дубу и успокоилась. Кейси покачала головой.

— Нет. Но жаль, что не догадалась. Думаю, детишки развлеклись.

— Так я и поверил.

— Открывай давай, пентюх.

Мы постояли там мгновение, чувствуя себя неловко, глупо. Стив смотрел на дверь с сомнением — и открывать явно не торопился. Вздохнув, я вышел вперед него, крутанул ржавую дверную ручку, подналег.

Не помогло.

— Заперто, — известил я, поворачиваясь. Меня неотступно преследовало здесь чувство, будто за нами кто-то исподтишка наблюдает. Мы собирались вломиться в дом, так что кто-то должен был знать. Очевидно, нас поймают. С моим везением — глупо было ожидать чего-то еще.

— Вон там разбито окно. Пусть кто-нибудь залезет и изнутри отопрет.

Я глянул на Стивена.

— Не я. — Он похлопал по льняным штанинам. — Белые.

Так вот зачем этот наряд для пляжной вечеринки. Я взял у него фонарик и подошел к окну. Посветил — места на пролаз хватало. Окно располагалось аккурат на уровне моей груди, я мог бы легко заскочить на него. Но будь я проклят, если этого хотел.

Из низа рамы торчал один большой осколок стекла, направленный вверх. Я его вырвал, как зуб, бросил в высокую траву — там он и сгинул. Беззвучно.

Я направил луч на пол под окном. Там, внизу, валялось много битого стекла, но ничего такого, что серьезно помешало бы мне забраться внутрь. Я провел лучом по низу рамы еще раз — просто убеждаясь, что не осталось мелких зазубрин. Затем — передал фонарик Стиву.

Обратившись снова к окну, я потянулся внутрь, кончиками пальцев нащупал верхнюю линию лепнины. Просунул голову, плечи и грудь внутрь и сразу ощутил прохладный, заплесневелый запах этого места. Подтянувшись, закинул ноги в дом и спрыгнул — под подошвами захрустели стекляшки. Стив вернул мне фонарик.

Как только я ступил на территорию Краучей, мне сделалось слегка дурно — снова, как встарь, нарушение границ чьей-то собственности. Настоящее, как тут ни оправдывайся, преступление. С этого момента я могу быть законно арестован.

Какая же подстава.

Первым делом я осветил все углы комнаты. Та оказалась незахламленной — одни только старый деревянный стол да пузатая печь. Похоже, я попал на кухню. Там, где некогда стоял холодильник, остались ржавые отпечатки на линолеуме. Со стен свисали шмотки дешевых обоев с «фруктово-ягодным» узором. Над мойкой кафель украшали грязные разводы. По крайней мере, лепнина была отполирована и покрыта новым лаком, а не покрашена прямо по старой грязи — то же касалось всех шкафов. Когда-то об этом месте хотя бы пытались заботиться.

Календарь двухлетней давности с рекламой бензоколонки висел на стенке передо мной, открытый на декабре, — рядом с оправленной в рамку вышивкой, изображавшей двух щенков-терьеров, сидящих в рождественском носке. Картина называлась «Лучшие подарочки». Между ней и календарем проходил пустой канал под телефонный кабель. У стенки на боку лежал журнальный столик с побитыми краями.

Я пошел к двери.

Она оказалась заперта на два замка: цилиндрический фирмы «Сегал» и еще на засов. Я повернул ручку первого, отпер второй. Кейси завела всех в дом, и я по новой закрыл дверь.

— Да будет свет, — сказала она, и к моему фонарику присоединились еще два.

Прямо перед нами начиналась лестница, уводившая на второй этаж. Вроде бы неплохо сохранилась, ступени все на месте. Перила выглядели так, будто их не так давно меняли.

До меня дошло, что я с трудом узнаю это место. С одной стороны, я вообще не помнил, чтобы здесь была лестница. Может, в тот памятный день на меня много всего свалилось. Может, с тех лет память о доме реально исказилась.

Я сообразил, что это та самая комната, где нашли мертвых собак.

Внутри, однако, дом немного подрастерял зловещих качеств. Я думаю, все, кроме Кейси, этому только порадовались. Не получается слишком уж волноваться, когда тебя окружают обои в ягодку.

Я прошел мимо лестницы в гостиную. Кейси последовала за мной. Ким и Стивен заглянули на кухню.

В гостиной было довольно пусто. Тут были кресло и старый диван, но кто-то потрудился вырвать половину их мягкой обивки и разбросать по всему полу. Не мыши ли? Грызуны определенно съедят почти все, что им попадется, — ну или хотя бы предпримут попытку. Попался еще один журнальный столик, на этот раз — не опрокинутый, под окном в задней части дома, через которое были виден дровяной сарай, темный и обветшалый.

Еще в комнате были камин со старым набор андиронов, торшер и сосновый стул с прямой спинкой, в которой не хватало одной рейки. Вот и все.

В дверях появились Стив и Ким. Они заглянули в комнату и огляделись.

— Не так много мест, где можно спрятаться, — заметил Стив. Он повернулся и водрузил на кухонный стол коричневый пакет с двумя упаковками пива по шесть банок на каждую.

— Найдем еще, — бросила Кейси. — Весь второй этаж в нашем распоряжении. И еще — подвал, Дэн говорил, он тут есть. Да вон, прям за окном, сарай — не делай вид, будто не заметил.

Ким скривилась:

— Не полезу я в сарай. Там пауков небось…

— Кто-нибудь нашел вход в подвал?

— Там дверь на кухне. — Стив выглядел слегка смущенным. — Я… ну, то есть мы, не открывали ее.

— Думаю, она-то нам и нужна, — сказал я. — Сам я ее не заметил.

Мы вернулись на кухню. Дверь была встроена во внутреннюю стену слева напротив черного хода в дом, так что ступени проходили под лестничной клеткой. Я понял, почему не заметил ее сначала: если стоишь лицом к окну, то и не увидать. Дверь была маленькая, от силы полтора метра в высоту — будто в чулан какой.

Она была заперта.

Кейси порылась в своей набитой почтальонской сумке.

— Ну-ка, — сказала она, протягивая мне отвертку.

— А ты предусмотрительная, — похвалил я.

— Это для тебя новость?

Дверь была подогнана неплотно, зазоров для маневра хватало, над крепежом для петель явно могли постараться получше. В общем, она поддалась почти сразу.

— Милости прошу, — бросил я.

— Наш герой! — провозгласила Ким. Все нервно засмеялись.

Дверь открылась. Лучи фонарного света заплясали на старых прогнивших ступенях. Вниз сбегали грубые перила, сделанные из сосны два на четыре дюйма, укрепленные неровными кусками дешевой доски, темной и выветренной, как будто ее сняли с какого-то сарая и наспех прикрепили на новое место. Слева виднелся покрытый пятнами ржавчины остов парового котла.

Остальное было трудно разглядеть сквозь паутину.

— Что ты там говорила про пауков в сарае, Кимберли? — тихо спросил Стив. — Я думаю, здесь они еще нажористее.

Ким тронула Кейси за плечо:

— Нам точно надо туда спускаться?

— А ты думала, будет легко? Давай, ты первая и пойдешь.

— Ну уж нет, сама иди.

— И пойду.

— И иди!

Стивен присвоил ее фонарик, пока Кейси копалась в сумке, так что я отдал ей свой. Она бросила на меня ироничный взгляд, приняла мою подачку, осторожно спустилась по лестнице. На полпути вниз она обернулась. Мы втроем стояли там, как пассажиры, ожидающие поезда: я — у дверного косяка, сутулый, выпятивший подбородок, Ким — за мной, скрестив руки на груди, Стив — еще поодаль, задравши голову куда-то к потолку и нетерпеливо переминаясь с пятки на носок. Зрелище не иначе как забавное. Представив себе вид с того места, где Кейси стояла, мы и сами расхохотались.

— М-да, ребятушки, — протянула она снизу.

Я повернулся к Кимберли, игнорируя ее:

— Ты что-нибудь слышала?

— Не-а.

— Мы ведь уже решили — там, внизу, ничего, кроме пауков, — сказал Стив.

— Значит, я, должно быть, слышал пауков.

— Больших и нажористых, — кивнул он.

— Я даю вам пять секунд, — сказала Кейси, — всем троим, а потом я начинаю кричать.

— Уже иду, мамуль, — сказала Ким. — Только не кричи.

— Заорешь — пауков разбудишь, — предостерег Стив с кривой ухмылкой.

Мы заступили на лестницу. Кейси светила мне снизу, чтобы я ненароком на нее не свалился. Внезапно, когда на лестнице оказались четыре пары ног разом, во все стороны разнесся шум. Забавно, как помогает звуковой фон, когда ты немного напуган. Мы огляделись по сторонам.

— Отвратительно, — констатировал Стив.

Когда-то, судя по всему, тут была мастерская. За бойлером у дальней левой стены стоял протяженный широкий деревянный стол, покрытый пылью и грязью, местами покоробленный и прогнивший, заваленный кусками сломавшихся полок, что висели над ним. Рассыпались коробки с гвоздями, разбились банки, в которых, вероятно, давным-давно был ссыпан мебельный крепеж. Из столешницы торчал, воткнутый рядом с рубанком, ржавый напильник. Из паутины здесь были сотканы целые занавески. Я задался вопросом, спускался ли сюда доктор хоть раз.

В воздухе подвала разлилась странная густая вонь. Я предположил, что так могут вонять плесень и грибок, часть которых расползалась от жирной, почти что жидкой с виду кучи тряпья в дальнем правом углу, а часть — от груд древесных стружек, окружавших рабочий стол подобно серо-желтым муравейникам.

Иные груды достигали почти трех футов в высоту.

Еще я чувствовал знакомые запахи краски или лака, вот только не понимал поначалу, откуда они идут. Затем Ким занесла свой фонарик над столом, и я увидел перевернутые жбаны и банки, чье разлитое содержимое, встав дыбом и окаменев, стало напоминать какой-то сумасшедший барельеф.

Был и еще один запах, но я не мог понять, какой именно.

— Я так понимаю, о правилах ведения домашнего хозяйства тут не слышали, — произнесла Ким.

— Правила? Какие правила? — Я хмыкнул.

В той части дома, что была ближе к морю, дела обстояли еще печальнее. Там нас ждал самый настоящий неупорядоченный музей минувших поколений. На глаза первыми попались большие напольные часы с развороченным циферблатом, по которому будто кто-то саданул кувалдой. Сразу за ними валялась старая лохань из жести — достаточно большая, чтобы в ней можно было мыться. Ее днище проела ржавчина. Дальше — целые горы фермерского инструмента; я предположил, что не так уж много было потеряно, когда сгорел сарай. Сюда явно перекочевало почти все: небольшой плуг со сломанной ручкой, мотыги, грабли, пара вил с погнутыми и обломанными зубьями. В углу эта гора вещей едва ли не упиралась в потолок — там тебе и лопаты, и тертые сбруи, и подковы, и ведра, полные гвоздей, ключей и еще черт знает чего, и щетки, и тележные колеса, и топоры… черт возьми, куда проще сказать, чего там не было. В изобилии попадались принадлежности собачников — ошейники, намордники, колтунорезы и фурминаторы. Похоже, никого из нас пока не тянуло даже подступаться к этим дебрям.

— Да тут антиквариат на каждом шагу! — Ким присвистнула.

— Антиквариат? Это просто барахло, — не согласился Стив.

— Не-а здесь есть кое-что хорошее. Забавно, что никто еще не вынес.

— Наверное, всех распугала вонища.

В этом он, возможно, был прав. Здесь запах сделался гораздо хуже.

— Вы как хотите, а я — за воздухом. — Стив направился к лестнице, и я пошел за ним. Тут я повидал достаточно. Мы поднялись наверх, высунули головы в окно.

Прятаться в подвале — верняк, подумал я, если можешь подолгу терпеть весь тот смрад. Меня этот вариант не прельщал. Может, на втором этаже остались местечки получше и почище.

Девчонки поднялись следом за нами. Ким нервно отряхивала с себя паутину и пыль, Кейси вся сияла.

— Впечатления — огонь, — сообщила она.

Стивен уставился на нее с кислым видом:

— Да уж, есть что понюхать.

— Пойдемте наверх, посмотрим там.

— А, блин, — запоздало спохватился я.

— Что такое?

— Я хотел посмотреть, как заштукатурена та дыра, про которую рассказывал. Проем в стене. Совсем забыл!

— Потом посмотришь. Давай сначала на второй этаж.

Некогда по всей лестничной площадке были развешаны картины; виднелись еще высветленные прямоугольники, отмечавшие их расположение на стенах цвета крем-брюле. Пустые оконца в ничто.

А вот квадратный люк в потолке без приставной лестницы куда-то должен был выходить. Я указал на него ребятам:

— Вон там — чердак. Но попасть туда, сами видите, будет ой как непросто.

— Я все равно не собираюсь туда лезть, — заметила Ким.

Кейси явно что-то прикидывала в уме.

— Нужен будет стул или что-то в этом роде.

В гостиной как раз стоял один, но напоминать ей о нем я не стал.

— Ладно, пока чердак у нас — слепая зона.

— Ну и ладушки.

Мы прошли по короткому узкому коридору в переднюю часть дома. Ким открыла дверь по правую руку от себя.

— Спальня, — объявила она.

Мы вошли. На полу лежал старый, весь в пятнах, пружинный матрац, за ним стояла примитивно сколоченная кровать-рама. Керамическая настольная лампа без абажура торчала у самого окна. Комната была длинной, тянувшейся по всей длине дома — обычная колониальная хозяйская спальня. Стив распахнул дверцу шкафа.

Мышь в замешательстве заметалась по комнате, юркнула в дыру в плинтусе.

В шкафу — ничего, кроме десятка проволочных вешалок и рулона обоев, тех же, что и на кухне.

Я выглянул в окно, гадая, видно ли отсюда, где мы припарковали машину. Оказалось — не видать. В лунном свете заросшее поле казалось серым, а деревья — сплошной скалистой черной стеной. Да там бы и танк незамеченным остался.

Мы ведь отрезаны от мира, пришла мне в голову весьма странная мысль.

В задней части дома имелись еще одно окно и дверь, и я знал, что за дверью будет выход на смотровую площадку. Но осмотреться там не получилось — Кейси слишком уж торопилась. Они с Ким уже исследовали комнату напротив. Пришлось топать за ними.

Еще одна спальня, на этот раз — поменьше. С колченогой кроватью — далеко не из тех, что располагают к отдыху, даже если закрыть глаза на грязные простыни. В самом центре осталась ложбина, как от чьей-то тяжелой туши. Под кроватью той — мы специально заглянули, — лишь огромные шары пыли, скатавшиеся там и сям на половицах, да несколько вылетевших пружин.

В одном углу лежал скомканный плед, тонкий и выцветший. Ночной столик со встроенным зеркалом и стул занимали другой угол. Зеркало было разбито, но я что-то не видел здесь осколков. В остальном столик выглядел вполне пригодным для спасения, если его основательно почистить. Пустая фоторамка валялась на нем лицевой стороной вниз, рядом с ней — расческа и два старых нейлоновых чулка.

Ящички секретера оказались пустыми, как и шкаф, — даже мышь не вылезла.

Дальше мы шли по коридору мимо лестницы. Прямо впереди маячила дверь — и за ней, справа, еще одна. За ней оказалась какая-то совершенно пустая комната — ни кровати, ни матраца, ничего совсем. Значит, смотровая площадка — за той, что осталась. Меня-то она и интриговала больше всего.

Я не так и далеко ушел от ребят — казалось, вот они все, рукой подать. Но я, пусть и на мгновение, оказался один. Я был один, вдыхал пряный морской воздух, прекрасно заходивший после затхлых амбре дома Краучей. Да и вид открывался — выше всяких похвал. Всего в паре ярдов от того места, где я стоял, участок вдруг заканчивался живописным обрывом, нагонявшим ощущение головокружительной высоты. Далеко внизу плескалось залитое лунным светом море под зыбкой маской из тьмы и огней. Ветра не было, но все равно звук перекатывающихся бурунов как-то подспудно вселял иллюзию налетающего издали бриза. Казалось, я возвышался на огромном плоту, бесцельно дрейфующем где-то в одиночестве.

— А что, симпатично.

Стив появился из проема у меня за спиной. Ким и Кейси кучковались у него за спиной. Его громкий голос заставил меня поморщиться. В таких местах и при таких зрелищах водилось нечто, располагающее исключительно к шепоту.

— Вот это вид, — протянула Ким. — Могу понять, почему за дом бодались.

Я покачал головой.

— Краучам наверняка было плевать на такое. Просто это был их дом, земля эта им принадлежала. И они не бодались за нее. Пустили дела на самотек, а когда ситуация стала сложная — просто ушли. Не знаю… Способен ли человек на грани дикарства оценить красоту? Может, я и не прав, но…

— Спроси у Кейси, — пошутил Стив.

Та пропустила его подколку мимо ушей. Некоторое время мы стояли молча, и ощущение стояния на плоту вернулось ко мне. Звезды, море и дрейф… от этого слегка кружилась голова.

— Вернусь-ка в дом, — объявил я.

Кейси понимающе кивнула:

— Всем пора.

Мы прошли обратно через коридор, и она первой спустилась вниз. У самого подножия лестницы — остановилась, повернулась и предложила нам посидеть тут.

Стив и Ким сели на третьей ступеньке вместе, я примостился на пятой. Так мы и просиживали штаны в темноте. Тишина дома навалилась на нас всем весом, впервые за все время не делая скидок. В темноте, как правило, забывалось, каким обычным дом был внутри — и каким пустым. Мрак наполнял его изнутри по своему усмотрению. И снова вспоминались все глупые россказни, и место воспринималось таким, каким виделось из леса. Уже не обычная заброшка на отшибе, а нечто более мрачное, роковое, со своей жестокой историей.

— У меня в сумке, — вдруг заявила Кейси, — есть веревка.

Мы ждали продолжения. Ее голос звучал мрачно, властно, он славно вселял тревогу. Я искал Стива и Ким всего в двух шагах от себя и не мог найти, все никак не удавалось их разглядеть.

Я вздохнул. Вот и началось веселье с призраками.

Глава 16

— Мы, как я уже сказала, будем играть в прятки, — провозгласила Кейси. — Я придумала кое-какие правила — посмотрим, как вы их прожуете. У меня четыре куска веревки, один из них — короткий. Кто его вытянет, тот и водит. И лучше вам зарубить на своих прекрасных носах: кто не спрятался — я не виновата.

Прозвучала последняя угроза довольно-таки самонадеянно. Даже у самой Кейси вылетел смешок, но она тут же одернулась:

— Ага, давайте, ржите. В этом доме, уверена, долго вы не проржете.

И нашему веселью быстренько пришел конец. Она была права.

— Итак, кому водить — тот досчитает до ста, а потом идет искать. Отправная точка — да хоть бы и здесь. Суть — найти прячущихся в темноте. Фонариками при этом не пользоваться. Пока все ясно? Так вот, нюанс. Когда мы играли в детстве, тот, кого нашли первым, водил дальше. Но так можно играть до посинения. Как я понимаю, нам оно не надо — никто не собирается проводить здесь всю ночь, верно? С другой стороны, если немного повезет, одного из нас могут найти за две минуты, что не очень-то способствует напрягу. Поэтому я придумала компромисс. Водящий берет веревки с собой, и когда находит кого-то — связывает его как можно крепче и идет за остальными. Находит второго — вяжет и его тоже, идет искать третьего. Так что игра заканчивается только тогда, когда все будут найдены. Таким образом, есть только один раунд. И двоим повезет или не повезет — в зависимости от вашей точки зрения — оказаться связанными по рукам и ногам в старом темном доме, дожидаясь окончания игры. Ну, что думаете?

Минуту или две никто не отвечал. Мы просто смотрели на нее.

Стивен выглядел удивленным.

— Веревки, говоришь? А почему сразу не цепи, наручники? Я не знал, что ты тащишься по связываниям, Кейси. Я-то думал, ты просто обычная психопатка.

— Ты можешь придумать лучший способ обездвижить жертву?

— Я могу придумать лучший способ провести субботний вечер, да будет тебе известно.

— Что ж, машина — недалеко.

— Да уж фиг тебе. Играем так играем.

У меня от ее слов аж волосы на голове зашевелились. Нетрудно вообразить, каково это — валяться в темноте беспомощно, ждать незнамо чего, слушая скрипы и звуки старого дома, пока веревки впиваются в кожу. Все еще детские штучки, но с прикрученным фитильком. С добавочным риском, который Кейси нам обещала.

— Мне это нравится, — сказала Ким.

— Я думаю, у вас обеих беды с башкой, — огрызнулся Стив.

— Так ты в игре?

— Да ты послушай себя! «В игре, в игре»! Тебе уже давно не двенадцать лет!

— Что тебя так волнует, Стиви? Неужто впрямь нервишки ни к черту?

— А вот не скажу. — С полминуты он просто сердито буравил взглядом стену, потом, поморщившись, махнул рукой. — Ладно, хрен с ним. Доставай свое макраме, старушка.

— Сейчас, посвечу…

Она включила свой фонарик, вытащила четыре отрезка веревки — добротной, нейлоновой альпинистской — из зеленой почтальонской сумки. По одному ее виду было понятно, насколько эта штука прочная.

— Чтобы это все казалось крутым, а не тупым, мне нужно напиться, — заявил Стив. — И как можно скорее.

— Ничего, потерпишь.

— И долго мне терпеть?

— Пока не пройдешь жеребьевку.

— В таком случае я первый.

Он дернул одну из веревок, размотал на вытянутой руке.

— Где-то четыре фута? — прикинул я навскидку.

— А ты хорош. — Кейси довольно кивнула. — Ровно четыре. Глаз-алмаз, да?

— Я работаю на лесопилке, забыла? — Я фыркнул насмешливо. — Там, если ты не разовьешь хоть сколько-нибудь цивильный глазомер, — останешься на хрен без рук.

— «Технику безопасности при работе на шлифовальном станке я знаю, как свои три пальца!» — протараторила Ким и прыснула. — Обожаю этот анекдот.

— Такой же смешной, как твоя жопа. — Кейси сокрушенно покачала головой.

— Мне пиво-то взять теперь можно? — осведомился Стив.

— Валяй, пивозавр. — Она была очень, очень сосредоточена, несмотря на все остроты, шутки и прибаутки. Я это видел. Кейси играла на полную катушку — и от каждой секунды этой глупой ситуации ловила кайф. — Так, кто дальше? Ким?

— А давай. — Она набрала полную грудь воздуха, осенила себя чем-то вроде полузнамения — жест скорее шутливый, чем искренний, — и потащила веревку. Та тянулась долго. Длинная, как и у Стива. Остались я и Кейси.

Стив сбегал за пивом для всех нас. Ким жадно присосалась к своей банке.

— Отложи мне еще одну, — попросила она. — Лучше я тоже загодя напьюсь.

Стив рыгнул.

— Просто помни — толчок на улице.

— Да плевать, нассу прям на лужайку.

— Как только начнем, лес и лужайка будут местами, где нельзя прятаться, — ввела новое правило Кейси.

— Ладно, — пожала плечами Ким. — Как скажешь.

Она отказалась-таки от предложенной Стивом банки. А я свою принял — и открыл счет. Кейси пристально смотрела на меня. Я уже догадывался, что ей нужно от меня.

— Ну, была не была, — сказал я и полез в сумку.

Уже по первому рывку я понял, что доставшийся мне моток чересчур легок. Я вытащил его до конца. По длине — еле фут наберется. В интересах честной игры Кейси продемонстрировала всем последнюю веревку. Четыре фута — все как надо.

— Итак, водит Дэн.

Я напустил на себя мрачный вид.

— Ну конечно. Провинциалам на такую срань везет.

— Что ж, теперь и я выпью, — провозгласила Кейси. Стив протянул ей банку, она зачем-то подбросила ее в руке — и от души рванула кольцо. Пена разлетелась по закоулочкам. Большая ее часть попала на желтую блузку Ким, аккурат в вырез комбинезона.

— Кейси, ты дура, что ли? Меня теперь по запаху найти можно!

— Уж прости.

— Да ну тебя!

— Ну реально, извини, сглупила что-то. — Кейси подняла руки.

Ким, впрочем, сердилась не всерьез. Мы тихо хлебали пиво. Ким почти что залпом допила свое и пошла на кухню за добавкой, а вернувшись, сказала:

— Эй, вырубайте свет. Правила забыли, что ли?

— Что, и допить не дашь? — возмутился Стив.

— Спроси у Кейси разрешения.

Та сразу погасила фонарик.

— Ну как, начинаешь врубаться, Кимберли?

— Потихонечку.

— Одна проблема, — заметил я, — ты мне еще веревки не отдала.

— А я пиво не допил, — пожаловался Стив.

— Хорошо, хорошо. — Кейси вздохнула. — Да будет свет.

Она поставила фонарик на пол, направив луч на кухню, и порылась в сумке. Вытащила очередной четырехфутовый моток веревки. Стив протянул мне свой, так же поступила Кимберли. Я связал их веревки вместе узлом, ослабил ремень на пару позиций и заткнул их за него — чтобы не цеплялись в темноте.

— Кому достанутся фонарики?

Кейси задумалась.

— Давайте тут их и оставим. На столе, рядом с пивом. Чтобы ни у кого из нас не было соблазна смухлевать или выбить преимущество.

— Ты возьми их, — сказала Ким. — Убери к себе в сумку. Мы тебе доверяем. А я вот точно не удержусь — прикарманю один.

— Вы-то мне доверяете, а вот я себе — не на все сто.

— Это твоя игра, Кейси, — произнес Стив, скрещивая руки на груди. — Ты что, сама себя обжулить собралась?

— Думаю, нет.

— Тогда бери их. Кстати, пиво я уже допил.

— Тогда — во тьму!

Вся компания была наготове. Я мог бы потянуть время. Выпить еще.

Кейси погрузила дом Краучей во мрак. Снова.

Я почувствовал, как ее пальцы протиснулись между моими, переплелись с моими, легонько сдавили их. Мы встали почти вплотную, и я обнял Кейси за талию — она повернулась ко мне, и на мгновение мы замерли друг у друга в объятиях.

Первый поцелуй был теплым, сладким, второй — чуть более игривым. Кейси прикусила мою нижнюю губу, и я буквально почувствовал, как она улыбается.

— Удачи, дорогой.

— И тебе того же, подружка.

— Как по-твоему, затея чокнутая?

— Не чокнутее всегдашнего.

— Ты мне нравишься, Дэн Томас. Пусть даже у тебя вместо фамилии — будто бы еще одно имя.

— И я тебя люблю, Кейси.

— Все готовы? — шепотом поинтересовалась Кимберли.

Я сделал глубокий вдох, втягивая аромат отдаляющейся девушки.

Какое-то время все трое моих товарищей по безумной игре сталкивались в темноте друг с другом, точно наперстки под пальцами шулера. Веревка болталась у моих пят. Я зажмурился и объявил:

— Готов. Раз, два…

Дощатый пол заскрипел. Кто-то побежал наверх. Возможно, сразу двое, или кто-то пробежался дважды, чтобы сбить меня с толку. Никакой уверенности в том не было. Кто-то прокрался в сторону кухни. Я с детства запомнил, как трудно было следить за звуком шагов поверх собственного голоса, считающего секунды, чье эхо отдавалось где-то в самом себе.

— …двадцать девять, тридцать…

Мне вдруг захотелось расхохотаться. Просто так. Пришлось сдерживаться.

— …сорок, сорок один…

Мочевой пузырь стал давить изнутри. Не только пиво было тому виной.

Я услышал, как кто-то наверху пошевелился, поскребся.

Вспомнил мягкие губы Кейси, ее игривые покусывания.

Но со счета не сбился.

Глава 17

Мрак облепил меня, неся в себе пятна фантомного света.

Я зажмурил глаза. Им хотелось открыться, но мышцы лица не позволяли. Попробуйте-ка увидеть темноту, крепко сомкнув веки, — у вас ничего не получится. Вот и я наблюдал странные блики, разноцветные пятна, меняющиеся узоры.

Да, в детстве во всем этом определенно виделось больше смысла.

Я прислонился к оконному стеклу, чувствуя головокружение, как моряк на пресной воде.

— Девяносто восемь… девяносто девять… сто. — Я открыл глаза. Заморгал, таращась на высокую траву и деревья. Кое-как «настроил фокус».

Из травы кто-то подмигнул мне.

Я аж подпрыгнул. Будто на раскаленную плиту оперся — шея, руки, спина и плечи непроизвольно дернулись назад, ладони превратились в кулаки. С губ почти сорвался придушенно-перепуганный возглас.

Реакция была во многом инстинктивная, как на змею, вдруг вылезшую из-под ванны. Мозг всполошил всю нервную систему прежде, чем толком обработал увиденное. Я пригляделся получше.

Пара глаз действительно светилась лунными отблесками в траве. И моргала. Ошибиться — невозможно. Какое-то время я отчетливо видел их, но внезапно они опустились ниже к земле, в самую гущу травы, и исчезли. Я продолжал наблюдать. Секундой позже трава всколыхнулась — кто-то стремглав одолел десяток футов до чащи, рванув куда-то в сторону нашей припрятанной машины.

Что бы это ни было, я знал, что это не человек — глаза слишком маленькие и посажены чересчур близко друг к другу. Но кто тогда? Енот? Опоссум?

Собака?

Пожалуйста, никаких собак, подумал я. Вот кошечек — сколько угодно.

Загадочный травяной зверь, так или иначе, исчез. А мне пора было начинать эту проклятую игру в прятки. Да, определенно — енот, решил я, и вдруг понял, что кое-что позабыл.

— А вот и я! Иду искать! — Традиционное «кто не спрятался…» я опустил. Дальше этого мое самоуправство не пошло.

Я проанализировал то немногое, что слышал. На втором этаже вполне могут быть двое, один — уж точно. И еще кто-то укрылся на кухне. Хотя, конечно, через кухню можно попасть в подвал. Но соваться туда без фонарика лично я желанием не горел. Может, и кухонный ходок не станет? Только если это не Кейси. С нее-то как раз станется все обострить. Но я порешил отработать эту версию в последнюю очередь.

Первым делом я поднялся наверх.

Идти приходилось без спешки. На полпути наверх я осознал, как, похоже, воспринимают мир слепые. Уже на самом верху сделалось, впрочем, светлее. В двери, что вела на обзорную площадку, имелось окошко, через него пробивался луч лунного света. Единственное освещение.

Где тут прятаться?

Я знал только, куда бы сам отправился — на смотровую. Не потому, что это было особенно хорошее место, чтобы спрятаться, — скорее наоборот, просто там открывался чудесный вид. Уютнее закутка во всем этом доме было не найти. И раз уж я с самого начала не горел энтузиазмом прятаться, то, по крайней мере, смог бы пересидеть всю игру здесь, в свое удовольствие.

Интересно, кто бы счел так же?

Ну конечно же, Стив.

Стив сидел прямо за дверью, потягивая пиво. Увидев меня, он расплылся в довольной улыбке.

— Выпьешь со мной?

Я присел на корточки рядом с ним.

— Не откажусь.

— Легкая я добыча, да?

— Довольно-таки.

Он протянул мне банку. Там оставалось где-то половина от первообъема.

— Ну тогда все прошло по плану.

— Я думал, у тебя азарта побольше.

— Идея у Кейси хороша, исполнение — дерьмо собачье. Кто захочет валяться в здешней подкроватной пыли? Если подумать, по-своему я победил.

— Кейси не посмотрела бы на пыль.

Стив фыркнул.

— Уверен, пыль ей что мать родная. — Он поднял глаза к небу. — Нет, увольте. Мне и тут неплохо.

— Мне кажется, лучше места не найти. — Я вернул ему пивную жестянку. — А я ведь тебя связать теперь должен.

— Ну так вяжи.

— Блин, чувствую себя глупо.

— Да это пипец какая глупость, мужик. Ну ты прикинь со стороны, Дэн. Как взрослый человек. Не идиотизм ли?

— Он самый.

— Но играть — так по правилам. — Стив вздохнул. Кто знает. Может быть, девочки действительно получают от этого удовольствие. Может, им нравится пыль. — Он еще раз посмотрел на небо. — Но тут даже связанным сидеть не в тягость.

— Твоя правда.

— И тревожиться не о чем. — Он залпом допил остатки пива и оглянулся через плечо. — Там, внизу, куда хуже.

Не было смысла рассказывать ему о том, что я видел на лужайке. Волновать парня незачем. Ни одно животное не побеспокоит его здесь, если только у него нет крыльев. Я снял с пояса два нейлоновых шнура, и Стив услужливо свел запястья вместе. Пару петель я сделал вокруг них, пару продел между ними — и закрепил эту конструкцию узлом. Затем я связал ему ноги чуть выше лодыжек. Если приспичит — он легко выпутается. Меня эта часть правил не волновала. Если повезет, все уже скоро закончится.

— Не слишком туго получилось?

— Не, в самый раз. Можно у тебя кой-чего попросить?

— А?

— Веди себя умно, Дэн. Если ты найдешь всех так же быстро, как нашел меня, — все закончится слишком быстро, и Кейси потребует второй раунд. Ты же знаешь ее. Так что если будет просто, прикинься дурачком и протяни время, о’кей?

Я кивнул.

— И вот тебе подсказка. Кимберли где-то тут, наверху.

— Есть идеи, где именно?

— Никаких. Я только слышал, как она кралась за мной. Наверное, разулась, как поднялась по лестнице, — потому что потом я от нее уже ни звука не уловил.

— Спасибо.

— Только ни слова. Серьезно. Если Ким поймет, что я дал наводку, — будет сто лет дуться.

— Я молчок.

— Кейси тоже не говори.

— Боже, Стив…

— Ладно, я понял, уговор.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Сунулся первым делом в пустую комнату, хотя вероятность того, что Ким засела там, была крайне мала. Стив бы ее услыхал. Кроме того, прятаться там можно было разве что в шкафу.

Выводы подтвердились — никого.

Я пошел по коридору, и собственные шаги показались мне очень громкими. В кои-то веки мои привычки окупились. Я смотрел прямо перед собой. Аккурат у лестничной площадки, в стороне, стояли ее кроссовки. Я уже проходил мимо них ранее, пока мои глаза привыкали к свету. Я поднял их. Значит, Ким была босиком.

Тут же до моих ушей донеслись какие-то звуки. Снизу — с первого этажа или из подвала — голос. А потом будто что-то металлическое упало. Кейси, наверное, что-то опрокинула в темноте.

Другой звук был поближе — возня в хозяйской спальне. Это могла быть Ким, ну или мыши шебаршились. Я тихонько приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Тут что-то изменилось. Не понять с ходу, что, но ведь изменилось же.

Я навострил уши. Звуки стихли.

Окна пропускали сюда немало света. Я переступил порог, все еще не вполне разбирая, что именно беспокоило меня в этой комнате. Не сразу, но до меня дошло. На керамический напольный торшер что-то повесили. Прямехонько на абажур, так что свет приобрел причудливый оттенок. Вот чего раньше не было здесь! Я потянул за свисающую ткань.

Оказалось, это была блузка Ким. В пятнах от пива.

Думаю, я почувствовал запах раньше, чем понял, что передо мной. Я стащил блузку с абажура целиком. Очень мило, Ким, подумал я. Держу пари, ты просто шикарно выглядишь в одном комбинезоне.

Я подошел к шкафу и распахнул дверцу, ожидая увидеть ее там, сидящей на корточках. На самом дне, у половиц, кто-то заметался. Опять мыши. На этот раз — две. Обе замерли и подняли мордочки, будто ожидая, как я выкину у них на глазах какой-нибудь фортель.

На проволочной вешалке висел комбинезон Ким.

Я с трудом удержался от смеха. Где-то по этому старому пыльному дому прямо сейчас бегала богатая голая девица в одних носках и трусах. Оставляя мне след, по которому ее можно найти. Похоже, эта оторва затеяла свою игру.

Благодаря ее проказам я собрал целый нарядец.

Затворив дверь и оставив мышей заниматься тем, чем они там занимались, я вышел в коридор. Оставалась только одна комната, так что, должно быть, цель уже рядом. Если Стивен не лгал насчет того, что она наверху, то именно здесь я ее и прихвачу.

На внутренней дверной ручке висела пара носков.

Я добавил их в свою коллекцию.

— Интересные дела, Ким, — протянул я.

Посторонних звуков не отмечалось.

Итак, несколько вариантов. Шкаф напрашивался сам собой. Под кроватью — менее вероятно, там грязно. Может, где-то за ночным столиком? Под скомканным пледом? Ковер казался нетронутым; я все равно приподнял его за край — и был вознагражден.

В лунном свете трусики Ким отдавали очень нежным оттенком голубого.

Я снова прислушался. В комнате было тихо. Я прошел к шкафу и распахнул дверцу мощным рывком. Проволочные вешалки немелодично задребезжали. Встал на четвереньки и заглянул под кровать — ожидаемо пусто, только столетний запас пыли. За комодом — никого, да и не спрячешься там толком. Где же ты, Кимберли Пэлмер, черт бы тебя побрал?

В комнате негде больше укрыться.

Стивен либо ошибся, либо наврал с три короба, либо Ким умудрилась дать деру прямо у меня из-под носа. Ну и дела.

Позади раздался какой-то хруст. Странный — вроде бы и где-то близко, но в то же время приглушенно, как будто источник звука находился здесь, в комнате, со мной, но… не совсем здесь.

На меня упала тень, и я резко обернулся.

Уже второй раз за вечер меня заставали врасплох. Доводили до невольных судорог. Что ж, в этот раз дела обстояли хуже. Гораздо хуже.

Я увидел ее в окне — гротескный поясной портрет: правое плечо поникло, одна рука безвольно болталась вдоль тела. Казалось, она покачивалась на ветру. Ее голова запрокинулась вправо, рот был открыт, глаза безучастно таращились внутрь комнаты.

Чулок глубоко врезался в кожу ее шеи. Он туго натянулся у нее за головой — поднимаясь до какой-то точки, скрытой из виду.

Я испытал нечто среднее между панической атакой и сердечным приступом — грудь расперло непонятным импульсом. В следующую же секунду я метнулся к окну, распахнул его настежь, протянул руки, коснулся холодной кожи…

Ким улыбнулась.

— Ага, подловила, — произнесла она.

Я глянул вниз. Она стояла на крыше дровяного сарая. На цыпочках. Конец чулка был зажат у нее в левой руке. И он, и ее вытянутая рука были вне поля моего зрения. Ким засмеялась и позволила чулку упасть себе на плечи, обернула его, как шарф, вокруг шеи, вновь развернула, спустила пониже и растянула нейлон поперек груди. Жестом заправской стриптизерши продела его между ног — и натянула уже там.

Мне было абсолютно плевать на это кривляние.

Единственное желание, что загорелось во мне, — свернуть этой цыпе шею.

Но я предпочел выговориться и подошел к этому делу весьма творчески. У нее мои отборнейшие провинциальные ругательства вызывали только смех. Такой немножко истеричный. Наверное, Ким и сама струхнула. В конце концов, исчерпав фонтан сквернословия, я протянул ей руку и помог залезть назад в комнату.

— Мне придется тебя здесь оставить, знаешь?

— Бедняга Дэн.

— Придется тебя связать и бросить тут!

— Ну ты же не станешь со мной так поступать? Тут х-х-холодно. — Ладонями Ким прошлась по груди вверх-вниз, сгоняя мурашки.

— Ага, уже, смотрю, одеться тянет?

— Конечно!

— Ну ладно. — Я вернул ей все, кроме трусиков. — Вот это оставлю себе — как компенсацию за моральный ущерб.

— Если это тебя заводит, дорогуша… — Ким оделась. Лунный свет, ниспадая на нее, подчеркивал все достоинства ее тела.

— Ты меня до смерти напугала, — выдохнул я. Получилось даже не повысить голос.

— Ну прости.

— Не притворяйся, тебе ни капли не стыдно.

— Не-а, не стыдно.

— Ну все, сейчас свяжу тебя, как дров охапку.

— О-о-о. Обожаю связывания… — Ким наконец застегнула блузку.

Я велел ей сесть на пол и завести руки за спину. Стянул их одной из своих веревок — не слишком крепко, но так, чтобы запросто не выпутаться. Уж ее-то мне хотелось замотать так, чтобы и пальцем шевельнуть не смогла. Не по-братски, как Стивена, а с полным пристрастием — чтобы потом дважды подумала, прежде чем такие шуточки шутить. Перетянув Ким ноги, я подхватил ее под мышки и поволок через пыльный пол к шкафу.

— Эй! Ты куда меня тащишь!

— В одно славное место, тебе там понравится. Удобств — немерено.

Открыв дверцу, я приподнял Ким и закинул внутрь. Она извивалась ужом:

— Нет! Только не туда! Там, блин, темно!

— Конечно.

— Дэнни, ну ты чего? Не надо!

— Надо, детка, надо.

Там было достаточно места, чтобы она могла немного вытянуться. Однако встать будет непросто. Даже если бы Ким это удалось, она вскоре обнаружила бы, что дверь заперта снаружи.

— Дэнни? Дэнни-и-и-и!

Я закрыл дверь и защелкнул замок.

— Не переживай так, — посоветовал я ей. — Мыши в другом шкафу, помнишь? Ну, вроде как в другом. Бывай.

И я отчалил. Пока я спускался по лестнице, мне в спину летело всякое.

Как оказалось, Ким и сама вполне изобретательно материлась.

Глава 18

И ведь поначалу было реально весело.

Где же наша Кейси? На кухне?

Не-а.

Кейси в гостиной?

Нет-нет!

Может быть, в кладовке?

Все, веселью конец.

Кейси в подвале. Вот дерьмо.

На сходящую в подпол лестницу падало несколько лужиц света, но их явно не хватало. Внезапно я очутился в такой темноте, какой никогда еще не видывал — и, надеюсь, больше не увижу. Я почти чувствовал, как расширяются мои зрачки, приспособляясь к этой абсолютно новой проблеме для зрения.

Какое-то время я стоял и безучастно ждал. Выбор был — либо ждать, либо продвигаться вперед ощупью, и второй вариант мне не нравился. Пусть подобным Кейси занимается, если так уж нужно. Тут, внизу, — совсем не так, как в спаленках на втором этаже. Тут можно и шею свернуть, грохнувшись. Можно напороться на ржавые вилы и сдохнуть в муках. Шальная мысль встревожила меня — вспомнился тот внезапный металлический лязг, услышанный ранее.

Проторчав на лестнице минут пять и убедившись, что глаза не привыкнут больше — обзор все так же состоял из тускло-серой канвы с абсолютно черными брешами, — я шагнул вперед, искренне радуясь, что мы обследовали подвал загодя. Не знай я, что котел — это котел, а не тень какого-то мощного мужика, я бы сюда не полез ни за что.

Первый же шаг — и лицом я угодил в паутину. Под ногой заскользило что-то мягкое, вроде влажной тряпки — я с трудом удержал равновесие. По ноздрям тут же ударила вонь. Да, и никаких теней не нужно. Тут и без них стремно.

И все то время, пока я торчал наверху, Кейси бродила здесь?

Если так — она окончательно сошла с ума. Рафферти не ошибся насчет нее.

Ну так и ты сойди, поддел меня внутренний голос. Если у нее, у девчонки, это получается — что останавливает тебя? Похохочи. Притворись повешенным — как Ким, которую ты запер в шкафу. Может, не стоило с ней так? Да нет, точно стоило. Сурово, но справедливо — так что давай, покажи им когти. Изобрази из себя страшилище.

— Кейси! Я иду за тобой! — Мой голос напоминал уханье подстреленной совы — скорее жалобный, чем грозный.

— Где ты?

Ни звука. Одна только вонь. Вонь гниения. Вспомнились мыши наверху. Да, где-то здесь просто сдохла мышка. Я ступал медленно, наугад. Не хотелось ничего тут угадывать, а приходилось. Руками нащупываешь, ногами нащупываешь. Стол с инструментами — вот он, я почти дошел. А вот и котел — всего лишь металлический пузырь. Кейси за ним нет. Кучи опилок передо мной смахивали на термитники. Да, дошел я-таки до стола. Вот его слегка жирная поверхность под моими пальцами — старое мореное дерево, пережившее многое. Я заглянул под него, напряг глаза изо всех сил. Банки с краской. И не следа Кейси.

Я пнул ногой коробку с гвоздями, услышал, как они загремели по полу. Ну шика-а-арно. Теперь ходить здесь еще опаснее. Здорово! Гений разведки, каждый шаг — шедевр. Я двинулся вправо.

В правом углу мне попалась какая-то куча. Я даже не увидел, что это было. Шел мелкими шажками, вытянув подрагивающие руки перед собой, как чудовище Франкенштейна, только-только освоившее ходьбу. Под ногой подвернулось нечто скользкое — пятно жира или что-то в таком духе.

Тряпье это. Та куча старых заплесневелых тряпок. Даже Кейси не стала бы там прятаться. Значит, пора сменить курс — к задней части дома. Слабый ветерок дул с той стороны, притаскивая на хвосте заплесневелый дух.

Я обошел лестницу, исследуя незрячими глазами мрак где-то за балками и перилами — слишком плотный, чтобы разобрать хоть что-нибудь…

— Кейси?

Тишина. Мне что, крикнуть «попалась, которая кусалась»? Идиотизм.

— Кейси, ты попалась…

Ничего в ответ.

И тут меня осенило. Я понял, где она. Прямо-таки уверился в этом.

Те огромные напольные часы.

В первый раз, когда мы спустились вниз, я заметил, что они были шкафного типа. То есть вполне способные уместить в себе человека. Если я это заметил, то и Кейси — без проблем. Как это на нее похоже, найти в заброшенном здании наиболее элегантного вида штуку и сховаться в ней. Она, конечно, чокнутая, но вкусом — не обделена. Да, ее точно надо искать в часах.

Осталось только до них добрести.

Все бы ничего, вот только мрак стал еще гуще в этой части дома. Тусклый луч света, бивший сверху, не доставал сюда — ему ведь не дано было огибать углы и проскальзывать по ступенькам, он тратил себя на банки с краской, кучи тряпья и паноптикум старых ненужных предметов обихода, натащенных в подвал. Где же ты, когда так нужна, госпожа Луна? Я даже не сразу понял, где передо мной стена, — черным-черно, хоть глаз выколи. Никаким привыканием и прищуром это было не исправить. Так что я зашагал вслепую, полагаясь на иные чувства. Руками сметал с дороги паутину, полагался на промозглые дуновения. Вслушивался, в конце концов, — хотя слышал только свои шаги.

— Кейси? Ты в часах? Вылезай давай.

Никакого ответа. Поблажки от нее я, очевидно, не заслужил.

Что-то упало мне на лицо и поползло по щеке, и я почти уверен, что заорал благим матом. Помню, как колошматил себя по лицу, покуда желваки не вздулись. Нечто мокрое, колкое и холодное размазалось у меня по руке.

Ненавижу пауков, хуже них только змеи.

Змеи и темнота.

Благодаря Кейси я пока разве что с ползучими гадами дела не имел.

Во мне крепло огромное желание послать все к черту и достать зажигалку, но я буквально удавил его в себе. Играть так играть. Уняв дрожь, я двинул дальше.

Итак, часы — слева или справа от меня? Слишком много другого хлама, ум метался от образа к образу. Пришлось передвигаться медленно — опять-таки, все перед собой щупая. Наконец я достиг стены и уперся руками в плуг — по крайней мере, больше всего это походило на плуг. Я чувствовал себя персонажем стишка про слона и квинтет из слепых старых дуралеев. Слепцы, числом их было пять, в Бомбей явились изучать индийского слона. Исследовав слоновий бок, один сказал, что слон высок и прочен, как стена…

Нет, определенно, эта хрень была плугом.

Другой по хоботу слона провел рукой своей, и заявил, что слон — одна из безопасных змей…

Скакнув влево, я задел ногой какое-то ведро. Сунул в него руку — и нащупал старые пыльные прищепки. Были и другие ведра. С гвоздями, с оконным крепежом — благодаря им я более-менее вспомнил положение вещей. Сумей я набраться чуть больше терпения — понял бы, что глаза в конце концов приспособились бы даже к такой концентрации мрака. Но чертов паук выбил меня из колеи.

Память подсказывала, что часы — в этой стороне. Если огромная колонна ветоши — справа, значит, часы — слева. Придерживаемся заданного курса…

Подавшись к стене, я провел по ней ладонями. Ручка садовых граблей, с ней рядом — черенок лопаты. Чуть повыше из кладки торчал гвоздь размером где-то с десятипенсовик, и с него свисал большой медный ключ. Что-то похожее на птичью клетку — поодаль. Подковы… еще одна лопата. Стена была холодная, шершавая и скользкая.

Тут дуновения ощущались четче.

Я пнул что-то твердое и металлическое, сдвинув в сторону. Ага, это у нас — огромная лохань. Она ведь была прислонена точно к часам, верно? Значит, они…

Прямо передо мной.

Теперь я даже мог разглядеть их очертания. Я потянулся к дверце…

…и никого внутри не нашел.

В горле встал желчный ком. Как же заколебала темнота! У меня кружилась голова, как бывает после ночи, когда выпито слишком много пива, нечем закусить и ты ложишься в постель, закрываешь глаза и все вокруг начинает двигаться, кружиться, катиться, как плохо заправленная пленка в проекторе. Где Кейси? На этот вопрос у меня никакого ответа не было. Страх потихоньку начал подтачивать меня на инстинктивном уровне, отняв половину мощностей у мозга. Мне жуть как хотелось присесть и обтереть всю ту холодную испарину, что покрыла меня. Где, где мне ее искать? Куда ты залезла, Кейси?

Будто сквозь землю провалилась. Как такое возможно?

Где-то здесь был какой-то подвох. Должен быть. Как в случае с Ким. Тупая шутка над молодым американским провинциалом. Такая тупая, обделаться впору…

— Кейси? Кейси, едрена вошь! А ну прекращай выеживаться! Покажись!

Мой окрик дал петуха под конец. Результатов — ноль. Это фиаско, братец.

— Ну… я прошу тебя, черт возьми!

Бесполезно. Мой крик — что пустой свист.

Та часть моего разума, которая все еще работала, говорила мне, чтобы я быстро собрал остальных, что на игру это уже не тянет. Поэтому я повернулся к лестнице и размашисто шагнул вперед. Зря.

Не знаю, что в меня прилетело. Грабли, надо думать, или мотыга — словом, что-то с длинной деревянной ручкой. Да неважно это. Важно то, что такому удару позавидовал бы и какой-нибудь уличный налетчик. Я рухнул, точно куль с мукой, — плашмя, грудью вперед. Лбом звонко приложился о самый бетон, воздух тут же со свистом покинул легкие. Лишь каким-то чудом я не вырубился, не канул из одной тьмы в другую. Но — выдюжил. Потребовалось титаническое усилие, чтобы просто сесть, и еще одно — ощупать собственные кости.

Высоко на лбу, у самых волос, нашлась большая мокрая ссадина. Кажется, обошлось без серьезных жертв.

Сильный зловонный запах щекотал ноздри. Так обычно пахнет протухшее на жаре мясо. Я обонял его и раньше, но теперь вонь усилилась, перекрывая даже гуляющие по зданию сквозняки. Вонь навевала нехорошие мыслишки о смерти — и сразу вспомнились все те собаки, что умерли от голода в этих стенах из-за дурости хозяев. Собаки, вынужденные в какой-то момент жрать себе подобных.

Пол был мокрый, скользкий на ощупь. Я заставил себя подняться, полез в карман — достать зажигалку. Довольно с меня игр. Ступая в темноте, я обещал себе снова и снова, что не дам провести себя просто так. Маленький пляшущий язычок пламени, прикрытый ладонью, высветил примету из рассказа Рафферти — круглую дыру в стене, фута два-три в диаметре. Места достаточно, чтобы влезть и вылезти на четвереньках, не более. Меня привел к этой дыре сквозняк, отклонявший пламя зажигалки строго в одну сторону. Я медленно следовал за дуновением, пропахшим сыростью и плесенью.

И вот он, этот проем, словно вход в преисподнюю.

Конечно, Кейси где-то там. Ей же нипочем запах, темень, вся эта нездоровая атмосфера. Чем вещь ужаснее, тем она лучше. Дура, подумал я в отчаянии, просто законченная идиотка.

Водя зажигалкой туда-сюда, я осмотрел отверстие. Оно выходило в самый настоящий тоннель, прорезанный в фундаменте. Часы были наклонены под таким углом, что, стоя, они и высокая стопка газет частично скрывали от посторонних глаз проход. В стороне валялось старое металлическое ведро. Может, именно его опрокинула Кейси, когда я наверху заслышал тот лязг? Отпихнув ногой газеты, я глянул в дыру, напрягая глаза. С одной стороны проема выросла куча щебня — как если бы долбили не с этой стороны, а рыли тоннель откуда-то изнутри. Дальше он углублялся прямо в скалу на несколько футов, а затем поворачивал за угол, так что остальная его часть была слепой зоной, а глубину не выходило адекватно оценить.

Лезть туда мне совсем не хотелось.

Инстинкт нашептывал мне, что где-то там, в этом подземелье, много всякой мертвечины… но и что-то живое там тоже водится. Да, из него пахло разложением, но кто бы там ни был живой — это не только Кейси. Я не знал, как объяснить себе такую уверенность. Она просто была.

Зажигалка погасла. Я поспешно крутанул колесико, высек еще огонек.

— Кейси?

Сделав глубокий вдох и задержав его в груди, я осторожно забрался в дыру. Зажигалка то и дело гасла — здесь сквозило сильнее, чем где-либо в доме. Сквозняк густо пах морем. Скалы над и подо мной сочились влагой, у меня же в горле мигом пересохло.

Зеленая почтальонская сумка Кейси лежала у самых моих ног.

Я потянулся за ней, вцепившись в грубую ткань — хоть что-то относительно чистое среди всей этой мерзости, — и потянул на себя. Внутри что-то заскрежетало. Сунув руку внутрь, я извлек давешнюю пару фонариков в жестяных корпусах.

Наконец-то зажигалка со своим слабым неверным светом перестала быть нужна. Включив один фонарик, я направил его луч в тоннель.

Третий фонарик валялся в пяти футах от меня, брошенный.

Впереди я не видел больше ничего, кроме обливавшихся морским потом скал. В двадцати футах от меня начинался новый «слепой» поворот. Я вслушался.

Там было что-то живое. Что-то живое на ветру, за пределами досягаемости моего электрического света.

Я слышал, как оно двигается, и знал, что оно тоже слышит меня.

Что бы это ни было, оно, как мне показалось, было вполне готово напасть на меня. Напасть и убить. Одним своим присутствием оно приказывало мне не делать резких движений и не кричать. Повеление это считывалось на каком-то базовом, животном уровне, где человек — либо жертва, либо охотник, где еще считывались уроки первобытных саванн и джунглей. Оно ждало меня сразу за углом — лишенное имени нечто, чей образ мыслей кардинально отличался от моего собственного, — и оценивало.

И я поступил так, как велел мне инстинкт, — тем, похоже, и спасшись. Я погасил свет и принялся ждать. Воздух тяготился запахом смерти. Моей, Кейси или этого существа впереди. В ближайшие секунды мы, возможно, схлестнемся — тогда вопрос и разрешится.

Я ждал. И долгое время я вообще не двигался. Я старался дышать ровно, тихо, спокойно. И все же я чувствовал, как оно оценивает меня, пробуя воздух на вкус. Я пытался загнать страх поглубже — туда, где меня защитят удалые сомнения в том, стоит ли вообще перед чем-то робеть, когда ты молод и зол. Секунды текли медленно, ленно.

Возможно, промедление означает для Кейси погибель.

Но сейчас у меня не было особого выбора.

Я слышал, как существо дышит. Как оно мелкими глотками пьет влажный, солоноватый воздух — и хрипит, будто через свернувшуюся в носоглотке кровь.

Мне на ум шли самые отвратительные образы.

Темнота на них богата.

На долгое время я весь обратился в стук сердца. И вдруг ощутил перемену.

Существо — кем бы оно ни являлось — отступило вглубь тоннеля.

Я даже не потрудился включить фонарик — просто попятился тем же путем, каким пришел. Суетливо, торопливо.

С фонариком в одной руке и почтальонской сумкой Кейси в другой я рванул к лестнице. И по ней — наверх, перепрыгивая через две ступеньки разом.

Из всего этого я запомнил одну лишь тишину. Ни шум шагов, ни хрипящее дыхание. Тишину — и только. В атмосфере этого странного беззвучия я пробрался по коридору ко второму лестничному пролету.

Нужно было поскорее разыскать Стива.

Глава 19

Думаю, он все понял, едва взглянув на меня.

— Что случилось?

Дрожащими пальцами я распутал узлы на его руках. Ноги он уже освободил сам. Я пересказал ему все в один присест. Глаза Стива по мере моего рассказа все сильнее округлялись.

— Ты не прикалываешься?

— А что, по мне — похоже?

— Пошли к Ким. — Я снабдил его фонариком, и мы бросились по коридору. Наши башмаки тяжело бухали по старому напольному покрытию. Свет испуганно прыгал по стенам впереди нас.

Кимберли оказалась ровно там, где я ее оставил, — вся бледная от испуга. Пока я освобождал ей руки, Стив возился с веревкой на ногах.

— Боже, что тут творится? Я как услышала, что вы сюда бежите… — Ее голос вдруг сник, она шокировано захлопала глазами. — А где… а где же Кейси?..

— Пропала.

— Что?

— В стене подвала — дыра, а за ней какой-то тоннель. Я нашел там ее сумку. С двумя фонариками внутри. Третий там, на земле, до сих пор валяется. Не думаю, что она все это там специально бросила.

Ким уставилась на меня, как овца на новые ворота.

— Там что-то есть, — стал втолковывать я. — Что-то или кто-то, не знаю. И мне кажется, оно уволокло Кейси.

— Дэн… — Ким тряхнула головой. — Прошу, не пудри мне мозги.

— Я никому ничего не пудрю.

— Боже.

— Нужно искать подмогу, — произнес Стив.

— Нет, — отрезал я.

Они уставились на меня. Их паника стала почти осязаемой. Пока летучие мыши не понеслись во весь опор с их колоколен — стоило все объяснить, сохранить ситуацию под контролем.

— Я не хочу проволочек, понимаете? Уже поздно. Если оставить ее здесь, мы даже если и вернемся с кем-то — будет…

— Погоди, — осадила Ким. — С чего ты решил, что там кто-то есть?

— С чего я?..

— Именно. Откуда ты знаешь, что она там не одна? А если одна, мы можем просто пойти за ней, не так ли? Может, она просто поранилась, или…

— Она не одна, Ким.

— Да откуда такая уверенность?

Я вспомнил нутро тоннеля — и страх, думаю, проступил на моем лице.

— Поверь мне, Ким, я просто знаю.

Она посмотрела на меня очень внимательно, и меня пробрало.

— Я чувствовал его, Ким. Оно ко мне близко подобралось. И, черт побери, я совсем не уверен, что это просто человек.

Я видел, как Ким и Стив обменялись взглядами. Я знал, о чем они думают. Если все было так плохо, как я излагал, Кейси уже могла быть мертва. Но для меня это ничего не меняло — не успокоюсь, пока не удостоверюсь сам.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал я.

— Не вопрос, но… что мы можем сделать? Оружия у нас нет. Ни фига нет!

— В подвале найдется что-нибудь.

Наверное, с веревками я перестарался — Ким без конца растирала запястья, восстанавливая кровоток. Зябко поведя плечами, она обратила взгляд к Стивену, и на мгновение я очень остро внял их замешательству. Под сердцем больно екнуло.

— Послушай, — произнес Стив, — я думаю, ты прав. Мы должны попытаться ее найти. Но мы не добьемся ничего хорошего, если будем действовать вполсилы, не так ли? А что, если это просто какой-то ее тщательно продуманный дурацкий розыгрыш? Ты же знаешь Кейси. Что, если она просто за нос водит? Ты же толком ничего не увидел — а говоришь так, будто…

Попробуйте смешать ужас и растерянность вместе — получите образцовую ярость. Я понял, что вот-вот сорвусь. Я сграбастал Стива за ворот рубашки — еще до того, как осознал, что задумываю.

— Хочешь, мать твою, заглянуть туда? Хочешь? Да ладно тебе!

Вне себя, я рывком поставил Стива на ноги и, не встречая с его стороны ни малейшего сопротивления, проволок по коридору — Ким семенила следом, пытаясь выдрать его у меня, да силенок не доставало. По лестнице в подпол я его буквально стащил. Я вел себя по-идиотски, на чистом импульсе — если кто-то ждал нас внизу, то застал бы врасплох без труда. Но мне повезло — подвал все так же пустовал.

Перепрыгнув вместе со Стивом несколько мусорных куч, я осветил дыру в стене. От ее вида вновь стало дурно и страшно. Положив руку Стиву на загривок, я толкнул его прямо навстречу зловонному жерлу.

— Запашок чуешь? — прошипел я. — Давай, поводи носиком! Вот там-то сумка ее и валялась, обмудок. Она где-то там — думаешь, это, бляха, смешно? Думаешь, у меня есть охота шутки шутить?

По щеке Стива скатилась одинокая испуганная слезинка.

— Дэн, я…

Я отпустил его, и он шарахнулся прочь. Во мне кипело злое торжество при виде его жалкой овечьей мины — как в душе какого-нибудь школяра-хулигана.

Ким втиснулась между нами и уставилась на меня исподлобья:

— Ну как, полегчало?

— О да, — я фыркнул, — более чем. Мы ж молодые, шутливые, нам все легко!

— За что ты так на него накинулся? Он ничего тебе не сделал!

— Он не был в этой сраной дыре, черт побери. И Кейси…

— Кейси всегда ведет себя как говно! — Голос Кимберли зазвенел. — Думаешь, сейчас иначе? Думаешь, она упустит шанс выставить нас всех дебилами?

— Да ты зайди в этот хренов проем, манда тупая! Там…

— Ребята. Тихо. Тихо. — Теперь уже Стив пошел нас разнимать. — Дэн, я тебя понимаю. Прости, я просто хотел…

— Да это ты меня прости, Стиви. — Злость неожиданно резко отпустила меня, как только я понял, насколько искренне встревожен его голос. Да и Ким, сколько бы я на нее ни гневался, тоже была в чем-то права.

— …просто хотел сказать, что помогу тебе во всем. Но…

— Но он не такой идиот, как ты, Дэн, — встряла Ким. — Допустим, ты прав, и там кто-то есть. Как будем отбиваться, швабрами? Гвоздями из ведер посыпать? А вдруг этого будет недостаточно — тогда что? «Извини, Кейси, мы попытались»? Мы же ничем ей так не поможем — еще и сами в лужу сядем.

Я окинул ее и Стива угрюмым взглядом. Дальнейших извинений от меня тут явно никто не требовал. Всем все и так было понятно.

— Выслушай меня, — начала Ким, уже не таким резким голосом. — Я возьму машину и поеду в полицию. Ты и Стив — оставайтесь, сделайте, что можете. Вожу я не хуже и не медленнее вас, а вот убедить смогу получше. И, если хотите знать мое мнение, — не нравится мне эта дырка. Ни капельки. Не надо туда лезть, ради Бога.

— Мы должны. Что еще остается?

— Остается оставаться тут. Вдруг Кейси и сама объявится. Из вас хреновые герои, парни, поверьте. Так что пообещайте-ка мне…

— Но что, если она…

— Если она ЧТО?! Какого хрена, вы даже не знаете, куда упрется этот проход — может, ее вообще там завалило! Давайте не препираться уже, мы теряем время!

— Ладно, — бросил я. — Ступай.

— Пообещайте, что дождетесь здесь.

Стивен помешкал, оглянулся на меня. Я кивнул.

— Ладно, обещаю, — выдавил он.

— Дэн?.. — Кимберли развернулась ко мне.

— Дождусь тут. Помнишь, где машина? Не заплутаешь?

Взгляд, которым она меня удостоила, не требовал словесных пояснений.

Я проводил ее лучом фонарика до лестницы. Ким взбежала по ступеням и пропала из виду. Мгновением позже одиноко хлопнула наверху парадная дверь.

И дом стал снова спокоен и тих.

— Прости, Стив, — повторил я сказанное ранее. — Зря сорвался.

— Все нормально. Я… я за нее тоже переживаю.

Мы стояли молча, надеясь услышать что-нибудь из тоннеля. Женский или хотя бы просто человеческий голос. Тишина была хуже всего.

Казалось, прошло много времени. Здравая часть меня понимала: миновало совсем чуть-чуть. Наше бездействие делало ожидание таким мучительным. Слушая собственное сердцебиение и шарахаясь от каждой тени в углу, мы воспринимали секунды минутами, минуты — часами.

Ким сдержала слово: снаружи завелась машина, прозвучали два длинных гудка. Где-то далеко-далеко, как мне показалось — в невообразимой дали.

— Что мы будем делать? — шепотом спросил Стив.

— А что б ты хотел?

Он посмотрел на меня очень внимательно и ощерил зубы — улыбкой можно назвать лишь с большой натяжкой, но на большее его бы сейчас не хватило. Я ему ухмыльнулся в ответ — пожалуй, выглядя так же фальшиво. Мы с ним, сдается мне, походили в тот момент на парочку шакалов.

— Мне не нравится просто стоять и ждать у моря погоды, — признался он.

— Да и мне.

— Мы в получасе езды от города.

— В двадцати минутах, если ехать с превышением. Так что сказать-то хотел?

— Думаю, нам придется туда пойти.

— Рассчитывал на такой ответ.

Он пожал плечами:

— Знаю. А я вот надеялся на совсем другой…

Мы стали подыскивать себе боевое снаряжение в здешнем хлеву.

Славное, на самом деле, занятие оказалось. Дало нам ощущение цели, плана. Причины и следствия, силы и рассудительности. Мы были спокойны, тщательны и очень довольны своими поисками.

Я прихватил вилы.

Двух зубьев слева у них не хватало, но рабочая часть крепко держалась на черенке, и сам черенок был достаточно длинный, чтобы удержать потенциального врага на порядочном расстоянии. Стивен нашел рукоятку топора, очень увесистую и крепкую — килограмма три чистого дерева. Все ножи оказались бесполезными, проржавевшими до хрупкости. Мы решили выдвинуться с тем, что есть.

С виду мы были во всеоружии.

На деле же у нас поджилки тряслись.

Нам обоим явно хотелось спросить друг у друга: а ты уверен?..

Но никто из нас не решился на это.

Приятного в ситуации не было ничего, совсем ничего, но где-то там, в этой чертовой дыре, потерялась Кейси — девушка, от которой я был без ума, делившаяся со мной самым сокровенным, моя подруга и возлюбленная. Было смешно думать, что я смогу просто забить, свесить лапки. И я не собирался доверять жизнь Кейси слепой судьбе.

Что касается Стива, я полагаю, у него тоже были свои причины поддержать мое начинание. К чему притворяться, что я не знал их? Он тоже ее любил.

Как жаль, что сейчас я многое вижу в ином свете.

Да, мы знатно тогда напортачили. Это факт.

Когда ты цел и невредим, независимо от того, насколько ты напуган, всегда есть ощущение, что на самом деле никто тебя не тронет. Только когда начинается боль, ты понимаешь, что уязвим. К тому времени обычно уже слишком поздно. К тому времени вопрос в том, сохранишь ты жизнь или нет. Но перед этим ты все же рыпаешься. Рассудочно прикидываешь: ты здоров, и силен, и смел — и как вообще волноваться? Тело оскорбляется: разве я подводило тебя в трудную минуту? Нет, нет и еще раз нет. И пусть поджилки трясутся — ты идешь в бой. Напуганный, но пока еще невредимый. Идешь, дабы попасть под огневую мощь всех твоих худших кошмаров.

Люди, по сути, идиоты. Особенно — молодежь.

Молодые не верят в смерть. Их приходится учить этой вере; лучшие учителя — это всегда болезни и раны. Кому-то их уроки преподаются раньше, кому-то позже — суть в том, что урок приходит всегда, и с него не сбежать.

Молодые часто становятся героями.

В общем, мы со Стивом, вооружившись всяким мусором, залезли в проем. В первом коридоре места хватало только на одного из нас, так что я двинулся вперед, выставив перед собой вилы и фонарик. Стив полз следом, то и дело оттаптываясь на моих лодыжках. Чувствовать его компанию было приятно.

Когда мы завернули за угол, проход немного расширился — но не настолько, чтобы свободно шагать бок о бок. Так что, когда мой брат по несчастью нагонял, жестом я указывал ему держать дистанцию. Не хотел чувствовать себя стесненным больше, чем это было неизбежно.

Третий фонарик Кейси лежал на старом месте. Стив заметил его, процедил сквозь зубы ругательство. Сквозняк стал холоднее, но дул не так сильно, как в мой первый визит сюда. Интересно, как Стиву местная вонь? Не выворачивает ли? О, а его белые брюки — переживут ли они этот спуск? В тот напряженный момент такие глупости сами приходили в голову — будто мозг через них стравливал избыточное психологическое давление.

Я подобрал фонарик Кейси, попробовал включить. Куда там. Посветив на него своим, я понял, что он, по ходу, раздавлен. Линза из прозрачного пластика оказалась вся в трещинах, а жестяной корпус сплющило с двух сторон.

Раздавлен или кем-то пожеван.

Я показал находку Стиву. Расклад был ясен и без слов. Кто-то отнял вещицу у Кейси. И этот кто-то не церемонился.

Оставив фонарик как метку, мы продолжили путь. Мое внимание привлек пласт более светлой скальной породы. В основном каменная кишка была серовато-черного оттенка, а тут вдруг — белый, песчаник или типа того, с красными метками — точечными, каждая не больше булавочной головки. И эти метки блестели весьма отчетливо. Я тронул одну из них пальцем — та размазалась.

Это была кровь. Я мог бы и сразу понять. Стену буквально забрызгали ею.

На полу натекла небольшая, с двадцатипятицентовик, лужица.

Отныне, подумал я, у нас будет след, по которому можно идти. Ее кровь.

Нельзя было на этом заостряться. Нужно было прогнать прочь саму мысль. Так, чтобы остались только гнев и трезвый холодный расчет.

— Что это, Дэн?

— Это кровь, Стив.

— О, нет…

— Ее тут не так уж много.

Это было очевидное и мне, и ему преуменьшение.

— Мы его поймаем, Стив. Его жопа повиснет на этих вилах, клянусь.

На взводе мы преодолели, согнувшись в три погибели, еще метров десять до следующего поворота — не торопясь, осторожно, с натянутыми до отказа нервами. Я все удивлялся, почему никто из нас не услышал ее криков. Похоже, нападение было молниеносным. Но не могла же она не пытаться совсем привлечь внимание. Я отслеживал, не появлялось ли больше крови на стенах. Не так уж много. Точно не рана на голове или шее. Что же заставило ее замолчать?

Зачем ты поперлась сюда, Кейси? Ты ДОЛЖНА была опознать опасность, ведь учуял же ее я. Тут же все буквально РАЗИТ угрозой смерти. Как ты могла поступить так с собой — и со всеми нами? Ничто из того, чем ты поделилась со мной, не оправдывает тебя в моих глазах — ни изнасилование, ни развращение, ни смерть брата, ни чувство вины. Есть же простой инстинкт самосохранения — он у тебя что, напрочь отключен? Зачем разбрасываться жизнью, как мелочевкой? В этом нет НИКАКОГО СМЫСЛА.

Тоннель был пуст — как ни слушай, сколько ни смотри, сколько ни нюхай воздух. Здешний житель больше не мог застать меня врасплох — слишком остро я внял его присутствию, сунувшись сюда впервые. Я бы понял, когда бы это существо объявилось неподалеку. Да и оно бы смекнуло сразу, что я явился по его душу.

И все же я был осторожен. Шестое чувство — подлая штука, нельзя только на него опираться. Я доверял глазам и ушам, рукам и ногам. А еще — Стивену, своему боевому товарищу.

Берегись, тварь, думал я, ты не на тех напала.

Я перестал выискивать новые следы крови. Попытался отогнать все мысли о Кейси. Не хотелось дать им меня ослабить.

Я думал, что веду себя очень мужественно и умно.

К тому времени, как мы дошли до конца этого участка, мои ладони были все в красных пятнах.

Вдруг стены расступились, и мы угодили в пещеру.

Глава 20

Пещера оказалась скругленной, около двенадцати футов в поперечье; стены — высокие, пятнадцать футов или даже больше. В ее центре лежал широкий бассейн со стоячей водой, серой, мутной на вид. Водица стекала с потолка и падала в него, рождая ровное, резкое эхо.

Пол был усеян костями.

Их были сотни. Многие — потрескавшиеся и сломанные.

Их было так много, что с ходу и не определишь, что кому принадлежало. Сваленные кучами — и лежавшие как попало. Я видел рыбьи головы, выскобленных крабов и моллюсков, тонкие изящные черепа птиц. Были тут и чьи-то большие… не собачьи ли? Может быть. Я вспомнил тот давний день, когда с Рафферти глядел на выносимые из дома туши. Собачьи, вполне возможно.

А может, и от какой-то дичи покрупнее.

— Что думаешь? — шепотом спросил Стивен.

— Не знаю.

Мы осторожно ступили в пещеру. Возможность встать прямо воодушевляла. Стайка синих трупных мух поднялась нам навстречу, пришлось разгонять руками.

Я наклонился к полу. Подобрал одну из больших костей, всю в отметинах от зубов. Кто-то пытался ее разгрызть и вылакать костный мозг. Я сдавил ее в кулаке, без труда ломая — такая она была старая и хрупкая. Накатило облегчение; вполне возможно, перед нами — останки с тех времен, когда Бен и Мэри еще не покинули дом. Кладбище для их домашних животных.

Минуту-другую мы побродили вокруг. Мухи наглели, садясь куда попало. Я искал следы крови. Справа от нас у стены располагалось нечто странное — башня из сложенных палок и прутьев, замотанная в старое, изъеденное молью шотландское одеяло, на которое там и сям налипли водоросли. Эта конструкция явно не сама по себе возникла, кто-то над ней поработал.

Стив таращился на развалы костей.

— Вот эту узнаю, — произнес он. — Это была кошка.

— Откуда тебе знать?

— Я проходил биологию в колледже. Тут и птицы есть — думаю, чайки.

— А собаки есть? — уточнил я. Под ногами хрустели мелкие косточки.

— Возможно, но у них черепа довольно специфические. Челюсти. Тут таких я не вижу. — Стив разворошил холмик костей у кромки воды. Те посыпались с таким звуком, какой обычно ожидаешь от деталек детского конструктора. У меня по коже мороз пошел. — Вот, думаю, собачья. Бедренная, скорее всего.

— Ну а человеческих, надеюсь, нет?

В луче моего фонарика его лицо сделалось пепельно-серым.

— Нет, Дэн.

— Может, Бен или Мэри…

— Никаких людей, и слава Богу.

У пещерной лужи я заметил тонкий и прерывистый кровавый след. Свежий. Такой мог остаться, если раненого тащили волоком. Мухи садились на него; когда я взмахнул рукой, чтобы отогнать их, одна вдруг села мне прямо на щеку и будто укусила — по крайней мере, я почувствовал острый укол в кожу. Я сталкивался со слепнями, но с кусачими трупными мухами — впервые; от неожиданности я чуть не выронил фонарик. Свет дико заметался по мокрому серому потолку, и на короткий миг пещера погрузилась в темноту.

Не хватало еще его разбить. Я испытал нешуточный мандраж.

Пора было взять себя в руки. Всерьез. Я навел луч на стены, высматривая, какое направление указывают кровавые разводы. Так нашлась еще одна пробоина в стене — сестра-близняшка той, через какую мы сюда пробрались.

Стивен тоже стал отбиваться от странных здешних мух. Они пикировали на нас обоих, как крошечные пилоты-камикадзе. Я хлопнул по одной и почувствовал, как тушка насекомого размазалась по моему лбу. Так и подмывало дико замахать руками, отшвырнуть вилы и унестись отсюда со всех ног. Но это уже паникерство. Оно и убить может.

— Идем дальше, Стив. Туда.

Сразу за проемом тоннель вымахал до размеров горняцкой шахты. Хорошо было вновь заполучить возможность встать прямо, ну или хотя бы немного сутуло. Куда лучше, чем ползать. Еще радовала возможность идти бок о бок, чувствовать, что ты не одинок в этом каменном чреве. Даже шаг как-то заспорился. Углубляясь в протяженный пустой коридор, впереди мы видели лишь скалы — целые их ряды, выступы и острия, насколько хватало глаз. Лично меня открывшийся вид изумлял — наверное, коридор давным-давно возник из трещины в монолитной стене запруды, которую сила воды расширила и размыла до нынешних размеров. Сразу интересно стало, сколько еще таких мест вдоль побережья — даже более просторных, глубже залегающих… чем черт не шутит. Если наловчиться переживать холодные зимы, накапливать воду и кормиться тем, что дает тебе море, здесь вполне можно было и жить.

Конечно, теплой жизни тут не жди. Скала держала холод и в августе, так что зимы в пещерах — наверняка сущий ледяной ад. Кто бы ни похитил Кейси — он был толстокожим сукиным сыном, если это место считал своим домом.

Как я уже сказал, какое-то время все шло легко, ибо нужно было двигаться только в одном направлении. Но потом все стало сложнее. Участок тоннеля вдруг разделился надвое — на левое и правое ответвления примерно одинаковых размера и формы.

— Вот дерьмо, — пробормотал Стив.

— То еще.

Мы осмотрели пол на предмет пятен крови. Их не было ни на первом, ни на втором направлении. Что это говорило о судьбе Кейси, понять было нельзя. Может быть, кровотечение остановилось, потому что рана оказалась пустячная. А может, все дело в том, что человек перестает обильно истекать кровью, когда умирает.

Так налево или направо нам пойти?

Я некоторое время думал над выбором.

— Слушай, — сказал я наконец, — кажется, пока мы шли параллельно берегу, так? Может, немного забирали к земле. Я прав?

— Думаю, да.

— Значит, полагаю, надо идти направо. Мне кажется, что местному жителю нужен какой-то проход к пляжу. Не может быть, что дырка в подвале дома Краучей — его единственный вход и выход. Думаю, впереди есть пробоина в дамбе, или что-то наподобие. Место, откуда можно попасть к воде и еде.

— Ага. Давай попробуем.

— Надеюсь только, больше таких поворотов не будет. Как бы не заплутать.

Мухи остались далеко позади, а смрад остался. Но по мере продвижения я чувствовал, что выбрал правильный путь, потому что воздух на этом направлении казался свежей, все сильней пах морем. Коридорчики были короткие, пять футов туда — десять сюда, но меня не покидало чувство, что мы просто движемся наружу, к лицевой стороне скалы. Я был начеку, Стив — тоже, и я, если честно, поражался нам обоим. Нас будто связала туго натянутая жила — странное чувство, как если бы мы делили с ним общую нервную систему, чьи сигналы двигали наши мышцы. Я ведь его едва знал, в самом-то деле. Вернее, только теперь — узнал по-настоящему. Вот почему дружеские связи так легко завязываются на войне, почему безжалостна преданность и зачем нужно ее избегать, если можешь, — урон столь велик, когда эту живую струну рвет снаряд или пуля. Я не беспокоился о Стивене, я волновался о нас с ним как о чем-то целом и неделимом.

Мы добрались до угла, встали и прислушались, направив свет фонариков вниз. Посветили за угол — и я бросился к стене перед собой, с вилами наизготовку. Стив поднял топорище, готовый в любой момент крушить вражеские черепа.

Я думаю, мы позаимствовали этот прием из полицейских боевиков. Главное правило наблюдения: ты видишь кого-то — значит, этот кто-то может видеть тебя. У всех людей голова, вместе с глазами, находится примерно на одной и той же оси. Смещение этой оси дает преимущество над находящимся за углом противником.

Так или этак, прием казался эффективным. Мы провернули его четырежды, и каждый раз все было чисто. Я весь подобрался в надежде вновь ощутить угрозу в непосредственной близости — как тогда уловил присутствие затаившегося ужасного врага вне поля зрения. Кто-то страшный и большой открыл охоту на людей в этих подземельях, но на этот раз я был готов. При мне — и подмога, и оружие. Я жажду встретить любую опасность лицом к лицу.

Ага. Двадцать раз жажду.

Я ударился плечом в пятую по счету стену, будучи уверен, что уж теперь-то к цели мы как никогда близки.

Все, что высвечивал нам луч — еще один проход. Где было пусто и тихо.

Коридор представлялся коротким. Длина — шесть-семь размашистых шагов от силы. Мы преодолели его наполовину и замерли — в душе не ведаю, почему, но, опять же, синхронно. Обменялись знающими взглядами.

Сердце пустилось вскачь. Помню, как Стив слегка улыбнулся мне. Тот же изгиб губ, что и тогда, когда он был милым и ироничным, только на этот раз все было по-другому — он будто привечал меня и сразу же вместе с тем прощался.

Иначе и не скажешь.

Меж этих полярностей пролегла вся жизнь, все время для нас обоих.

Я направил фонарь на землю. На стенах выплясывали сарабанду тени. Под их сень я и шагнул — пропуская луч электрического света вперед себя.

Тогда-то я и увидел Кейси и что с ней стало.

Глава 21

Мельком я успел оглядеть большую сводчатую пещеру, в которую попал.

Заметил сросшиеся со сталактитами сталагмиты — колонны, нисходящие от потолка к полу, утончавшиеся в середине, как растянутая меж зубов жвачка. По ним стекали осклизлые ручейки.

Кейси была там.

Прислоненная к одной из колонн в четырех-пяти метрах от нас, с широко расставленными ногами. Ее нервно моргающие глаза с застывшим в них холодным выражением напоминали свечи на ветру. Один лишь только ее вид подействовал на меня как ледяной душ, как удар в солнечное сплетение.

На мгновение я попросту растерялся.

Нечто скрючилось над ней, повернувшись к нам длинной черной спиной. Я видел, как оно дрожит и дергает головой вверх-вниз, щелкая зубами и ворча.

Кейси смотрела сквозь тварь — и сквозь нас тоже. Сверлила взглядом дорогу назад, через тоннель, через подвал, через леса. В какой-то момент, играя в прятки в доме Краучей, она надела-таки свою армейскую рубашку. Ныне та была полностью разорвана у плеча и потемнела от крови. Кровь была на голубом облегающем топе под ней, и еще — на распоротых в промежности кремовых шортах, и на ногах, и на оголенном животе. Лицо Кейси лучилось пугающей бледностью; огромный черный пес — тварь была именно псом, как я через некоторое время понял, — выпростал всю свою тушу вперед и щелкнул зубами в ужасной близости от него. Прозвучало это так, будто доской хватили о доску. Зрачки Кейси тут же болезненно забегали — заметались, как пара диких птиц в силках.

Мы застыли.

Совершенно поразительные размеры пса сбили нас с толку. Я наблюдал, как переливаются и пульсируют под кожей его мускулы — одно это зрелище способно было заворожить.

Пес снова клацнул перед ней зубами, на сей раз оторвав край рукава, словно кусок туалетной бумаги. Я понял, что Кейси приволокли сюда за плечо. Ее рука, обнаженная и истерзанная, болталась бесполезной плетью. Из раны над ключицей вдруг забила тонкая струйка крови — там, где ее прежде не было.

Пес зацепил зубами не одну лишь ткань.

И я понимал, к чему ведет эта игра.

Пришла пора действовать.

— Эй! — окрикнул я.

Тут я даже сам испугался. Пустоты звука. Грубого эха, разнесшегося по всей пещере. Эй! Глупость какая. Но так уж вырвалось — и заглушило все остальное.

Пес повернулся.

Вернее, повернул голову.

Черная квадратная башка сидела на шее толщиной с березовый ствол. Видал я и таких уже взрослых собак, что были сами по себе меньше черепа этого монстра. Внезапно я показался самому себе очень маленьким и хрупким.

Пес медленно развернулся и уставился на меня жуткими мутно-белесыми глазами без намека на зрачки. Лейкома, понял я. Эта тварь практически слепа. Пес был явно старый — шерсть сплошь в проседях. Как назло, вспомнилось: хищники из разряда самых опасных — старые, больные либо слепые. Потому что они бросаются на все, что угодно. Даже на человека.

Тварь оскалилась, и я услышал, как она рычит — словно гром грохочет вдали за околицей. Она продемонстрировала мне гигантские клыки — каждый длиннее и шире моего большого пальца, добрых три дюйма наберется. Между них ряд острых зубов поменьше, а за ними — широкие пеньки коренных. Живая машина, созданная убивать, — вот на что я смотрел. Длинные боевые шрамы на морде этой жути мне не сулили ничего хорошего.

Я чувствовал, как полуслепой взгляд точит меня червем, и понимал, что вот-вот опрокинусь на задницу, окончательно ослабев в коленях. Холодная испарина градом катилась с меня.

Пес полностью повернулся.

Двигался он медленно и грациозно, совсем не по преклонным летам. Все его тело растянулось подобно огромному живому хлысту. Теперь мы видели чудовище полностью, и от носа до хвоста оно насчитывало, готов поручиться, даже больше полутора метров. Если бы эта тварь встала на задние лапы, она сделалась бы выше иного взрослого мужчины.

Кажется, это была какая-то невероятная помесь. В голове что-то от датского дога и нечто от волка в плечах. Вилы и топорище казались игрушками против него. Черт, да Стив и я сам рядом с этим жутким зверем были вроде пары игрушечных солдатиков. И сразу ясно было, что черепушка у пса крепкая, абы какая деревяшка ее попросту не возьмет; что никаким садовым инструментом не продырявишь эту шкуру. Я прикинул нашу со Стивом общую массу и силу, и мы оказались парой воробушков против горы.

В изуродованные бельмами глаза пса было страшно смотреть.

Он мог разделаться с нами в два счета.

Мой ужас по отношению к этой махине обрел почти суеверное качество.

Эхо от моего глупого окрика все еще металось под сводами.

Эй.

Я подумал: а что, если он тут такой НЕ ОДИН?

Стивен застыл.

Пес смотрел на нас. Опустил голову, закатил глаза, поворачивался от одного к другому. Выбирал, кого свалить первым. Я знал: мы для него не проблема и даже не сюрприз. Так, разминка — в лучшем случае.

Из приоткрытой пасти пса капала слюна. Он готовился.

Я достаточно навидался собак, чтобы знать, как все пройдет. Напряженная, твердая поза сменится легкой, дружелюбной, очень собачьей рысцой. И эта рысца в мгновенье ока перейдет в смертоносный мощный бросок — зубами-когтями вперед.

Единственный выход — атаковать первым.

Я произнес так тихо, как только мог:

— Я пойду на него.

Стивену потребовалось некоторое время, чтобы ответить. Потом он одними губами произнес давай, и я понял, что он готов настолько, насколько это возможно.

Я следил, как пес поворачивает огромную голову то ко мне, то к другу. Вот когда он снова обратится к Стиву — тогда я и ударю. Нужно постараться сразу его в сердце достать. Глаза или набитый под завязку нервными окончаниями псовый нос — тоже хорошие цели, но они слишком малы для имеющегося расстояния, и я знал, сколь быстро и эффективно враг сможет увернуться.

Я посмотрел вниз, на массивную костлявую грудь, а потом — вновь на глаза. Напрягся. Куда-то туда предстоит попасть вилами. Рык собачьего дьявола звучал в пещере громко, не хуже работающего вала циркулярной пилы.

Пес щелкнул зубами, выказывая свое нетерпение. Красуясь.

Он как бы сообщал: я знаю, что вы задумали.

Теперь и я в этом не сомневался.

* * *

Глаза вперились в меня. По замутненным бельмами зрачкам казалось, будто пес меня признал. Да, это я. Мы уже встречались. Ты мне известен.

Я ринулся на него, двигая руками-ногами как поршнями, без всякой лишней кутерьмы, не позволяя лишних ослабляющих движений. Руки выбросили вперед вилы с силой и точностью — я даже сам себе подивился. Хорош. Мега-хорош.

Но все еще недостаточно хорош.

Понимая, что мышцы и кости зверя с налета не пропахать, я вложил в удар всю массу своего тела. Убить непросто, но другого пути нет, и второго шанса мне никто не даст. Так что я вложил все имевшиеся силы.

И — лишь царапнул его по спине и задел ногу, а потом вилы ушли в воздух.

Я тяжело повалился вперед. Фонарик вылетел из руки, ударился об одну из колонн рядом с Кейси и погас. Оружие пока оставалось при мне — я перекатился на бок и прикрыл горло зубьями, зная, что пес перво-наперво атакует именно туда.

Но меня он не тронул.

Он попер на Стивена.

Луч фонарика в руках моего товарища беспорядочно заметался по потолку. Я поднял глаза, услыхав тяжелый удар рукояти топора, поднял как раз вовремя — и увидел, как тяжелая деревянная чушка отскочила от черепа зверя, будто сделанная из дешевой пластмассы.

Стив заорал благим матом и пошел на второй удар, но пес мотнул головой — и он промазал. Зато его противник попал точно в цель — тяжелые собачьи челюсти сомкнулись на руке прямо над запястьем. Вопль Стива перешел в визг — однако не заглушил тошнотворный хруст переламываемых зубами костей. Кисть руки вдруг совершенно неожиданно отделилась, оставшись с одной стороны псового захвата, и покатилась по полу пещеры. Бензопила — и та не сработала бы чище.

Я тут же вскочил на ноги.

Сполохи света безумно метались по сторонам — это Стив лупил фонариком пса по голове. Своей несчастливой рукой, пронеслась в голове дурацкая мысль. Я смотрел, как кровь, бьющая из культи, застрявшей в собачьей пасти, заливает все вокруг. Смотрел на алеющие дорожки, оставленные вилами на собачьей спине.

Я помчался к ним, на сей раз еле удерживая равновесие, и подоспел именно в тот момент, когда Стив лишился фонарика. Свет выписал в воздухе идеальную дугу, и пес атаковал снова. Стукнувшись о камень, лампочка под линзой пару раз моргнула, но каким-то образом уцепилась за жизнь — луч впился в стену справа от меня. Увы, моя вторая атака пришлась как раз на краткий промежуток тьмы. Само собой, я промазал — зубья высекли сноп искр из камня.

Когда свет устойчиво зажегся вновь, раздалось горловое бульканье.

Стив сидел лицом ко мне, повалившись спиной на стену у входа в пещеру — безумно вращая глазами навыкате, казалось, еще чуть-чуть, и те вылетят из орбит. Его голова моталась из стороны в сторону, с губ летели темные капли.

Пес зарылся зубами в его живот.

Мотнув башкой, он вырвал из него неплохой кусок.

Я окаменел, таращась на проделанную в животе Стива дыру. Ее вид не сразу был должным образом обработан мозгом — я подумал, что смотрю на нечто вроде колодезного жерла. Или на незакрытый канализационный люк — тем более оттуда, из жуткого проема, в пещеру сразу пробился запах дерьма и мочи. На колени Стиву вывалилось нечто бледное. Задние лапы пса сразу напряглись; он уже что-то тащил в зубах из тела наружу, чавкая и урча. Его уродливый шишковатый череп вальяжно оборотился ко мне.

Я попятился.

Пес стоял, тупо глядя на меня. Сквозь бельма он еще улавливал луч света. В пещере стало нечем дышать из-за нутряной вони. Я позволил себе еще один, очень осторожный, шажок назад. Слева от меня была каменная колонна, и больше всего на свете я сейчас хотел, чтобы она оказалась между нами. Я хотел спрятаться.

Пальцами я отчаянно впился в стылый и влажный воздух пещеры.

Зверь повернулся. Его старое тело дышало мощью.

Он пересек дорожку света, свесив язык. В его пасти посверкивала кровь. В каждом движении читалась спокойная уверенность.

Когда пес перешел на ту самую рысцу, я развернулся и побежал.

Это был нелепый, ничего не сулящий маневр, но попытаться стоило.

Я побежал к колонне.

Зубами пес достал меня в верхней части икры, и я ожидаемо упал. Куда-то в сторону покатились со звоном вилы. Не сразу дала о себе знать боль — клыки легко утонули в мясе, как масло в горячей каше. Запоздалый ужас накрыл меня, а потом я приложился головой о сырой, мшистый камень. Напоследок взгляд зацепил что-то, прошмыгнувшее у самой дальней пещерной стены — какой-то диковинный силуэт.

Послышался смех — женский.

И это была не Кейси; смех — старческий, дребезжащий, сиплый.

Наконец-то все чувства покинули меня.

Глава 22

Когда я пришел в сознание, комната была залита кровью.

Я лежал в небольшой луже. Кровь стекала по моей голове чуть выше левого уха, запеклась на моих веках, на ресницах. Перед глазами стояла тускло-красная пелена. Похоже, это означало, что во мне еще осталось немного. Неплохо.

Красная пелена была испещрена желтыми крапинками. Вспышками звезд, крошечными взрывами. Что-то огромное и ужасное грызло мою ногу. Я посмотрел на нее сверху вниз. Казалось, в ноге ошалело бьется еще одно сердце — совсем как в голове. Три сердца бились разом, вот так вот. Бесспорно, я был жив — хотя зачем?

Нога, к слову, выглядела кошмарно.

Спасибо, Боже, за то, что уберег фонарик Стива, подумал я, отправляясь в краткий вояж по новому забытью.

Очнувшись во второй раз и оглядевшись, никаких черных фигур неподалеку я не обнаружил. Куда ни натыкался взгляд — везде никого. Я посмотрел туда, где, по моему мнению, должно было лежать тело Стивена. Его там больше не было. На мгновение я понадеялся, что все это мне померещилось — но увы.

Я поискал глазами Кейси. Полная дезориентация. Я же запомнил, что Кейси лежала у одной из колонн. Спиной ко мне… значит, я не могу ее сейчас увидеть.

Я попытался встать. Боль обрушилась на меня молотом, адски закружилась голова. Я тихонько взвыл — и не узнал собственный голос: звук вообще будто шел со стороны. Силясь оторвать себя от земли, я отталкивался руками от пола, голову склонив вниз. Так боль была милостивее.

— Дэн?

Ее тихий голос донесся из темной ниши позади меня. Я пошел в разворот.

В нем было так много слез и боли. Да, так звучал голос Кейси, чудовищно изменившийся. Я почти чувствовал запах ее слез.

— Кейси, — позвал я ее шепотом, чувствуя себя немного лучше. Она жива. — Как ты, Кейси?

Она выползла из тени, смертельно бледная, волоча правую руку, будто уже не имеющую связи с телом. С усилием я повернулся к ней. Она упала на колени передо мной.

— Господи, как больно, — прохныкала она. Ее всю колотила мелкая дрожь.

Моя нога взвыла, когда я повернулся на ней дальше, протягивая Кейси руку.

— Больно…

— Я знаю. Все будет хорошо, Кейси. Все в порядке, я здесь.

Ничего, разумеется, не было в порядке. Я обнял ее, глянул поверх ее плеча в поисках вил. Они валялись прямо за нами, зубцами кверху. Странно.

— Это моя вина, — глухо простонала Кейси у меня на руках. — Это все… я.

— Нет, не ты. — Это была бесполезная ложь.

— Стивен… он… он умер. — Тут ее будто прорвало. Плечи ходили ходуном, пока она плакала, — холодные под моими руками, все из задубеневших, окаменелых мышц.

Когда истерика унялась, Кейси неловко уселась, крепче прильнула ко мне. Ее лицо разбирал тик, голубые глаза будто выцвели. Из них улетучилось все, кроме страха, отчаяния и животной боли. Мне это совсем не понравилось.

— Ты нашел меня, — пробормотала она отстраненно.

— Мы нашли. Когда это все началось?

С грехом пополам Кейси смогла рассказать мне, что пробралась в ту дыру и стала караулить меня с фонариком наготове, рассчитывая ослепить меня, мазнув лучом по глазам, и напугать до холодных пяток. Она сидела спиной к проходу — и не заметила, как что-то напало на нее сзади и поволокло по проходу.

— Собака? — Если честно, я изрядно удивился тому, что пес не загрыз ее там же, сразу. Что помешало бы ему это сделать? Наскочить сзади, ударом мощных лап в спину повалить лицом вниз, клыками разорвать шею. Как так получилось, что он заволок ее сюда живую? Не очень-то похоже на поведение бесхозной, одичавшей псины, которую некому присмирить.

Бесхозной. Я зацепился за это слово, и ужасное подозрение затеплилось во мне. В следующий же миг оно подтвердилось, когда Кейси, омертвевшими глазами вперившись в меня, выговорила:

— Собака? Нет… не только собака… с ней был он.

— Господи, — вырвалось у меня.

— Я даже не успела крикнуть, — продолжала она. — Я хотела. Но он сильный. Схватил за шею, я не смогла сопротивляться. Только толкала его, пыталась… да, я пыталась… я… я не смогла, Дэн, прости. Он меня приволок сюда. Я только могла лежать и смотреть на него. Как… как тогда, когда отец пришел ко мне в комнату. А этот сильнее отца. Просто придавил, как скала, как камень. Но камень холодный. А я почувствовала, как что-то горячее… оно будто прошло через меня всю, и тогда, и тогда я отключилась, наверное. А когда очнулась — то просто от боли. Эта… этот пес… он жрал мое плечо, вот я и очнулась.

Боже, если я правильно ее понял… Господи.

— Где пес сейчас? — спросил я. — Ты видела?

— Они… увели его. Вон туда. — Слабой рукой она указала на дальнюю стену. Там разверзался еще один проем.

— Там… море. Когда я лежала под ним… так пахло морем.

— Погоди, ты сказала — они увели. Их двое?

И тут я вспомнил хриплый старушечий смех, и все встало на свои места.

— Их двое. Он… и какая-то женщина. Прежде чем… прежде чем я совсем отключилась… я пару раз увидела, как она ходит тут.

Рафферти сказал мне, сидя в баре: «Может, они взяли и ушли жить в те пещеры, как дикарям и подобает. И позабыли о всем прочем обществе с концами. Жрали рыбу и коренья, целыми днями слушали вопли чаек и завывания ветра… больше никогда не выходя».

А я прохлопал ушами. И в самых диких мыслях я не мог предположить, что он окажется настолько прав.

Бен и Мэри Крауч никуда не уходили. Все это время они были здесь, у всего Дэд-Ривер под носом. Вернее, под землей. Парочка дегенератов, самые настоящие пещерные люди.

И в логово этих пещерных людей мы имели дурость сунуться.

— Они такие страшные, Дэн. — Голос Кейси снова задрожал. — И эта… эта их псина. Я видела, что она сделала со Стивом. Она уволокла труп. От него… что-то отвалилось…

— Кейси, не надо.

— …отвалилось и потянулось…

— Кейси! Молчи!

Она затравленно уставилась на меня. Ужас и потеря крови сделали ее кожу напоминающей бумагу. Искательница приключений в ней явно погибла. И знаете, не скажу, что я стал бы скучать по той стороне ее личности. Что-то до нее теперь явно дошло, отрезвило. Она оказалась не такой крутой, какой виделась сама себе, — жизнь все расставила по своим местам. И взрослое осознание того, что над ней тут учинили, и того, что по ее вине был убит Стивен, и того, что мои шансы вывести ее отсюда и уберечься самому очень малы, раздавило беспечную девицу, не верящую в то, что смерть всегда рядом. Прошлого не воротишь, но я все же не мог не жалеть ее. Глядя Кейси в глаза, я пытался приободрить, поделиться крупицей теплившейся во мне надежды, пробудить силу, которой мог управлять, лишь забывая, где мы и как сюда попали.

Но в патовой ситуации циником оказался как раз я, а не она.

Она попыталась улыбнуться мне. И эта слабая улыбка прожила одну долгую замечательную секунду, в которую я чуть не расплакался от сжавших сердце тоски и нежности. Не было больше бравады. Осталось только стремление жить, вкушать жизнь во всех проявлениях, чистое и неразбавленное, самое лучшее ее качество — и в тот миг Кейси поделилась им со мной.

— Где Ким?

— Уехала за подмогой.

Кейси кивнула.

— Ты сможешь идти?

— Да… наверное.

— Давай попробуем.

Она приподнялась, я встал на четвереньки и потянулся к ее здоровому плечу — и сам потянул себя вверх. Попробовал перенести немного веса на больную ногу — в область между коленом и лодыжкой будто сразу горсть гвоздей заколотили. Но я устоял.

— Так, хорошо…

Я потянулся к лежащим на земле вилам, и боль пронзила меня до макушки. Чудом не потерял сознание. Как видите, я все еще совершал ошибки. Кейси быстро подставила руку, чтобы поддержать меня, и через мгновение боль выродилась во что-то более-менее терпимое. Помогая себе ногой, я поднял-таки вилы и сомкнул пальцы здоровой руки на их рукоятке.

— Почему они их не забрали? — пробормотал я.

— Твой друг… он, наверное, прав, — сказала Кейси. — Они… тупые. Ничего от нас не ждут. Для них мы уже… уже мертвы.

Не такое и глупое предположение, так-то, подумал я, но вслух произнес:

— Бедное твое плечо. — Вообще-то, не только плечо, но вся ее рука походила на лохмотья, сплошь изуродованная, разорванная в уйме мест. Строго говоря, если Кейси не хотела ее потерять, стоило как можно скорее обработать эти раны. Что-то предпринять, остановить кровь. Но, увы, я не мог сейчас думать об этом.

— Я ее почти не чувствую. Жилы… думаю, жилы порваны. Не пошевелить.

— И не надо. Давай пока просто выберемся отсюда. — Я напряг слух. — Все трое ушли туда, куда ты показала?

— Нет. Женщина и собака. Тот тип… я не знаю, где он. — Она нахмурилась и покачала головой. — Мне кажется, я помню… я думаю, он пошел обратно к дому. Я не уверена.

— Постарайся вспомнить. Это важно.

— Господи…

— Прошу тебя, Кейси.

— Да. Да. Сейчас. Я… я думаю, он ушел туда, Дэн.

— Черт. Вероятно, проверяет, есть ли еще кто-то, кроме нас. Значит, нам что так, что эдак крышка.

— Он большой. Огромный.

— Отлично. Просто замечательно. Так, давай прикинем. Назад идти долго. По всему пути — узкие проходы. Бен будет впереди. Если Мэри и псина вернутся сюда проведать, как мы, — значит, и отступать будет некуда. Черт, мы в этих пещерных кишках даже развернуться толком не сможем. Полная хрень.

— Дэн, этот пес…

— Мы не знаем, что находится в том направлении, кроме того, что где-то там — море. Где-то недалеко, судя по звуку, но Мэри с псиной — там же. И может, еще ближе. Что выбираешь?

— Дэн?

— Что?

Кейси сглотнула.

— Мне кажется, я люблю тебя. Или просто так благодарна? Очень сильно.

— Без разницы. Меня оба варианта устраивают.

— Правда?

— Правда.

Кейси проковыляла к фонарику, подняла его, а затем вернулась ко мне.

— Нет, все-таки люблю, — прошептала она. — И уже давно.

— И я тебя, Кейси.

Мы просто смотрели друг на друга, не рискуя ступить навстречу.

Какое ужасное время для того, чтобы узнать, насколько хорошей может быть жизнь, подумал я. И как прекрасно, что хоть так я узнал.

Мы дали этому моменту посеять свои семена, зная, что всходов, возможно, никогда уже не будет. Улыбка Кейси была печальной. И радостной — вместе с тем. Она медленно и кротко вернулась ко мне в объятия.

— Глаза б мои эту собаку не видели, — пробормотала она. — Но лучше… уж лучше наугад к опасности, чем прицельно — к смерти.

— Кейси, Кейси… — Перед тем как отпустить, я обнял ее крепко-крепко. Мне не хотелось терять с ней контакт. Такая утрата несла реально ощутимую боль. Взяв фонарик, я посветил на топорище Стива. Кейси подняла деревяшку, не произнеся ни слова. Затем мы повернулись, взялись за руки и медленно побрели вперед.

Оказалось, мы не были здесь первопроходцами.

Два человеческих скелета лежали сразу за жерлом. Полуистлевшая одежда, переломанные кости, проглядевшие пустые глазницы во мрак черепа.

Убил их пес или просто обглодал после смерти, сказать не выходило. Но на костях тут и там встречались зубовные отметины. У одного из мертвецов нижняя часть тела была оторвана и оттащена на пару футов в сторону от тела. Берцовую кость левой ноги перекусили пополам, точно деревянную зубочистку. На головах тоже виднелись характерные сколы, оставленные клыками.

Говорят, мозг — всегда лакомый кусочек.

Тайна исчезновения Краучей разрешилась. Они сбежали в береговые норы с одной или двумя верными собаками. Одна из которых выросла огромной и очень злой. И в какой-то момент пристрастилась к человечине.

Краучи сбежали через дыру в подвале и лишь иногда показывались, чтобы пополнить свои запасы. Когда проход заделывали, они пробивали его снова.

Они уподобились животным. Было нетрудно представить их скрытый быт, основанный на собирательстве. Они прочесывали пляжи, ловили крабов под луной, разоряли гнезда чаек, ставили на берегу силки. Туда наверняка кто-то попадался — бродячие кошки и собаки, птицы… Так Краучи и жили в тени цивилизации. Для них внешний мир был проверенный непримиримый враг. Их личная армия — зверь с капканом вместо челюстей.

Скелеты были несколько маловаты. На одном виднелись ошметки джинсов.

Дети, похоже. Гораздо младше нас.

И кто же убил их здесь — собака, женщина или мужчина? И дорого ли они продали свою жизнь? Вступили в бой — и проиграли, как Стив? Я вдруг показался сам себе безнадежно уязвимым.

Тоннель оказался коротким. Кейси не ошиблась — из него доносился аромат моря. Слышно было, как слабая в этот час волна накатывает на берег. Звук свободы и спасения.

После вида пары человеческих останков я невольно задумался, не стоит ли все же попробовать путь назад — пусть даже через Бена. Но в узких проходах нас с Кейси будет куда легче прижать. Кроме того, я не мог поручиться за то, что сумею не заблудиться, не пропущу какой-нибудь важный поворот, не забреду в тупик. Как ни крути, у Краучей было время разведать все эти подземные ходы, а у нас — нет.

Только вперед.

Здесь недалеко.

Мы пошли навстречу перешептыванию моря. Оно звучало так соблазняюще и в то же время — опасно. Вселяя надежду и радость, звук тем не менее вполне мог замаскировать приближение врагов к нам.

Я увидел тонкую полоску лунного света, просачивающуюся через проход. Мы почти вышли в мир. Свет натолкнул меня на идею немного увеличить наши шансы на спасение. Я притянул Кейси к себе и прошептал:

— Погаси свет.

Она сразу все поняла. Мы молча стояли в темноте, ожидая, пока наши глаза привыкнут к тусклому свету. Когда мы столкнемся лицом к лицу с Мэри Крауч и ее собакой, настанет момент, когда мы будем видеть их куда лучше, чем они — нас. И это будет наш момент.

— Возьми Мэри на себя, — сказал я.

Кейси кивнула, и вместе мы завернули за угол.

Следующая пещера оказалась маленькой, футов пятнадцать в диаметре, с низкими сводами. Когда-то сюда явно проникали волны — пол был усыпан круглой, идеально отполированной галькой. Прямо перед нами зиял проем четырех футов в ширину и где-то шести — в высоту. Три лежанки из умятых веток стояли перед ним перпендикулярно. Я представил, как Краучи спали здесь теплыми летними ночами, как пес таращился наружу бельмами глаз. В проеме виднелось иссиня-черное небо, полное звезд, вселявших негаданную безмятежность.

А под ним разыгрывалась сцена из ночного кошмара.

Пес жрал.

Один взгляд на тело Стива — все, на что меня хватило (и без чего я вполне мог обойтись). Зрелище замедляло работу мысли своей ужасностью, от него веяло заразным безумием. Пес чавкал, вороша челюстями кости и требуху. Его чувства почти наверняка были притуплены процессом.

Пес стоял головой к выходу. Он разгрыз что-то внутри Стивена с мерзким хрустяще-хлюпающим звуком — и поднял морду в профиль. Кровь и слизь стекали у него из пасти, пленка на глазу зловеще белела. Вскоре он снова впился в добычу.

Мэри тоже была здесь — старая изможденная женщина в обносках. Ее худую и жилистую горбатую спину покрывали шрамы, похожие на зарубки на древесном стволе. Волосы смахивали на грязный парик неопределенного грязно-серого цвета. Под дряблой кожей ее рук ходили развитые канатоподобные мускулы.

Присев на корточки рядом с чудовищным псом, она что-то пробормотала ему, оглаживая эту тушу от шеи до задних лап. Ее голос походил на свист ветра, и в нем отчетливо угадывались довольство и некоторая безмятежность. Зверю до ее ласки не было особого дела — он раздирал и расплевывал бездушные останки того, кто еще недавно был мне другом.

Мэри Крауч почесывала скрюченными пальцами шерсть пса. Она пела ему без слов, подбадривая, как мать — ребенка. Меня затошнило, и я отвел от пещерных чудовищ взгляд.

Смотреть там все равно больше было не на что: я не обнаружил и намека на сколько-нибудь подходящую линию атаки. Мишенью для вил служили лишь спина и круп псины. Места, по которым урон будет незначителен. Если и бить, то либо в грудь, либо в морду. Моментальная паника застигла меня — рано или поздно Мэри или ее зверь учует наше присутствие, и тогда — пиши пропало. Да, я смогу пойти в атаку. Но и они не будут стоять столбами, это точно.

Я боролся с собой.

Кейси вся подобралась за мной. Страх возвращался к ней, исходил от меня и заражал ее. Через считаные секунды мы оба будем неспособны ни на что, кроме слепого бегства, но от этого чудовища бегом не спастись. От Мэри — может быть. Но не от него.

Слева от меня на полу пещеры валялся здоровенный округлый камень. На расстоянии одного длинного шага.

Я отдал вилы Кейси. У нее на лице отразилось мимолетное замешательство, но потом она доверилась мне. Она сунула топорище под мышку израненной руки и содрогнулась. Мы были слишком близко к ним, чтобы его уронить и не попасться. Она взвесила вилы в руках и уперла рукоятку в плечо, будто копье. Я прислушался к звукам, издаваемым челюстями пса, к скрипу зубов по кости. Помню, как считал мгновения в темноте и как трудно было прислушиваться из-за этого шума. Но враг не в лучшем положении. Шум послужит мне прикрытием.

Я услышал то, что хотел, и сделал шаг.

Камень оказался тяжеленный, влажный и скользкий у основания. Когда я наклонялся за ним, нога отозвалась болью. Но его вес подбадривал руку.

Мне очень повезло. Кусок скальной породы отстоял от прочих, так что мне удалось поднять его без лишнего шума. Тварь не отрывалась от трапезы, забыв обо всем, кроме запаха крови и собственного чавканья. Женщина все так же бормотала и гладила лоснящуюся шерсть.

Я представлял себе, как наклоняюсь и раскраиваю псу череп. Но это было невозможно. Можно было, пожалуй, отважиться на еще один шаг вперед — между мной и врагом было слишком много камней, чтобы он заметил. Его туша — больше пяти футов в длину. Я даже сомневался, что смогу докинуть снаряд до него, не то что угодить им в голову.

Пес стоял прямо, немного расставив лапы, голову и шею опустив, а спину выгнув. Я изучал его. Спина была уязвимой. Не для вил, но для удара всей массой.

Итак, я знал, что делать.

Я задержал дыхание.

Мне миллион лет. Я — пещерный человек.

Воздев снаряд — он весил, наверное, килограммов пятнадцать, я напряг все мускулы разом. Сосредоточил всю их мощь в спину — и бросился вперед. Вместе с камнем: куда я, туда и он.

Снаряд полетел дугой вниз.

Казалось, все идет как надо.

Я подумал, смогу ли поймать Мэри за руку, а потом больно ушиб раненую ногу, споткнулся и упал.

Загрохотало, и на меня внезапно нахлынуло отчаяние. Я слышал, как Кейси истошно зовет меня по имени. Я хорошенько приложился, успев выставить руки вперед. Из-за спины раздалось рычание. Жар псовой туши подкатил ужасно близко к моему лицу, омытому влажным, крепким смрадом его дыхания.

Я перекатился набок. Камни больно впились мне в спину и бедра; внезапно я уставился прямо в огромную щелкающую пасть всего в нескольких дюймах от меня, обрызгивающую меня слюной, порождающую хлесткие звуки вроде пальбы из пистолета, захлебывающуюся в утробном зверском реве. Все было кончено, я не сомневался — участь Стива ждала и меня; но тут пронзительно закричала Кейси, и голова резко ушла в сторону.

Моя бравая девушка нашла применение вилам.

Два зубца вошли в шею пса аккурат над линией плеч. Кейси, как я не раз замечал, была сильной. Она вогнала лезвия глубоко.

Пес резко развернулся всем телом.

Я заметил, куда ему угодил камень. Его задние лапы волочились без толку, совсем как изгрызенная рука Кейси. Вкус победы накрыл меня. Мы сломали этого ублюдка, мы его сделали. Кейси спасла меня.

Мэри Крауч, визжа, перла прямо на нас.

Я бросился ей в ноги, схватил за лодыжки и дернул. Ее кожа отслаивалась сухими роговыми чешуйками, как у рептилии. Мэри (мог ли я еще звать ее так, или она сама давно отказалась от этого имени?) развернулась и зарычала на меня, стала колошматить по мне острыми кулаками. Ее лицо с темными блестящими глазами, рожа старой ведьмы, маска-пугалка на Хэллоуин, все скривилось; из пасти карги на меня лилась клейкая слюна. Дыхание Мэри вовсю пахло мертвечиной.

Пес за мной метался то в одну сторону, то в другую. Но Кейси не давала ему соскочить с зубцов. Она каким-то чудом держала его крепко и закрепляла успех, с каждым рывком вгоняя вилы все глубже.

Она налегала, клонясь, слишком сильно.

Пес закричал, точь-в-точь как человеческое существо, зарылся передними лапами в песок и весь напрягся. Его мышцы конвульсивно заходили ходуном, глаза выкатились из орбит. Я понял, что у него на уме. Это было невозможно, но я видел: все к тому идет. И тогда я попытался ее предупредить:

— Кейси! Назад! Отступай!

Я потянулся за камнем. Тянулся, покуда не залез на отчаянно брыкающуюся Мэри Крауч верхом. Ее твердые когти полоснули меня по щеке, полилась кровь. Она успела зажмуриться за долю секунды до того, как я ее ударил. Нос хрустнул и провалился в череп, скулы расплылись. Ноги карги завозили по полу пещеры.

Я поднял глаза.

Пес напрягся.

Мышцы его шеи были толстые и крепкие, как морская снасть. Наверняка зверю было жутко больно, но от этого он лишь сильнее и неистовее разъярялся. Я видел, как хватка Кейси слабеет. Пес двинулся вперед, давая вилам войти глубже, и когда они вошли прочно и хорошо — выдернул их у нее из рук, легко, словно играл в перетягивание каната с ребенком.

Стряхнув ее, зверь бросился на нее сам — в дерганом, опьяненном злобой прыжке, покуда Кейси боролась за равновесие.

Я вскочил на ноги. Я намеревался зайти ему в тыл, добраться до черенка вил, загнать их так глубоко, чтобы больше он двигаться не смог. Черенок дрожал, как тетива лука, под моими пальцами. Я ухватился за него как раз тогда, когда пес снова на нее бросился.

Кейси дорого продала жизнь. Кейси отбивалась до конца, и даже ее больная рука каким-то образом заработала в последний момент, но тогда уже можно было мало что сделать. Достигнув шеи прямо под подбородком, пес сомкнул челюсть. В один отчаянный рывок он разорвал ее, и ярко-алый душ окатил его морду.

Я закричал.

Пес потянул Кейси вниз, оставив когтистой лапой четыре рваные царапины на ее животе. Наверное, она их даже уже не почувствовала. Но совершенно точно пробрало меня.

Снова ухватившись за черенок вил, я, голося от ярости и боли, навалился изо всех сил. Зверь отпустил Кейси и попытался избавиться от моего веса тем же путем, каким обезоружил ее. Он метался, щелкал зубами, чередовал выпады. Но я, обезумев от горя, держал вилы двумя здоровыми руками, а не одной, и со мной было не так-то просто совладать. Я загонял его в углы пещеры, углублял его раны, периодически лупя по зубцам ногой, насаживал собачью массу на металл с силой, о существовании которой и не знал прежде, потихоньку загоняя пса в небытие.

И в какой-то момент бьющие из него то тут, то там тонкие темные струйки сменились ярким потоком артериальной крови. И, несмотря на злобу и ненависть, даже для меня это было слишком.

Пес ударился в одну стенку пещеры, потом в другую. Из пасти у него летела кровавая пена — он исторгал ее с безумными кашляющими звуками. Задние лапы разъехались в последний раз и уже не сумели сойтись. Осатанелый скулеж пробрал меня до самых костей.

В последний раз задрав громадную башку кверху, собачий дьявол разинул пасть, будто в попытке достать беззвучным воем до далекой и незримой луны. Уже через секунду голова упала плашмя на каменный пол. Глаза в бельмах сделались похожими на два стеклянных шарика.

Он умер. Но и Кейси умерла тоже.

Я направился к ее распростертому в стороне телу, трясясь от изнеможения и шока. Меня то выбивало из реальности, то рывком возвращало в нее, будто от дури, — и я видел ее лежащей в позе эмбриона с широко раскрытыми голубыми глазами и кровью, бегущей изо рта в один момент, а в следующий она будто бы шагала ко мне по белому песку пляжа, смеялась и льнула ко мне, и я тискал ее, вдыхал запах ее кожи и волос…

Облизанные морем круглые скользкие камни вылетали у меня из-под ног и всячески затрудняли путь. Отступись, будто говорили они, уже поздно, ей никак и ничем не помочь. Но я не намерен был отступаться. Я шел к ней. Медленно, тяжко, словно ступая глубоко под водой.

И я почти добрался до нее, когда увидел его стоящим в сторонке.

Бена Крауча.

Он был высоким, крепким, сильным. Волосы длинные и спутанные, как и у Мэри, борода редкая и неравномерно растущая — то длинный клок, то короткий. За исключением пары бесформенных грязных тряпок, он был голый. Мышцы его рук напряглись, задвигались, когда он сжал свои длинные желтые пальцы в кулаки. Я ощутил его силу — и понял, что именно его учуял тогда, в тоннеле. Не пса. Его вот. Дикая аура расходилась от его фигуры сердитыми волнами и разбивалась бурунами о стены пещеры. Его маленькие темные глазки медленно прошлись по вакханалии крови и трупов, а затем остановились на мне.

Рукоять топора, которую притащил с собой Стив, валялась у его ног. Он медленно наклонился, чтобы поднять деревяшку. Его взгляд не отрывался от меня.

Я ожидал увидеть в его глазах идиотизм. Но его там не было. Я чувствовал, как он оценивает меня. Его рот был сжат в тонкую напряженную линию. Рафферти ошибался. Все мы были неправы. Передо мной стоял отнюдь не безмозглый дикий дегенерат, а существо стократно более опасное.

Хватка на рукояти топора заставила костяшки его пальцев побелеть.

Я сграбастал с пола пару камней. Против него — сущие пустяки, но ничего другого не было. Силы пока не вернулись ко мне. Так что я ждал.

Бен посмотрел на Кейси.

Потом на собаку.

Потом на Мэри. Он долго смотрел на нее.

А потом его взгляд вернулся ко мне.

Как я уже сказал, в тот момент мой разум работал не совсем правильно.

И я не уверен, что вообще возможно увидеть собственное лицо, отраженное в лице другого человека. Я уже говорил вам, что к тому времени у меня возникло ощущение, будто меня накачали наркотиками. Но это то, что я, кажется, там видел. Мое собственное лицо. Я — в нем. Та же потеря. Те же страх, разочарование и гнев. И наконец, та же немая, пустая покорность судьбе.

Мой желудок скрутило, голова закружилась. Я на мгновение закрыл глаза.

Когда я открыл их, его уже не было.

Глава 23

Они нашли нас на галечном пляже.

Они думали, что мы оба мертвы, потому что к тому времени я мало на что реагировал. Мы лежали вместе, и наверное, я каким-то образом обвил руки Кейси вокруг себя. Многие подробности успели забыться, и за эти воспоминания лично я сражаться не хочу.

Интересно, как я ее туда донес?

Я не смог бы взять тело на руки, лишенный сил, с поврежденной ногой. Не мог же я просто толкать его из жерла до тех пор, пока оно не выкатилось на пляж. Не знаю; я попросту не помню.

Я понятия не имею, как долго мы там пролежали.

Спасать нас явились две группы. Одна прошла через тоннель, как и мы, а вторая отправилась прочесывать пляж. Мне сказали, что они прибыли почти в одно и то же время, но вторая группа немного отстала от первой. Ким пошла со второй. Ее не пустили в тоннели.

Она сказала, что первым, кого увидела, был один из копов, заворачивающий меня в одеяло. Тело Кейси тоже было укрыто. Я сильно порадовался, что она ее не видела, и еще сильнее — что она не увидела Стивена. Ким показала спасателям, где мы пропали — и только. Ей сказали, что соваться туда опасно.

Несколько дней спустя этот момент почти показался нам забавным.

Мне дали успокоительное, госпитализировали, зашили рану на ноге и уйму порезов. Мои родители приехали навестить меня, и у каждого из них хватило такта не упоминать, насколько глупой была затея. Мать отчаянно благодарила Бога, все время нервничала и словно бы удивлялась, что я вообще уцелел. Отец проявлял ко мне своего рода сердечную серьезность, будто мы оба неким образом перенеслись во времена Второй мировой, и я был его соседом по койке, которому не повезло получить пулю, но который, несомненно, поправится. Я оценил такое отношение по достоинству, с благодарностью.

Навестил меня и Рафферти.

Встреча прошла неловко. Он только и повторял раз за разом, как ему жаль, и удивленно качал головой. Думаю, он ощущал себя отчасти виноватым. Как будто все, что случилось, имело истоки в том дне, когда мы вместе копались в мусоре за домом Краучей. Может быть, в каком-то смысле так оно и было, но я не хотел его винить, всячески отнекивался и утешал.

От Рафферти я узнал, что Бена Крауча так и не нашли. Одна лишь вереница следов от босых пят крупного мужчины уходила вниз по пляжу и там, на темном мокром песке у линии прилива, обрывалась. Все решили, что, потеряв Мэри и пса, он утопился с горя. Но мне почему-то кажется, что они не правы.

И до сих пор так кажется.

Ким постоянно отиралась рядом.

— Когда ты будешь в состоянии, — сказала она, — я хочу, чтобы ты рассказал мне, что там произошло. Не сейчас, но хоть когда-нибудь.

Но к этой теме мы больше не возвращались. Она просто дежурила долгими часами в палате, держа меня за руку и наблюдая, как я таращусь в никуда. И она не беспокоила меня, и ей не нужно было говорить. Я ценил это больше всего.

После выписки я с Ким часто встречался. Моя мама как-то намекнула, что, по ее мнению, это может во что-то перерасти. Так и случилось… да не так, как она думала. Мы связались дружбой, безумно крепкой, которую я поддерживаю и по сей день письмами и телефонными звонками. Сейчас она в пятистах милях от меня. Ее муж вроде как все понимает.

Однажды днем в конце августа я выполнил свое обещание и рассказал ей, что там произошло. Это был дико тяжелый опыт для нас обоих, но оно того стоило. После этого мы долго сидели в Хармоне, потягивая колу и ничего не говоря.

К тому времени я уже знал, что уезжаю из Дэд-Ривер в Бостон. Там меня ждала работа, которую нашел для меня отец, и я надеялся, что небольшой колледж на Бикон-Хилл примет меня на осенний семестр. И у меня получилось поступить, пускай и не без труда. Ким возвратилась в Честнат-Хилл. Никто не горел желанием остаться — после всего, что произошло.

И Ким никогда более не посещала Дэд-Ривер.

Я ездил домой время от времени, чтобы навестить своих предков. Но лишь из сыновьего долга, никогда — по велению сердца.

В общем, мы долго сидели там, пока гамбургеры и сэндвичи доставали из микроволновки, разливали газировку; люди приходили и уходили, и я начал думать о Кейси и о том последнем разе, когда мы были вместе, когда она сказала, что любит меня, и о том, как она изменилась к тому времени. Я знал, что ей, как и мне, наконец стало ясно, что плоды бесполезного риска — не острые ощущения, а утраты и смерть, смерть изнутри. Наша влюбленность под конец отвергла все это, и мы стали странно счастливы. Да, в сердце подземного ужаса мы обрели быстротечное счастье. Пещеры под домом Краучей заставили нас испытать худшее, что может сделать с тобой мир, и лишь на мгновение — одарили чем-то светлым.

Отправляясь в Бостон, я более не чувствовал себя умирающим изнутри. Я, напротив, как бы очистился под конец от всего скопившегося в душе мрака.

Я попытался объяснить это Ким.

— У тебя есть второй шанс, — сказала она. — И у меня тоже. — Она покачала головой. — А Стив и Кейси… перед тем, как все кончилось… они показали себя с самой лучшей стороны.

Странно, как иной раз все складывается…

Год назад в декабре я проезжал мимо дома Краучей, и из трубы валил дым. Там кто-то жил. Я спросил у Рафферти, известно ли об этом в городе.

— Конечно, известно, — сказал он. — Всем известно. Живет там сторож, въехал туда на два-три месяца, пока землемеры и приставы не уладят все дела. Знаешь, кто хозяин нынче? Центральная энергетическая компания штата Мэн. Город выкупил дом у банка, как все и хотели раньше, ну а ЦЭК приобрела дом у города, и теперь все судачат о том, что в Вискассете организуют схрон для радиоактивных отходов — зашибись, а? Это пока лишь слухи, но, думаю, все пойдет по накатанной: сперва в городе оживится промышленность, появятся новые рабочие места, и все будут петь осанну новой городской управе. Вот только через десять лет в речке передохнет вся рыба, а в лесу не останется ни одного здорового деревца.

Он сделал большой пивной глоток.

— Ничто не ново под луной, ты же знаешь.

* * *

В будущем ноябре мне исполнится тридцать пять.

В принципе, время в колледже я провел с толком.

Я работаю. Живу на Манхэттене. И все думаю о Кейси.

Не могу сказать, что с тех пор я хоть раз влюблялся в кого-либо. Не было такого. Но я никогда по-настоящему и не ждал, что это произойдет. Я часто думаю о ней, и иногда кажется, что все мои барахтанья по жизни направлены на то, чтобы заделать хоть чем-нибудь ту дыру в душе, что осталась после ее смерти.

Иногда.

Потому что женщина, с которой я живу, мне близка.

В тридцать семь лет она меняет профессию. А я пишу эту книгу.

В этом нет ничего особенного, но все же мы оба рискуем.

Рэд

Нилу, Эгги, Бисту, Винни и Зоуи — мохнатым друзьям в прошлом и настоящем. Неутомимым наставникам в искусстве любви. И подлинному Рэду, уже покинувшему нас, который спас жизнь моему дяде, как пес Сэма Берри в этой книге.

Благодарности

В первую очередь спасибо Гэвину Циглеру за его острый глаз и нюх на очередную историю Кетчама. Спасибо Поле Уайт, как и всегда, за ее мудрые правки и моему редактору Майку Бэйли за то, что поддержал меня с этим романом, не говоря уже про его заботливое, деликатное обращение с нами, писателями, в целом. Большое-пребольшое спасибо Элис Мартелл и Стивену Кингу, которые притащили меня в Великобританию. Я в долгу перед Лоуэллом «Чипом» Вудмэном, который поделился со мной своей гуманной трактовкой законов штата Мэн и федеральных законов, имеющих отношение к правам животных — или их отсутствию — в этой стране. Спасибо Биллу Трейси за рыболовные уловки и Фреду Крайсту за все дурацкие подлинные истории, что он собрал для меня за долгие годы. И наконец, спасибо Нилу и Виктории Макфитерам. Они знают, за что.

Боль — человеческое чувство,

а не вопрос учтивости.

Эмили Дикинсон

Это я, Господи, стучу в Твою контору,

Где Ты ведешь свои дела.

Пусть мне здесь делать нечего…

Пол Саймон

Часть 1

Ладлоу

1

Старик смотрел, как пес смотрит на него, следит за руками, насаживающими на крючок коричневого пластмассового червя, целиком, до ярко-оранжевого кончика. Это был старый пес, лежавший на берегу реки в лужице вечернего света, пробившегося сквозь листву деревьев. Столько времени прошло — а пса по-прежнему интересовал старик и особенно его руки. Словно для пса руки и то, что они умели, являлось главным отличием между ними, а все остальное не имело значения.

Как и пес, старик услышал мальчишек намного раньше, чем увидел, и знал, что кто-то идет, что несколько человек пробираются через лес по узкой каменистой тропинке, ведущей от поляны, на которой старик оставил свой пикап. По этой же тропинке они с псом пришли сюда.

Он слышал, как ноги шаркают по земле и гравию, как хрустят ветки, заглушая пение птиц и шум неторопливой реки.

Уши пса встали торчком и наклонились вперед. Крупная лохматая коричневая голова повернулась на звук, затем обратно к старику. Старик промолчал, и пес со вздохом улегся.

Река всегда была щедрой после того, как сходил лед, но сейчас, в конце июня, это было даже слишком легко: он простоял на берегу не дольше тридцати-сорока минут, а две из трех разрешенных по закону рыбин уже лежали в холодильнике, безголовые и выпотрошенные, причем каждая тянула на четыре фунта.

Река здесь была широкой и глубокой. Старику оставалось только выбрать камень, или пень, или, как сегодня, ствол упавшего дерева — любое укрытие, где мог прятаться черный окунь, — закинуть наживку и дать ей опуститься на дно. Затем старик дергал леску так, чтобы на дне, в мутной коричневой воде, червяк дергался, извивался и снова ложился на дно. Сегодня хватало трех или четырех рывков — потом старик чувствовал подергивание, означавшее, что рыба заинтересовалась приманкой. Старик нацеливал удилище на рыбу, чтобы леска провисла и рыба начала поедать пластмассового червя, которого старик смочил слюной. Затем медленно выбирал леску, а решив, что она достаточно натянулась, резко вскидывал удилище над головой, высвобождая крючок из червя и вгоняя в рыбий рот.

Окунь желал оказать яростное сопротивление, но старик ему не позволял. По крайней мере, насколько это было возможно, пока он вытаскивал рыбу на берег.

Речь шла о рыбине на тарелке и двух рыбинах в морозильнике, ни о чем больше. Любовь к кровавым забавам угасла в нем где-то между свадьбой его дочери Элис и смертью Мэри. И не вернулась.

Однако он любил хорошее, плотное белое мясо рыбы — и псу оно тоже нравилось. Хотя пес был готов сожрать что угодно, так говорила Мэри. И за годы, прошедшие после ее смерти, старик убедился, что в этом, как и во многих других вещах, о которых его жена высказывала свое мнение, она оказалась права.

Он увидел, как пес вновь поднял голову, нюхая воздух покрытым шрамами черным носом.

Старик тоже это почувствовал, причем раньше пса. Пес был уже не тот, что прежде. Глядя на него, старик по-прежнему видел внутри щенка, точно так же как видел внутри себя мальчишку. Но теперь пес двигался намного медленнее — возможно, это начинался артрит, — и его глаза стали мутнеть.

Хотя ему еще хватало задора гоняться за черной дворняжкой Эммы Сиддонс всякий раз, когда у собаки была течка. Старик застукал его за этим занятием на той неделе, в поле за домом, и с улыбкой смотрел, как пес несется сквозь золотарник, тревожа пчел, словно по-прежнему молод и полон сил.

И все-таки старик первым почувствовал запах.

Ружейного масла.

Слабый, доносящийся с наветренной стороны, с тропы.

Запах любителя, подумал старик. Любой хороший охотник скрыл бы его намного лучше. От этого запаха дичь разбежится на мили вокруг. Даже если эти люди не топали бы по тропе, словно стадо козлов.

Старик быстро вскинул удочку так, что она немного отклонилась от вертикали, затем с силой опустил ее почти горизонтально и дал леске со свистом развернуться и улететь над водой к тому притопленному дереву, у которого он поймал первого, более крупного окуня. Только на этот раз он дал крючку перелететь за поваленный ствол, где, как он знал, было глубже. Старик подождал, пока крючок опустится на дно, и дернул леску.

Пес вновь поднял голову. Старик увидел их краем глаза, повернулся, чтобы посмотреть, как они спускаются с холма, потом вновь сосредоточился на леске и дернул за нее.

Мальчишки. Лет семнадцать, может, восемнадцать.

Один дробовик на троих, у самого высокого, перекинут через плечо, будто палка или бита, а не огнестрельное оружие.

— Клюет?

Старик обернулся, чтобы посмотреть, кто с ним заговорил. Это был парень с дробовиком, высокий и симпатичный (и, вероятно, об этом знающий), с коротко стриженными волосами (так старика стригли в армии), в джинсах и футболке. «УКРАДЕНО ИЗ БОРДЕЛЯ МЕЙБЛ», — сообщала надпись на футболке. Рядом была изображена пышногрудая дамочка в ковбойской шляпе, стоявшая перед каким-то салуном.

Мальчишка выглядел поджарым и суровым, не то что двое других. На них тоже были джинсы и футболки, одна красная, другая бледно-желтая, с карманами для сигарет, но волосы у этих двоих были русыми и средней длины, а не светлыми и короткими, как у первого. У мальчишки в красной футболке выпирало пузо.

— Две в холодильнике, — сказал старик. — Взгляни, если хочешь.

Мальчишка в желтой футболке — с костлявым телом ребенка, а не мужчины, как у того, с дробовиком, — наклонился и поднял крышку холодильника. Мгновение изучал рыб, сунув руки в карманы джинсов и ссутулив плечи, потом выпрямился.

— Неплохо. Крупные.

Старик ухмыльнулся.

— Иногда здесь попадаются пятифунтовые и даже крупнее. — Он подергал леску. — Но сойдут и эти.

Плотный мальчишка в красной футболке бесцельно пинал кроссовками камни и гравий. В нем чувствовалось что-то неопрятное, как и во всех мальчишках с избыточным весом. Рыба под водой в ярдах от них могла услышать шум на поверхности, и старику захотелось все это прекратить.

— Ваша собака? — спросил парень с дробовиком.

Старик посмотрел на пса и увидел, что тот уставился на парня своим особым взглядом. К старости характер у пса стал скверным, и иногда можно было понять, что он решил невзлюбить кого-то: пес пристально смотрел на этого человека, так, словно не собирался моргать или отводить взгляд, пока человек не докажет, что ему или ей можно полностью доверять.

Проблема заключалась в том, что доверие можно было купить за собачий бисквит.

Старик подумал об этом — и еще о том, как легко пес вызывал у него улыбку.

— Да, он мой. Не волнуйся. Он не укусит.

Некоторые люди странно относились к собакам. Всегда считали, что собака захочет их укусить. Однако на памяти старика чертовски мало собак хоть раз укусили кого-то, если только их не спровоцировали. И даже тогда. Собаки хотели от людей прямо противоположного. Собаки хотели не кусать. Не иметь для этого повода, потому что они сыты, и могут переночевать в тепле, и их никто не мучает, и им позволяют вдоволь спать на солнышке, и бегать, и охотиться на просторе.

— Совсем старый, да? — спросил паренек в красном.

Старик кивнул.

— Мы многое повидали.

Старик подергал леску. Клева не было. Возможно, рыбу спугнул разговор или шорох гравия, который по-прежнему пинал толстый мальчишка.

— Сколько ему лет?

Старик задумался. Мэри подарила ему пса на пятьдесят третий день рождения, и псу тогда было шесть-семь недель от роду. Это было за год до ее смерти. Она умерла в восемьдесят третьем.

— Тринадцать или четырнадцать.

— Совсем старикан.

На это старику было нечего ответить. Но ему не понравился тон мальчишки. Он решил, что мальчишка не любит животных.

Старик начал выбирать леску.

— Что у вас за наживка? — Тощий паренек в желтой футболке смотрел на его коробку для рыболовной снасти.

— Червь.

— Живой?

— Пластмассовый. Решил попробовать. Пока неплохо.

— Мне нравятся «вертушки». Пробовали когда-нибудь?

— Нет. Иногда беру «кроулер», «хула-поппер». Но обычно предпочитаю червя.

— Господи. Хватит болтать, Гарольд, — сказал парень с дробовиком. — Положи свою проклятую удочку, старик.

Старик посмотрел на мальчишек. Парень с дробовиком сделал два шага вперед.

Дробовик был нацелен на старика, на его ремень. Какого черта?

Парень снял дробовик с предохранителя.

Пес зарычал и начал вставать.

— Спокойно, — сказал ему старик. — Спокойно.

Он вытянул руку. Пес подчинится жесту, даже если все инстинкты будут против. Пес сел. Теперь он рычал так тихо, что можно было не услышать, если не знать, что слушать. Сейчас он больше всего на свете хотел кинуться в драку, невзирая на возраст и артрит.

— Лучше ему успокоиться, — сказал парень. — А теперь положи проклятую удочку.

Надо его вразумить, подумал старик. Сохранить здравый смысл, даже если в его поступках нет ничего здравого.

— Если положу, рыба может уйти, — сказал он. — А если там крупная рыбина? Сегодня хороший клев.

Парень посмотрел на него как на сумасшедшего, затем с улыбкой покачал головой.

— Точно. Вот дерьмо. Ладно, вытаскивай. А потом положишь.

Старик подчинился. Он видел, что парень явно получает удовольствие, целясь в него из ружья. Не стоит провоцировать мальчишку.

— Давай сюда бумажник, — сказал мальчишка.

Старик покачал головой.

— Бумажник в моем пикапе. В бардачке. Вы прошли его по пути сюда. Зеленый «шеви», он стоит на поляне.

— Вранье, — заявил толстый мальчишка в красной футболке.

— Это правда. Я никогда не беру его с собой. Здесь нет толку от наличных, а если мне понадобится освободить зацепившуюся леску или зайти в воду, чтобы вытащить окуня, бумажник наверняка промокнет. Или я должен не забыть убрать его в коробку для снастей. В половине случаев я забываю. И потому держу его запертым в бардачке. В нем двадцать или тридцать долларов, и я не стану говорить: «Забирайте на здоровье», — но и с дробовиком спорить не стану. Забирайте.

Старик медленно полез в карман.

— Вам понадобятся ключи, — сказал он.

— Как насчет его снастей? — спросил парень с дробовиком у самого младшего мальчишки, того, которого назвал Гарольдом.

— Старье. Пара неплохих мушек. Но ничего… я имею в виду, ничего стоящего.

Это не было справедливой оценкой, если паренек хоть что-то смыслил в рыбалке, а старику показалось, что он смыслил. Все мушки были ручной работы, хорошая коллекция. Их можно было продать за приличную сумму. Если мальчик это понял, он промолчал.

Интересно, почему.

— Старик, в бумажнике есть кредитки?

— Я ими не пользуюсь.

Парень усмехнулся, покачал головой, сделал еще шаг вперед, и старик увидел, что в руках у него «Браунинг ауто-5» двенадцатого калибра, новенький и дорогой. Он чувствовал запах масла, сильный, как запах нового автомобиля, когда вытаскивал ключи и протягивал парню. Тот продолжал смеяться, но в его смехе не было веселья, только растущая злоба.

Словно смех вел парня к чему-то.

Старик увидел, что на его лице слишком много морщин для мальчишки его возраста и что его ремень сделан из очень хорошей кожи, а джинсы скорее дизайнерские, но уж точно не «ливайсы», и что на других мальчишках такие же джинсы.

Они не нуждались в деньгах. Они просто хотели их получить.

Что ж, они их получат.

Старик очень надеялся, что это все, чего они хотят.

— Вот, — сказал он, протягивая ключи. — Самый маленький — от бардачка. Бумажник лежит внутри.

Забирайте их и проваливайте, подумал он.

Парень качал головой, продолжая ухмыляться.

— У тебя есть старый пикап, и бумажник с двадцатью баксами, и снасти, которые ни хрена не стоят. Есть пара рыбин и чертова собака. Что же у вас есть, мистер?

Старик не ответил. Что на это можно было ответить? Мальчишке не требовался ответ.

— У тебя ни черта нет.

Всегда была вероятность, что мальчишка не выстрелит, если кинуться на него и попробовать отобрать дробовик, но старик сомневался, что эта вероятность велика. В голосе парня слышался холод, который сразу не понравился старику, однако теперь этот холод обратился в лед. Старик покосился на толстого мальчишку и не увидел никакой помощи в его глупой, льстивой ухмылке. Покосился на мальчишку в желтом — и понял, что тот утратил дар речи от страха. И от него помощи тоже не будет.

Хотя страх мог объяснить ложь насчет снастей.

Старик слышал плеск воды за спиной и шелест ветра в ветвях.

Он вновь протянул ключи.

Подождал. Никто не шелохнулся.

Парень собирался с духом. Чтобы сделать что-то или не сделать? Старик не знал.

Ты можешь здесь умереть, подумал он. Ты к этому готов?

Ответа на этот вопрос у него тоже не нашлось.

— Как его зовут? — спросил парень.

— Кого?

— Пса. Как его зовут?

Для старика пес в основном был просто псом. Он прибегал на свист и повиновался рукам старика — хлопку, или взмаху, или щелчку пальцев. Наверное, у старика уже много месяцев не было повода называть пса по имени. Но они с Мэри дали имя щенку, простое, за его окрас.

— Рэд, — сказал он.

Парень без улыбки смотрел на него, кивая, словно обдумывал эту информацию, и на мгновение холодная злоба в его глазах дрогнула в свете лучей, отразившихся от воды.

— Это хорошо, — тихо сказал он. — Очень хорошо. Рэд.

Парень глубоко вдохнул, выдохнул и вроде бы успокоился, и старик подумал, что, возможно, бушевавший внутри у мальчика ураган пошел на убыль, хотя и не мог понять, какое отношение к этому имеет имя пса, а потом парень крутанулся, и пес начал вставать, намного медленнее, чем всего лишь год назад, когда был на год моложе, почувствовав что-то за пределами останавливающей руки старика или его власти над событиями, а парень шагнул к нему, и выстрел из дробовика разрушил покой реки, и леса, и солнечного июньского дня — и покой прежней жизни старика. Не было ни визга, ни вопля, потому что макушка головы пса исчезла — исчезли быстрые карие глаза и поцарапанный кошками нос, все это обрушилось на кусты внезапным дождем знакомой плоти, превратив облик пса в воспоминание.

Старик потрясенно замер.

Почему? подумал он. Господи, почему?

Ноги пса подергивались.

— Рэд! — крикнул парень и рассмеялся. — Рэд!

Дробовик уже вновь смотрел на старика. Парень был шустрым.

Об этом следовало помнить.

— Теперь с его именем не поспоришь![8] — сказал парень и снова рассмеялся.

Смех был глупым и безжизненным, полным кровавого безумия. Так смеялись во время войны солдаты, глухие к зову сердца и души.

Старик молчал.

Он посмотрел на гильзу от патрона, лежавшую на земле, потом вновь перевел взгляд на наставленный на него дробовик.

— В следующий раз не забудь захватить побольше наличных, старик. И, быть может, избежишь подобного.

Он оглянулся на двух других мальчишек и сказал:

— Пошли отсюда.

Судя по виду, тем явно не терпелось унести ноги.

Тощий мальчишка побелел, и даже толстый нахмурился. Парень с дробовиком не обратил на это внимания.

— Нам не нужны твои чертовы ключи, старик, — заявил он. — Не хочется возиться ради двадцати баксов. Так что сегодня твой счастливый день. Только не вздумай нас преследовать. Не испытывай удачу.

Старик кивнул.

— Дробовик по-прежнему у тебя.

— Именно. Дробовик по-прежнему у меня.

Парень посмотрел на пса и снова принялся смеяться.

— Вот дерьмо! А имечко-то оказалось верным! — крикнул он.

Мгновение спустя толстый мальчика тоже засмеялся, качая головой, словно его приятель сошел с ума. Наконец усмехнулся даже паренек в желтом, хотя его смех дрожал и казался вымученным.

Это твоя вторая ошибка за сегодня, сынок, подумал старик. Первой было прийти сюда вместе с ними.

Он слышал их улюлюканье и смех, доносившиеся из-за холма, даже когда сами они скрылись из виду.

Убедившись, что они не вернутся, он наклонился, подобрал гильзу и спрятал в карман.

Затем подошел к псу.

Старик долго смотрел на него и думал. Потом снял рубашку, положил на изувеченную голову пса, поднял ее и укутал. Провел рукой по спине и теплым бокам. Рука, за которой пес всегда следил с таким вниманием и любопытством, стала красной.

Мальчишка посмеялся над этим.

Пес был подарком от Мэри на его пятьдесят третий день рождения.

Он был хорошим псом. Чертовски хорошим. Его тело еще не остыло.

Старик поднялся, закрыл и запер коробку для рыболовных снастей, собрал удочку и вместе с холодильником отнес туда, где лежал пес. Обвязал рукава рубашки вокруг шеи пса, чтобы не капала кровь, поднял пса и подхватил одной рукой. В другую взял удочку, холодильник и коробку для снастей и зашагал по тропе.

Пес стал очень тяжелым.

Старику пришлось дважды останавливаться, чтобы передохнуть, но он не выпускал пса, просто садился на край тропы, клал на землю холодильник и рыболовные снасти и перемещал вес пса таким образом, чтобы тот лежал у него на коленях, обнимая его, вдыхая знакомый запах шерсти и непривычный — крови, пока отдыхал.

Остановившись во второй раз, старик наконец заплакал — от чувства утраты, вспоминая долгое, чудесное прошлое, что они с псом провели вместе, — и ударил кулаком по скудной земле, которая привела их сюда.

Потом он пошел дальше.

2

Старик, которого звали Эвери Аллан Ладлоу, подъехал к дому на холме и подумал, что в одном мальчишка был прав.

У него мало что имелось.

У него был магазин, и дом, и два клочка земли, на которых стояли эти здания, — вот, в сущности, и все.

Дому было больше ста лет, когда они с Мэри купили его в 1970-м вместе с полутора акрами земли за двадцать тысяч долларов. Цена была такой низкой, потому что во время дождя крыша протекала в двенадцати местах, и вода сквозь пол чердака, на котором гнездились десятки летучих мышей, просачивалась в кухню, три маленькие спальни и гостиную на первом этаже, где обитала внушительная популяция мышей. Но старику нравились вручную обтесанные потолочные балки и огромная кухня, построенная в старинном стиле, так, что стоявшая в центре пузатая печь была средоточием жизни в доме. И Мэри тоже это нравилось. За год он починил крышу и потолки, и ни дождь, ни летучие мыши больше не могли проникнуть внутрь. Кот по имени Адам, давно покинувший этот мир, помог разобраться с домовыми мышами.

Полтора акра земли спускались с холма полем золотарника, которое при жизни Мэри было ухоженной лужайкой, к небольшому ручью. Сзади был дровяной сарай и венчавший холм могучий дуб, заросли ежевики, где иногда по ночам старик видел оленей, и непролазная чащоба, принадлежавшая кому-то другому. Соседний участок земли так и не расчистили — и, быть может, никогда не расчистят при жизни старика. Он принадлежал юристу из Нью-Йорка, который купил семь акров земли, чтобы построить летнюю резиденцию, а потом утратил к ней интерес. Налоги были низкими, а земля ценилась. Юрист сохранил ее, но не собирался использовать.

И потому, помимо прочего, Ладлоу владел уединением.

Сейчас он использовал его в качестве стены между собой и своим гневом, когда парковал пикап, поднимал пса на холм и клал рядом с дубом. Затем он пошел в сарай за лопатой и вилами. Вернулся и начал копать.

К закату он вырыл достаточно глубокую яму, чтобы кости остались лежать в земле, а не оказались на поверхности из-за эрозии или какой-то другой собаки, вроде черной дворняжки Эммы Сиддонс, и опустил в нее пса с головой, по-прежнему обмотанной рубашкой. Он никогда не умел говорить речи на похоронах, хотя, быть может, слова облегчили бы тяжесть в его груди. Но он ничего не сказал и начал засыпать пса черной ароматной землей.

Закончив, он вернул лопату и вилы обратно в сарай и понял, что забыл холодильник с рыбой и рыболовные снасти, а потому пошел к пикапу и забрал их, гадая, каково будет есть рыбу, пойманную в тот день, когда застрелили его пса, гадая, что будет при этом испытывать. Он мог выбросить рыбу, но это будет все равно что выбросить часть пса, не говоря уже о том, что это будет расточительство.

В кухне он завернул рыбу в фольгу и убрал в морозилку.

Спрятал рыболовные снасти в чулан.

Лишь покончив с этим и развернувшись, чтобы направиться к печи и подогреть кофе, он внезапно заметил тишину в доме, нарушаемую лишь его шагами, а не привычным топотом собачьих лап, идущих по деревянному полу рядом с ним. Старик остановился посреди комнаты, словно перед невидимой дверью, помедлив лишь мгновение, прежде чем погрузиться в ярость, дрожа, ощупывая пустую гильзу в кармане.

Он достал гильзу и понюхал. Едкий запах пороха.

Старик поставил ее вертикально на кухонную стойку, рядом с раковиной.

Подумал, что если сам мальчишка, а не его отец или кто-то другой купил «Браунинг ауто-5» двенадцатого калибра здесь, в Муди-Пойнт, или где-то в окрестностях, то шансы отыскать его весьма неплохи.

Если в Портленде или даже Кеннебанкпорте, задача усложнится.

Часть 2

Отцы и сыновья

3

Он начал с того, что знал. В «Универсаме Харкнесса» ассортимент был примерно такой же, как и в его собственном магазине, где имелись ружья и дробовики. Однако дробовики были горизонтальными и вертикальными двухстволками, ничего столь шикарного, как «Браунинг ауто-5». Поэтому «Универсам» можно было исключить. Оставались «Оружие и боеприпасы» на шоссе и «Спорттовары Дино» на Риджфилд-роуд, единственные магазины в городке Муди-Пойнт, где мальчишке могли продать оружие.

Он позвонил Биллу Прайну и попросил присмотреть за магазином, хотя сегодня, в понедельник, у Билла был выходной. Билл не возражал. Возражал он редко. Сейчас разнообразия в его жизни было не больше, чем у Ладлоу, и работа в «Универсаме Эвери», по сути, являлась для него единственной возможностью пообщаться с людьми.

Ладлоу принял душ и побрился. К тому времени как он закончил со всеми делами в ванной, туман растаял, и наступило солнечное утро. Он сел в пикап и проехал по Стиррап-айрон-роуд, мимо старой лютеранской церкви и своего магазина. Внутри горел свет, а на подъездной дорожке стоял «форд» Билла.

В городе он заехал в ресторан Арни Грона, чтобы выпить чашку кофе. В который раз за год полюбовался Глорией, официанткой Арни. Ей было тридцать с небольшим, рыжеволосая, красивая и замужем за портлендским учителем-пьянчугой, по слухам, колотившим ее. Что, возможно, соответствовало действительности: иногда Ладлоу замечал синяки на ее ногах. Вряд ли причина была в неуклюжести.

Он гадал, почему она это терпит.

В мире было столько скрытых фактов, столько тайных жизней. Казалось, каждый проживал хотя бы несколько.

Старик вспомнил, как недавно прочел в газете про женщину из Флориды, которая устраивала в собственном доме стриптиз-шоу для местных подростков, используя в качестве звезды представления собственную четырнадцатилетнюю дочь. Женщина выключала свет и ставила какую-нибудь музыку, а ее дочь раздевалась, после чего женщина выходила из комнаты, и девочка занималась сексом с мальчиками в порядке живой очереди. Кажется, они даже ничего за это не платили.

Старик не понимал, как подобное могло прийти кому-то в голову. Однако он не считал, что с возрастом непременно приходит мудрость. Он много чего не понимал. И, наверное, уже никогда не поймет.

Допив кофе, он перешел на другую сторону улицы, прошагал квартал до «Спорттоваров Дина» и спросил Дина про дробовик и мальчишку. Старик не стал ничего объяснять, а Дин не стал спрашивать. Но ему даже не нужно заглядывать в гроссбух, сказал он, потому что у него никогда не было «Ауто-5». Только «Браунинг семи-ауто» двенадцатого калибра. Попробуй «Оружие и боеприпасы» на 95-м, посоветовал он.

За прилавком «Оружия и боеприпасов» стоял человек лет сорока пяти — возраста Билла Прайна — с крупными руками, одетый в белую рубашку с коротким рукавом. Его унылый вид, а также нависавший над ремнем пивной живот подсказали Ладлоу, что продавец слишком часто сидел по ночам в барах и слишком редко гулял по утрам на солнце. За его спиной невысокий худощавый пожилой мужчина в рубашке с закатанными рукавами расставлял на полках коробки с патронами. Когда старик вошел, продавец не улыбнулся, только кивнул и спросил:

— Чем могу помочь?

Пожилой мужчина продолжил раскладывать патроны.

— Я бы хотел узнать, не продавали ли вы недавно «Браунинг ауто-пять» парню лет восемнадцати-девятнадцати. Высокий, худощавый, короткие светлые волосы.

— Вы полицейский? — спросил продавец.

— Нет.

— На юриста или частного детектива тоже не похожи.

— Верно подмечено.

— Тогда почему спрашиваете?

— Это личное дело.

— Личное?

— Верно.

Продавец с улыбкой покачал головой.

— Уж извините, друг, но мы здесь личных дел не ведем.

— Этот парень, которого я ищу. Он выстрелил из браунинга в мою собаку. Без всякой причины.

Мгновение продавец хмуро смотрел на него, затем пожал плечами и развел руками.

— Мне жаль это слышать, мистер, — сказал он. — Но поймите, мы не можем вмешиваться в подобные вещи. Если бы вы были копом, тогда другое дело.

— Думаю, я смогу привести копа, если понадобится. Но к чему нам обоим лишние проблемы? Я прошу вас о личном одолжении.

— Прости, приятель. Ничем не могу помочь.

— Бога ради, Сэм! — произнес пожилой мужчина, возившийся с полками позади продавца. — Парень застрелил его чертову собаку. Просто загляни в проклятый гроссбух.

Судя по его тону, вряд ли эти двое шли домой под ручку после закрытия магазина.

— Ладно. Отлично. А что, если он пристрелит парня, Кларенс?

— Пристрелит парня?

Пожилой мужчина посмотрел на Ладлоу, внимательно оглядел его с головы до ног и кивнул. Ладлоу кивнул в ответ.

— Он его не пристрелит, Сэм. Сверься с гроссбухом.

Сэм прошел вдоль прилавка и открыл гроссбух.

— Я его продал, — сказал он. — Я это помню. Три, может, четыре дня назад. Мальчик пришел с отцом. Тот был одет с иголочки. Мальчишка был коротко подстрижен, да? Совсем коротко.

— Да, — ответил Ладлоу.

— Вот оно. Продал его во вторник после полудня. Дэниелу К. Маккормаку, восемнадцати лет от роду.

— Адрес есть?

Продавец повернулся к пожилому мужчине.

— Кларенс, ты уверен?

Тот вздохнул и вновь посмотрел на Ладлоу. Кларенс был истинным жителем Новой Англии. В его новоанглийских глазах не было ни унции злобы — но не было и ни унции снисходительности.

— Если кто-то спросит вас об этом, мистер… — сказал он.

— Я случайно увидел его на улице, — ответил Ладлоу. — И проследил за ним до дома. Мне повезло.

Кларенс кивнул.

— Пойдет. Сэм, покажи ему адрес.

Продавец развернул гроссбух, и Ладлоу переписал имя и адрес. Покупка была оплачена картой «Америкэн экспресс», принадлежавшей Майклу Д. Маккормаку. Очевидно, это был отец. Его имя Ладлоу тоже записал.

— Спасибо, — сказал он. И добавил, показав на полки: — Кстати, у вас тут отличный арсенал.

— Благодарю вас, — ответил Кларенс. — Мы с братишкой сами занимаемся заказами. Лично все организуем. Заходите, если возникнет нужда в оружии. Лично я люблю хороших собак. Удачи вам.

4

Маккормаки жили в Нортфилдском районе города; по пути туда Ладлоу проезжал дома, в каждый из которых могло вместиться три его собственных — и еще осталось бы место для гостевых спален.

В Нортфилде преимущественно располагались летние дома богатеев из Нью-Йорка или Бостона, которые считали огромные строения XVIII–XIX века отличным способом укрыться от суеты. Каждое утро армия горничных и смотрителей высаживалась из автобусов и трусила по улицам на работу. Каждый вечер в пять они разъезжались по домам.

Один из местных домов когда-то принадлежал писателю Норману Мейлеру, и Ладлоу знал по меньшей мере одного директора телекоммуникационной фирмы, который перемещался между Нортфилдом, Нью-Йорком и каким-то мелким городком в Колорадо. Этот чудак предпочитал лично покупать носки и нижнее белье в магазине Ладлоу, до которого было три мили и полгорода. Ладлоу гадал, у кого он покупал носки, когда находился в Нью-Йорке и Колорадо.

По нортфилским меркам дом Маккормаков был скромным. В него вместилось бы всего два дома Ладлоу. Он предположил, что здание было построено в середине XIX века, а второе крыло пристроили лет через пятьдесят. Ладлоу вылез из пикапа, вдохнул запах свежескошенной травы; миновав высокую живую ограду и кованый забор, понял, что это была трава Маккормаков, скошенная до самой земли. Он прошел по широкой дорожке, вымощенной серым плитняком, до крыльца, поднялся по ступеням мимо двух белых колонн с каннелюрами и подошел к двери. Дверной молоток представлял собой перевернутую латунную подкову, скопированную вплоть до отворота, и старик ею воспользовался.

Дверь открыла невысокая молодая чернокожая девушка с сухой левой ладонью, белой от запястья до костяшек пальцев. Ладлоу старался не смотреть на руку, но, как и, наверное, все прочие, с кем доводилось встречаться горничной, не справился. Он сказал, что хочет повидать мистера Маккормака, и назвал свое имя.

Горничная вежливо улыбнулась, развернулась и ушла по коридору. Миновала лестницу и скрылась за дверью слева. Дверь справа была открыта, и за ней старик увидел гостиную с мягкими плюшевыми креслами. Над камином висел темный пейзаж, изображавший побережье Мэна в шторм. Девушка вернулась и попросила мистера Ладлоу следовать за ней, а он подумал, что с ее стороны весьма любезно называть его по имени.

Она привела его в кабинет, целиком отделанный резным дубом, по размерам не уступавший кухне, которая была самым большим помещением в доме Ладлоу. Причем потолки здесь были фута на четыре выше.

Сидевший за столом из орехового дерева мужчина лет пятидесяти был широкоплечим и мускулистым; в его волосах — темных, а не светлых, как у мальчика, — едва наметилась седина. На нем были белая рубашка с расстегнутым воротничком и мешковатые бежевые брюки с крепившимися к пуговицам подтяжками в красно-синюю полоску. Он кого-то напомнил Ладлоу, но старик не смог вспомнить, кого именно. Рукопожатие мужчины было твердым, улыбка — добродушной, и Ладлоу сразу же почувствовал к нему недоверие.

— Вы Эв Ладлоу? Рад знакомству. Присаживайтесь.

Ладлоу опустился в кресло перед столом.

— Мы знакомы, мистер Маккормак? Я сказал горничной, что мое имя Эвери.

Маккормак рассмеялся.

— Лично нет, но мне знаком ваш магазин. «Универсам Ладлоу». Я не раз там бывал.

Это по-прежнему не объясняло использование сокращенного имени, но Ладлоу не стал развивать тему.

— Я пришел насчет вашего мальчика, мистер Маккормак.

— Зовите меня Майкл. Которого мальчика, Эв?

— Дэниела.

— Дэниела. Что насчет него?

— Дэниелу принадлежит дробовик «Браунинг ауто-пять». Вчера он застрелил из него мою собаку.

— Он что?

— Я рыбачил на Миллерс-бенд. Он пришел с еще двумя мальчиками. Они хотели от меня денег. Я сказал, что в бардачке моего пикапа лежит долларов двадцать. Этого оказалось мало. И поэтому ваш мальчик застрелил моего пса.

Казалось, мужчина потрясен.

— Дэнни бы этого не сделал.

Ладлоу не знал, верить этому потрясенному виду или нет. Он решил дать мужчине шанс. Один.

— Боюсь, что сделал, мистер Маккормак. Мне очень жаль. Но иногда мужчины ошибаются в своих сыновьях. Стрелял именно Дэниел. Другие мальчики просто стояли и смотрели, а потом, когда все закончилось, смеялись.

— Смеялись?

— Да. Судя по всему, им показалось, что застрелить собаку — это весьма забавно.

Мгновение Маккормак смотрел на него с раскрытым ртом, потом откинулся на спинку кресла.

— Так что вы пытаетесь мне сказать? Что собака набросилась на него?

— Собака сидела, там, где я велел ей сидеть. Она была послушной.

Маккормак покачал головой.

— Мне очень жаль. Это совсем не похоже на моего мальчика.

— Как я сказал, иногда мужчины ошибаются в сыновьях. У Дэниела есть футболка с надписью «УКРАДЕНО ИЗ БОРДЕЛЯ МЕЙБЛ»?

— Я не знаю.

— Может, проверите?

Казалось, мужчина задумался. Его глаза сузились.

— Чего вы хотите, мистер Ладлоу? Денег?

Теперь он уже не Эв, заметил старик. Теперь он мистер Ладлоу.

— Нет, сэр. Я хочу справедливости, какая только возможна. Хочу убедиться, что мальчик признается в содеянном и что ему придется пожалеть о том, что он сделал, о том, что он вообще встретил моего пса и меня. Хочу убедиться, что он понесет за это наказание, какое сочтет уместным любой приличный человек. И тут на сцену выходите вы, мистер Маккормак. Он ваш сын.

— Наказание? Вы что, имеете в виду тюрьму?

— Я бы начал с хорошей порки. Однако на вашем месте я бы сдал его полиции. Прежде чем он решит, будто может поступить так снова, когда пожелает.

— Вы сами еще не обращались в полицию?

— Еще нет. Я надеялся, что вы с Дэниелом сделаете это за меня. Это пойдет ему на пользу. Вы так не считаете?

Маккормак обдумал его слова, затем подался вперед.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду, Ладлоу? У вас есть доказательства?

— У меня есть стреляная гильза, которую в офисе шерифа наверняка смогут соотнести с браунингом, если потребуется. Но почему бы просто не спросить мальчика? Он знает, что я здесь?

— Вряд ли. Я так не думаю.

— Позовите его. Давайте с ним поговорим.

— Двое других, как они выглядели?

— Один примерно возраста вашего сына, с избыточным весом. В джинсах и красной футболке. С пачкой сигарет в кармане футболки. Второй помладше, худой. Немного разбирается в рыбалке.

Маккормак посмотрел на Ладлоу, потом опустил глаза на свой стол и мгновение хмуро созерцал промокашку, сложив руки перед собой. Затем снял трубку телефона и нажал кнопку.

— Карла, где Дэнни?

Он вновь посмотрел на Ладлоу и постучал по столу указательным пальцем.

— Ладно, скажи ему прийти в кабинет. И Гарольду тоже, если он в своей комнате. Скажи им, пусть приходят немедленно.

Ладлоу отметил имя Гарольд. Похоже, ему удастся убить двух зайцев одним камнем.

Хорошо. Это упрощает дело.

Маккормак положил трубку. Ладлоу ощущал тишину в комнате, ощущал удобное кресло, в котором сидел, и сильный лимонный запах мебельной политуры.

— Вы когда-нибудь думали продать магазин, Ладлоу? — спросил Маккормак.

— Прошу прощения?

— Ваш магазин. Когда-нибудь думали его продать?

— Нет. Не скажу, чтобы думал об этом.

— Сколько там земли, акр? Чуть больше?

— Верно. Чуть больше.

— И ваш чистый годовой доход составляет тысяч двадцать, так? Если позволите спросить.

— Позволю. Около двадцати, так и есть.

— Но место у вас отличное. Не только для универсама, для чего угодно. Если задумаетесь о продаже, мы с коллегами можем заинтересоваться. Вы получите неплохую сумму.

— Я буду иметь это в виду.

— Надо полагать, в вашем возрасте это непросто. Содержать такое заведение. Часто приходится трудиться сверхурочно.

— Вы этим зарабатываете на жизнь, мистер Маккормак? Покупаете магазины?

Маккормак усмехнулся.

— Среди прочего. Иногда мы с друзьями занимаемся застройкой. Кстати, только что заключили сделку на строительство нового комплекса «Хоум депо» на Первом шоссе. Боюсь, через год они составят вам серьезную конкуренцию.

— Конкуренция меня не тревожит. Главное, чтобы не пустили под откос.

Ладлоу все еще размышлял, почему и откуда этот человек так много знает про него и его дело, когда дверь открылась, и вошли мальчики. Ладлоу понял, что они сразу его узнали и догадались, зачем он пришел. На лице младшего вновь появилось испуганное выражение, которое он пытался скрыть. Но на лице того, который застрелил пса, узнавание сменилось озадаченностью за то время, что потребовалось, чтобы закрыть дверь. И Ладлоу понял, что этот мальчишка не только подлый, но и хитрый.

И также понял, кого ему напомнил Маккормак. Своего младшего сына, Гарольда.

— Вы знаете этого человека? — спросил Маккормак.

Дэниел пожал плечами.

— Нет. А что?

Не отрывая глаз от пола, Гарольд покачал головой.

— Прежде никогда его не видели?

— Нет.

— Вы уверены?

— Ага.

— Дэнни, это мистер Ладлоу. Он рассказал мне удивительную историю. Говорит, вчера вы пытались его ограбить. И застрелили его собаку.

— Мы?

Маккормак кивнул.

— Это шутка?

— Не думаю, что мистер Ладлоу шутит. Говоришь, вы ничего об этом не знаете?

— Нет.

— Ты вчера брал с собой браунинг, Дэнни?

— Нет. Мы ездили в Плимут. Спроси Карлу. Она видела, как мы брали машину.

— С кем? — спросил Маккормак.

— Только мы и Пит.

— И больше вы никуда не ездили?

— Нет.

— Вы не ездили на Миллерс-бенд?

— Что нам делать на Миллерс-бенд?

— Ладно. У тебя есть футболка с надписью «СОБСТВЕННОСТЬ МЕЙБЛ…»

— «УКРАДЕНО ИЗ БОРДЕЛЯ МЕЙБЛ», — поправил его Ладлоу.

— «УКРАДЕНО ИЗ БОРДЕЛЯ МЕЙБЛ»? У тебя есть такая футболка?

Дэнни ухмыльнулся.

— Если бы была, я бы ее надел.

Мальчишка хорош, вынужден был признать Ладлоу. Мелкий мерзавец. И благодаря тому, что он был хорош, младший теперь тоже выглядел более уверенно.

— Но у тебя нет такой футболки.

— Нет.

Маккормак долго смотрел на них, потом повернулся в кресле к Ладлоу и вздохнул.

— Должен признать, Эв, мне это с самого начала показалось неправдоподобным. У меня хорошие сыновья, и они не стали бы участвовать в том, что вы описали. Мне жаль вашу собаку, действительно жаль. Но, боюсь, это не те два мальчика.

— Два мальчика? Я ничего не говорил про двух мальчиков. Насколько я помню, я упомянул только Дэниела. Сдается мне, вы сами увидели связь между тем, как я описал двух других мальчиков, и Гарольдом. Хотя он там присутствовал. Дэнни называл его по имени. — Ладлоу посмотрел на Гарольда. — Верно, сынок?

— Я…

— Кстати, спасибо, что солгал брату насчет моих мушек. За них можно было выручить пару сотен долларов. И ты это знал. Было очень мило с твоей стороны промолчать. Но почему бы не рассказать отцу про моего пса?

— Я ничего не знаю про вашего пса, мистер!

Даже не знай Ладлоу правду, слова мальчика его бы не убедили. Чтобы хорошо солгать, нужно верить в ложь, пока ее произносишь, и ловко перескакивать от правды к неправде. На этот раз с ловкостью у Гарольда не сложилось. Хотя с мушками он справился отлично.

Зная сына, отец не мог не почувствовать ложь. Но Маккормак промолчал.

— Говорить правду намного проще, сынок, — негромко сказал Ладлоу.

— Я не…

Старик решил надавить.

— Я слышал, как вы трое смеялись, поднимаясь на холм. Долго слышал вас. Ты это знаешь?

Мальчик готов был расплакаться.

— Думаю, достаточно, Ладлоу, — сказал Маккормак.

Ладлоу посмотрел на него — и впервые увидел скрытую внутри жесткость, услышал ее в бесстрастном, ровном голосе. Этот человек покупал и продавал землю. Ладлоу был готов биться об заклад, что дела он вел беспощадно.

А чего он ждал? Надо полагать, люди вроде Дэнни откуда-то берутся.

— Раз они говорят, что этого не делали, значит, так оно и есть, — сказал Маккормак. — Боюсь, вы ошиблись.

Он поднялся.

Ладлоу понял, что с ним закончили.

На войне он научился проглатывать свои чувства. И сейчас поступил так же.

Это всегда было нелегко.

Он встал с кресла, и Дэнни улыбнулся ему, словно раскусил его и пришел к выводу, что бояться нечего. Мальчишка открыл перед Ладлоу дверь, как открыл бы перед любым усталым пожилым человеком, после чего братья переместились поближе к отцу, подальше от дверного проема. Мгновение Ладлоу подождал, наблюдая, не дрогнет ли что-то в глазах Маккормака, но в них ничего не дрогнуло, и наконец старик отвернулся.

— Что ж, я вас попросил, — сказал он.

— Что, простите?

— Я сказал, что попросил вас.

— Попросил о чем?

— Поступить правильно.

— Я бы поступил. Если бы вы не ошиблись с мальчиками.

— О, я не ошибся. Это вы ошиблись, мистер Маккормак. Все эти годы вы ошибались в мальчиках, и продолжаете ошибаться, и, думаю, вам об этом известно. Надо полагать, меня ждет работа. Спасибо, что уделили мне время.

Он помедлил в дверях.

— Вы некоторое время изучали мою землю, верно? Вас она заинтересовала. Вот почему вы называли меня Эв. И пригласили в дом.

Маккормак улыбнулся.

— По правде говоря, так и есть. Как вы догадались?

— Вам нужен был повод. Думаю, в этом вы отличаетесь от сына. Дэнни повод не нужен, — сказал Ладлоу и вышел в коридор.

5

Летом 1950-го Ладлоу прибыл в Корею на древнем транспортном самолете Си-54 времен Второй мировой, таком тяжелом, что тот разворотил посадочную полосу. Он был в 29-м пехотном полку, в составе отрядов, прибывших на второй неделе катастрофы, которая, по мнению сидевших дома генералов, должна была быть приятной прогулкой в парке. Это были мальчишки, совсем зеленые, но столь нужные, что вместо обещанных шести недель тренировок в Штатах им пообещали десять дней интенсивных тренировок в Пусане. Но они не получили даже этого. У них оказалось всего три дня на то, чтобы собрать снаряжение и пристрелять оружие. Однако и этот приказ был отозван, и их сразу же бросили в Чинджу. Один-единственный день в стране — и на фронт.

Он помнил, что все они осознавали, насколько не готовы. Ладлоу понимал, как мало его 75-миллиметровое безоткатное орудие может сделать против северокорейских танков Т-34, которые уже сокрушили 24-ю дивизию в Осане, пока его вместе с другими перепуганными юнцами везли на транспортных грузовиках в ужасной летней жаре через страну, провонявшую человеческим дерьмом, которое местные фермеры использовали в качестве удобрения.

Он помнил гильзы, усыпавшие заливные поля, словно нашествие сверкающей саранчи, столько гильз, что поля пахли порохом.

Помнил тела южнокорейцев, штабелями лежавшие в реке и на горных склонах.

Поначалу они ничего не понимали — но быстро учились или погибали. Корея научила Ладлоу сражаться, подчиняться приказам в меру своего понимания — и повиноваться суровому голосу своего знания и боевой подготовки, насколько это возможно. А когда все эти ресурсы истощались, драться, чем придется и что подвернется под руку.

В противном случае, как это было с психическими атаками в Северной Корее, мир тебя поглотит.

Сидя в кабинете Сэма Берри, он сказал:

— Я хочу их наказать. И надеялся, что ты подскажешь лучший способ.

Сэм был адвокатом и другом Ладлоу — они вместе играли в футбол в старших классах, и Ладлоу знал, что Сэм его поймет, потому что собственный пес Сэма, Бастер, крупный чистокровный ирландский сеттер, однажды спас хозяину жизнь.

С одиннадцати лет Сэм был заядлым охотником; у него это неплохо получалось, и он всегда осторожно обращался с оружием. Этой осенью сравняется восемь лет, как он охотился на фазанов, как назло, в одиночку, не считая Бастера, хотя очень редко так поступал. Впервые в жизни он забыл про предохранитель и, держа палец на спусковом крючке, споткнулся в зарослях кустарника.

Посмотрев вниз, он увидел, что большая часть его правой ноги над лодыжкой свисает на окровавленной мышце. Он сделал из куртки жгут, но кровь, пульсируя, выплескивалась из тела, и он чувствовал, как его стремительно накрывает шок. Он оказался один в чаще леса, и у него так кружилась голова, что он не мог вспомнить, в какой стороне дорога.

Он услышал лай и увидел, что его пес пробежал несколько шагов и остановился, залаял, потом пробежал еще несколько шагов, снова остановился и залаял.

Сэму показалось, будто пес зовет его, и он последовал за ним — сперва прыжками, затем опираясь на ружье в качестве костыля и, наконец, ползком через кусты, пока не оказался в дренажной трубе и не понял, что дальше ползти не может — и уж точно не сможет взобраться на холм впереди, где была собака, — а потому просто лег в неторопливо текущую воду.

Собака то исчезала за вершиной холма, то появлялась вновь. Исчезала и появлялась.

Сэм то приходил в себя, то погружался в сон, в котором ему было тепло и уютно.

Однако Бастер вывел его на дорогу — или почти вывел. Дорога была сразу за холмом, прямо перед ним, и в этот день удача все-таки улыбнулась ему, потому что два охотника проезжали мимо, заметили красивого ирландского сеттера, охотничьего пса, который бегал туда-сюда через дорогу, заглядывал в дренажную трубу и лаял, и подумали: что такое хорошее животное делает здесь в одиночестве? Охотники остановились. Собака поднялась на холм и завыла, охотники посмотрели вниз — и увидели Сэма, лежавшего без сознания в трубе.

Сэм лишился ноги ниже колена. Он выкинул собачий корм и кормил пса только лучшей вырезкой до конца его жизни.

Поэтому Ладлоу знал, что Сэм его поймет. Но то, что он услышал, сразу ему не понравилось.

— Итак, — сказал Сэм, — ты не сможешь доказать попытку ограбления, есть только твое слово против их, а значит, мы имеем случай жестокого обращения с животными и, быть может, неосторожное обращение с огнестрельным оружием. В данном штате это преступления класса D. Проступки.

— Проступки? Боже правый.

— Именно. Хуже того, мне не хочется тебя огорчать, но, по правде говоря, я даже не уверен, что удастся возбудить дело.

— Почему?

— Сперва давай предположим, что твоему парню исполнилось восемнадцать. В противном случае это задача для суда по делам несовершеннолетних, а они ограничатся тем, что шлепнут его по заднице, и это не будет стоить потраченного времени. Но предположим, что ему есть восемнадцать. Подобное преступление будет рассматриваться в окружном суде по статье семнадцать раздела тысяча тридцать один, жестокое обращение с животными. Она влечет за собой штраф в размере ста долларов, хотя в теории обвинитель может запросить больше. В теории, потому что большинство обвинителей удовлетворятся сотней баксов и небольшим тюремным сроком. По закону самое длительное тюремное заключение за жестокое обращение с животными — триста шестьдесят четыре дня. На практике ни один обвинитель, если только он в своем уме, не запросит больше тридцати. И ему повезет, если назначат десять.

— Десять дней. И сто долларов.

— Именно, — кивнул Сэм. — Сам понимаешь, к чему я веду. Эв, даже чертова повестка с вызовом в суд обойдется штату дороже сотни, не говоря уже о том, чтобы притащить его несчастную задницу на заседание. Господь свидетель, мне очень жаль, но немногие обвинители согласятся возиться с подобным делом. Если только речь не идет о рецидивисте или целом стаде убитых или покалеченных животных. Понимаешь, Эв, мы говорим о собственности. По закону животное — всего лишь собственность. Не только в Мэне, почти в каждом чертовом штате этой страны. И как по-твоему, какова была рыночная стоимость старины Рэда? Почем нынче старые верные псы-полукровки?

Ладлоу попытался разжать руки, стиснувшие кресло. Он ощущал тошнотворную пустоту в желудке, словно уже много дней забывал поесть. Ему хотелось что-то ударить. Причинить боль.

Хотелось причинить боль мальчишке. Как-то.

— Но шериф все равно может его арестовать, верно? Хоть это он может сделать. Напугать мелкого говнюка.

Сэм покачал головой.

— Чтобы арестовать мелкого говнюка, шериф должен был сам видеть, как тот нажал спусковой крючок.

— Что?

— Таков закон о животных. Как и о неосторожном обращении с оружием. Он должен был лично присутствовать там. Нет. В лучшем случае ты добьешься повестки в суд. И даже этого я не могу гарантировать.

— Господи.

— Знаю, это несправедливо. Чертовски несправедливо. Но таков закон.

— Проклятье, Сэм, я могу доказать, что он его убил. Что насчет гильзы?

— А что насчет нее? Подумай, о чем ты просишь, Эв. Ты просишь окружного прокурора выдать ордер на обыск с целью найти и конфисковать браунинг — от которого они вполне могли избавиться, ведь ты их любезно предупредил, — а потом провести баллистическую экспертизу, чтобы соотнести оружие с гильзой. Ты просишь его выслать мальчишке повестку в суд, потом завести на него дело и судить. И все это — время, работа, деньги — из-за старой дворняги, которую ты уже похоронил.

Ладлоу наблюдал, как Сэм неловко ерзает в кресле. Не в первый раз подумал, что другу нужно сбросить вес. Что неловкость, которую тот испытывал, вызвана не только предметом обсуждения. Бэрри по природе был крупным мужчиной, но после несчастного случая его физическая активность заметно упала. Он терял мышцы и набирал жир. У Ладлоу осталось немного друзей в Муди-Пойнт. Он не хотел потерять Сэма из-за инсульта или сердечного приступа. Но у них было не принято об этом говорить.

— Послушай, — сказал адвокат. — Я бы хотел заявить, что это будет легко, но не могу. И все же я позвоню в офис шерифа и изложу твою жалобу Тому Бриджуотеру. Он передаст ее окружному прокурору. Думаю, мое посредничество придаст жалобе некоторый вес. Я попрошу Тома позвонить тебе или заехать. А ты отправляйся домой и отдохни. Тем временем я проведу небольшое расследование, посмотрю, что удастся выяснить про Майкла Маккормака и его семейство. Не знаю, будет ли от этого толк, но почему бы и нет? Ты говорил, они упоминали еще одного мальчика?

— Кого-то по имени Пит.

— И ты полагаешь, что он был третьим?

— Они сказали, что провели с ним весь день. Что ездили в Плимут. В этом есть логика.

— Ладно. Значит, Пит. — Он записал имя.

— Спасибо, Сэм.

— Скажешь спасибо, если у нас что-то получится. — Мгновение он смотрел на Ладлоу через стол. — Ты в последнее время общался с Элис?

— Кажется, на Рождество.

— Ты мог бы ей позвонить. В конце концов, сколько у тебя дочерей?

Единственный сын Сэма умер при родах. Его жена скончалась двадцать лет назад. У него никого не было.

— Ведь Рэд был и ее собакой, верно? — сказал он.

— Верно.

— Ну что ж.

Ладлоу поднялся, и они пожали друг другу руки.

— Возможно, тебе придется его откопать, — сказал Сэм. — Если заведут дело.

— Я сделаю то, что должен, — ответил Ладлоу.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал Сэм.

6

Он вошел в дом через переднюю дверь и почувствовал знакомый запах горелого дерева, который никогда не выветривался из очага, и дивана, и мягких кресел. Посмотрел на телефон на журнальном столике и подумал, что да, ему придется ей позвонить, но не сейчас.

Комната изначально была маленькой, но Ладлоу сделал ее еще меньше, разместив в ней массивный диван и два пухлых мягких кресла, а также книжные полки вдоль стен, и потому теперь гостиная больше напоминала кабинет. Телевизора не было — когда старый сломался, Ладлоу не стал его менять, — однако возле телефона стояло радио. Он хотел было включить его, но вместо этого отправился в кухню.

В холодильнике лежала половина жареной курицы, большую часть которой они с Рэдом съели два вечера тому назад. Ладлоу достал ее, положил на тарелку, сел за стол и принялся разделывать курицу руками. В комнате было очень тихо. Ладлоу слышал, как рвется холодная, влажная куриная плоть, как лопаются сухожилия на суставах. Слышал, как облизывает пальцы.

Закончив, он выбросил остатки и подошел к раковине, чтобы вымыть оставшуюся после завтрака посуду и жирную тарелку от курицы. За окном в сумерках начали собираться привлеченные светом мотыльки. К тому моменту как полностью стемнеет, они покроют все окно, сидя крылом к крылу по какой-то невообразимой прихоти, прижимаясь мохнатыми брюшками к холодному гладкому стеклу. Крупные бело-зеленые сатурнии будут порхать у окна, словно летучие мыши. В тишине кухни Ладлоу иногда слышал их и думал о Мэри и временах до кота Адама и ремонта, когда они слышали настоящих летучих мышей на чердаке, и такими вечерами она являлась, подобно внезапной тени, лишь для того, чтобы вновь оставить его в одиночестве, вместе с Рэдом.

Ему пришло в голову, что здесь, в доме, его окружали души.

В восемь вечера позвонил Том Бриджуотер. Ладлоу рассказал ему то же, что и Сэму Бэрри.

Том молча выслушал, потом вздохнул и сказал: «Господи, чертовы дети, они думают, будто им все сойдет с рук. И знаешь что? В половине случаев так и выходит». Ладлоу знал, что у Тома двое сыновей-подростков и что, даже будучи сыновьями шерифа, они время от времени попадают в неприятности — один раз за кражу выпусков «Плейбоя» и «Пентхауса» из аптеки Д. Л. Флури, другой — за то, что напились виски отца другого мальчика и разъезжали в таком виде по городу в два часа ночи.

Том сказал, что гильзу следует придержать. Утром он сразу переговорит с офисом окружного прокурора и посмотрит, что можно сделать.

Ладлоу положил трубку с чувством, что, как и Сэм, Том полностью на его стороне, но, как и Сэм, не может предсказать реакцию окружного прокурора.

Он достал из холодильника пиво и выпил его за столом, потом взял еще одно и сел, прислушиваясь к шелесту летнего ветерка и ночным звукам, доносившимся через окно с сеткой за его спиной. Он уснул за столом, положив голову на руки, и ему приснилось, что его дочь, Элис Ладлоу Палмер, снова маленькая девочка, что она играет за домом на давно упавших качелях, висевших на дубе, под которым он похоронил Рэда.

За холмом, в отдалении, он видел двух мальчиков — лет одиннадцати и постарше, стоявших в тени спиной к нему. Но он все равно их узнал. И ощутил ужасную печаль, видя, как они стоят там. Он подошел к Элис, чтобы позвать ее обедать, но она покачала головой — нет, еще нет — и посмотрела на мальчиков в тени на холме.

Мертвые будут дома прежде нас, папа, сказала она. Но нас ждет работа.

Он проснулся с неожиданной тревогой — и сразу увидел потревоженный рой мотыльков и насекомых, бившихся в окно над раковиной, а потом услышал звуки, словно что-то скребло по задней стороне дома, что-то достаточно крупное, чтобы потревожить крылатых гостей. Он поднялся и подошел к окну, слыша собственные громкие шаги по деревянным половицам, мысленно исключая оленя, потому что олени никогда не подходили к дому, ведь они могли кормиться ягодами под дубом, исключая енота — слишком маленький, потом думая про медведей, хотя они редко сюда забредали. А потом — про человека.

Он из принципа не держал в доме оружия, но теперь подумал, что оружие бы сейчас не помешало, потому что ни медведи, ни люди не были исключительно дружелюбными.

За окном он видел только беззвездную тьму.

Он подошел к задней двери, включил свет на крыльце — и услышал шаги в высокой траве у стены дома. Он подошел к окну спальни — и успел заметить долговязую фигуру, которая взбежала на холм и скрылась за рощей у обочины дороги.

Он вернулся в кухню. Посмотрел на гильзу, которую было видно снаружи — та по-прежнему стояла возле раковины, — и задумался, не она ли была причиной суматохи за окном.

Он убрал гильзу в карман.

Посмотрел на часы на стене и увидел, что уже первый час ночи, а значит, звонить дочери поздновато.

Он пошел в гостиную, взял с полки книгу про великие Угольные войны в Скалистых горах в начале XIX века и лег с ней в постель, но понял, что не может сосредоточиться на Национальной гвардии и Мамаше Джонс, однако и уснуть тоже не может, а потому просто лежал с раскрытой книгой на груди, черпая странное утешение в ее тяжести. В такой позе он и проснулся на следующее утро, когда солнечные лучи, проникшие через окно рядом с кроватью, высушили его сны, как росу на золотарнике.

7

— Они виляют, — сказал Сэм. Старая тяжелая бакелитовая телефонная трубка в руке Ладлоу казалась вполне подходящим инструментом для погрома. — Они хотят, чтобы ты заехал в офис шерифа и подписал заявление, и хотят гильзу. Я спросил, означает ли это, что они готовы возбудить дело, но в ответ получил только «посмотрим». Что, конечно, лучше, чем «ни в коем случае».

— Я заеду к ним, как только загляну к Биллу в магазин.

— Хорошо. Тем временем мне удалось кое-что разузнать про Маккормаков. Мой друг из торговой палаты говорит, что отец вращается в высших кругах, хотя и с относительно недавнего времени. «Портлендский загородный клуб» и тому подобное. Зарабатывал на грузоперевозках, как и его папаша, что долго не давало ему продвинуться по социальной лестнице. Судя по всему, папаша был порядочным мерзавцем. Имел список протоколов задержания длиной с твою руку, в основном за пьянство и буйное поведение. У сына арестов нет. Он любит играть с недвижимостью. Покупает много золота. Удачно женился. Жену в девичестве звали Эдит Спрингер. Родословная ее семьи прослеживается до первых колоний. Ты ее видел?

— Нет.

— Говорят, она пьяница. Богатая, но пьяница. Я бы не догадался. Как бы там ни было, у них куча денег и политическое влияние, но внутри Маккормак — деревенщина вплоть до последнего поколения. Сейчас воображает себя джентльменом-фермером. Владеет примерно ста акрами земли и домом на побережье возле Кейп-Элизабет, разводит хвойные деревья, а подальше от моря — лошадей. Всем этим управляют за него.

— Что это за строительный бизнес? Вчера он буквально предложил купить у меня магазин.

— Думаю, это скорее хобби. В деньгах он точно не нуждается. Похоже, ему просто нравится покупать старые симпатичные земельные участки и превращать их в торговые центры, комплексы сетевых магазинов, ресторанные комплексы. Все радости современной жизни. Разумеется, не рядом с его домом. Он входит в какую-то портлендскую группу инвесторов. Они здесь неплохо потрудились, но заходят и на север, до самого Бангора. И кстати, кажется, я выяснил, кем был третий мальчишка.

— Как тебе удалось?

Берри усмехнулся.

— Тебе о чем-то говорит имя Салли Эббот?

— Нет.

— Если помнишь, когда-то я ухлестывал за девицами. Разумеется до того, как встретил Сару. Тогда у меня было две ноги, и вечерами пятницы и субботы я танцевал до упаду. Одной из девиц, с которой я проводил время, была Салли. Чертовски умная и красивая. Если бы не Сара, я бы мог на ней жениться. Тогда она жила в Олд-Орчард-Бич. Сейчас преподает математику в средней школе Муди-Пойнт, уже лет двадцать как. Салли знает обоих детей Маккормаков и говорит, у них есть друг по имени Пит Дауст, весьма упитанный. Вероятно, это и есть твой мальчик.

— Дауст. Произнеси по буквам.

Берри произнес.

— Она что-нибудь про них сказала?

— Ничего нового. Старший, Дэнни, был смутьяном. Ничего серьезного, но, по ее словам, у нее были с ним проблемы. Окончил школу год назад, но по-прежнему часто болтается поблизости. Воображает себя сердцеедом, возможно, не без оснований. У младшего, Гарольда, она не преподавала, но у нее сложилось впечатление, что он не такой скверный, как брат.

— Что насчет Дауста?

— Говорит, с таким длинным языком и скудными мозгами Пит наверняка станет губернатором. Я и забыл, как мне нравилась эта женщина. Интересно, она еще танцует?

Ладлоу положил трубку, достал из ящика телефонный справочник и нашел фамилию Дауст. Она упоминалась только один раз, и в качестве адреса была указана Сидар-роуд. Отнюдь не такой фешенебельный район, как Нортфилд. Но Сидар-роуд располагалась недалеко от Миллерс-бенд, и это могло объяснять, как в тот день мальчики оказались у реки.

Он поехал в магазин и припарковался рядом с «фордом» Билла Прайна. Других машин не было. Внутри Билл распаковывал коробку стоваттных лампочек и складывал их на проволочный стеллаж. Когда колокольчик на двери звякнул, Билл поднял глаза и улыбнулся.

— Привет, Эв.

— Как дела, Билл?

Билл вернулся к лампочкам. Ладлоу отметил, что руки у него не дрожат.

По вечерам Билл Прайн любил выпить; кто-то даже назвал бы его алкоголиком. Но днем он был самым надежным человеком из всех, кого знал Ладлоу.

Билл также мог заговорить зубы самому дьяволу.

Он стал местной знаменитостью несколько лет назад, когда однажды вечером в магазин Ладлоу прямо перед закрытием вошел мужчина из Бакстона и попытался совершить ограбление. При себе у него был не один пистолет, а целых два. И он был очень пьян. Билл находился в магазине в одиночестве, поэтому сделал, как было велено, и переложил содержимое кассы в бумажный пакет. Потом посмотрел на один из пистолетов и сказал: боже мой, что за прекрасное оружие! Это «Смит-Вессон»? Грабитель кивнул и ответил: да, «Смит-Вессон-магнум» сорок четвертого калибра. Билл спросил, не согласится ли он продать револьвер, и, немного поторговавшись, они договорились о цене.

Билл заплатил из своего кармана, и грабитель положил револьвер на прилавок.

Затем Билл восхитился другим пистолетом — это был «Кольт-детектив-спешл». За него они сторговались на более низкой цене, и Билл снова заплатил грабителю, а пока тот пересчитывал деньги за вторую продажу, подошел к двери и запер ее, после чего вернулся за прилавок, взял оба револьвера и вызвал полицию.

Ладлоу и Прайн согласились, что мужчина, вероятно, был самым тупым грабителем в штате Мэн, если не во всей Америке, но случившееся быстро вошло в историю и легенды Муди-Пойнт. Билл попал в газеты вместе с «Универсамом Ладлоу», и Ладлоу полагал, что до сих пор, три года спустя, зарабатывает на этом.

Он не знал, почему Билл пьет. Тот никогда не рассказывал. Но это не отражалось на его работе, и руки у него не тряслись, а значит, по мнению Ладлоу, обсуждать было нечего.

— Мы получили заказ из «Коулмана»?

— Сегодня утром. Он сзади. Хочешь сам его разобрать, или заняться мне?

— Сегодня у меня дела. Согласен снова остаться один?

— А то. Я смогу снова тебя ограбить.

— Давай. Ладно, увидимся позже. Часа в три.

— Не торопись. У меня все в порядке. Хочешь, чтобы я распаковал «Коулмана»?

— Да.

Ладлоу сел в машину и поехал через холмы, по волнистым фермерским угодьям, к темным густым соснам на Сидар-хилл-роуд.

Дом номер 118 был маленьким, как и его собственный, но здесь с двух сторон на расстоянии нескольких футов имелись соседи в тени чахлых деревьев, и все три жилища буквально излучали нежелание обитателей выкидывать вещи. У стены дома Даустов ржавела стиральная машина, рядом с матрасом и пружинной сеткой кровати у соседнего дома лежала груда покрышек, а на пне стоял старый V-образный восьмицилиндровый двигатель, будто выросший здесь.

Все три двора покрывали ползучие сорняки, словно изъеденный молью плащ.

Ладлоу поднялся по деревянным ступеням и нажал кнопку звонка. Немного подождал, затем постучал. Услышал, как женский голос зовет какого-то Уилли, вероятно, того самого У. Дауста из телефонного справочника.

Человек, появившийся за дверным экраном, был на добрый фут ниже Ладлоу, седой и лысеющий, полный, как и его сын. Ему было за пятьдесят, он носил очки в тонкой металлической оправе и был одет в брюки на подтяжках и чистую белую футболку. Если можно судить о человеке по его обуви, этот был неряшливым и консервативным. На ногах у него были старые черные туфли на шнурках, явно дешевые.

— Мистер Дауст? Я Эвери Ладлоу.

— Я знаю, кто вы такой, — ответил мужчина.

— Значит, вы говорили с мистером Маккормаком.

— Маккормак не станет говорить с безработным плотником. Его мальчик позвонил моему.

— Дэнни?

— Да, Дэнни.

— И?

— И что? Послушайте, Ладлоу, Пит говорит, они ездили в Плимут. Шатались по торговому центру, даже купили пару CD. Чертовски дорогих CD. Ни слова про дробовики или чью-то собаку.

— Может, они и ездили в Плимут. До или после. Мне это неизвестно. Но около четыре часов дня они были на Миллерс-бенд, и, когда не получили от меня денег, Дэнни Маккормак застрелил моего пса, а ваш сын стоял рядом с ним и смеялся.

Вид у мужчины был такой, будто ему не по себе, и Ладлоу подумал, что, возможно, Дауст представил, как Пит делает это. Смеется.

— Послушайте… — начал он.

За его спиной возникла женщина. Очевидно, все семейство страдало от лишнего веса, поскольку джинсы явно были ей малы, как и рубашка в поперечную сине-белую полоску. В руках женщина держала совок и щетку. Она погрозила Ладлоу щеткой, как учительница грозит карандашом нерадивому ученику.

— Мистер Ладлоу, я все слышала, — сказала она, — и хочу знать, что, по-вашему, вы делаете, заявляясь к нам подобным образом. Если у вас ссора с Маккормаками, с ними и разбирайтесь. Насколько я понимаю, даже если мальчики врут — а я этого не утверждаю, ни на секунду, — то вам нужен Дэнни Маккормак. Так почему бы вам не уйти и не оставить нас в покое?

— Мне жаль, но если вы слышали мои слова, мадам, то знаете, что ваш сын участвовал в попытке ограбления. И ему показалось забавным, что его друг застрелил моего питомца. Так с чего мне оставлять его в покое?

— Он не стрелял в вашу собаку.

— Он был там. И видел мальчика, который это сделал. Я хочу, чтобы он это признал.

— Может, он раскаивается. Вам это не приходило в голову?

— Простите, но как он может раскаиваться в том, чего, по его словам, не было?

Женщина посмотрела сперва на мужа, потом снова на Ладлоу — и тот понял, что одержал победу, хотя бы кратковременную.

— Послушайте, — сказал он. — Я готов простить вашего сына, если ему хватит смелости и порядочности признать свою роль в случившемся и рассказать шерифу о том, что произошло, что сделал Дэнни Маккормак. Вы правы, ваш сын не стрелял. И я знаю, что иногда мальчик может совершить жестокость, в которой потом будет раскаиваться. Все, чего я от него хочу, — это правда. Поговорите с ним. Скажите, что нужно поступить правильно. Это все, о чем я прошу.

Он достал из кармана рубашки ручку и блокнот, написал свой домашний телефон и телефон магазина, вырвал листок и вручил им. Мужчина приоткрыл дверной экран, чтобы взять листок, — совсем немного, словно боялся, что в дом влетит рой шершней.

— Спасибо, — сказал Ладлоу. — Надеюсь, вы скоро позвоните мне, когда побеседуете с ним.

Садясь в пикап, он услышал доносившиеся из дома крики, но не смог разобрать слов. Однако голоса было три, и третий, высокий и плаксивый, принадлежал Питу. Ладлоу задумался, удастся ли родителям криками вразумить сына.

Он поехал в город. С севера, с озера Сабаго, наползали облака. Медный, наэлектризованный привкус во рту сообщил Ладлоу, что надвигается летняя гроза. Когда он остановился у здания суда, первые капли дождя, большие, как десятицентовая монета, упали на лобовое стекло. Он закрыл водительское окно и вышел в неподвижный сумрачный воздух.

Том Бриджуотер сидел за столом в офисе шерифа, ел крулер из ресторана Арни Грона дальше по улице, пил кофе и читал. Читал он «Человека-зверя» Эмиля Золя и, судя по всему, преодолел уже три четверти книги.

— Бездельничаешь, Том?

Том улыбнулся и положил книгу на стопку бумаг. На его левом переднем резце, более длинном, чем правый, была золотая коронка, придававшая ему вид деревенщины. Но Том не был деревенщиной. Он получил степень по криминологии в каком-то южном университете и прочел большую часть публичной библиотеки Муди-Пойнт. Он разводил пчел и, возможно, знал о них больше любого жителя штата. Ладлоу считал это нормальным. Люди редко являлись тем, чем казались. Том просто ленился, как в продвижении по карьерной лестнице, так и в том, чтобы поставить на зуб нормальную коронку.

— Отнюдь, — сказал Том. — Бумажной работы до самой задницы. Слышал, что вчера случилось с той женщиной? Она заехала на заправку на Девяносто первом, расплачивается за бензин — и видит, что какой-то парень снаружи пытается угнать ее машину. Понимаешь, она оставила в ней ключи. А также шестилетнюю дочь, которая спала на заднем сиденье. В общем, парень выезжает с заправки, но к тому моменту женщина уже распахивает водительскую дверь, обхватывает одной рукой руль, а другой пытается расцарапать и поколотить угонщика. Тот пытается ее вытолкнуть. Она тянется под переднее сиденье и достает «клаб». Ну, знаешь, противоугонку на руль. И начинает колотить его этой штукой. Наполовину свисая из машины. В общем, он волочет ее четверть мили и врезается в ресторан Роя Роджерса. Там она вытаскивает его из машины, берет противоугонку и бьет парня по голове, а потом ломает ему обе ноги! Он умоляет о пощаде. Когда-нибудь слышал о чем-то подобном? Мы взяли его за угон и похищение. Он даже не подозревал, что в машине ребенок. — Том поднял книгу. — Золя бесподобен. Читал?

— Нет.

— Почитай. Это про парня, который видит убийство в окне проходящего поезда. Он всегда хотел кого-нибудь убить, но ему не хватало смелости, и потому он прицепляется к тем двоим, что действительно совершили убийство, будто пиявка. Доводит их до помешательства. «Нану» тоже не читал?

— Нет.

— Почитай, Эв. Хотел бы я приучить к чтению мальчишек или хотя бы Эвелин. Она читает только чертову газету. А дети и того хуже. Хорошо, если заглянут в телепрограмму. Сожалею о твоем псе. Ты принес гильзу?

Ладлоу отдал ему гильзу.

Том осмотрел ее, понюхал, спрятал в карман и прикончил крулер, после чего взял пенопластовый кофейный стаканчик и встал с кресла.

— Пойдем повидаем Фила Джекмэна.

Сэм Берри по телефону упоминал помощника окружного прокурора, однако Ладлоу никогда с ним не встречался. Они прошли по коридору до нужного кабинета, симпатичная темноволосая секретарша сообщила об их прибытии, Том открыл матовую стеклянную дверь, и они вошли.

Кабинет был завален книгами и бумагами. Сильнее, чем кабинет Тома, если такое возможно.

Джекмэн сидел за столом без пиджака, ослабив идеальный виндзорский узел на галстуке. Он поднял глаза от листа бумаги с печатным текстом, сперва посмотрев за окно, где грохотал гром, потом на Тома и Ладлоу. Поднялся, оказавшись намного выше, чем выглядел, пока сидел. Протянул руку.

— Мистер Ладлоу?

Запястье под манжетой рубашки было худым, как и весь помощник прокурора, но рукопожатие оказалось крепким.

— Эв, — сказал Ладлоу.

Помощник прокурора взял со стола бумагу и вручил Ладлоу.

— Том подготовил для вас заявление, жалобу на сына Маккормака. Я бы хотел, чтобы вы просмотрели его и сказали, все ли правильно или мы что-то упустили. Если вам есть что добавить, скажите.

— Это означает, что вы возбудите дело?

— Это означает, что мы обдумываем обвинения.

— Обдумываете.

— Я должен посоветоваться с окружным прокурором. Принимать решение будет он.

— А вы, мистер Джекмэн? Как бы вы поступили?

— Я не знаю. Пока мы имеем ваше слово против их. С другой стороны, они дети, а вы — уважаемый бизнесмен. Вы принесли гильзу?

— Она у меня, — сказал Том.

— Хорошо.

Ладлоу прочел документ. Том потрудился на славу. Заявление было сухим и беспристрастным, но в нем было все, и Том написал его лучше, чем получилось бы у самого Ладлоу. Он полагал, любовь к чтению сыграла здесь не последнюю роль.

— Выглядит хорошо.

Джекмэн вручил ему ручку. Ладлоу наклонился над столом и поставил подпись там, где было указано «потерпевший», а выпрямляясь, ощутил укол в пояснице. Это была привычная боль в нервных окончаниях, которую он время от времени испытывал после войны. Боль пронзила ногу. Некий мышечный заговор внутри тела, не желавшего, чтобы он вновь встал прямо. Поморщившись, Ладлоу распрямился и закрыл вопрос.

Это не ускользнуло от Тома Бриджуотера.

— Ты в порядке, Эв?

— Просто спина. Иногда капризничает. — Он повернулся к Джекмэну. — Что дальше?

— Сегодня во второй половине дня я поговорю с окружным прокурором Фелпсом. После этого мы с вами свяжемся. А пока — никаких визитов к Маккормакам. И никаких бесед с мальчиком Даустов.

— Я с ним уже побеседовал.

— Вы что?

— Не с самим мальчиком. Я поговорил с его отцом и матерью, прежде чем ехать сюда. У меня сложилось впечатление, что, быть может, они нам посодействуют. Я не уверен.

У Джекмэна плохо получалось скрывать раздражение. Его выдали ярко-красные пятна на щеках. Вероятно, с покером у него тоже выходило не очень.

— Это было не слишком разумно, мистер Ладлоу. Они могут подать иск о клевете. На вашем месте я бы больше так не делал.

— Я не собираюсь. Просто хотел продемонстрировать им, что я живой человек, а не какой-то незнакомец по имени Ладлоу. Если они позвонят, я сразу направлю их к вам. При условии, что вы решите возбудить дело. В противном случае…

— В противном случае что?

— В противном случае я даже не знаю, что мне делать. Если у вас будут идеи, я бы послушал.

На этот раз рукопожатие Джекмэна было более осмотрительным.

Ладлоу проводил Тома обратно до его кабинета и оставил там потягивать остывший кофе, а сам вышел под проливной дождь.

8

Когда он вошел в магазин, вдова Эмма Сиддонс стояла у прилавка. Перед ней лежали две коробки восьмипенсовых и десятипенсовых гвоздей, и Билл пробивал товар. Эмма была старше самого Господа, но по-прежнему сама занималась столярными работами и ремонтом. Двое «летних людей», мужчина и женщина средних лет, изучали походное снаряжение в задней части магазина.

Эмма улыбнулась Ладлоу и поздоровалась, а когда он проходил мимо, сказала:

— В последние дни я не видела, чтобы твой старый пес отирался рядом с моей Эванджелиной.

— Его больше нет, Эмма, — ответил Ладлоу.

— Нет?

— Мальчишка застрелил его. В воскресенье, на Миллерс-бенд.

— О боже. Почему?..

— Без всякой причины. Из жестокости.

Он увидел, что Билл таращится на него.

— Застрелил? Старину Рэда? Господи, Эв, почему ты ничего не сказал?

— Сам не знаю. Я похоронил его за домом. Сходил к отцу мальчишки, но, полагаю, его это не слишком встревожило.

— Что ты собираешься делать?

— Я написал жалобу. Теперь буду надеяться, что закон выполнит свою работу.

— Ты был у Тома Бриджуотера?

Ладлоу кивнул.

— И у Сэма. И только что побывал у помощника окружного прокурора, парня по фамилии Джекмэн. Подписал бумаги. Теперь остается только ждать.

Билл покачал головой.

— Господи. По мне, мальчишку, совершившего такое, надо выпороть кнутом, — сказал он.

Пара в дальнем конце услышала его и обернулась, затем поспешно отвела взгляд.

Ладлоу сложил купленные Эммой коробки с гвоздями в пакет и вручил ей. Билл дал ей сдачу с двадцати долларов.

Эмма повернулась к Ладлоу и положила ладонь на его руку. У Эммы был сильный артрит, но ее ладонь казалась мягкой и гладкой, словно крыло бабочки.

— Мне жаль, Эв. Хоть я и жаловалась, когда у Ванджи была течка, Рэд был хорошим псом. Я буду по нему скучать.

— Спасибо, Эмма. Очень мило с твоей стороны.

— Хочешь совет?

— Слушаю.

— Заведи новую собаку. Возьми щенка, и чем быстрее, тем лучше. Тебе станет намного легче, вот увидишь.

— Даже не знаю, Эмма. Может, я так и сделаю. Посмотрим.

— А пока я надеюсь, что Том Бриджуотер посадит маленького засранца в камеру и выбросит ключ, — сказала она.

Ладлоу улыбнулся.

Впервые за весь день.

9

Покупателей было мало, и до конца дня они в основном занимались инвентаризацией. Ладлоу уже собирался отпустить Билла домой, когда в магазин вошел Сэм Берри. Он придержал дверь стройной, симпатичной молодой женщине с темными волосами, в сером деловом костюме. Та улыбнулась Сэму и вошла, держа перед собой портфель. Тряхнула головой, отбрасывая назад волосы, и приблизилась к прилавку, теперь улыбаясь Ладлоу.

— Эв, познакомься с Кэрри Доннел, — сказал Сэм. — Она из «Дабл-ю-си-эй-пи-ньюс», что в Портленде.

— Мистер Ладлоу. — Женщина протянула руку.

Ладлоу принял ее, думая, что это редчайшее для него событие — ощутить прикосновение двух женских рук за один день.

— Мисс Доннел.

— Кэрри — наше секретное оружие, — сообщил Сэм. — И, судя по всему, оно нам понадобится.

— Я не понимаю.

— Джекмэн отказался возбуждать дело. Маккормак уже нанял адвоката, парня по имени Каммингс. Я хорошо его знаю, и, уж поверь, у него отличные связи. Они связались с окружным прокурором Фелпсом. Причем быстро, вскоре после того, как ты пообщался с Джекмэном. Утверждают, что ты мог подобрать эту гильзу где угодно, даже если экспертиза даст положительный результат. Что ты мог сам пристрелить свою собаку. Соотнести пулю с оружием не получится.

— Боже мой, зачем мне это делать?

— Незачем. Суть в том, что, поскольку трое мальчишек все отрицают, Фелпс считает, что доказательств недостаточно. Особенно с учетом воплей Каммингса про клевету. Ты когда-нибудь вышвыривал Дэнни Маккормака из своего магазина, Эв?

— Я впервые увидел его в это воскресенье.

— Разумеется. Но они утверждают, что ты его вышвырнул. Несколько месяцев назад, за то что он пытался стянуть перочинный нож или что-то в этом роде. Они пытаются выставить тебя психом. Который точит зуб на мальчика.

Ладлоу покачал головой.

— Думаю, я услышал достаточно.

— Еще нет. Помнишь, ты говорил, что мальчишка отрицал знакомство с тобой в присутствии отца? Теперь адвокат Маккормака утверждает, что оба мальчика говорят, будто знают тебя. Видели в твоем магазине. Вот так. И что сразу сказали об этом в кабинете Маккормака. А Маккормак их поддерживает. Врет и не краснеет. Они сомкнули ряды, Эв. Плотно.

— Пит Дауст с ними заодно?

— Да.

— Я думал, родителям удастся его убедить.

— Маккормак работает быстро. Не удивлюсь, если в ход пошли деньги. Отец Дауста сидит без работы, знаешь ли.

Ладлоу чувствовал на себе взгляд женщины. Она ни на секунду не отрывала от него глаз. На протяжении всего разговора она ни разу не посмотрела на Сэма. Он также ощущал за спиной молчаливое присутствие Билла, стоявшего так тихо, что ни одна половица не скрипнула под его ногами. Ладлоу не нравилось быть центром внимания. Сочувственное или нет, оно разжигало его гнев, словно порывы ветра. Он хотел вышвырнуть их всех из своего магазина и начать крушить все вокруг. То, что крушить он будет свою собственность, не имело значения.

— Но, думаю, быть может, нам удастся кардинально изменить ситуацию, — сказал Сэм. — По крайней мере, стоит попытаться.

— Каким образом?

— При помощи мисс Доннел.

— Прошлой зимой в Лагранже был случай, — сказала та. — У одного мужчины был трейлер прямо за границей города. Трейлер стоял на земле, принадлежавшей его брату, хотя сам принадлежал этому мужчине. Который также владел домом в черте города. Очевидно, мужчина не был в трейлере на протяжении трех недель, когда выдались сильные морозы. Он сидел в доме. Кто-то, скорее всего — его брат, анонимно позвонил в общество защиты животных и пожаловался на жестокое обращение с животными. Шериф направил к трейлеру людей. Они обнаружили двух собак, едва живых, на цепи во дворе. У одной не было ни еды, ни пищи. Поилка другой превратилась в ледяную глыбу. Рядом с крыльцом они обнаружили мертвого гуся с веревкой на шее, а у сарая — мертвого кролика в ошейнике с цепочкой. Оба насквозь промерзли. Внутри они нашли шесть умиравших от голода кошек, трех умиравших от голода собак и одного мертвого попугая в клетке в спальне. Повсюду были моча и экскременты. На диване, на кровати, в раковине. Повсюду.

Ладлоу наблюдал за ней. Отметил отрывистую речь, беспокойно движущиеся руки, широко распахнутые карие глаза, почти не мигавшие, смотревшие прямо на него уверенно и деловито.

— Поначалу мужчина утверждал, что приезжал каждые несколько дней, чтобы накормить животных. Потом утверждал, что это должен был делать его брат. Его адвокат заявил, что у офиса шерифа нет доказательств, что они должны доказать владение. И что те животные в тот момент не находились во владении этого мужчины, потому что он жил в другом месте, а следовательно, не нес за них ответственности. Земля находилась во владении его брата. А значит, ответственность за животных нес он.

— Но животные принадлежали мужчине. Не его брату.

— Именно.

— И что произошло?

— Полагаю, окружному прокурору не захотелось вмешиваться в семейную ссору из-за нескольких заморенных голодом животных. Они решили снять обвинения. Но тут вмешались газеты, а потом и местная телевизионная станция. Вот о чем мы говорим, мистер Ладлоу. Пресса и общественное мнение заставили прокуратуру возбудить дело. Когда оно попало в новости, у них не осталось выбора.

— И?

Она вздохнула.

— И его оправдали. Судья встал на сторону защиты. Сказал, что животные не находились во владении мужчины, а значит, он не нес за них ответственности.

— Готов спорить, его брату обвинений тоже не предъявили.

— Не предъявили.

— Так в чьем владении они находились?

— Ни в чьем, я полагаю. По крайней мере, в глазах закона.

— Послушай, Эв, — вмешался Сэм. — В тот раз плохому парню удалось выйти сухим из воды. Но это не означает, что сейчас произойдет то же самое. По крайней мере, у нас есть шанс затащить их в суд. Кэрри — чертовски хороший репортер. Вот почему я ее позвал.

— Хочешь сказать, что желаешь поведать об этом на телевидении?

— Я хочу, чтобы вы поведали об этом, мистер Ладлоу. Хочу привезти съемочную группу на место происшествия и взять у вас интервью прямо там, у Миллерс-бенд. Не называя имен. В настоящий момент всякое имя могут счесть клеветой. Только вы и ваша история. Что сделали мальчики и что отказывается сделать окружной прокурор. Я хочу, чтобы люди пришли в ярость! — И добавила: — Прошу прощения.

Теперь Ладлоу понимал, откуда взялась отрывистая речь. Когда она говорила медленно, у нее была отличная дикция, но характер временами прорывался наружу, словно трубы над струнным квартетом.

— Вы не из этих мест, мисс Доннел?

— Я из Нью-Йорка.

— Я так и подумал.

— Я чужак? Вы это хотите сказать?

— Вовсе нет.

— Значит, вы согласны?

— Выступить по телевидению? Сказать по правде, не уверен, что у меня хорошо получится.

— Вы справитесь. Я буду вам помогать. Мы будем репетировать, пока вы не почувствуете себя уверенно. Я вас не брошу. Обещаю.

Ладлоу задумался. У него даже не было работающего телевизора.

— У вас часом нет собаки, мисс Доннел?

— Кошки, — ответила она. — Три штуки.

— Кошки.

— Три штуки.

Он кивнул.

— Ладно. Я согласен.

10

Два вечера спустя он смотрел на самого себя в шестичасовых новостях, по телевизору, который Кэрри Доннел одолжила для него на телестанции.

Ладлоу увидел, как неловкий, ворчливый старик в мятой рубашке и джинсах, единственной изящной частью которого были руки, показывает сперва на реку, а потом на тропу, пока камера обходит его кругом, и услышал, как старик рассказывает про мальчишек и собаку, отвечает на вопрос Кэрри Доннел о том, как жена, Мэри, подарила ему этого пса на день рождения. «Она умерла?» — спросила журналистка, и старик на экране кивнул. «И Рэд теперь тоже мертв», — сказала журналистка, и старик снова кивнул.

Ладлоу подумал, что выглядит на экране немного растерянным, хотя было видно, что он разгневан, и это его удивило. Гнев особенно чувствовался, когда он рассказывал о решении прокурора не возбуждать дело против мальчика. Ладлоу полагал, что хорошо скрывает свой гнев, но камера не лгала, и теперь гнев, очевидно, всегда крывшийся внутри, оказался на виду.

В конце репортажа Кэрри Доннел встала перед камерой и сказала, что в масштабах государства, когда речь шла о жестоком обращении или убийстве животных, средний размер назначаемого нарушителям штрафа составлял всего 32 % от максимально возможного, а срок тюремного заключения — всего 14 %. Большинство нарушителей даже не представали перед судом. Она процитировала слова Ганди о том, что величие и уровень духовного развития нации можно определить по тому, как эта нация обращается с животными.

В округе Йорк, добавила она, эти параметры также можно определить по правосудию, которого смогут добиться Эвери Аллан Ладлоу и его пес Рэд.

Эту речь они сняли после того, как он уехал. Ладлоу тронули слова журналистки, сквозившая в них уважительная, мягкая агрессия. Он решил как-то отблагодарить ее, но сразу не придумал, как именно.

Телефонная трубка лежала рядом с аппаратом. Он снял ее на случай, если кто-то решит позвонить ему во время трансляции, но теперь она словно упрекала его — и одновременно призывала. Он так и не позвонил дочери. Теперь про Рэда знала половина страны. Пора бы узнать и ей. На самом деле ей давно было пора об этом сообщить, но сперва он хотел заправиться едой и пивом.

Прикончив стейк с яичницей и второе пиво и вымыв посуду, он нашел номер в старой телефонной книжке Мэри. Номер был записан ее аккуратным мелким почерком. Он набрал номер, потом пальцем нажал отбой, не зная, что сказать, потом снова медленно набрал номер. После двух гудков услышал ее голос.

— Привет, Элли, — сказал он.

— Папа?

— Я прервал ваш ужин?

— Нет. Мы с Диком собирались поужинать не дома. Я как раз одевалась. У правительственного центра открылся новый рыбный ресторан. Как у тебя дела?

— Все хорошо.

— Я хотела тебе позвонить.

— Я тоже. Как дела у Дика?

— В порядке. Слишком много работает, как обычно. Каждое Четвертое июля он сходит с ума. На нем парад, концерты в Шелл, фейерверки на той стороне реки и фейерверки в парке Каммонс. И все это, знаешь ли, сверхурочно.

— Я так и думал, что он занят.

— Такова жизнь в городской администрации. Ничего нового.

— А как ты, Элли?

— Я бросила работу в Ветеранском госпитале. Мы… Я хотела сказать тебе, папа… мы пытаемся завести ребенка.

— Правда?

— Уже четыре месяца. Пока безуспешно. Возможно, нам придется сдать некоторые анализы, когда работа Дика позволит. Я не знаю.

— Это будет здорово, Элли. Я имею в виду ребенок. Твоя мама…

— Знаю. Она была бы счастлива.

— Да.

— Папа, у тебя действительно все в порядке?

— Рэд умер, — сказал он.

— О боже. Когда?

— В воскресенье.

— О боже.

Мгновение оба молчали, тишина протянулась от Муди-Пойнт до Бостона, словно между ними ничего не было.

— Ты любил старого пса, — сказала она. — Что слу…

Он не хотел говорить.

— Он был чертовски хорошим псом, — сказал он.

— Заведи другого, отец. Обязательно заведи. Знаю, может, тебе кажется, что прошло слишком мало времени, но…

— Мне уже говорили. Я об этом думаю.

— Мне кажется, это отличная идея. Тебе не следует жить одному. А пока ты мог бы навестить нас. Мы будем очень рады.

— У вас нет места, Элли. И Дику нужно работать. Я буду мешать.

— Нет, не будешь.

— Конечно, буду. И тебе это прекрасно известно. Не волнуйся, у меня все хорошо.

— Как поживает дедушка?

— Твой дедушка — настоящий феникс. Всякий раз, когда тело снова его подводит, он возвращается еще злее, чем был. Больницы и дома престарелых убивают людей вполовину моложе. Но только не его.

Она рассмеялась. Потом умолкла.

— Послушай, папа, ты не…

Он знал, что она скажет. Хотя и надеялся, что на этот раз обойдется.

Но его надежды не оправдались.

— Ты ведь не говорил с Билли?

— Нет.

— И не станешь, правда? Хотя тебе совсем одиноко.

— Кто сказал, что мне одиноко?

— Папа, я думаю, для тебя это вредно. Билли…

Окно за его спиной взорвалось.

Он рухнул с кресла на пол, повинуясь инстинктам, а над головой и рядом с ним пронеслись осколки стекла. Он почувствовал, как они впиваются в голые руки, лицо и шею, услышал в телефонной трубке, которую теперь сжимал, как дубинку, крик дочери, тихий и далекий, услышал, как она зовет: «Папа! Папа!» — когда камень прокатился по полу и остановился перед ним. Увидел белый листок бумаги, прикрепленный к камню четырьмя резинками.

Он поднялся на ноги, твердя в телефон: «Все в порядке, детка, со мной все в порядке, все хорошо», — подошел к окну и услышал, как взвизгнули колеса автомобиля, вздымая пыль, темного седана с выключенными габаритными огнями и фарами, который пронесся по Стиррап-айрон-роуд в сторону главной дороги.

В его ладонь вонзился дюймовый треугольный осколок стекла. Ладлоу слышал, как кровь капает на половицы.

— Подожди минутку, — сказал он в трубку и услышал ее напуганный голос, задававший вопросы. — Подожди, — повторил он. — Все в порядке. Я сейчас вернусь.

Он пошел в кухню, слушая, как трещит и хрустит под ногами стекло, вымыл руку в раковине и аккуратно вытащил осколок из ладони. Бросил его в раковину, снова промыл руку, взял стопку бумажных полотенец и прижал к ране, чтобы остановить кровь.

Потом вернулся к телефону, чтобы солгать дочери.

— Господи, папа, что это было?

— У нас тут небольшие неприятности. Какие-то детишки повадились по ночам бросать камни в окна. И только что разбили мое. Со мной все в порядке. Немного поцарапал руку, и нужно было обработать рану. Ничего серьезного. Но, судя по всему, мне придется пропылесосить гостиную. Пора заканчивать разговор. Желаю хорошего ужина, и не тревожься обо мне. Это просто шалость. Просто дети. Вот и все.

— Ничего себе шалость! Господи!

— Тут я с тобой согласен.

— У тебя точно все хорошо?

— Точно.

Когда ему наконец удалось успокоить ее и заставить повесить трубку, он посмотрел на свою руку и увидел, что комок бумажных полотенец насквозь пропитался кровью. Придется принять более серьезные меры. В аптечке он отыскал марлевые салфетки, йод и пластырь. Его трясло. Он очистил и перевязал рану, потом вернулся в гостиную. Проникавший в окно холодный ветер раздувал занавески, и они тянулись к нему. Он наклонился, чтобы поднять камень.

Сняв резинки и развернув бумагу, он увидел, что камень был размером с бейсбольный мяч. Судя по всему, его вытащили из ручья или реки, он был чистым и гладким, но морем от него не пахло. Он разгладил бумагу и перевернул. На лист были наклеены вырезанные из журнала слова и буквы.

ТЫ ОТЛИЧНО СМОТРЕЛСЯ ПО ТЕЛИКУ СТАРЫЙ ХРЕН

В ПЕРВЫЙ И ПАСЛЕДНИЙ РАЗ

ХА ХА

Он обратил внимание на ошибку и задумался, намеренная она или нет. Задумался, являлись ли слова в первый и паследний раз угрозой. Положил бумагу на кухонный стол, придавил камнем и занялся разбитым окном.

11

— Я скажу вам, что значит эта записка, — заявила Кэрри.

Она приехала из Портленда, и они встретились за ужином в ресторане Арни Грона. Платила телестанция, и Кэрри хотела сводить его в более дорогое заведение, но Ладлоу чувствовал себя здесь как дома.

— Она означает, что, по мнению телестанции, история кончилась вчерашним сюжетом. И тот, кто бросил камень, прекрасно об этом знал.

Она вонзила нож в свой стейк-портерхаус, словно тот был живым существом.

— Хотите сказать, продолжения не будет? Никакого?

Она подалась вперед, пристально глядя на него. С того момента как они уселись за стол, он видел, что она сердится — и, подобно ему, не может этого скрыть.

— Сегодня я хотела съездить к Маккормакам, — сказала она. — Это было бы вполне логично и совершенно нормально — услышать историю с точки зрения Дэнни или хотя бы записать на камеру его или отцовское «без комментариев». Снять, как они захлопывают дверь перед нашим носом и все такое. Я уже собрала съемочную группу, и мы готовились выезжать, но тут входит старший редактор с таким видом, будто кто-то только что сказал ему, что он весь день расхаживал с застрявшим в зубах шпинатом. Он говорит: ему жаль — и ему действительно жаль, Эв, я это вижу, — но мы поедем освещать какой-то пожар в многоквартирном здании. Чертов пожар. В этом пожаре даже никто не погиб, Эв. Никто даже не получил серьезных травм. Понимаете, к чему я клоню?

— Ему велели не соваться.

— Именно так, черт побери. И это приличный парень. Он одна из причин, по которым я до сих пор работаю на этой игрушечной станции. Ему было ужасно неловко. Он понимал, что мы прекрасно понимаем, что происходит.

— Кто мог это сделать? Заставить его не вмешиваться?

Она пожала плечами.

— Очевидно, кто-то из владельцев станции. Может, ему самому пришло это в голову, а может, надавил спонсор. Достаточно крупный спонсор. Я не знаю, кто закрутил гайки. Но тут явно замешаны какие-то связи.

— Редактор вам не сказал?

— Уж поверьте, Эв, я спрашивала. Сегодня я едва не послала работу к черту, и ему об этом прекрасно известно. Но Фил — парень упертый. Если нужно сделать что-то для станции, он это делает, даже если ему самому это не нравится, как, например, сегодняшняя пакость. Если он принял решение прогнуться — а он его принял, — значит, готов принять и наше осуждение. И так тому и быть. Я уверена, что он сражался за этот сюжет так же яростно, как сражалась бы и я сама. Но в этом деле ты иногда бессилен. Поступаешь так, как говорят финансовые боссы, или увольняешься. И точка.

— Я бы не хотел, чтобы вы из-за этого уволились, мисс Доннел.

— Конечно, не хотели бы. И зовите меня Кэрри, бога ради. И я бы не хотела, чтобы Фил уволился. Поэтому не стала создавать ему неприятности. И отправилась на чертов пожар.

Она проткнула очередной кусочек стейка, затем положила вилку на тарелку и допила пиво. Ладлоу уже расправился со своим пивом, поэтому поймал взгляд Глории и заказал еще две порции. Его стейк на кости лежал нетронутый на тарелке.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы сделали, — сказал Ладлоу. — За то, что пытались сделать. Не каждый бы стал возиться.

— Я еще не закончила, Эв. Еще нет. Просто я должна отыскать нужный ракурс. Что-то достаточно серьезное, чтобы они не смогли позволить себе это проигнорировать. Я еще не придумала, что именно.

Прибыло пиво, и Ладлоу сделал глоток.

— Сэм Берри сказал, что мы можем подать иск, даже если они откажутся возбуждать дело, — сказал он. — Нанять собственного криминалиста, изъять дробовик и, быть может, добиться своего. Деньги не будут иметь значения, но… полагаю, в действительности будут.

Произнеся это вслух, Ладлоу особенно остро почувствовал свое бессилие. Это так мало значило в сравнении с жизнью пса и злобой мальчика. Тот даже не получит судимость.

Он видел, что она чувствует то же самое.

— Иска недостаточно, — сказала она. — Люди каждый день подают иски друг к другу. Этим никого не удивишь. Это ничего не значит.

Она была права. Это не значило ничего.

Он не добьется правосудия там, где всегда его искал, у закона и обычной порядочности, которую одно человеческое существо проявляло по отношению к другому. Ладлоу подумал о ее словах насчет чего-то, что они не смогут позволить себе игнорировать, и опустил глаза на свою тарелку, на впустую оплаченный стейк, который ему не хотелось есть. Много дней спустя он подумал, что, возможно, именно стейк и прочая еда, лежавшая нетронутой на тарелке, в конечном итоге заставили его сделать то, что он сделал. Такая мелочь.

— Мисс Доннел…

Она с укором посмотрела на него.

— Кэрри. Мне бы хотелось расплатиться и уйти отсюда. Если не возражаете. И еще раз спасибо. Вы были очень добры.

— Конечно, — ответила она.

Он попросил счет, и она расплатилась кредитной картой.

— Почему бы вам не угостить меня на сон грядущий, Эвери? Настоящей выпивкой в настоящем баре. Я бы не отказалась. Может, мы просто посидим и поболтаем. О чем-то другом.

Она доверительно подалась вперед. В ее глазах плясали озорные огоньки.

— Кстати, — сказала она, — думаю, вы нравитесь нашей официантке. Заметили?

— Глории?

Он оглянулся.

В двух столиках от них Глория подавала пиво Сиду и Нэнси Пирс. Она повернулась и улыбнулась Ладлоу.

— Черт, да я ей в деды гожусь, — сказал он.

Кэрри рассмеялась.

— Это слава, Эв. Прошлой ночью вас показали по телевизору. Теперь вы звезда.

— Ну конечно, — ответил он. — А Никсон сидит в Белом доме.

12

Это было простейшее из движений. Когда он открыл ей дверь на парковке бара, она повернулась к нему, положила руки ему на плечи и поцеловала его.

Он бы меньше удивился, если бы она достала пистолет и застрелила его.

13

В ярком лунном свете, проникавшем в окно, он смотрел, как она одевается, дивясь тому, что спустя столько лет в его спальне снова женщина, и еще больше тому, что эта женщина, моложе и умнее, хочет его. Ему было грустно наблюдать, как ее нагота скрывается под одеждой, словно перелетные птицы в осеннем небе. Заправляя блузку, она смотрела на фотографию в рамке на комоде. Потом взяла ее и повернула к лунному свету.

— Это Мэри?

— Да.

— Она была красивая.

— Она никогда так не считала.

— Значит, она ошибалась.

Кэрри поставила фотографию на место и взяла другую, стоявшую рядом.

— А это твоя дочь.

— Да, это Элис.

— Сколько ей здесь? Двадцать?

— Это было за год до того, как она вышла замуж. Ей двадцать три.

— Она выглядит моложе. Надо полагать, пошла в тебя.

— Господи, надеюсь, что нет, — рассмеялся он.

— Могло быть и хуже. Сколько тебе лет, Эв?

— Я задавал тебе этот вопрос?

— Нет.

— Вот и не надо.

— Я и подумать не могла, что ты тщеславен.

— Проклятье, мне шестьдесят семь. В августе будет шестьдесят восемь.

Кэрри поставила вторую фотографию рядом с первой.

— А как насчет сыновей? — спросила он. — Здесь нет их фотографий.

— У меня нет сыновей.

Она села рядом с ним на кровать, положила ладонь на его руку и наклонилась к нему. Ее блузка осталась расстегнутой, он мог видеть узкую грудину, и вид этой мягкой, бледной плоти утешил его лучше, чем ладонь на руке, и помог унять внезапную дрожь.

— Есть, — произнесла она. — Сэм мне рассказал.

— Зря он это сделал.

— Если ты не хочешь говорить, я не буду настаивать. Но не вини Сэма. Я репортер. Я добываю информацию. Сэм — твой хороший друг.

Он кивнул.

— Когда все это случилось, лучшего друга нельзя было и пожелать. — Он со вздохом приподнялся на подушках. — Ты хочешь узнать про моих мальчиков?

— Если ты захочешь рассказать.

— Ну хорошо. Тиму было одиннадцать, старшему мальчику — двадцать четыре…

— Билли.

— Да. Я редко называю его по имени. Только в разговорах с Элис. И это она всегда его вспоминает. Вот почему я нечасто звоню Элли. Знаю, это неправильно, но…

— Ты не хочешь переживать это снова и снова. А я задаю тебе вопросы. Прости.

— Все в порядке. Я не против твоих вопросов. Раньше был бы против. Но с Элли все по-другому. Она вбила себе в голову, что я должен с ним общаться. Что это каким-то образом пойдет мне на пользу. Я с ней не согласен. Я не знаю, с чего начать, вот в чем проблема.

— Начни с Тима.

— Он родился поздно. Мне было сорок восемь, а Мэри — сорок два. Поэтому он стал для нас сюрпризом. Пришлось отремонтировать чердак, чтобы устроить ему спальню, избавиться от всего хлама, что мы там хранили. Он оказался хорошим мальчиком, с ним было легко. В этом смысле он уважил Элли и свою мать.

Билли с самого начала был другим. И возможно, по этой причине мы любили его сильнее. Знаешь, как это бывает. Видишь, как паренек пытается освоить то, что другим детям дается с легкостью, и сочувствуешь ему. По-моему, у него был талант все портить. В десятом классе он заинтересовался бейсболом, и я его тренировал. Его быстро приняли в команду. Шорт-стопом. Затем он сломал ногу, оступившись на бордюре на парковке, сразу после второй игры, в которой его команда, кстати, потерпела поражение, потому что он попытался уклониться от быстро летящего мяча. Так что они не слишком переживали из-за его ухода.

И у него была проблема: он все время врал. Постоянно что-то сочинял. Однажды сказал, что видел мертвеца на берегу ручья за домом. Он был тогда совсем маленьким, лет семь или восемь. Но мы ему поверили. И, само собой, там никого не оказалось. Когда в одиннадцатом классе его оставили на второй год, он бросил школу. Устроился на работу в «Скобяные товары Клоувера» здесь, в городе. Постоянно опаздывал, не приходил домой ночевать. Придумывал оправдания. Мы с Мэри относились к нему слишком снисходительно, но так было всегда, казалось, он ничего не может с собой поделать. Все к нему так относились. Даже старик Клоувер. Но через некоторое время его все-таки уволили.

Мне в голову пришла мысль, что в армии он сможет разобраться в себе, упорядочить свою жизнь, понимаешь? Со мной это сработало. И, быть может, к тому времени он уже хотел убраться подальше из дома, поскольку в кои-то веки послушал меня и сделал так, как я сказал. Он пошел в ВМС. Девять месяцев спустя его списали в соответствии с восьмым параграфом. Знаешь, о чем речь?

Она кивнула.

— Психически неуравновешенный.

— По-моему, они используют слово «непригодный». Как бы там ни было, я совершил ошибку и принял его обратно. Полагаю, мы оба знали, что это неправильно. Но мальчик действительно был непригодным. Если поразмыслить, что он мог сделать в мире, кем мог стать, ничего не придумаешь. Некоторое время он подрабатывал тут и там, устроился на заправочную станцию на двести втором шоссе, был уволен за кражу запчастей для своего старого «бьюика», в которой так и не сознался. Мы думаем, что как-то ночью он проник в дом Тома Хардина. Доказательств не было. Но дом ограбили, а у Билли внезапно появились деньги. Он сказал, что выиграл их в карты. Я ему не поверил.

— Господи. Ужасно. Как ты с этим справлялся?

— Я? Плохо. Черт побери, да я бы давно вышвырнул его из дома, если бы не Мэри. Он был нашим первенцем, и она не могла так поступить. Но тогда в этом доме больше кричали, чем говорили. Хотя на Билли это не действовало. Он просто врал тебе в лицо, глядя в глаза. Словно сам верил в свое вранье, и, полагаю, в половине случаев так и было.

Я думаю, к тому времени он уже по большей части жил в выдуманном мире. Он связался с местной девушкой, Кэти Ли Штуц, такой же безумной, как и он сам. Они ездили в Портленд и привозили кучу книг по черной магии, оккультизму и тому подобному. Носили на шее цепи, жгли черные свечи в его комнате. Не знаю, откуда они брали на это деньги. Он не работал. Позже Том Бриджуотер сказал мне, что, по слухам, она занималась проституцией в Портленде. Звучало правдоподобно.

Но благодаря девице Штуц Билли хотя бы не торчал здесь все время. В основном он жил у нее. Однажды вечером я пришел, а они сидят в центре большого белого круга, который нарисовали мелом на полу гостиной. Я велел им заняться ерундой где-нибудь в другом месте, и они подчинились. Так что в доме хотя бы на время воцарились мир и покой. Хочешь стакан воды?

— Я тебе принесу.

— Нет, я сам.

Он поднялся и пошел голый на кухню, немного удивляясь тому, что не смущается ее присутствия, думая, что почти чувствует кожей прохладу льющегося в окно лунного света, окрашивающего стены синим, придающего теням темный прохладный оттенок. Он наполнил стакан водой из крана, отпил немного, вновь наполнил и отнес в спальню. Она сидела на прежнем месте. Его трусы лежали рядом с ней на кровати. Она протянула руку к стакану. Он отдал его ей. Натянул трусы и смотрел, как она пьет. Она улыбнулась и вернула ему стакан, коснувшись своими пальцами его большого пальца.

— Тебе скоро нужно назад? — спросил он.

— Скоро. Но не сейчас.

— Не пойми меня неправильно. Господь свидетель, я не жалуюсь. Но что ты здесь делаешь, Кэрри? С таким человеком, как я?

— Хочешь сказать, с таким старым человеком, как ты. С человеком, который мне в отцы годится.

— Если не сказать больше.

— Когда могла бы быть с человеком намного моложе. С кем захочу, так?

— Может, и так.

Рассмеявшись, она покачала головой.

— Единственная проблема с людьми твоего возраста, Эв, заключается в том, что иногда они начинают мыслить как молодые дураки.

— Прошу прощения?

— Не обращай внимания. Сядь. Закончи рассказ.

Несмотря на то что он ей сказал, об этом ему говорить не хотелось даже сейчас, столько лет спустя. Случившееся легло ему на сердце тяжким грузом с самого начала — и груз этот никогда не уйдет, сколько бы раз он об этом ни рассказывал или сколько бы ни отказывался об этом говорить. Слова сами по себе имели вес. Узнать, как тяжело придется в этот раз, можно было, только начав.

Он сел на кровать рядом с ней.

— В конце концов Кэти Ли, подружка Билли, начала встречаться с кем-то еще. Полагаю, у него было больше денег, чем у Билли, потому что, когда это произошло, он начал гоняться за деньгами. На время даже вновь устроился на работу. Все, что зарабатывал, тратил на Кэти Ли. На то, чтобы водить ее в разные места и покупать ей разные вещи.

Тем вечером, когда это случилось, я был с Биллом Прайном в магазине. Мы проводили полугодовую инвентаризацию. Элли была с нами. Она всегда умела обращаться с цифрами, и ей нравилось помогать нам с инвентаризацией. Была зима. Тим спал дома в спальне наверху. Мэри читала на кухне. К тому времени как мы закончили с инвентаризацией, было около половины двенадцатого. Билли мы не видели несколько дней.

Он допил воду и поставил стакан на подоконник за спиной Кэрри. Он чувствовал ее дыхание на щеке, запах ее волос. Она наклонилась к нему. Он не хотел на нее смотреть. Не сейчас.

— Позже, рассказывая, что произошло, он соврал. Но это была путаная ложь. Не такая, как обычно. Он врал насчет одного, потом, быть может, говорил правду и врал насчет другого, после чего говорил правду и снова врал насчет первого — или насчет чего-то еще. Как-то так. Но, насколько мы смогли понять, раньше тем вечером Билли пришел домой в поисках денег. Мэри сказала, что если ему нужны деньги, пусть отправляется в магазин и беседует со мной. Он понимал, что от меня ничего не добьется. К тому времени я уже принял такое решение. Поэтому они поспорили. В конце концов он ушел. Затем, незадолго до одиннадцати, он вернулся. Снова потребовал денег, и Мэри снова ему отказала. Не знаю почему, но он запер Рэда здесь, в спальне. Может, тот лаял. Я не знаю. Потом он снова пошел в кухню и начал избивать ее. Может, он полагал, что таким образом добьется от нее денег, а может, у него случился очередной приступ безумия. Но он ее изувечил. Изувечил так сильно, что, наверное, подумал, будто она умерла. Потому что потом он… он решил… Господи!

— Все хорошо, Эв. — Она снова взяла его за руку.

Все это стояло у него перед глазами. Все, что он увидел, когда пришел домой тем вечером.

Он стиснул ее руку.

— Он решил скрыть следы. Пошел в сарай, взял канистру с горючим для лампы Коулмана, которую я там хранил, отправился на чердак и облил маслом Тима. Моего сына, который спал. Потом зажег спичку, кинул ее, закрыл дверь спальни и запер. Он сжег Тима заживо. Прямо в спальне.

Но масло горит хуже керосина или бензина. Тима он убил. Тот насквозь промок от масла. Но сгорел только мой мальчик и матрас, на котором он лежал. Не занялись даже занавески.

Он ждал за дверью, пока мой сын не перестал кричать. Пока не воцарилась тишина. Потом спустился вниз. Облил маслом Мэри, лежавшую на кухонном полу, зажег еще одну спичку и бросил на нее, после чего сел в машину и уехал.

Но она… моя жена… она не умерла. Она была жива. Он избил ее, но не убил. Он ошибся. Ошибся насчет этого. Как и насчет того, что с помощью масла сможет сжечь дом дотла и скрыть то, что сделал. Он ошибся во всем. Все это… все это было зря.

Думаю, она очнулась от боли. Ей удалось выбраться наружу, и она каталась по земле, по грязи и траве, пока огонь не погас. А потом ей хватило сил заползти обратно в дом и набрать девять-один-один. Они нашли ее на лестнице, на полпути к спальне Тима. Рэд обезумел от тревоги. Ее халат настолько обгорел, что спекся с кожей. Иногда я гадаю, понимала ли она тогда, в последние мгновения, что Тим мертв. Поэтому ли остановилась.

Она прожила еще пять дней. Так и не вышла из комы. Думаю, это было благословение. Ожоги оказались настолько серьезными, что мне не позволяли даже ее обнять. Но в конечном итоге я ее все-таки обнял.

Он поднялся, подошел к комоду и открыл нижний ящик. Достал фотографию в деревянной рамке. Передал ей.

— Это Тим, — сказал он. — Мой сын.

Она положила фотографию на колени и некоторое время смотрела на нее. Когда подняла голову, в ее глазах стояли слезы.

— Я не понимаю, — сказала она. — Господи, Эв, как ты можешь по-прежнему жить в этом месте? Несмотря на то, что случилось?

Он сел рядом с ней.

— Стены перекрашены, полы отшлифованы, — сказал он. — Ты и не догадаешься, что тут был пожар. Ни на кухне, ни на чердаке. Но я по-прежнему вижу огонь и следы, которые он оставил. Я знаю их форму и размер. Вижу их каждый день. Но это был наш дом. Мой и Мэри. Элли. Тима. Они здесь выросли. Проклятье, это был дом Рэда. Я не позволю отобрать у меня еще и его.

Некоторое время они молчали.

— Так что с ним произошло? — спросила она. — Я имею в виду с Билли.

Он вздохнул.

— Он пытался сказать, что это сделал другой парень. Его друг. Даже что это сделала Кэти Ли Штуц. Так и не признался в содеянном. Но к тому моменту он уже столько выболтал, что на него завели дело. Вся канистра от масла была в его отпечатках.

Я сказал, что поддержу его, несмотря на то что он сделал, если он признается, наконец перестанет врать и расскажет, почему так поступил, почему убил их. Сказал, что он моя плоть и кровь, и я сделаю для него, что смогу. Но он не признался. Не перестал врать. Адвокат убедил его признать вину, но сразу после этого он снова взялся за старое, заявил, что это всего лишь признание, и оно ничего не значит. По сей день он пытается убедить в этом Элли, когда она ему звонит, хотя ей прекрасно известна правда. Я от него отказался. Много лет назад. Он получил два последовательных срока, каждый от тридцати лет до пожизненного. Этого недостаточно.

Она кивнула.

— Значит, у тебя нет сына.

— Верно. Полагаю, в ту ночь я лишился и его.

Она вновь посмотрела на фотографию Тима.

— Такой симпатичный мальчик, — сказала она.

— Он был счастливым мальчиком.

Она вернула ему фотографию.

— Ты чувствуешь себя виноватым, потому что тебя здесь не было?

— Я не знаю, что чувствую.

Он повернулся, убрал фотографию обратно в ящик и закрыл его.

— Тебе завтра нужно на работу? — спросил он.

— Да.

— Найдется время еще на одно пиво?

— Конечно.

— Я принесу с кухни.

Он вышел из спальни, и там, рядом со столом, у кухонной стены, словно черные молнии, были шрамы, которые мог видеть только он, на том месте, где она упала.

14

На следующий день в полдень он был в магазине. Из-за дождя торговля шла плохо. Позвонил Сэм Берри.

— У проклятого Маккормака длинные руки. А может, у его адвоката, я не знаю. Но Фелпс по-прежнему отказывается возбуждать дело, и я не могу его убедить. Сегодня утром мне позвонили.

— Несмотря на репортаж.

— Несмотря на репортаж.

— А брошенный в мое окно камень? И записка?

— На них нет отпечатков. Нельзя опознать того, кто бросил камень. Это мог быть кто угодно.

— Ни у кого больше не было повода.

— Ты это знаешь, и я это знаю. Суд — другое дело. Мне жаль.

— Мне тоже, Сэм.

Сквозь мутное, забрызганное дождем окно он увидел, как на парковку магазина въезжает автомобиль, новый белый «линкольн-континентал», с включенным ближним светом и быстро движущимися дворниками. Ладлоу не мог разглядеть, кто внутри.

— Ты все равно хочешь подать иск?

— Конечно, хочу, — ответил он.

И подумал, что, возможно, впервые в жизни солгал Сэму.

Дверь машины открылась, и появилась женщина. На ней был коричневый плащ с поясом, облегавший стройную фигуру, а на голове — прозрачный полиэтиленовый шарф. Через окно Ладлоу не мог разглядеть ее лицо. Мгновение женщина стояла возле открытой двери машины, глядя на магазин, потом быстро села обратно и закрыла дверь.

— В таком случае, я этим займусь, — сказал Сэм. — Ты ведь понимаешь, что я не могу сделать это бесплатно, Эв. Но постараюсь не задирать цены. Знаю, ты в деньгах не купаешься.

— Все в порядке, Сэм. Делай то, что должен.

— Я тебе позвоню.

— Спасибо, Сэм.

Он положил трубку и смотрел в окно, как «линкольн» выезжает с парковки под дождем, размышляя о том, каким сухим выдалось это лето и как им теперь пригодится дождь, траве и деревьям, которые смогут напиться легкого, теплого дождя, что не размоет почву и не побьет побеги, но позволит им снова расти, подарит заряд энергии сердцу этой земли, как прошлой ночью женщина по имени Кэрри подарила его сердцу.

Были иные способы разобраться с ситуацией, помимо иска. Сэм сказал, что, несмотря на деньги, в душе Маккормак был всего лишь человеком со связями. Волком в овечьей шкуре.

На людей со связями можно было надавить. Волков можно было заставить огрызаться.

Пришла пора надавить.

15

— Молчите, — с улыбкой сказал Маккормак. На этот раз он сидел в кабинете в одном из мягких кожаных кресел, стоявших у камина. У него на коленях лежала раскрытая газета. За его спиной на стене, которую Ладлоу не смог разглядеть в прошлый раз, висели головы роскошного белохвостого оленя, койота, волка и маленького черного медведя.

Служанка-калека проводила его в дом, и теперь он стоял в кабинете.

— Молчите. Вы все обдумали. И хотите продать магазин, — сказал Маккормак.

— Нет, — ответил Ладлоу. — Магазин меня полностью устраивает.

— Подумайте. Большого дохода он не приносит.

— Мне хватает.

Маккормак вздохнул, его улыбка померкла, он аккуратно сложил газету и положил на красную кожаную кушетку.

— Я слышал, вы подаете на меня в суд.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Не понимаю, к чему возиться. Это не стоит ни вашего времени, ни ваших денег.

— Я полагаю, речь пойдет не о деньгах.

— А о чем же?

— Полагаю, о том, чтобы люди узнали, что сделал мальчик и что делаете вы.

— И что я делаю?

— Я скажу, чего вы не делаете. Не объясняете ему его ошибку. Уверен, дробовик по-прежнему у него. Я прав? Вы даже не стали отбирать у него чертово оружие.

— Это вас не касается.

— Позавчера я видел его в школе. Проезжал мимо — и увидел. Синяков я не заметил. По крайней мере, на виду. Или вы его выпороли?

— Мы так не поступаем, Ладлоу. Не знаю, откуда вы родом, но здесь это не принято.

— Не принято?

— Нет.

— Надо полагать, вы культурнее меня.

— Не исключаю такой вероятности.

Ладлоу повернулся и посмотрел на головы на стене. Затем вновь посмотрел на Маккормака.

— Вы их сами застрелили?

— Да.

— Считаете себя хорошим стрелком, мистер Маккормак?

— Чертовски хорошим.

— Надо полагать, вы научились этому в армии. Судя по возрасту, во Вьетнаме.

— Я не служил. Думаю, по чистому везению. Нет, стрелять я научился сам. Какое отношение это имеет к чему-либо?

— Я был в Корее. Ее еще называют Забытой войной. Хотя сомневаюсь, чтобы те, кто там побывал, многое забыли. Или их семьи. Когда я вернулся домой, отец устроил праздник. Пригласил полгорода. Он мной гордился. Трудно сказать почему. Я не сделал ничего особенного, но он все равно мной гордился.

А вы гордитесь Дэниелом, мистер Маккормак? Если нет, значит, между вами происходит что-то неправильное. Что-то, с чем, возможно, вы еще можете справиться, если захотите. Пока он еще здесь, с вами. Пока он не стал самостоятельным и не натворил бог знает чего. Вместо того чтобы нанимать адвокатов и прикрывать его.

Маккормак поднялся, достал из кармана сигарету и зажег массивной серебряной зажигалкой, лежавшей на столе. Ладлоу почувствовал запах и подумал, что, возможно, они вообще не используют камин, потому что в комнате не пахло древесным дымом, только табаком.

— Послушайте, — сказал Маккормак, — я не нуждаюсь в ваших лекциях. Это мои сыновья, и я буду воспитывать их так, как сочту нужным. И точка. Можете подавать иск, если захотите. Не исключено, что он причинит мне легкое неудобство, но не более того. Это я гарантирую. Потому что вам не выиграть. И это я тоже гарантирую. А даже если бы вы и выиграли, что вы с этого будете иметь? Стоимость собаки. Чертовой собаки из собачьего приюта. Даже если вы выиграете — а этого не будет, мне плевать. Вам это понятно?

Он кивнул.

— Полагаю, да.

— Вы так полагаете. Хорошо. Не приходите сюда больше. И не приближайтесь к моим мальчикам, или я мгновенно натравлю на вашу унылую старую задницу шерифа. Хорошего вам дня, Ладлоу. Где выход, вы знаете.

Выйдя в коридор, он увидел женщину, остановившуюся на середине лестницы. Помедлив, Ладлоу поглядел на нее. Очевидно, это была жена Маккормака, мать его сыновей, и она слышала, по крайней мере, конец их беседы, потому что посмотрела на него так, словно он был вором, кравшимся прочь с какой-то ее драгоценностью, словно он разбил ей сердце. Когда-то она была красивой, подумал он, но не теперь, несмотря на дорогую одежду и драгоценности. И он вспомнил женщину на «линкольне» в тот день. И, шагая к двери, подумал, не стоит ли ее пожалеть.

16

Иногда после смерти Мэри и Тима он пил, пока не засыпал. Он достаточно долго позволял себе это.

Наутро он вставал поздно, а пес привык есть рано. У него в желудке были часы, ничего не знавшие о скорби Ладлоу. Пес придумывал способы разбудить его, несмотря на похмелье, с все возрастающей настойчивостью. Сначала он лизал лицо Ладлоу, и обычно теплого, влажного языка было достаточно. Если Ладлоу утыкался лицом в подушку и пытался вновь погрузиться в тревожный сон, пес забирался под одеяло и тыкался холодным, мокрым носом в шею Ладлоу.

Если это не помогало, пес начинал расхаживать по нему.

Иногда он видел сны, с которыми не хотел расставаться ради очередного ужасного пустого дня, или у него очень болела голова, и тогда он поднимался и с силой шлепал пса по боку, так, что тот с визгом падал с постели. В такие утра он вставал злой на пса и на себя самого. Пес прятался, пока он не успокаивался. Обычно на это не требовалось много времени. Он не мог долго сердиться на пса. В псе не было злобы, только невинный голод. Пес ждал нового дня, даже если Ладлоу не ждал.

И, оглядываясь назад, Ладлоу думал, что именно эти пробуждения и уловки пса вернули его к жизни. Пес не давал ему поддаться слабости и погрузиться в жалость к себе — и он выкарабкался. Это был вопрос честности по отношению к животному и оскорбленного чувства собственного достоинства, ведь пес понимал жизнь намного лучше него. Он перестал пить и слишком часто полагаться на Билла Прайна и вернулся к работе. По выходным он брал Рэда на рыбалку, или они ехали куда-нибудь и поднимались в горы, или занимались тем, чем он сейчас занимался здесь, в Оганквите. Впервые один, без пса.

Его отцу, Эвери Аллану Ладлоу-старшему, через четыре месяца исполнялось девяносто лет. Он пережил ангиопластику и двойное шунтирование, но по-прежнему требовал пачку сигарет в день, и руководство и сиделки Пайнвуд-хоум могли пойти к черту. Сейчас его отец курил, сидя на садовых качелях вместе с Ладлоу, и Ладлоу наблюдал, как отцовская рука с недокуренной сигаретой отодвигается ото рта. Эта рука держала топор, или двуручную пилу, или какой-то инструмент почти всю рабочую жизнь. Отец с юности работал на лесозаготовках, и руки по-прежнему были самой живой его частью, не считая глаз, ума и острого языка. Из-за болезни и бездействия мускулы его ног, рук и торса усохли, и кожа болталась на нем, словно одежда не по размеру.

Ладлоу по-прежнему считал отца привлекательным мужчиной. Судя по всему, дамы в Пайнвуд-хоум разделяли его мнение.

— Папа, похоже, я собираюсь сделать глупость, — сказал он.

Он рассказал отцу про Рэда, про стрельбу и все прочее, про то, что хотел сделать, и к тому моменту как закончил, его отец выкурил еще две «Уинстон» и скинул их с крыльца в кусты. Ладлоу с отцом качались на качелях, слушая скрип цепей и женский смех в доме, и отец кивнул, оглядывая свежескошенную лужайку, а затем перевел взгляд на холм и дорогу, которая вела через город и дальше, к морю.

— Это не глупость, — сказал он. — Кровь есть кровь, черт побери. Ты когда-нибудь пробовал на вкус кровь животного? Она ничем не отличается от твоей собственной. Скажи, почему кровь человека должна быть лучше или ценнее крови собаки? Собака точно так не считает. И я никогда не видел в этом смысла. Рэд был твоей семьей. Я считаю, у тебя есть долг перед семьей. И ты тоже так считаешь, иначе не пришел бы сюда, чтобы поговорить со мной.

— Я думал об этом. Ведь я не разговариваю с Билли. Никогда.

— Каким Билли?

— Твоим внуком.

— Я знаю, кто он такой. И знаю, что он сделал. То, что он сделал, едва не сломало тебя. Рэд когда-нибудь так поступал с тобой? Или со мной? Или с Элли?

— Нет.

— Тогда не надо глупого чувства вины. Мы твоя семья. Как были семьей твоя мать, и Тим, и Мэри. Проклятье, да ты уже сам все решил. Иначе…

— Иначе не пришел бы сюда.

— Верно. Тебе всего лишь нужен кто-то, кто скажет, что ты не просто воешь на луну. Что ж, я тебе это говорю. Или мы воем на луну вместе. Вместе со всеми прочими, кто мне нравится или когда-либо нравился, и, если спросишь меня, мы можем выть и дальше, хотя бы ради того, как прекрасно это звучит. К черту мнение других людей.

Он поднялся, но качели почти не дрогнули, лишившись его веса. Отец положил руку на плечо Ладлоу, и хотя это была широкая рука, она тоже казалась легче, чем следовало.

— Займись делом, сынок, — сказал он. — Заезжай перед моим днем рождения. С тобой бывает нелегко, но я не против твоей компании. Отнюдь не против.

17

Понадобилась почти неделя, чтобы застать мальчика в нужном месте в нужное время. Пришлось потратиться, но Билл Прайн не возражал против лишней нагрузки в магазине, а Ладлоу не придумал другого способа добиться желаемого. Он проводил дни в охоте на мальчишку, ожидая в паре кварталов от его дома, пока тот выйдет на улицу утром или вечером, заберется в машину и уедет.

Ладлоу не слишком волновало, что его могут заметить. Он полагал, что при виде пикапа мальчишка занервничает, а именно этого он и хотел.

Много дней подряд младший мальчик, Гарольд, был вместе с братом. Они ехали на Сидар-хилл-роуд, подбирали Пита и втроем отправлялись по шоссе в Портленд или, один раз, в Ярмут. Когда они ездили в Ярмут, в центре города, у аптеки, к ним в машину подсели три девочки, и они все вместе поехали в торговый центр, где целый день болтались у игровых автоматов и ели пиццу, а вечером пошли в кино. Девочки большую часть времени смеялись и шептались. Мальчики занимались тем же самым, хотя старались выглядеть более опытными, изображая уверенность зрелости, но не ее усталую мудрость.

Портленд Ладлоу не годился, Ярмут — тоже. Он должен был застать мальчишку в Муди-Пойнт. И застать в особой ситуации. Он уже начал отчаиваться. Мальчишка заходил в магазин за сигаретами, или проезжал через город по пути куда-то еще, или с двумя другими мальчишками заезжал в «Макдональдс» за городом, после чего ехал дальше. Но Ладлоу хотел увидеть в руке Дэнни Маккормака не пачку сигарет, а кое-что другое.

Утром пятого дня он вышел из пекарни Билла Брокетта со стаканчиком кофе и слоеной булочкой с сыром — и увидел Гарольда Маккормака, который стоял, прислонившись спиной к его пикапу у водительской двери. Скрещенные на костлявой груди тощие руки закрывали логотип «Макинтош компьютер» на футболке.

Ладлоу подошел к нему. Поставил кофе на капот, чтобы остывал, и откусил кусочек булочки. Мальчик выглядел испуганным, он переминался с ноги на ногу и терся о дверь пикапа, словно у него чесалась спина.

— Я заметил вашу машину, — наконец сказал он. — А Дэнни — нет.

— Где он?

— Дальше по улице, в «Боумэнз ауто».

— Он знает, что ты здесь?

Гарольд покачал головой.

— Я сказал ему, что мне нужны сигареты. Он с ума сойдет от злости, если узнает, что я с вами говорил.

— Правда?

— Черт, да.

— Твой брат часто злится?

Ладлоу откусил еще кусочек булочки и глотнул кофе. Тот по-прежнему был слишком горячим, и Ладлоу вернул его на капот.

Мальчик вздохнул и покачал головой.

— Послушайте, мистер Ладлоу, не стану говорить, что мы с Дэнни лучшие друзья. Но дело не в этом.

— А в чем?

Гарольд снова поерзал. Ладлоу подумал, что ему хотелось забраться в пикап, оставив самого Ладлоу стоять снаружи, и завершить разговор. Но мальчик сам это затеял.

Он откусил еще кусочек булочки и посмотрел на Гарольда.

— Я хотел… я хотел сказать, что мне жаль. Насчет вашего пса. Насчет того, что мы сделали. Вот почему я здесь. Чтобы сказать это.

Некоторое время Ладлоу просто смотрел на него, давая прислушаться к собственным словам, повисшим в неподвижном воздухе. Потом кивнул.

— Я рад это слышать, — сказал он. — Разумеется, в первую очередь я хотел бы услышать это от твоего брата. Но все равно рад слышать от тебя. Вопрос в том, что дальше?

— А?

— Ты продолжишь его выгораживать?

— Господи! Чего вы от меня ждете? Вы задали мне вопрос на глазах у моего отца! Вытащили все это на телевидение!

— Я жду, что ты скажешь правду, сынок. Точно так же, как говоришь сейчас. Жду, что скажешь ее отцу и полиции, если до этого дойдет.

Мальчик снова покачал головой.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Просто не понимаете. Этого не будет.

— Так помоги мне понять.

Он спокойно стоял перед мальчиком, потягивая кофе. Мальчик по-прежнему тряс головой, ерзая у пикапа. Его признание было важным. Важным, но недостаточным.

— Послушайте, — сказал Гарольд, — Мне надо идти. Если Дэнни меня увидит…

Он сделал шаг прочь.

— Кого ты боишься, Гарольд? Брата? Отца? Тебе хватило мужества прийти сюда и сказать то, что ты сказал. Полагаю, это уже делает тебя лучшим человеком, чем твой брат. И возможно, твой отец. Не думаю, что тебе следует так уж о них тревожиться. А ты?

Гарольд улыбнулся, и его улыбка не была приятной.

— Поверьте мне, мистер Ладлоу, вы понятия не имеете, о чем говорите.

Ладлоу смотрел, как мальчик идет по улице, размахивая худыми руками, и размышлял, не был ли тот прав. Ладлоу понимал, что видит только деталь картины. Насколько он мог судить, жизнь мальчика дома вполне могла представлять собой кошмар — или быть обычной, как у большинства людей, местами хорошей, местами плохой, а по большей части никакой. Но ты действовал на основании того, что знал, даже если знал немного, и по возможности пытался выяснить остальное. Больше тебе ничего не оставалось.

Он доел булочку, открыл дверь пикапа, по-прежнему наблюдая за мальчиком, и увидел, что тот остановился, развернулся и пошел назад. Теперь он выглядел обиженным и сердитым.

— Вы видели Карлу? — спросил он. — Нашу служанку?

Ладлоу кивнул.

— Видели ее руку?

— Да.

— Подумайте, с чего бы моему отцу нанимать служанку с покалеченной рукой, мистер Ладлоу. Почему из всей доступной прислуги мой отец выбрал именно ее.

— Надо полагать, она хороший работник. Несмотря на руку.

— О, работает она хорошо. Но дело не в этом. Совершенно не в этом. И не в доброте его сердца. Просто подумайте, мистер Ладлоу.

Он развернулся на пятках и ушел.

Ладлоу взял свой кофе, сел в машину и завел двигатель, гадая, о чем говорил мальчик. Что пытался сказать о служанке. Что-то важное.

Власть, подумал Ладлоу. Что-то про власть. Должно быть.

Он подумал о том, как часто Маккормак находил способ напомнить девушке о ее сухой руке и что это был за способ. Было ли это в случае Маккормака простое самоуверенное превосходство богача — или речь шла о жестокости?

В любом случае он увидит в словах мальчика тот смысл, который мальчик в них вложил.

Он увидит в них предостережение.

Хотя, как он полагал, это ничего не меняло.

На следующий день он проследил за ними до школьной спортивной площадки. Близился вечер.

Они втроем и еще пятеро не знакомых Ладлоу ребят играли в бейсбол, четыре на четыре. Около часа он наблюдал за ними из своего пикапа, потом отправился на запоздалый обед к Арни Грону, а когда вернулся, они по-прежнему играли, как он и предполагал. Ладлоу подумал, что из Гарольда для его роста вышел неплохой бэттер, как и из Пита Дауста. Хотя у Пита была склонность отбивать мячи слишком высоко и в сторону, у него был подходящий вес для хоум-ранов, и он успешно этим пользовался.

А вот Дэнни его удивил.

Питчер из него был хороший. У него была сильная правая рука, он был точным и с легкостью брал мячи. Но в качестве бэттера он страстно размахивал битой, пытаясь отбить все мячи — высокие и низкие, летевшие внутрь поля и за его пределы. Словно не мог пропустить ни одного.

Посмотреть на игру собралась компания девочек-подростков, и сперва Дэнни выделывался перед ними, ухмыляясь с питчерской горки, хмурясь и качая головой, когда пропустил мяч на домашней базе отбивающего, словно у него сегодня неудачный день, словно он не может понять, что вдруг на него нашло. Когда дела пошли совсем плохо, он забыл про девушек.

Он явно не понимал, что делает. Пока Ладлоу смотрел, Дэнни заработал четыре страйк-аута, два поп-аута и пару синглов, примечательных лишь тем, как быстро ему пришлось бежать, чтобы достичь базы раньше мяча. Когда он замахивался битой, вены на его шее напрягались.

Это превосходило все надежды Ладлоу. С битой Дэнни Маккормак выглядел как человек с миссией, назначение которой он едва понимает, а пробелы в понимании может заполнить только волей и яростью.

Как ни странно, никто над ним не смеялся. Даже девочки, которые вели себя все тише. Он был крупнее почти всех игроков, кроме двоих из другой команды, и, возможно, старше, но Ладлоу подумал, что их уважение к Дэнни связано не с этим. Подумал, что Дэнни не из тех мальчишек, над которыми смеются. И другие тоже это понимали. Ладлоу подумал о том, как это лишало игру удовольствия, и о том, почему эти мальчики вообще с ним связались.

Быть может, имелся способ отомстить, подумал Ладлоу, при помощи рационального унижения, за которым он наблюдал, разыгранного на нейтральной территории бейсбольного поля, где сама игра устанавливала рамки, за которые не могла выйти ярость.

Наконец четвертый член команды Дэнни посмотрел на часы и покачал головой. Игра окончилась. Девочки уже разошлись.

Ладлоу наблюдал, как Дэнни подбирает две железные биты с земли за сеткой и бросает на заднее сиденье машины. Потом он сел за руль, Пит Дауст забрался на переднее пассажирское сиденье, а Гарольд — назад. Они выехали с парковки и направились в город.

Немного выждав, Ладлоу последовал за ними.

В городе они остановились перед рестораном «Якорь» напротив аптеки Флури, и Ладлоу понял, что они в его руках при условии, что Дэнни заглотит наживку.

Он остановил пикап рядом с водительской дверью, когда Гарольд вылезал с заднего сиденья, выключил двигатель и сказал:

— Привет.

Дэнни закрывал дверь машины. Он обернулся. Пит Дауст посмотрел на Ладлоу поверх крыши, нахмурился и захлопнул пассажирскую дверь.

— Ты, — сказал Дэнни. — Снова этот чертов старик. Ты нас преследуешь, да?

— Зачем мне это?

— Мы видели твой пикап.

— Это маленький городок. Надо полагать, время от времени вы будете его видеть.

Он вышел из пикапа, закрыл дверь, подошел к тротуару и остановился на солнце.

— Мы видели тебя в Портленде.

— Такое тоже возможно.

— Лучше прекрати.

— Прекратить?

— Преследовать меня. Ты знаешь, о чем я. Говорю раз и навсегда: прекрати.

Двое мужчин в комбинезонах и старых бейсболках «Бостон келтикс» вышли из «Якоря», посмотрели на старика и трех мальчиков, стоявших у тротуара — двое держались позади третьего, — и перешли улицу.

— Ты мне угрожаешь, сынок?

— Я тебе говорю.

Двое мужчин обернулись на полпути, снова посмотрели на них и пошли дальше.

— На твоем месте я бы не стал никому угрожать. Если, конечно, ты не дерешься намного лучше, чем машешь этой штукой.

Ладлоу кивнул на биты на сиденье автомобиля, привлекая к ним внимание мальчика. Позволил взгляду мальчишки задержаться на них.

— Ах ты старый хрен. Какого черта ты за нами следишь? Шпионишь? Кем ты себя возомнил?

— Пойдем, Дэнни, — сказал Гарольд. — Пусть отец с этим разбирается.

— Да, пусть этот придурок катится к черту, — добавил Пит.

Ладлоу услышал сомнение в его голосе. Именно на это он и надеялся. Толстый мальчишка был случайной картой. Теперь Ладлоу знал, что разыгрывать эту карту не придется.

— У тебя хороший удар, Пит, — сказал он. — И глаз. Не то что у нашей мисс Маккормак.

— Ах ты козел!

И тут Дэнни нырнул в открытое окно, и два других мальчика отступили назад, когда он выпрямился, сжимая в руке металлическую биту. Все получилось так легко, что Ладлоу едва сдержал улыбку, но сейчас было не время улыбаться. Кроме того, мальчишка вполне мог обращаться с битой лучше, чем казалось.

Ладлоу быстро ступил на открытую пешеходную дорожку перед рестораном, повернувшись спиной к Дэнни, словно пытался убежать от него, зная, что при виде спины мальчишка осмелеет, как это почти всегда бывает с трусами. Почувствовав, что тот достаточно приблизился, Ладлоу развернулся и подставил под опускающуюся биту внешнюю часть правого плеча.

Мальчишка лишился равновесия, взмахнул сжатой в кулак свободной рукой, и хотя боль в плече была резкой и сильной, Ладлоу знал, что ничего не сломано и мускулы не пострадали. Важно было дать мальчишке нанести первый удар, но теперь следовало быстро завершить начатое.

Пока Дэнни пытался вновь распределить вес по обеим ногам, Ладлоу пригнулся и ударил его под грудной клеткой. Ахнув, Дэнни согнулся пополам. Ладлоу поднял пострадавшую руку вместе с битой, заставив мальчишку тоже вскинуть руку, нанес удар по ребрам и услышал, как одно хрустнуло.

Мальчишка с криком выронил биту и рухнул на тротуар.

Ладлоу оглянулся. Пит отошел подальше и теперь стоял рядом с Гарольдом. Это было хорошо. Он не хотел их вмешивать. Женщина с детской коляской остановилась неподалеку и смотрела него широко распахнутыми глазами. Д. Л. Флури стоял в дверях своей аптеки на той стороне улицы. Ладлоу видел, как изумление на его лице постепенно сменилось широкой ухмылкой, и предположил, что новость быстро разнесется по округе. Д. Л. был в этом специалистом.

Ладлоу оттолкнул ногой бейсбольную биту подальше от мальчишки и услышал, как та со звоном упала в сточную канаву.

Мимо проехала машина.

Он наклонился и прошептал на ухо Дэнни, видя сопли и слезы и чувствуя их запах:

— Тебя только что уделали, сынок. Целая улица свидетелей видела, как ты первым напал на меня с оружием. Среди них есть мои старые друзья. Так что не пытайся поднимать шум. Я только что задал тебе то, что следовало задать отцу, но он не пожелал. Однако тебе в любом случае требовалось это получить. Моего пса это не вернет, но, быть может, в следующий раз ты подумаешь дважды — и, быть может, вспомнишь про меня и Рэда, прежде чем дашь волю своей злобе.

Он кивнул сначала женщине с детской коляской, потом стоявшему на той стороне улицы Д. Л., который мрачно кивнул в ответ, и направился к своему пикапу. Открыл дверь и обернулся к Гарольду и Питу.

— Полагаю, он немного повредил ребра, — сказал Ладлоу. — Помогите ему.

Когда он ехал через холмы по Стиррап-айрон-роуд, маленькая черная кошка, гнавшаяся за кроликом, выскочила на дорогу прямо перед ним, словно внезапное послание от неведомого живого мира, и он ударил по тормозам, остановившись в нескольких дюймах от задних ног кошки, и сидел, дрожа, в кабине пикапа, вцепившись в руль и глядя на спутанные заросли кустарника, где скрылись кошка и кролик, целые и невредимые, пока дрожь не прошла.

Затем он вновь включил передачу и намного осторожнее поехал дальше.

18

В кабинете Сэма Берри пахло трубочным дымом и старыми книгами. За окном второго этажа дувший по улице ветер гнул деревья и срывал листья, но внутри царила тишина. Ладлоу смотрел, как Сэм вытряхивает пепел из вересковой трубки в железное мусорное ведро, потом переворачивает чашечку и с глухим звуком стучит ею по икре своей искусственной ноги, затем снова переворачивает и вытряхивает в мусорное ведро. Сэм улыбнулся, покачал головой и принялся набивать трубку табаком из кожаного мешочка, лежавшего на столе.

— Значит, ты говоришь, это тебя устроит, — сказал он. — Я прав?

— Да.

— И никакого иска. Конец истории.

— Верно. В любом случае вряд ли я бы чего-то добился. Согласен?

— Согласен. Я тебе сразу это сказал.

Сэм посмотрел на него и снова улыбнулся.

— Ты водил меня за нос, верно, Эв? Ты с самого начала не собирался подавать иск. Просто хотел меня отвлечь, чтобы я не заметил, что происходит.

— Ты бы попытался меня отговорить.

— Попытался бы. Ты ведь понимаешь, что этот парень мог тебя убить.

— Я предположил, что люди вроде него обычно могут убить человека моего размера, старого или нет, только если у них есть пистолет. Мальчишка вспыльчив. Он трус и задира. Я рассчитывал на это.

— Но на этом конец, так?

— Конец.

— По крайней мере, на данный момент. Сам знаешь, отомстив ему таким способом, ты рисковал заработать неприятности с законом.

— Знаю.

Берри примял табак кончиком пожелтевшего большого пальца.

— Ты ешь китайскую еду, Эв?

— Не особо.

— Мне иногда нравится. Му-гу-гай-пан. Ребрышки. Яичные рулеты. Мне даже нравится слабый чай, который они подают, и печенье с предсказанием в конце. Единственная проблема, в большинстве случаев открываешь чертово печенье — а предсказание глупое. Ну, знаешь, вроде «Ваши желания исполнятся» или «Самое время расширить бизнес». Что-то такое. Только один раз мне попалось нечто осмысленное. «Только страсть придает миру полноту». Как тебе? В печенье с предсказанием. По-моему, чертовски удачно.

Ладлоу кивнул.

— Но, полагаю, страсть — она как ветер в деревьях. Некоторое время дует сильно и кажется крепким и чистым, и быть может, это длится так долго, что ты к нему привыкаешь. Тебе начинает казаться, что ветер — это часть тебя, что он имеет значение, если ты понимаешь, о чем я, что ты не можешь представить жизни без него. Но рано или поздно он стихнет. И потому можно с тем же успехом примириться с миром без ветра, который портит тебе прическу. — Он откинулся назад, зажег спичку, поднес ее к чашечке трубки и добавил: — При сильном ветре даже трубку не раскуришь.

19

— Папа? С тобой все в порядке? У тебя странный голос.

— Я устал, милая. Проклятье, я старый человек, и я устал. Чему ты удивляешься? Но не волнуйся, все в порядке.

Она позвонила поздно. В одиннадцать вечера. Он задумался над причиной. Она не сообщила никаких новостей, о которых стоило бы говорить.

Просто звонок, подумал он. Не придавай ему никаких смыслов. Это ничего не значит.

Она никак не могла узнать о сегодняшнем происшествии с мальчишкой.

— Тебе нужно поспать, — сказал он. — И мне тоже.

Они попрощались.

Он лег в кровать, но никак не мог уснуть. Все время видел кошку, выпрыгивающую перед его пикапом. Событие, которое запустил мир и в котором он не принимал участия до того самого момента, когда кто-то погибал или оставался жить в зависимости от результата встречи.

В зависимости от столкновения.

20

В ту ночь, когда сгорел его магазин, он совершил необычный поступок.

Вместо того чтобы поехать домой после закрытия, отправился в ресторан Арни Грона и съел его фирменный мясной рулет с пюре и зеленой фасолью, а после, обдуваемый чистым, теплым летним ветерком, прошел два квартала до бара «Береза».

Он сидел за длинной полированной деревянной стойкой и пил пиво с десятком незнакомых или едва знакомых людей, немногих из которых видел прежде. За час он выпил три стакана пива, слушая смех и голоса, заглушавшие песни кантри, которые играл музыкальный автомат. Казалось, люди вокруг говорили на иностранном языке, потому что он не понимал слов. Он испытывал грусть, какой не ощущал с той ночи, когда рассказал Кэрри Доннел о своей семье, и не понимал, откуда она взялась и что с ней делать. Барменом был рыжеватый молодой человек в очках, говоривший с южным акцентом, которого Ладлоу не узнал. Он вел себя вежливо и приветливо и сказал Ладлоу, что третье пиво — за счет заведения. Ладлоу подумал, что даже молодой человек в состоянии узнать печаль, когда смотрит ей прямо в лицо.

Он полагал, что теперь видно все.

Допив пиво, он положил стоимость порции на стойку и поблагодарил бармена. Вышел на улицу к своему пикапу, размышляя о том, что всего за час заметно похолодало.

Когда он подошел к пикапу, перед машиной стоял Люк Уоллингфорд.

— Господи, Эв, — сказал он. — Тебя все ищут.

После трех порций пива Ладлоу не сразу понял, о чем речь. Уоллингфорд держал небольшую охотничью заимку и покупал у него силки и припасы. Зачем ему — или кому-то другому — понадобилось искать Ладлоу на улице в этот час, было загадкой.

— Эв, — продолжил Уоллингфорд, — не знаю, как тебе об этом сказать. Но магазин сгорел дотла. Господи, Эв, мне жаль.

Ладлоу пришло в голову, что в последние дни все твердили ему, что им жаль.

— Магазин? Мой магазин?

— Он сгорел. Все там. Некоторые отправились искать тебя, и я увидел твой пикап. Все патроны, что ты там держал, все топливо. Это настоящий ад. Я даже не уверен, что им удалось потушить пожар. Хочешь, я тебя подвезу?

— Я сам. Спасибо, Люк.

— Я поеду за тобой.

— Хорошо.

Поднимаясь на гору, он видел дым в ночном небе. Затем через открытое окно почувствовал запах. С вершины увидел прожекторы, фонари и предупредительную световую сигнализацию, и золотисто-желтое пламя, а потом — пожарные машины и волонтеров со шлангами, льющих воду в разбитую витрину и на крышу. Пожар по-прежнему не утихал.

Он знал большинство этих людей. Владельцев магазинов и продавцов, рабочих, вольнонаемных. Собственный бухгалтер Ладлоу был там. Но вырванные из привычного контекста, здесь, в этом месте, занятые этим странным делом, они казались людьми, работающими во сне. Это был сон про жар и едкий дым, темноту и мерцающий свет, блестевший на мокрой улице, про преисподнюю, в которой он вновь увидел свою жену и сына, озаренных пламенем.

Знакомая боль от столь бессмысленной утраты вновь обрушилась на него. Зрелище гибели того, ради чего он трудился, ради чего трудилась Мэри, словно вновь уничтожило ее. Оказывается, известная ему жизнь могла рушиться множество, бесконечное число раз. Потеряв пса, он словно вновь лишился их, жены и сына. Потеряв магазин, он словно вновь лишился пса.

Он услышал треск досок и увидел, как взметнулись искры и пламя из внезапно рухнувшей крыши, словно скрюченные пальцы, протянувшиеся в чистый ночной воздух. Вода хлынула в отверстие, поднялись клубы дыма.

Он повернулся спиной к пожару и положил руку на холодный кузов пикапа.

Люк Уоллингфорд спросил, в порядке ли он. Он ответил, что да.

— У тебя ведь есть страховка?

— Есть.

— Слава богу.

— Ты что-то слышал?

— Про что?

— Про то, как это началось.

— Еще нет. Думаю, со временем все выяснится.

— Думаю, я уже знаю, — ответил он.

21

Она откатилась от него в беззвездной ночи, и он протянул руку, ища мягкий вес ее груди, чтобы обхватить ладонью. Ее волосы пахли дымом от пожара. Она поднесла свою руку к его руке и прижала.

— Я вижу тебя только тогда, когда что-то теряю, — сказал он.

— Знаю.

— Скажи мне правду. Ты говорила, что готова сражаться. Но этому репортажу они тоже не дадут ход, верно?

Она вздохнула.

— По правде говоря, да. Вряд ли.

— Никто не погиб, ведь так?

— Так. Никто не погиб.

Его сердце металось в груди, словно молодой волк, бросающийся на прутья клетки.

— Значит, это был в некотором роде утешительный приз?

— Господи, Эв. Не говори глупостей. Тебе не идет.

— Мне жаль.

— Я знаю. Ты пожалел об этом сразу, как только произнес. Я тебя прощаю.

Она сжала его руку. Ветерок из окна обдувал их.

— Будь я проклят, если знаю, что делать, — сказал он. — Такое ощущение, будто всякий раз, когда я оборачиваюсь, мир немного съеживается.

Она кивнула.

— Хочешь знать, почему я работаю здесь, Эв? — спросила она. — В этом захолустье? Мой отец восемнадцать лет служил копом в Нью-Йорке. Ездил на патрульной машине по Верхнему Вест-сайду. Самому безопасному району Манхеттена. Другие копы подшучивали над тем, какая у него легкая работа. Но то, что против твоей природы, не бывает легким. Через восемнадцать лет и два месяца у отца случился нервный срыв. Ничего драматического. То есть он не попытался пустить себе пулю в рот или сделать что-то эдакое. Однажды ночью мама просто обнаружила его всхлипывающим в гостиной — и сидела и наблюдала, как он смотрит в темноту и всхлипывает, закрыв лицо руками, до самого утра. А потом он отказался идти на работу. Сказал, что не может пойти на работу. Он устроился ночным сторожем в банк «Джамайка сэйвингс». Собирал крохи, чтобы я смогла окончить колледж.

— Но год спустя даже это оказалось для него чересчур. А может, это был город. Или и то и другое, я не знаю. Он ни разу не выезжал из Нью-Йорка за всю жизнь. Но когда я училась на последнем курсе, они решили перебраться сюда, в Стэндиш, потому что там жила сестра моей матери. Больше он ни разу не видел униформу. Отец устроился на работу продавцом в бакалейную лавку, а мать — официанткой в баре. А летом, когда я окончила колледж, отец умер от сердечного приступа. Ему было сорок восемь. Они прожили здесь всего восемь месяцев. И он умер.

Я думаю, отец стал копом, потому что его отец был копом. Думаю, он плыл по течению, а не выбирал. И это его сломало. Он был хорошим человеком, добрым человеком, но он никогда не знал, чего хочет. И это в конце концов его убило.

Я не такая. Мне эта работа подошла с самого начала, и у меня хорошо получается. Большую часть времени я точно знаю, чего хочу и где хочу находиться. — Она повернулась под его рукой и, бледная и спокойная, посмотрела на него. — Как насчет тебя, Эв? Чего ты хочешь? Ты должен чего-то хотеть.

Сперва он подумал, она ждет ответа, что он хочет ее. Но вгляделся и понял, что дело не в этом, что ее вопрос был более серьезным. Он подумал, что она правильно поняла его одиночество. У него не было для нее ответа, который он мог бы озвучить. Кроме одного.

— Правды, — сказал он.

22

Ему снились люди и волки.

Сначала он увидел их в лунном свете на поляне в лесу, увидел издалека, не зная, что видит. Только силуэты, прижавшиеся к земле, рыщущие среди могучих дубов.

Он осторожно приблизился. Услышал рычание и щелканье зубов. Увидел, что это люди — и не люди. Оборотни, одетые в окровавленные волчьи шкуры, а потом волки — одно плавно перетекало в другое и обратно.

Он почувствовал запах мускуса, мокрой от дождя шерсти. Крови. Мочи.

Они двигались неровным кругом, парами и поодиночке. На четырех ногах и на двух. Он прижался к дереву и смотрел, как круг растет, как к нему, словно из пустоты, присоединяются новые оборотни. Двадцать, тридцать. Больше. Луна над головой была полной и яркой. Один оборотень прошел в трех футах от него, он шел на двух ногах и не обращал внимания, куда идет, точно зная путь, глядя вверх, на луну. В его глазах он увидел сперва безумие, а затем покой.

Как одно могло вытекать из другого, он не знал.

Из любопытства он подобрался ближе. Не испытывая страха, но все же держась возле деревьев. А потом внезапно они окружили его. Дюжина оборотней, стоящих на двух ногах. Волки, не люди, в них не было ничего человеческого, с серыми животами и мощными мускулами, с когтями острыми, как у орла, с широкими челюстями, заостренными ушами и вываленными бледными языками. Он увидел, что, как и другой оборотень, они смотрят вверх, на луну.

Затем, словно обладая одним разумом, они все посмотрели на него.

И отвернулись.

Он опустил взгляд на свои руки и увидел, что он один из них.

Он посмотрел на луну, как и они. На ее плоском, круглом лице он увидел собственный немигающий глаз.

Он проснулся. И долго лежал в безмолвной тишине на кровати, вспоминая.

23

Утром он поехал в город, чтобы повидаться с Томом Бриджуотером. Было рано, и офис шерифа пустовал, если не считать Тома у его кофемашины. Он предложил Ладлоу кофе, и тот отказался. Они сели за стол Тома, и тот предложил Ладлоу сахарный пончик. Ладлоу снова отказался. Он заметил, что Том также воздержался от пончика.

— Даже не знаю, — сказал Том, качая головой. — Это трудно установить. Может, это были не они.

— Не они? А кто же?

— Понятия не имею. Послушай, Эв, их даже не было в городе. Мы проверили. Они находились в доме в Кейп-Элизабет, устраивали большую вечеринку в честь восемнадцатилетия сына. Младшего, Гарольда. Пара дюжин свидетелей, и все надежные. Никто никуда не уходил всю ночь.

— Как насчет Пита?

— Он был на празднике и заночевал там.

— Значит, они кого-то наняли.

— Кто? Мальчик? Дэнни? Я тебя умоляю, Эв.

— Отец.

— Зачем ему это делать? Зачем рисковать?

— Я побил его сына.

— Да, Эв, я знаю.

Он неодобрительно посмотрел на Ладлоу. Ладлоу было наплевать.

— Не делай так больше, хорошо?

— Что вы нашли в магазине, Том?

— Канистры от бензина. Две штуки. Кто-то действительно его поджег. И даже не пытался этого скрыть.

— И никаких отпечатков на канистрах, так?

— Так.

— И никто ничего не видел.

— Никто из тех, кого мы отыскали. Мы занимались этим почти всю ночь.

— И кому бы пришло в голову так со мной поступить? Кроме тех людей. Назови хоть одного.

— Я не знаю. Человек наживает врагов. Какой-нибудь сумасшедший покупатель, которому что-то не понравилось. Какие-то испорченные дети, которые любят играть с огнем.

— Ты придумываешь. Таких людей нет, и тебе это прекрасно известно.

Том вздохнул.

— Послушай, Эв, я не пытаюсь их выгородить. Ты знаешь, что я бы не стал так делать. Мы старые друзья. Сегодня днем я лично поеду к ним, чтобы поговорить. Я бы уже был там, если бы не авария на Девяносто первом, четыре машины, причем одна — чертов бензовоз. Поэтому сейчас у нас не хватает людей. Я только хочу сказать, что на текущий момент у нас нет улик. Если бы я мог, то притащил бы их сюда по одному и устроил допрос с пристрастием. Но Джекмэн это запретил. У нас нет оснований. Так что, если только один из них не признается, не напьется, не скажет что-нибудь, не совершит глупый поступок, который я смогу использовать, то есть не совершит какой-то промах…

Он развел руками. Мгновение Ладлоу смотрел на него, потом кивнул. Встал со стула.

— Хорошо, Том. Ты ведь сообщишь мне, если будут новости?

— Прошу, Эв, не вмешивайся. Это предупреждение, дружеское. Ради твоего же блага. Если ты прав — а скорее всего, так и есть, то эти люди играют без правил. Если нет, они тебя засудят и пустят по миру.

— Конечно, Том. Я понимаю.

— Я серьезно.

— Какая книга сегодня?

— Книга?

— Да.

— А. Элмор Леонард. «Отважный стрелок». Великолепная вещь.

— Да, эту я читал. Береги себя, Том.

— Помни мои слова, Эв.

— Буду помнить.

Он вышел из офиса шерифа в прохладный утренний воздух.

Он поехал в Нортфилд, мимо дома Маккормаков, отметил, что в кабинете горит свет. Свернул на подъездную дорожку дальше по дороге, развернулся и снова проехал мимо, на этот раз медленнее. Не увидел ни машин рядом с домом, ни какой-либо активности внутри или снаружи. Припарковал пикап в квартале от дома, вернулся пешком и прошел по дорожке к крыльцу. Траву недавно стригли. Он беззастенчиво наслаждался ее запахом.

Он поднялся по ступеням и постучал по двери молотком в виде подковы. Молодая чернокожая служанка с сухой рукой открыла дверь и посмотрела на него, озадаченно хмурясь.

— Полагаю, вы Карла.

Она кивнула.

— Да.

— Вы меня помните?

— Конечно, помню, мистер Ладлоу.

У нее был мягкий, низкий голос. Полумурлыканье, полурычание. Ладлоу подумал, что голос ей идет. Подумал, что она очень красива, несмотря на сухую руку. У нее было узкое лицо с тонкими чертами и высокими скулами, большие темные глаза и чистая кожа цвета черного кофе.

— Могу я немного с вами побеседовать? — спросил он.

Она окинула взглядом улицу. Ее здоровая рука нервно дрогнула на дверной ручке. Улица была пуста.

— Кто-нибудь дома?

— Нет, — ответила она.

— В таком случае, быть может, я зайду? Ненадолго.

— У меня из-за вас будут неприятности, мистер Ладлоу.

— Они скоро вернутся?

Она покачала головой.

— Только завтра.

— Тогда никто об этом не узнает. Я уж точно буду помалкивать. А мой пикап стоит в квартале отсюда. Не думаю, что кто-либо подумает, будто я здесь.

Помедлив, она еще раз огляделась и поманила его в дом. Закрыла за ним дверь. Он почувствовал легкий клубничный аромат духов. Подумал, что он тоже ей идет. Она повернулась к нему.

— Вы живете здесь постоянно, Карла?

— Да, сэр. В маленькой комнате наверху.

— Прошлой ночью вы были дома?

— Да, сэр, была.

— А кто-нибудь еще?

— Только я. Все остальные были на ферме. На празднике. В честь дня рождения мистера Гарольда.

— И никто не возвращался прошлой ночью? Всю ночь?

Она покачала головой.

— Нет. Никто.

Именно это он и ожидал — и боялся — услышать. Наверное, она это поняла.

— Знаете, я уже говорила с полицией, — сказала она. — Они позвонили рано утром. Задавали почти те же вопросы, что и вы. Мне жаль, что так случилось с вашим магазином, мистер Ладлоу. Действительно жаль. Это ужасно.

— Спасибо.

Он не знал, о чем еще ее спросить. Она посмотрела вниз, на полированный паркет, обхватив здоровой рукой предплечье над увечной бледной кистью, затем вновь подняла глаза.

— Я могу кое-что вам сказать, мистер Ладлоу?

— Конечно. Только зовите меня Эв. Мистер Ладлоу — это мой отец.

Она улыбнулась. Она была из тех людей, что улыбаются всем лицом, а не только губами. Он почти смог улыбнуться в ответ. Потом она снова стала серьезной.

— Это не мое дело, но, думаю, вам следует знать, что в этом доме, то есть в этой семье много проблем. Думаю, мисс Эдит старается изо всех сил, но… знаете, мистер Маккормак — очень жесткий человек. И у мальчиков тоже есть проблемы. Хотела бы я знать, насколько у них все серьезно. Очень хотела бы.

Она покачала головой, и он увидел ее искреннюю тревогу, словно, вопреки всей логике, она лично несла за это ответственность, словно она слышала и видела то, чего не хотела ни слышать, ни видеть, но все равно желала это исправить, вопреки всем вероятностям и возможностям. Внезапно ему стало ее жаль. Он подумал, что говорит с порядочной молодой женщиной. Это были не ее проблемы, но из-за преданности, или характера, или привязанности она считала их своими.

Ему хотелось бы ее утешить. Но он не мог.

— Уж поверьте, Карла, по крайней мере, у старшего мальчика все серьезно, — сказал он. — Мне жаль.

— Значит, он действительно это сделал. Застрелил вашу собаку.

— Да.

Она печально кивнула.

— Хотела бы я сказать, что удивлена. Знаете, я здесь уже шесть лет. Мне хотелось уйти, много раз. Наверное, я остаюсь потому, что, на мой взгляд, нужна миссис Маккормак. Иногда я точно ей нужна. Но иногда начинаю сомневаться, стоит ли оно того. Мистер Маккормак и Дэниел, мне от них сильно достается. Больше, чем требуется. Иногда и от мистера Гарольда. И время от времени сюда приходят не очень хорошие люди. Я могла бы найти другую работу, в другом месте.

Она подняла сухую руку, пальцы которой напоминали тонкие бледные когти на испещренном коричнево-белыми пятнами запястье. Ладлоу увидел, что она не стесняется своей руки, и испытал к ней еще большую симпатию.

— Это меня не остановит. У меня не две здоровые руки, чтобы работать, но и не всего одна рука. И знаете, я неплохо справляюсь. Мама учила меня, что перед человеком не должно быть преград, и я ей поверила. Но иногда я не знаю, остаться или уйти, уйти или остаться.

Он кивнул.

— Я не могу посоветовать вам, как поступить, Карла.

— Знаю. Думаю, я просто подожду немного, посмотрю, что будет.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Спасибо, Карла. Спасибо, что уделили мне время, и спасибо, что поговорили со мной.

На крыльце, когда она уже собиралась закрыть дверь, он обернулся.

— Эти не очень хорошие люди, которых вы упомянули. Вы видели их в последнее время?

Она рассмеялась.

— Я все время их вижу. Вижу — и не вижу, если вы понимаете, что я имею в виду. Мне кажется, так лучше. Но не прошлой ночью, если вы об этом. И не прошлым днем, нет. Хотя, конечно, я слышу не все телефонные звонки, которые делаются из этого дома.

Он еще раз поблагодарил ее, вернулся к пикапу и поехал к дому Даустов на Сидар-хилл-роуд. Он чувствовал себя пчелой, жужжащей над мрачным, мертвым цветочным садом. На этот раз он припарковался перед домом, вышел из машины и увидел, что стоявшие у стены матрас и пружинная сетка от кровати исчезли, хотя ржавая стиральная машина осталась. Их место заняла новенькая газонокосилка, из тех, на которых нужно было сидеть. Клочковатый газон был недавно подстрижен и засеян. Ладлоу помнил, что в прошлый раз звонок не работал, но все равно нажал кнопку. На этот раз он сработал.

Как и прежде, внутренняя дверь открылась, и за дверным экраном возник Дауст, серый человеческий силуэт на фоне темного коридора. Как и прежде, на нем была футболка и темные бесформенные брюки на подтяжках, его повседневная униформа.

— Снова вы, — сказал он.

— Питер дома, мистер Дауст?

— Нет. Он в Кейпе. А что?

— Прошлым вечером отправился на праздник?

— Да, на праздник. А что?

— Полагаю, вы не слышали. Прошлой ночью мой магазин сгорел. Кто-то его поджег.

— Надеюсь, вы имеете в виду не то, что мне кажется, Ладлоу. Потому что Пит провел всю ночь с Маккормаками и множеством других людей. Мой мальчик не имеет к этому никакого отношения. Не может иметь.

— Он часто у них ночует? Они такие хорошие друзья?

Дауст покачал головой.

— Нет. Первый раз. — Словно его оскорбили, словно он по-прежнему обижен на Маккормака за его деньги и власть. — Они позвали его в первый раз. Специально на праздник. И что с того?

Ладлоу надоел этот грубый толстяк с его «что». Он отлично понимал, что происходит. Пита позвали для того, чтобы у него было алиби, точно так же, как праздник удачно устроили, чтобы обеспечить алиби всем прочим. Разумеется, доказать это было невозможно. Никакими силами ада. Как заметила Карла, Маккормаку хватило бы пары телефонных звонков. Кому-то, кто не собирался на праздник.

— Я вижу, вы занялись домом, — сказал он, покосившись на газонокосилку.

Дауст непонимающе уставился на него. Ладлоу нажал кнопку звонка, и изнутри донеслось жужжание.

Мужчина за экраном неловко пошевелился.

— Ну да. Давно пора. Сами видите.

— Точно. Вижу. Только подобная газонокосилка стоит недешево. А я слышал, что вы сидите без работы.

— Неужели? Значит, вы ослышались!

Теперь Дауст разозлился и стал выглядеть надутым и виноватым. Чувство вины было очевидно. Но Дауст был не из тех людей, что дают волю угрызениям совести. Только не когда речь идет о наличных. Ладлоу захотелось пробить кулаком дверной экран и врезать ему по лицу.

— Дайте угадаю, — сказал он. — Маккормак нашел вам занятие, дал работу, верно? И, может, небольшой бонус сверху.

— Иди к черту, Ладлоу! — рявкнул Дауст и захлопнул дверь.

Ладлоу вернулся к своему пикапу. Он снова испытывал беспомощность и гнев. Он подумал, что сгоревший магазин не имел значения. Сгоревший магазин был всего лишь способом вывести его из себя, и этот способ не сработал.

Значение имело все остальное, то, что он увидел прошлой ночью в огне, и в конечном итоге значение имел пес и то, как он умер. Ладлоу знал, что нужно сделать; возможно, какая-то его часть нуждалась в этом с самого начала. Если другие не видели для этого никакого повода, для него самого повод был ясен как день.

Как и повод, в котором нуждался мальчик. Или его отец.

Он сел в пикап и поехал домой.

Часть 3

Рэд

24

Он подошел к подножию дерева с лопатой в руке и одеялами под мышкой.

Положил одеяла и начал копать.

Земля была еще мягкой. Вскоре он добрался до тела пса. Положив лопату, опустился на корточки, чтобы счистить грязь руками в перчатках. От пса пахло кошмарной сладостью, забивавшей аромат свежей земли.

Пес словно съежился в своей шкуре. Личинки ползали по грудной клетке и лопнувшему животу, и Ладлоу как можно тщательнее стряхнул их с грязного рыжего меха. Искалеченная голова по-прежнему была обмотана рубашкой, но даже рубашка показалась Ладлоу тоньше и призрачней. Казалось, события у реки произошли много лет назад, и осталось только это почти незнакомое тело, давно покинутое когда-то обитавшим внутри псом.

Он расстелил одеяла, поднял пса из ямы и положил на них. Земля в яме, на которой лежал пес, была влажной, черной и кишела насекомыми, которые отчаянно питались. Он завернул пса в одеяла, взял лопату и забросал яму землей, чтобы скрыть то, о чем не мог думать и на что не мог смотреть. Затем отнес пса вниз по склону холма. От работы лопатой болела спина.

Подойдя к пикапу, он увидел лохматую черную дворняжку Эммы Сиддон, которая взирала на него через дорогу, словно скорбный вестник или свидетель. Дворняжка принюхалась. Ладлоу задумался, понимает ли она, что скрыто под одеялами в его руках. Очевидно, некие представления у нее имелись, поскольку в любой другой день она бы подошла к нему в поисках Рэда или чтобы ее почесали за ухом. Но сейчас от него пахло смертью. Запах смерти не давал ей приблизиться. Ладлоу подумал, знает ли дворняжка, чья это смерть, и предположил, что нет, но не мог утверждать, насколько сильным может оказаться зов крови.

Он положил пса в кузов пикапа.

Черная дворняжка заскулила. Ладлоу подумал, что Эмма ее перекармливает — или однажды Рэд ее догнал. Подумал, кто теперь будет за ней гоняться. Он сел в пикап, завел двигатель и смотрел, как дворняжка уходит в высокую сухую траву на обочине. На полпути она обернулась, посмотрела на него влажными глазами, наморщив лоб, затем двинулась дальше и исчезла в траве.

Он спустился на пикапе с холма.

25

На шоссе он проехал комплекс «Хоум депо», который, по его словам, построил Маккормак: три четверти круга из зданий за огромной щебеночной парковкой. Четверть круга занимал «Хоум депо»; в прочих зданиях располагались «Кей-март», «Ай-джи-эй», два ресторана, химчистка, туристическое агентство, салон красоты, «Пэк-мэйл» и фитнес-клуб. Все это, даже гигантская парковка, заставило его почувствовать себя странным образом устаревшим, словно он явился из более простой эпохи, впервые в жизни увидел нечто подобное и не знал, как это понимать.

Он свернул на тихие трехрядные улицы Кейп-Элизабет-Таун и ехал, разворачивался, ехал и снова поворачивал, пока на основании стиля и декора не понял, какой из немногочисленных местных ресторанов Маккормаки посещают чаще всего. Он припарковался перед этим рестораном и вошел внутрь.

Обеденное время еще не пришло. Он заказал пиво в баре, заплатил и спросил бармена, на месте ли управляющий. Бармен показал на дверь в задней части ресторана.

Ладлоу постучал в дверь и услышал в ответ: «Войдите». Управляющий сидел за заваленным бумагами столом в заваленной бумагами комнате, две стены которой занимали доски, увешанные клочками бумаги. Это был опрятный мужчина средних лет с узким загорелым лицом; узел его галстука был ослаблен. Управляющий с улыбкой посмотрел на Ладлоу и спросил:

— Чем я могу вам помочь?

Ладлоу ответил, что он друг семьи Маккормак и едет в их дом в Кейпе из Портленда. Он почти добрался до города, когда сообразил, что оставил маршрут и номер телефона Майка возле кухонной раковины. Но он вспомнил, как Майк рассказывал, что часто бывает в «Капитанской трапезе». И подумал, что, возможно, здесь ему помогут.

— Разумеется, — ответил управляющий. — Маккормаки — наши постоянные клиенты.

И он описал Ладлоу путь. Ладлоу пожал управляющему руку, поблагодарил его и вышел через бар к своему пикапу.

В миле от города он свернул на узкую дорогу, что сперва шла вдоль высокого скалистого берега, с сине-серым морем по правую руку, над которым на скалах стояли дома, затем через густой лес, где среди елей и сосен попадались группки берез, и наконец через поля, на которых паслись лошади. Как и сказал управляющий, мощеная дорога сменилась грунтовкой. Потом снова нырнула в лес.

Он поднялся на холм — и увидел за поворотом дороги дом. Трехэтажный, обшитый белыми досками, с недавно покрашенными черными ставнями. За выцветшим деревянным забором с почтовым ящиком раскинулась широкая, длинная аккуратная лужайка.

Ладлоу остановился у ворот и подождал.

К нему никто не вышел.

Он вылез из пикапа, обошел его и вытащил из кузова пса. Вновь удивился его легкости. Вспомнил про утратившего вес отца, вставшего с качелей.

Вспомнил, что до смерти Мэри пес спал на тряпичном коврике в изножье кровати, но после ее смерти начал забираться к нему в постель. Во сне пес пускал газы, но Ладлоу не возражал. Судя по всему, иногда во сне пес бегал, гонялся за кошками или собаками. А может, несся рядом с Мэри или Тимом. И против этого Ладлоу возражал, потому что просыпался — и часто не мог уснуть. Тогда пес определенно казался весомым. Ладлоу помнил, как пес зевал и подобно ему самому тревожно метался по кровати.

Он помнил ночи, когда обнимал пса, прижавшись лицом к густому рыжему меху на его шее, и как пес иногда поворачивался, чтобы слизать с лица хозяина соленые слезы. А иногда пес просто лежал очень тихо, дожидаясь, пока Ладлоу успокоится, словно разделяя некое тайное знание о том, что это необходимо. Даже мускусный, немытый запах его тела служил утешением.

Ладлоу зашагал к дому.

Ветер донес до него аромат хвои. Смыл запах смерти. Он поднялся с псом на холм, не зная, что будет делать, когда доберется до цели, но точно зная, что они должны увидеть.

Услышал свои шаги по деревянным ступеням, старческое шарканье.

Увидел, как дрогнула кружевная занавеска в окне слева. Он был в двух ступенях от широкой серой площадки, когда открылась дверь за изящным дверным экраном. Потом дверной экран тоже открылся.

Ладлоу остановился. В дверях стояла женщина. Ее длинные волосы были убраны в пучок. На ней были джинсы и джинсовая рубашка с закатанными рукавами, и она вытирала руки полотенцем, словно ее оторвали от уборки. Он увидел испуг в ее глазах, тот же, что заметил тогда на лестнице, только на этот раз к нему примешивалось изумление.

Она посмотрела на его ношу, потом на него, потом снова на одеяла. Ее глаза расширились и заметались, когда она осознала, что под ними скрывается.

— О господи, — сказала она.

— Мне нужно поговорить с вашим мужем, мадам.

— О господи.

Ее рука метнулась ко рту. Он увидел, что она плачет.

— Мне жаль. Это должен увидеть ваш муж. Не вы.

Она покачала головой.

— Зачем вы так с нами поступаете? Я не понимаю.

— При всем уважении, боюсь, вы заблуждаетесь, мадам. Насчет того, кто и с кем как поступил.

Она порывисто шагнула к нему и повернула голову.

— Видите это?

Под выбившимися из пучка прядями волос, обрамлявшими ее лицо, на скуле виднелся безобразный сине-желтый синяк.

— Я получила это прошлой ночью, мистер Ладлоу. Мы готовились ко сну. Я всего лишь спросила про вас. Понимаете? Всего лишь упомянула ваше имя и спросила Майкла, что происходит. Вот какой ответ я получила.

— Он часто так делает?

— Нет. Никогда.

— Никогда?

— Один раз. Очень давно. Он слишком много выпил.

— Если мужчина ударил вас однажды, он наверняка сделает это снова.

— Этого бы не произошло, если бы не вы! Неужели вы не понимаете? Пожалуйста, оставьте нас в покое!

— Не я это начал, мадам. Мне жаль, что вам приходится это видеть. Я приехал не для этого. Не для того, чтобы вас потревожить.

Она снова посмотрела на одеяла и сказала:

— Господи.

Ее лицо побледнело. Рука поднялась ко рту. На мгновение ему показалось, что ее сейчас стошнит. Ветер стих. Запах пса снова стал сильным, окутал их ароматом смерти.

— Где он, миссис Маккормак?

— Здесь, — сказал Маккормак.

Они вышли на крыльцо позади нее, сперва Маккормак, за ним его сыновья. За ними в тени Ладлоу видел Пита Дауста. Дэнни держал в руке пистолет. Судя по виду, револьвер 38-го калибра.

У его отца тоже был пистолет, магнум 44-го калибра. Однажды Ладлоу довелось стрелять из такого. Из него можно было завалить медведя.

Эта семья любит оружие, подумал он.

— Да ты чертов псих, раз явился сюда, — сказал Маккормак.

— Может быть.

— Без всяких «может быть», приятель.

— Иногда единственный способ что-то понять — это личный опыт, мистер Маккормак. Увидеть. Попробовать на вкус. Понюхать. Только тогда ты понимаешь. Прошлой ночью кто-то сжег мой магазин. Несколько ночей назад кто-то бросил камень в мое окно. Но я здесь по другому поводу. Вот он.

Он аккуратно положил тело на крыльцо перед ними и развернул одеяла.

— Все сводится к этому, — сказал он.

— Иисус всемогущий.

Он снял рубашку с того, что осталось от головы пса. Рубашка порвалась, ее ткань истончилась. Внезапно оказавшиеся на свету черви засуетились.

— Убери отсюда эту дрянь, Ладлоу. Немедленно.

— Само собой. Через минуту. Когда вы скажете, что намерены сделать по этому поводу.

— Я ни черта не буду делать. Ты вторгся в частное владение.

— Я знаю.

— Тогда ты также знаешь, что я могу пристрелить тебя к чертовой матери.

— Знаю.

Он увидел, как Дэнни двумя широкими шагами обогнул отца и метнулся по ступеням. К уху Ладлоу прижался пистолет.

— Ты, старый тупой хрен, — сказал Дэнни. — Ты ни хрена не слушаешь.

Он потянулся к предплечью мальчишки, обхватил его обеими ладонями и услышал вопль Маккормака: «Нет, Дэнни, черт бы тебя побрал!» — когда пистолет выстрелил. Он ощутил внезапную влагу там, где раньше было его ухо, пистолет по-прежнему прижимался к этому месту, и он ощутил запах пороха, почувствовал холодный, влажный, окровавленный ствол у щеки, падая вниз со ступеней, прочь от мужчины, мальчиков и женщины, которые с открытыми ртами наклонились к нему с крыльца. Его руки по-прежнему стискивали предплечье Дэнни, и потому мальчик упал вместе с ним, головой и грудью на лужайку.

Ладлоу вывернул ему руку, ударил ею о нижнюю деревянную ступеньку и услышал, как мальчишка кричит; этот звук был тихим и далеким за черным ревом.

Пистолет упал на траву. Ладлоу перекатил мальчишку по земле, дотянулся до пистолета и остался лежать, одной рукой прижимая оружие к голове мальчишки, а другой обхватывая и сдавливая его шею. Мальчишка попытался вывернуться, затем почувствовал пистолет у головы и затих.

Ему снова скрутило спину, и на этот раз все было серьезно. Боль пронзила ногу. Кровь из уха капала на лицо Дэнни, на щеку и в открытый рот, которым тот жадно хватал воздух. Почувствовав вкус крови, он сплюнул мелкими алыми каплями.

— В тебе больше дури, чем в любом мальчишке, которого я когда-либо знал, — сказал Ладлоу. Взвел курок. — Если собираешься выстрелить в человека, стреляй так, чтобы его убить. Или он позаботится о том, чтобы убить тебя.

Маккормак что-то кричал. Звон в голове Ладлоу заглушал слова.

Он поднял глаза и увидел нацеленный на него магнум 44-го калибра.

— Опусти, — сказал Ладлоу. — Прежде чем ты пристрелишь меня, я пристрелю мальчишку. Все просто.

Он увидел, как губы женщины произнесли слово «пожалуйста», но не знал, к нему она обращались или к мужу. Внезапно ее лицо постарело и осунулось. Мгновение Маккормак смотрел на Ладлоу, потом опустил пистолет. Ладлоу несколько секунд наблюдал за ним, тяжело дыша, затем повернулся к Дэнни.

— Вот как мы поступим. Мы встанем, Дэниел. Вместе, очень медленно. Сначала колени, потом все прочее.

Мальчик подчинился. Боль в спине была такой сильной, что Ладлоу едва не согнулся пополам. Он не поддался. Почувствовал, как кровь течет по шее, и задумался, осталось ли от уха хоть что-нибудь.

— Мадам? — сказал он. — Не бросите ли мне полотенце, которое у вас в руках?

Костяшки на руке, сжимавшей полотенце, побагровели. Дрожа, женщина шагнула вперед. Ее лицо было белым. Она отдала полотенце Ладлоу. Тот кивнул и прижал его к уху.

Пистолет у виска Дэнни ни разу не дрогнул. Ладлоу поблагодарил женщину.

— Я отвезу его в город, — сказал он. — Вторжение на частную территорию — это одно, и тут я признаю свою вину, но нападение с оружием — совсем другое. Никогда не слышал, чтобы кто-то выстрелил предполагаемому нарушителю в ухо в упор средь бела дня. Думаю, полиция тоже не слышала. Полагаю, они захотят побеседовать с Дэнни. Быть может, на этот раз нам даже удастся попасть в газеты, мистер Маккормак. Кто знает.

Маккормак что-то крикнул, его рот скривился в яростном оскале.

— Я вас не слышу, — сказал Ладлоу. — Извините.

Он приставил пистолет к ребрам Дэнни и повел его вниз с холма. Потом велел ему остановиться, обернулся и посмотрел на женщину, жену Маккормака, которая замерла на крыльце.

— Буду очень признателен, если вы укроете моего пса, мадам, — сказал он. — Я за ним вернусь.

26

— Ты поведешь, — сказал он, вручая Дэнни ключи.

Он держал мальчишку под прицелом, пока тот садился за руль, затем подошел к пассажирской двери. Со стоном залез внутрь и увидел, как мальчишка повернулся и посмотрел на него. Мальчишка надеялся.

— Езжай, — сказал Ладлоу.

Мальчишка вставил ключ в замок зажигания и завел двигатель.

— Езжай аккуратно. На чертовой дороге полно ухабов.

— Что-то не так?

— Вот именно.

— Вы бы не выстрелили.

— Ты меня сегодня ждал?

— Нет.

— Тогда откуда тебе знать, как бы я поступил?

— Да вы рехнулись.

Голос мальчика доносился издалека, сквозь непрерывный пронзительный вой.

— Может быть, — ответил Ладлоу. — Но в таком случае лучше делай, как я говорю.

Мальчишка включил передачу, и они поехали по дороге. Ладлоу перевернул пропитавшееся кровью полотенце, прижал к уху чистой стороной, потом отодвинул и посмотрел на него. Кровь была, но меньше, чем он ожидал. Ладлоу предположил, что кровотечение останавливается. Он повернул к себе зеркало заднего вида, чтобы посмотреть.

Верхняя часть ушной раковины исчезла, словно кто-то сковырнул ее зазубренной ложкой. Ладлоу увидел раздробленный хрящ, видневшийся сквозь кровавые лохмотья кожи. На голове, прямо за ухом, была блестящая полоса около дюйма в длину и четверти дюйма в ширину, где раньше росли волосы. Из нее сочилась кровь. Немного другой угол — и он был бы покойником. Ладлоу вернул зеркало на место и снова прижал полотенце к ране.

— Что-то изменится, если я скажу, что сожалею насчет собаки?

— Раньше могло. Кое-что. Если бы я решил, что ты говоришь искренне. Сейчас я так не считаю. Тебе известно, что твой брат уже мне это говорил? Нет. Так я и думал. Но, полагаю, ты чертовски припозднился со своим извинением. Полагаю, этот пункт давно остался позади.

— Мистер…

— Просто веди, — сказал он.

Лес кончился, и началась дорога с твердым покрытием. Теперь они ехали через широкие зеленые холмистые поля. Ладлоу отметил, что даже здесь, на прямых участках, Дэнни не разгоняется больше тридцати миль в час, очевидно, пытаясь продлить поездку, пытаясь придумать, что сказать или сделать, чтобы Ладлоу изменил свое решение. Что ж, тридцать миль в час вполне его устраивали. Спина немного отпустила, но боль по-прежнему была сильной, а голова гудела, словно от ритмичных ударов молотом. Чем медленнее они ехали, тем лучше.

Лишь когда они снова оказались в лесу, он понял ошибку в своих рассуждениях.

Внезапно пикап содрогнулся от удара сзади. Ладлоу вскинул взгляд, увидел, что Дэнни был к этому готов, и понял, что мальчишка наблюдал за приближением автомобиля, следил за ним в зеркало заднего вида. Ладлоу стукнулся правой рукой о бардачок. Плечом врезался в дверь. Увидел, как Дэнни покосился на пистолет.

Не выйдет, мой мальчик, подумал он. Пистолет не дрогнул.

Обернувшись, он увидел Маккормака за рулем большого черного «линкольна». Рядом с ним виднелся силуэт мальчика, судя по размерам, Пита, сзади — еще один силуэт. Наверное, это был Гарольд. Ладлоу подумал, вызвался ли Гарольд добровольцем.

Автомобиль рванулся вперед и снова ударил пикап. На этот раз Ладлоу был к этому готов. Пикап вильнул, но удержался на дороге.

Ладлоу увидел, что Дэнни убрал ногу с педали газа.

— Нет, — сказал он. — Не останавливайся.

Мальчик нахмурился, но подчинился.

Они добьются того, что мы врежемся в чертово дерево. При том, что за рулем собственный сын Маккормака.

И Маккормак утверждал, что Ладлоу безумен.

Он попытался сосредоточиться. Пульсирующая в голове боль мешала.

Он мог сказать мальчишке остановиться, выйти из пикапа и встретиться с ними лицом к лицу. Но, скорее всего, именно этого они и добивались. У Маккормака был магнум 44-го калибра, и он похвалялся своей меткостью. Ладлоу же не стрелял много лет, пожалуй, со времен войны, и почти никогда — из пистолета. Он мог снова использовать мальчишку в качестве заложника, но мальчишка был прав, пусть и не знал этого. Ладлоу не собирался его убивать. Или, если на то пошло, кого-либо еще. Что исключало вариант стрельбы в чертово окно. Маккормак уже наверняка это понял. Что Ладлоу не хочет жертв. Может, поэтому он за ними и погнался.

На это и рассчитывал.

Нет. Лучше ехать дальше, в надежде на то, что Маккормак не станет слишком сильно их таранить, чтобы не рисковать жизнью сына. Выбравшись из леса, они окажутся на открытой прибрежной дороге. Там стоят дома, и в этих домах живут люди. Свидетели. А дальше — шоссе и город.

Нужно только туда добраться. Еще пара миль.

«Линкольн» врезался в них снова, на этот раз сильнее.

Пикап вильнул на узкую обочину, его занесло, потом он выровнялся и вернулся на дорогу.

— Господи! Давайте прекратим! Вы нас убьете!

— Просто езжай. Как ехал раньше. Не ускоряйся.

— Говорю вам, он не остановится.

— Лучше бы остановился.

— Я его знаю. Он не остановится.

— Может, знаешь, а может, и нет.

— Я же говорю! Надо остановить чертов пикап!

— Забудь. Я тебя не слышу. Этот пистолет велит тебе ехать дальше.

Мальчик потел, крепко стиснув руки на руле.

На мгновение Ладлоу засомневался. Он знал, что мальчишка лжец, причем хороший. Но чего он не знал, чего не мог знать, так это насколько хороший. Правду ли он говорит о своем отце или нет.

Затем он получил ответ.

Обернувшись, он увидел, что «линкольн» отстал на шесть или семь ярдов.

Внезапно автомобиль рванулся вперед.

К моменту удара он, вероятно, разогнался миль до семидесяти. Он врезался в кузов пикапа с пассажирской стороны, и Ладлоу услышал звон бьющегося стекла, скрежет металла по металлу и крики Дэнни рядом с собой. На мгновение они утратили вес, замерли вместе во времени, повиснув во внезапной пустоте. А потом рухнули вниз и покатились по насыпи, по камням, кустам и поваленным стволам, к плотным рядам сосен и берез, и Ладлоу увидел, как лобовое стекло с его стороны покрылось паутиной трещин и разбилось, столкнувшись с какой-то смертоносно тяжелой веткой, оказавшейся на пути, почувствовал, как стеклянная пудра осыпала его лицо и руки, когда пикап накренился набок и перевернулся, затем вновь встал на колеса и перевернулся снова, на крышу, на колеса, снова на крышу, с распахнутой пассажирской дверью, хотя Ладлоу не заметил, когда она успела открыться.

Он почувствовал, как Дэнни врезался в него, когда машина внезапно резко замерла. Последняя его мысль была совершенной чепухой.

Сядь за бритву, подумал он. Сядь за бритву.

27

Сперва он не мог видеть, только слышать.

Хриплые голоса, злые. Встревоженные и, быть может, испуганные. Мгновение звуки не имели никакого смысла, лишь постепенно они сложились в слова и фразы, хотя эмоции он почему-то понимал сразу, с того самого момента, как пришел в себя. Словно слушал иностранную речь или был животным, которое не умело говорить, но умело распознавать все нюансы человеческих чувств.

— Так найдите эту гребаную штуку!

Голос Маккормака. Ладлоу подумал, что не стоило так выражаться при собственных сыновьях.

— Мы ищем, папа!

Голос Гарольда. Дрожащий, испуганный. Где-то рядом. Слева от него. Он слышал, как ноги мальчика шуршат в густых зарослях, шаркают по камню. Потом снова заросли, уже дальше.

Он лежал на сосновых иглах. Ощущал их запах, чувствовал, как они покалывают тыльную сторону ладоней. Прямо под его головой был толстый древесный корень. Ладлоу не знал, выпал ли он сюда из пикапа или его притащили.

— Посмотри в той стороне. Ты проверил пикап еще раз?

Вздох.

— Господи. Да, папа.

На этот раз Дэнни. Угрюмо. Словно от его отца были одни неприятности. Значит, Дэнни был жив. И здоров. Ладлоу слышал, как его ноги шуршат сосновыми иглами совсем рядом.

В мире не было справедливости.

— Мне нужен этот чертов пистолет. Найдите его.

Постепенно в глазах Ладлоу прояснилось. Он подумал, что не стоит сообщать, что он пришел в сознание. Он лежал неподвижно, почти не открывая глаз, так, что видел только смутные силуэты. Ему хотелось пошевелиться, чтобы понять, не сломал ли он что-нибудь. Но он не осмеливался. Он слышал, как они бродят туда-сюда, осматривая местность.

В поисках чего? Револьвера 38-го калибра, того самого, что был у него в пикапе. Он не помнил, чтобы выпускал его из рук. Ладлоу рискнул пошевелить пальцами. Пистолета не было. Само собой.

— Послушай, отец, если мы не можем его найти, с чего ты взял, что они найдут?

Снова Дэнни. Нетерпеливо. Хочет убраться отсюда подальше, подумал Ладлоу.

— Они копы, придурок.

— Городские копы. А не ФБР, знаешь ли. Они решат, что это авария, вот и все. Я хочу сказать, среди них нет гениев. Они спишут все это на аварию, господи ты боже мой.

Не такой уверенный, каким пытается казаться. Смутная серая тень, стоявшая в нескольких футах от Ладлоу и махавшая руками отцу. На этот раз Ладлоу услышал нервозность в голосе мальчишки, ломкое напряжение. Значит, авария хотя бы его потрясла. Это было немного, но хоть что-то. Он полагал, что в этом мальчишка не отличался от других. Он боялся погибнуть в пикапе, несущемся на деревья. Боялся закона.

Понимание этого не слишком помогло Ладлоу. Только не сейчас.

— Я согласен с твоим отцом, Дэн.

Пит Дауст. Далеко, вне поля зрения Ладлоу. Этот мальчик определенно был напуган, его голос дрожал.

— Этот пистолет — улика, друг, — сказал он. — Этот пистолет принадлежит вам. И если они его найдут, как он тут оказался? Господи! Мы должны его отыскать.

— Мы ничего не должны, дебил. Как я сказал, если мы его не найдем, то и они не найдут.

— Эй, вы двое, заткнитесь и ищите чертов пистолет.

Снова Маккормак. Ладлоу увидел, как тот прошел мимо него, слева направо. Магнум блеснул в проникавших сквозь деревья солнечных лучах. Мгновение спустя мимо прошел Пит Дауст. В его руках было ружье или дробовик, Ладлоу не мог понять, что именно, не открыв глаза шире. Он не хотел этого делать. И полагал, что это не имеет значения.

Надолго воцарилась тишина.

Он слышал только шаги, голоса птиц сверху и сзади и шелест ветра в соснах и кустарнике.

— Господи. Проклятье, — прошептал Пит.

Снова тишина.

Некоторое время спустя Маккормак вздохнул.

— Ладно. Не думаю, что нам стоит надолго здесь задерживаться. Только не с «линкольном» на дороге. Надо полагать, его вышвырнуло из чертовой машины, когда дверь распахнулась. Так что остается только надеяться на лучшее. Мне это не нравится, но мы не можем потратить на чертовы поиски остаток дня. — Он снова вздохнул и умолк, словно над чем-то размышляя. — Пит, Гарольд, соберите ветки и разбросайте листья. Здесь никого не было. Дэнни? Давай, делай, как мы договорились, сынок.

Краем глаза Ладлоу заметил, как что-то длинное и темное перешло из руки в руку.

— Отец…

Голос Гарольда. Умоляющий.

И не только эта мольба, но и что-то в голосе Маккормака, усталость и мрачная решимость, предупредили Ладлоу, и он открыл глаза и начал перекатываться. Он увидел Дэнни, стоявшего над ним, и увидел, как тяжелая сломанная ветка опускается ему на голову, прямо на то место, где было ухо, и в последнее мгновение понял, что они задумали, что они хотели скрыть пулевое ранение чем-то намного более ужасным. Внезапная боль пронзила каждый нерв в его теле, и он подумал: господи, так вот на что это похоже, вот что должен был испытать Рэд, внезапно и навсегда, а потом он снова рухнул во тьму, столь беспросветную, что, казалось, она обожгла его глаза.

28

Когда он очнулся во второй раз, наступили сумерки. Близилась ночь.

Он очнулся, ничего не понимая.

Он не знал, кто он такой и даже что он такое. Он мог быть лесным духом, рожденным из земли и сосновых игл в первый день творения. А вовсе не созданием из плоти и крови. Он мог быть чем угодно.

Он попытался сесть, но не смог. Деревья над головой двигались, словно он лежал в середине огромной весенней карусели, которую какой-то глупый мастер случайно разместил в лесу.

Он пошевелился, как младенец, не уверенный в своих конечностях. Сначала одна ступня, потом другая, одна ладонь, потом другая. Затем руки и ноги. Он моргнул, чтобы замедлить вращение. Снова моргнул.

Наконец решив, что это возможно, он попытался сесть во второй раз — и справился. По телу пронеслась боль, всеобъемлющая и жестокая, а затем так же внезапно исчезла, стала фантомом, укрывшимся в фантомном онемении. Он коснулся рукой затылка и ощутил странную влажную мягкость. Затылок превратился в топкое болото. Рука покрылась чем-то липким, коричнево-красно-черным, с приставшими сухими сосновыми иглами.

Он задумался над тем, как сюда попал.

В тенях, в нескольких футах от себя, он увидел пикап, который лежал на крыше, словно обернувшись вокруг древесного ствола, подобно пальцу, крепко обхватившему карандаш.

Пикап был ему знаком.

Он попытался встать. Смог подняться на колени, но не дальше, а потому пополз к ближайшему дереву и, обняв ствол, медленно подтянулся. Пока дрожь в ногах не стала терпимой, он обнимал дерево, словно любовник, нежно прижавшись щекой к ароматной грубой плоти, глубоко вдыхая древесный запах. Некоторое время спустя он отпустил ствол и попробовал идти.

Его целью был пикап. Пикап был ему знаком.

Возможно, даже принадлежал ему.

Он держался поближе к деревьям. Один раз споткнулся и ухватился за ветку, чтобы не упасть. Боль пронзила тело и утихла. Лес поплыл.

Добравшись до пикапа, он наклонился и заглянул в водительское окно. Посмотрел на разбросанный по потолку мусор. Смятую газетную вырезку. Полуоткрытую рваную карту. Пустую банку из-под содовой. Скребок для стекла. Обертки от жвачки. Содержимое пепельницы, присыпавшее все прочее мелкой серой пылью, которая смешалась с яркими осколками и крошками стекла. Он не знал, что искал и что эти предметы могли для него означать, а потому отвернулся.

Темнело. Он знал, что не следует оставаться здесь в темноте.

В темноте он заблудится.

Он подумал, что нужно попробовать подняться на холм. Он не знал почему. Достаточно было ощущения, что так нужно сделать.

Он шел через сломанный подлесок, часто останавливаясь, чтобы ухватиться за немногочисленные деревца, оставленные пикапом, вроде бы припоминая его мрачное путешествие, переводя дух, восстанавливая равновесие и снова пускаясь в путь. На полпути к вершине холма он ощутил странное покалывание, пробежавшее по позвоночнику; мать говорила, это означает, что кто-то прошел по твоей могиле. А может, так говорил отец.

Его отец был жив и находился в доме престарелых. Отца звали Эвери Аллан Ладлоу-старший.

Он посмотрел под ноги и увидел в листьях перед собой пистолет.

Казалось, пистолет позвал его.

Подобно ему самому пистолету здесь было не место. Он подумал, что будет неправильным оставить его тут.

Осторожно нагнувшись, он поднял пистолет, стряхнул листья и землю и с трудом убрал оружие в карман. Когда он выпрямлялся, боль вновь пронзила его, словно вспышка молнии, и угасла.

Когда он взобрался на холм, уже стемнело. Лунный свет высветлил соседние деревья. За спиной, там, откуда он пришел, лес был темным и густым. Он смотрел на дорогу и гадал, куда направиться.

Ему казалось, что он что-то должен сделать.

Он сел, прислонившись спиной к березе, чтобы подумать. Пистолет оттягивал штанину. По необъяснимой причине он заплакал.

Некоторое время спустя он поднял голову и увидел глаза, блестевшие у земли на краю кустарника на той стороне дороги. Глаза посмотрели туда-сюда, оглядели дорогу и вновь уставились на него.

Мгновение спустя он увидел, как они начали осторожно приближаться.

Затем быстрее, через шелестящий кустарник.

Вышедшая на дорогу собака явно давно голодала. Он видел ее ребра под жидкой белой шерстью, видел костлявые задние ноги. Вероятно, фермерская собака, дворняга с изрядной примесью бигля, не молодая и не старая, почти одичавшая, из тех, что оставляют на улице в любую погоду. Теперь, когда она приблизилась, он увидел, что это кобель. Глаза были большими, и в них не было враждебности, только любопытство по поводу того, почему он сидит здесь один.

— Иди сюда, — прошептал он.

Он едва узнал свой голос, больше напоминавший хриплое бульканье. Почувствовал привкус крови во рту, облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

Вытянул руку.

Собачий нос задергался, принюхиваясь. Пес опустил голову.

— Я тебя не обижу.

Пес поднял голову, посмотрел на него и гавкнул. Чистый, высокий звук эхом разнесся по безмолвной ночи. Пес гавкнул еще раз и умолк. Мгновение стоял, продолжая смотреть, смирившись и ничего не ожидая от этой встречи, как и, вероятно, от большинства встреч с человеком, затем повернулся и медленно зашагал обратно в кусты. Те зашевелились, когда пес прошел сквозь них, потом остался только шелест, а потом пес исчез.

Он сидел, вслушиваясь в тишину, в обрывки воспоминаний, словно в шелест страниц на ветру.

Поднимаясь, он уже знал, куда идти.

Он вышел на дорогу и зашагал в гору.

29

Небо искрилось звездами. Над головой ярко сияла половина луны. Янусова луна, подумал он. Половина луны — это Янусова луна.

Янус, бог дверей и врат.

В честь него назвали месяц.

Январь.

Июль, июнь, февраль и январь —

Полная луна, на небе сияй.

Он помнил странные вещи.

На войне, в одну из летних ночей, под таким же небом, он застрелил северокорейского снайпера, засевшего на дереве. А может, его застрелил Фил Деанжело, они так и не узнали, кто именно. В ту ночь они вместе стояли в карауле — и оба выстрелили одновременно.

Утром они отправились искать снайпера.

Найденное сперва их озадачило. Очевидно, пуля попала в винтовку, а не в человека. Винтовка выпала у снайпера из рук, и он свалился вслед за ней. Упал на свое оружие, которое было нацелено вверх. Ствол оторвался от приклада и проткнул снайперу правую голень и левое бедро, словно игла, на которую коллекционер насаживает насекомое. Кроме того, при падении он сломал шею, и его парализовало. Но он бы выжил, если бы ствол не повредил бедренную артерию. Кровь вытекла из него через сломанный ствол, точно дождевая вода по водосточной трубе, и к утру он давно скончался.

В первый год в доме им приходилось расставлять по полу кастрюли и миски, чтобы в них собиралась дождевая вода. Потом он починил крышу.

Кровь под северокорейским снайпером превратилась в черную липкую лужу, запекшуюся от жары и кишащую раздутыми мухами.

Липкая. Как его замшелая голова.

Он прикоснулся к ней.

Головы Элли и Билли. Оба родились без проблем. Но у Тима было тазовое предлежание, и доктору Джеффи пришлось сунуть внутрь руку, сунуть руку внутрь Мэри, чтобы повернуть его.

Они едва его не потеряли.

Он присутствовал при всех родах — и при родах Тима едва не упал в обморок.

Летняя жара в Корее. От нее можно было упасть в обморок. Ты не мог дышать.

А потом они его потеряли.

Его дыхание было слабым шелестом, единственным звуком, если не считать шороха ветра в деревьях и кустарнике, стрекота сверчков, кваканья лягушек где-то под насыпью, возможно, в ручье, и шарканья его собственных ног, делавших слабые, неуклюжие шаги по гудрону.

Он увидел свет фар машины, приближавшейся сзади, сперва тусклый, потом все ярче и ярче, но не мог повернуть и продолжал шагать, а когда свет омыл его и скрылся за холмом, словно крылья огромной белой птицы, пролетевшей мимо, он подумал не об упущенном шансе на спасение или помощь, но о том, что смог увидеть впереди кромку леса, где дорога выходила в поля.

Он приближался.

Он понимал, что идет неправильно.

Его все время сносило влево, и каждые шесть шагов ему приходилось брать правее. Он вспомнил четыре ступени на крыльцо дома престарелых, которые так трудно давались его отцу. Теперь, чтобы подняться или спуститься, ему требовалась поддержка. Он задумался, радовался ли отец — или ему следовало испытывать вину за то, что он отправил туда отца, хотя именно об этом тот и просил. Я не стану обузой тебе или Мэри, сказал он. Хватит того, что я чертова обуза самому себе.

Мэри плакала в тот день, когда они оставили его там. Рэд стоял в кузове пикапа. Но она захотела взять его с собой в кабину, и так они и поехали домой, ее рука лежала на спине пса, а голова пса высовывалась в окно, моргая от ветра, который ерошил шерсть.

Теперь он шагал вдоль деревянного забора, на противоположной обочине стояли белые березы, а с его стороны, прямо за забором, раскинулось пастбище, серое и очаровательное в свете луны, словно пасторальная черно-белая фотография, сделанная в иную, более простую эпоху.

Он шел. Боль накатывала и отступала. Он не возражал. Боль напоминала ему, что, как ни странно, он еще жив.

Впереди, на поле, он увидел силуэты.

Пасущиеся лошади. Шесть штук.

Он удивился, что их не увели в конюшню на ночь, и подумал, что, быть может, лошади тоже удивлены. Остановившись, он тяжело навалился на забор и решил перевести дух. Он смотрел, как лошади время от времени делают шаг и наклоняют головы к траве. Он слышал звук, с которым их зубы рвали траву, не желавшую расставаться с землей, слышал, как они жуют. В лунном свете он не мог различить их масть, вороную или гнедую, но одна лошадь определенно была пегой. Он слышал, как они удовлетворенно фыркают за едой.

Когда ему было лет шесть или семь, его дядя Джон Фрай владел молочной фермой и держал пару лошадей в амбаре. Ладлоу ни разу в жизни не ездил верхом. Фрай решил, что самое время это исправить. Он оседлал большую гнедую кобылу и подсадил его в седло. Ладлоу пожаловался, что его ноги не достают до стремян, но Фрай ответил: «Не имеет значения, ты немного прокатишься — и все».

Фрай был крупным мужчиной и любил пошутить, причем нередко весьма жестоко. Шутка в тот день определенно была в его духе.

Ладлоу помнил неожиданное удовольствие от того, что оказался верхом на лошади, помнил, каким огромным казалось животное, помнил запах мускуса, который ощутил, погладив грубую, короткую шерсть на шее кобылы, а потом поднеся ладонь к носу, помнил ощущение мускулистой силы под собой, которая казалась доброй и, почти сразу, его собственной, словно новообретенная часть тела. Он помнил, как смотрел с лошадиной спины через двор на поля, надеясь, что они направятся туда, что дядя выведет кобылу в поле и даст ему покататься.

Вместо этого дядя шлепнул лошадь по крупу своей большой, мозолистой фермерской рукой и крикнул.

Кобыла рванулась вперед. Ладлоу слетел с ее спины и приземлился в пыль, а дядя ревел от смеха. Мать Ладлоу вышла из дома и назвала дядю чертовым тупым сукиным сыном, и после этого они несколько месяцев не разговаривали.

Ладлоу никогда не винил лошадь, только человека.

Став старше, он часто на ней ездил.

Он сорвал пучок травы и протянул руку.

Пегая лошадь следила за ним. Мгновение помедлила, затем подошла.

Длинные цепкие губы взяли траву. Лошадь позволила ему прикоснуться к челке, щеке и прохладному, влажному мясистому носу. Склонила голову и позволила ему обхватить нос ладонью, ее ноздри сужались и расширялись, басовито рокоча теплым дыханием.

Потом она вскинула голову и тряхнула ею, ее грива взметнулась, словно всполох темных искр, глаза расширились. Стали дикими, тревожными.

Она попятилась. Развернулась и ушла к остальным, но продолжала внимательно следить за ним и не стала щипать траву.

Она чует, подумал он.

Конечно, чует. Что-то раненое или умирающее.

Это я?

Человек, но не совсем. Он чего-то лишился.

Он вспомнил собаку на обочине дороги, и ему показалось, что природа чувствует его. Словно пролитая кровь сделала его ближе к ней, и собака с лошадью каким-то образом знали об этом. О том, что он уязвим перед жестокой рукой человека, как и они сами.

Он оттолкнулся от забора.

И пошел дальше.

Когда он наконец снова добрался до грунтовой дороги и леса, луна скрылась за плотными тучами. Звезд тоже почти не было видно. Он постарался переместиться к середине дороги, чтобы не свалиться в канаву, но не был уверен, что это действительно середина или хотя бы что-то близкое. Он шел, вытянув вперед руки, не зная, что может встретить в такой темноте.

Когда ему было двенадцать лет, они с другом нашли пещеру в скале, выходившей к морю. Они вскарабкались к ней и забрались внутрь, а внизу бушевал прибой. Солнце освещало пещеру внутри, и они увидели, что ею пользовались животные и люди. Пол был усеян обглоданными костями птиц и более крупных животных. Там валялись пустые раковины моллюсков и остатки крабов. На потолке виднелось черное пятно — копоть от дыма бесчисленных костров.

Наконец они увидели справа проход в другую пещеру.

У них не было фонариков. Они были в плавках, с полотенцами на шее. Они стояли у входа во вторую пещеру и пытались разглядеть что-нибудь внутри, в полости, которая никогда не видела дневного света с тех самых пор, как движущаяся земля выкашляла ее на поверхность. Они подняли руки к темноте — и руки полностью исчезли. Они не видели своих ладоней. Не видели ни пола, ни потолка пещеры, ни стен справа и слева.

Лишь темноту, столь непроницаемую, что она ослепляла.

Ладлоу боялся этого места, как не боялся ни одного места в жизни. Ему казалось, будто темнота сама по себе была предупреждением не входить, будто она скрывала тайную душу чего-то, что было ближе к богам и духам, нежели к людям. И все же он шагнул внутрь. Бросил вызов самому себе, перчатку богам и духам. Он помнил, как нащупывал босой ногой пол, почти удивляясь, что это действительно пол, а не бездонная пропасть. Нащупав его, он сделал второй шаг вперед. И, с точки зрения друга, исчез сразу и полностью, словно испарился.

Мгновение он стоял неподвижно, надеясь, что глаза приспособятся.

Этого не произошло.

В пещере царила тишина.

Он сделал третий шаг — и услышал, как что-то сместилось в темноте, вероятно, возле дальней стены, футах в двадцати, что-то, как он инстинктивно почувствовал, большое, очень большое, и он ощутил, как страх обрушивается на него облаком пауков, внезапно упавших на его почти голое тело, ползающих по нему и кусающих его, и он закричал, повернулся и сиганул в переднюю пещеру — и увидел, что его друг уже выбирается наружу. А потом он и сам выбрался наружу и принялся лихорадочно карабкаться по отвесной скале, словно демоны наседали им на пятки и хватали когтями за лодыжки.

Позже, обдумав случившееся и обсудив с другом, он решил, что в пещере был человек.

Всего лишь человек.

Не волк, не медведь и даже не бродячая собака, потому что они наверняка учуяли бы такое дикое животное, прежде чем услышали, а внутри ничем подобным не пахло. Он попытался вспомнить звук, который слышал, и решил, что это был шорох одежды по камню.

Он подумал, что, вероятно, это был всего лишь человек. Что, наверное, ему не грозила серьезная опасность.

Но только наверное. Потому что затем он подумал о том, как этот человек стоял там, молча, наблюдая за ними, отчетливо видя их перед собой у входа в пещеру, в то время как они его не видели. Стоял молча достаточно долго, привыкнув к темноте, и наблюдал. Он подумал о том, что за человек захочет так поступить, а затем подумал о костях на полу и запахе костра — и решил, что мог заблуждаться насчет опасности.

Он больше ни разу не испытывал подобного страха. Даже в Корее, в яростной схватке, среди мертвецов и тех, кто скоро умрет. Казалось, он увидел и признал свою смертность в раннем возрасте, когда был еще мальчишкой, прижался хрупкой плотью к великой смертоносной внезапности, заглянул в лицо смерти в тот день в пещере.

Смерть была обитаемой тьмой.

В сравнении с этим сейчас он шагал в лучах солнца. Под луной, скрытой облаками.

По крайней мере, он мог видеть свои ладони.

Луна была Янусовой луной, скрытой облаками.

Янус. Бог дверей и врат.

Сквозь которые мы проходим.

Он увидел то, чего на самом деле не видел, но лишь смутно, болезненно представлял: Мэри у двери их дома, выскакивающую из дверного проема, охваченную языками пламени, словно мерцающими сине-желтыми волнами, в которых она тонула, увидел, как она катается по росистой траве, ощутил запах дыма и ее горящей плоти, увидел, как она поднимается и кидается обратно в дверной проем, в последний раз, в тщетной надежде, повинуясь инстинкту, любви и агонии, стремясь к своему сыну.

Мэри, это было несправедливо, подумал он. Господи, это было несправедливо.

Он шел дальше.

Ночь стала холоднее. Он чувствовал ветер, дувший в лицо.

Боль пронзила его, словно лезвие ножа — мягкое масло.

Некоторое время спустя луна вышла снова.

Он понял, что утратил чувство времени. Облака могли прятать луну несколько минут или много часов. Он не знал.

Он почувствовал, как пистолет сместился в кармане, протянул руку и ощупал его снаружи через брюки. Вспомнил, как пистолет попал туда. Оружие словно позвало с лесной подстилки, а он наклонился и поднял его.

Он увидел вдалеке дом, бледно-белое пятно на холме. Дом напоминал церковь, церковь без колокольни, но он знал, что это не церковь, а место, где он едва не погиб и куда сам, на своих собственных руках, принес смерть.

Обитаемая тьма.

Он продолжал шагать.

Его ноги шаркали по утрамбованной земле. Он слушал звуки, которые производил в этом мире, и знал, что собирается сделать.

30

Он увидел мальчика, сидевшего в одиночестве на темных ступенях крыльца. Мальчик курил сигарету, а когда вынул ее изо рта, Ладлоу смог разглядеть его лицо и на отчаянное мгновение подумал, что смотрит на своего сына, Тима. Тима, который вырос. Но это был только Гарольд, мальчик, который сказал, что ему жаль, и солгал своему брату насчет наживок.

Мальчик увидел его, вскочил и затушил сигарету ногой. С испуганным видом огляделся, посмотрел на приближающегося Ладлоу, потом снова огляделся. Затем он, судя по всему, принял решение и шагнул навстречу Ладлоу.

— Господи, — прошептал Гарольд, — какого черта вы здесь делаете?

— Я пришел за моим псом, — ответил Ладлоу.

— Что?

— Я пришел за моим псом.

— Господи Иисусе.

— Я оставил его здесь. На крыльце.

— Они точно вас прикончат, если увидят. Боже, они думают, что уже вас прикончили!

— Мне нужен только пес. И все. Я попросил твою мать укрыть его для меня.

— Бога ради, мистер, на крыльце его точно больше нет.

— Нет?

— Какого черта им оставлять его на крыльце?

— А почему нет?

— Они вышвырнули его назад. В лес.

— Вышвырнули?

Он ощутил жаркий, плотный гнев в груди. Они вышвырнули пса в лес. Животные доберутся до него. Обглодают кости. Им все равно.

Его накрыла волна дурноты.

— Это улика, боже ты мой. Понимаете? Пес — улика того, что они сделали с вами. Боже, к нам сюда уже приезжали копы, мистер Бриджуотер с еще одним парнем, задавали вопросы о прошлой ночи. Пес свидетельствует о том, что вы тоже здесь были. Мистер Ладлоу, пожалуйста, вы должны уйти. Прямо сейчас.

Мальчик нервничал, то и дело оглядываясь на дверь. На окна.

— Отведи меня туда.

— Взгляните на себя. Вы ранены. Вы не знаете, чего…

— Отведи меня туда, где они его бросили.

— О Господи. Боже ты мой.

Он протянул руку, схватил мальчика за предплечье и посмотрел ему в глаза.

— О боге не тревожься. Просто отведи меня туда.

Мальчик взглянул на него, признавая поражение.

— И вы уйдете? Уйдете отсюда, если я вас отведу?

— Да.

Мальчик снова покосился на дверь, затем посмотрел на Ладлоу.

— Из-за вас меня убьют.

Ладлоу ждал.

— Ладно. Но очень тихо, хорошо? Пожалуйста!

— Конечно. Очень тихо.

И все же мальчик медлил. Ладлоу выпустил его руку и пристально посмотрел на него.

— Господи. Ладно. Идем.

Они пересекли длинную, широкую лужайку в свете луны. Там, где кончалась трава, начиналась узкая тропа, проходившая между рощицами молодых буков и кленов, а потом нырявшая в лес.

— Надеюсь, я вспомню, где это было, — сказал мальчик.

— Вспомнишь.

Тропа вела на север, в чащу леса. Свет здесь был слабее. Они сбавили шаг. Ладлоу чувствовал запахи сосны, влажной палой листвы и остывающей сырой земли. Не самое плохое место для Рэда, подумал он, если бы его отправили сюда не Маккормаки.

Воспоминания приходили яркими статическими вспышками, одно за другим.

Пикап съезжает с дороги, переворачивается, переворачивается.

Ветка в руках Дэнни опускается на него, когда он открывает глаза.

Выстрел у реки, голова пса внезапно исчезает.

Обнаженная Кэрри Доннел вылезает из постели.

Живые и мертвые.

— Гарольд!

Это звал с крыльца Маккормак.

Шедший впереди Гарольд замер.

— Эй, Гарольд! Где тебя черти носят?

— Шагай, — прошептал Ладлоу. — Не останавливайся.

— Мы не можем…

— Можем. Просто веди себя тихо.

Они свернули между двумя высокими соснами. Тропа сузилась. Колючий кустарник цеплялся за брюки Ладлоу. Несколько секунд спустя тропа вышла на небольшую поляну, заросшую высокой неподвижной травой, освещенную луной и звездами, потом вновь нырнула в лес. Они прошли несколько ярдов, и Гарольд остановился.

— Где-то здесь.

— Где?

— Я не знаю, где-то здесь, слева. Проклятье! Если бы у нас был фонарик.

— Не вопрос. Само собой. Вот вам фонарик, — произнес Маккормак.

Ладлоу услышал щелчок. Сзади вспыхнул свет, и они обернулись. Сперва свет ударил в лицо Гарольду, и Ладлоу различил темные силуэты двух мальчишек, стоявших по обе стороны мужчины. Затем луч переместился на его собственное лицо.

— Господь всемогущий, — сказал Маккормак.

Ладлоу прищурился от света.

— Я сказал себе, быть того не может. Так не бывает. Этот парень мертв. Но ты снова здесь. Чертов ты снова здесь. Никак не угомонишься, старик? Это просто гребаное чудо. Какого черта ты здесь делаешь?

— Я пришел за псом.

— За чем? За псом?

— Да.

Маккормак рассмеялся.

— Тебе нужен твой пес?

— Именно.

Луч сместился в сторону, на кустарник в нескольких футах позади него, и замер. Ладлоу не отрывал глаз от Маккормака. Увидел магнум 44-го калибра в его правой руке, увидел, что Дэнни держит дробовик. Пит Дауст казался безоружным. Ладлоу подумал о револьвере 38-го калибра в собственном кармане; интересно, видно ли его? Могут ли они догадаться о том, что он принес его с собой?

Он увидел, как Пит Дауст нервно переступил с ноги на ногу, и задумался, не желал ли тот тоже иметь при себе оружие. А может, у него было оружие. Спрятанное, как у самого Ладлоу.

— Вот твой чертов пес, — сказал Маккормак.

Ладлоу повернулся и посмотрел туда, куда показывал луч фонарика. Тело пса лежало на плоском камне рядом с буком. Оно снова было закутано в одеяла. Наверное, это сделала женщина. Как он и просил.

— Мы собирались похоронить чертову тварь завтра. Надо полагать, теперь придется хоронить и тебя. Ты создаешь кучу проблем, старик. Тебе нужен пес? Что ж, он будет твоим. На всю гребаную вечность. Тупой ты сукин сын.

— Отец…

Луч фонарика вновь переместился на Гарольда.

— Господи, Гарольд, иди сюда, придурок. Какого черта ты творишь? Почему ты просто не позвал меня, когда явился старик?

Гарольд неловко пошевелился за спиной Ладлоу, но не выполнил приказ Маккормака, а остался стоять там, где был. Ладлоу задумался о причине. Решил, что мальчику потребовалась немалая отвага, чтобы противостоять отцу хотя бы в этом.

— Отец, может, хватит? Может, остановимся на этом? Послушай, мы можем объяснить, что он пришел сюда, а потом вернулся, и мы…

— И мы что? Заставили его съехать с дороги, а потом попытались проломить ему голову? У тебя мозгов не больше, чем у него.

— Отец прав, — вмешался Дэнни. — Пора завязывать с этим старым пердуном. Это кончится здесь и сейчас.

Когда свет переместился от Гарольда к Ладлоу, тот упал на колени, повернулся боком, чтобы представлять собой меньшую мишень, и полез в карман за револьвером. Луч прошел над его головой, затем вернулся к нему, и Ладлоу дважды подряд выстрелил в источник света. Вторая пуля разбила фонарик, что-то врезалось ему в бок, он покатился по земле, и внезапно отовсюду раздались выстрелы, рев магнума Маккормака и дробовика. Ладлоу выстрелил снова, почти вслепую во внезапной темноте, в смутные движущиеся фигуры и яркие дульные вспышки, потом выстрелил в четвертый раз и увидел, как кто-то с криком падает на колени, а он сам снова перекатился и врезался во что-то мягкое, шевелящееся и влажное, пахнущее кровью.

Грудь Гарольда, вскрытая выстрелом, исходящая кровью, тяжело вздымающаяся у его щеки.

Наступила тишина. В тишине звучали стоны. Ладлоу слышал, как рядом всхлипывает Гарольд.

В неподвижном воздухе висел сильный, насыщенный запах кордита.

Ладлоу огляделся.

На ногах не осталось никого. Ни одного человека.

Его глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте. Затем он увидел три фигуры, лежавшие в нескольких футах от него. Две шевелились в лунном свете, скребли ногами по тропе.

Третья не двигалась.

Стоны не смолкали. За звуком своего собственного тяжелого дыхания Ладлоу не мог разобрать, чьи они.

Мальчик рядом с ним снова всхлипнул и вздохнул. Его грудь шевельнулась и замерла.

Ладлоу приподнялся на локте. Кто-то впереди пытался встать. Ладлоу решил, что лучше сделает это первым, если сможет.

Поднявшись на колени, он почувствовал, как что-то глубоко впилось ему в левый бок, сразу над бедром. Лицо внезапно запылало, он покрылся липким потом. Ну уж нет, подумал он, ты не отключишься. Только не сейчас.

Он ощупал левый бок в поисках раны. Нашел входное отверстие, маленькое и почти не кровоточившее, но выходное отверстие в пояснице было намного хуже, мягкое и болезненное, и он чувствовал обломок ребра под поверхностью, вонзавшийся в тело, словно острый сломанный зуб.

Он оперся ладонью о холодную влажную землю, встал на одну ногу, потом на другую и с огромным трудом распрямил колени. Голова закружилась.

Вся моя левая сторона превратилась в месиво, подумал он. Разбитая голова, сломанные ребра.

Он похромал к лежащим фигурам.

Подняться пытался Дэнни. Он лежал на спине и пытался привстать на локте, как это сделал Ладлоу. Ладлоу оглядел его, увидел рану и увидел лежавший в стороне дробовик. Посмотрел в глаза Дэнни. В них больше не было жестокости. Остались только страх и боль.

— Тебя ранили в живот, парень. Лежи тихо. Я пришлю кого-нибудь.

Как ни странно, это успокоило мальчика, хотя Ладлоу не мог понять, каким образом, ведь обещание исходило от него. Он с тем же успехом мог оставить мальчишку лежать в лесу. Имел на это право, и мальчишка об этом знал. Быть может, Дэнни устал таскать свою ношу мужской ответственности и ошибочной морали. Может, он был рад передать ее кому-то другому. Даже Ладлоу. Несмотря на то, что Ладлоу мог солгать.

Увидев лицо его отца, Ладлоу сразу понял, что тому недолго осталось осквернять землю, на которой он лежал. Ладлоу оглядел Маккормака. Судя по всему, в него попали две пули, одна в грудь чуть ниже плеча и одна в районе легких. Он лежал лицом вверх, наполовину на боку, и его правая рука, в которой он держал оружие, была вытянута в сторону Пита Дауста, распростертого рядом на животе.

У Пита Дауста отсутствовала половина затылка.

Мозговое вещество блестело в лунном свете, стекало по шее и собиралось за воротником.

Револьвер Ладлоу не мог сотворить такое.

Маккормак продолжал стрелять даже после того, как упал. Беспорядочно стрелять.

Мальчик оказался у него на пути.

Ладлоу увидел, что не ошибся, что у Пита не было оружия.

Глаза Маккормака блеснули.

Ладлоу ногой выбил магнум из его руки, на всякий случай. С людьми и змеями никогда нельзя знать наверняка. Пистолет отлетел по тропе. Ладлоу взял голову Маккормака, повернул к Питу Даусту и спросил:

— Видишь, что ты натворил?

Он дал Маккормаку всмотреться, увидел, как тот моргнул, и подумал, что заметил понимание, но ничего более.

— И кто-то, ты или Дэнни, застрелил твоего сына Гарольда. Не думаю, что имеет значение, кто именно это сделал. А ты?

Глаза посмотрели на него.

— Ну и денек ты себе устроил.

Ладлоу выпрямился, зашвырнул подальше свой револьвер и медленно похромал туда, откуда пришел. Проходя мимо Гарольда, наклонился и закрыл ему глаза. Подумал, что мальчик был, по сути, хорошим, и это чертовски грустная потеря. Подумал, что рано или поздно Гарольд отдалился бы от отца и старшего брата, быть может, даже прожил бы собственную жизнь. И что Пит Дауст тоже, пожалуй, такого не заслуживал. Несмотря на длинный язык и бахвальство.

Для пуль все это не имело значения.

Он вернулся в заросли и мгновение спустя нашел то, что искал.

Поднял пса на руки.

Он чувствовал сильную слабость. Надеялся, что ему хватит сил добраться до дома и сообщить матери о сыне, который еще жив, и что он не сойдет с тропы, лишившись разума от шока и потери крови, и не заблудится в лесу. Который, похоже, сегодня вознамерился прибрать его.

Он поднял пса — и на мгновение испытал странную ясность мысли и чувств, которая обрушилась на него столь же внезапно, сколь и фантомная боль по пути к этому месту. Он понял то, что много дней и недель спустя подтвердят другие: что внутри него происходило нечто непредвиденное, что каким-то образом они с псом стали одной плотью, одним духом, живым — и в то же время не только живым, мертвым — и не только мертвым, частью процесса, предписанного землей и плотью, яростного, постоянного и неотвратимого, лежащего за пределами понимания жизни и человеческой логики. Он знал, что единственной возможной контрмерой было смирение, и его это устраивало.

Она встретила его на поляне.

При виде нее он опустился на колени. Силы покинули его.

Поляна завращалась. Руки стали холодными и слабыми. Он закрыл глаза. Ему казалось, что он видит самого себя с высоты одного из этих старых дубов вокруг, стоящего на коленях в лунном свете на поляне перед женщиной, которая когда-то была красивой, но теперь выглядела измученной и перепуганной при виде него, Ладлоу, державшего перед собой пса, словно подношение, как будто она была матерью земли и высокой колышущейся травы, в которой он преклонил колени, скорбной, отчаявшейся матерью творения.

— Помогите мне, — сказал он.

Часть 4

Поколения

31

В тот день, когда Ладлоу выписали из больницы, дочь ждала его с инвалидным креслом. Он не хотел в него садиться. Считал, что десяти дней лежания на спине вполне достаточно для отдыха, но Элли настаивала. Ладлоу уступил. Уступка была небольшой, а Элли прилетела из Бостона и каждый день сидела с ним долгие часы, решая кроссворды и беседуя, с того самого утра, когда его привезли.

Ладлоу думал, что единственным хорошим во всем случившемся было то, что он вновь узнал свою дочь.

Она вывезла его под яркие лучи послеполуденного солнца. На полпути через парковку сообщила, что должна сделать признание. Что она кое-что от него утаила.

— Как это — утаила?

— Я беременна, папа.

— Беременна?

— Ага. Уже два месяца. Ты станешь дедом.

Ладлоу с трудом удержался, чтобы остаться в кресле.

— Это чудесно, Элли.

— Мы тоже так считаем.

— Беременна. Проклятье, это я должен везти тебя.

Она рассмеялась.

— Это правда чудесно, Элли.

Он протянул руку, взял ее ладонь, лежавшую на инвалидном кресле, и стиснул.

— Я ждала, пока ты выберешься, чтобы рассказать тебе. Не хотела сообщать такую новость в какой-то больнице. Ждала особого случая. Здесь, при свете солнца.

— Ты чертовски права, это особый случай. Ты уже знаешь, мальчик это или девочка?

— Мы не хотим знать. Будем рады любому варианту.

— Как и я. Хотелось бы мне, чтобы об этом узнала твоя мать.

— Мне тоже.

Они много говорили о Мэри в последние дни, когда он оправился от сотрясения мозга и перестал принимать некоторые обезболивающие, о том, как они с Ладлоу познакомились, как он ухаживал за ней и как они поженились. Это помогало скоротать время и позволило им сблизиться. Они говорили о детстве Элли и Тима.

Они даже говорили об убийствах.

Раньше они никогда этого не делали.

Ему было приятно, что она не стала снова предлагать ему связаться с Билли. Возможно, эта тема наконец изжила себя.

В один из дней она привезла к нему в больницу его отца из Пайнвуда. Старик желал знать все, что произошло той ночью, он выслушал рассказ, ни разу не перебив Ладлоу, а когда тот закончил, сказал: «Ты отлично справился, сынок. Но я не знал, что твоя чертова голова настолько крепкая».

Элли осталась с ним еще на три дня, пока не убедилась, что Ладлоу способен позаботиться о себе, несмотря на штифты и металлический штырь, скреплявший одно из ребер. Он велел ей возвращаться к мужу. Он видел, что ей хочется этого так же сильно, как не хочется оставлять отца. Он отвез ее в аэропорт на машине, которую взял в прокате на время, до тех пор, пока не купит новый пикап. У выхода на посадку они обнялись, и Ладлоу подумал, что волосы дочери пахнут совсем как волосы Мэри.

Вечером после ее отъезда он позвонил в больницу, чтобы узнать, как дела у мальчика Маккормаков. Дежурная сестра сообщила, что опасность наконец миновала. Сэм Берри сказал Ладлоу, что мальчику предъявят обвинения в покушении на убийство и нападении с применением летального оружия. Сказал, что ему придется дать показания против Маккормака.

Он не возражал.

Однако ему было жаль женщину, мать Маккормака. Она потеряла все. Он не знал ее историю и не знал, почему все так сложилось в ее жизни, но сильно сомневался, что в том была ее вина, разве что она ошиблась с выбором мужа. Она вырастила одного сына, который, судя по всему, мог стать достойным человеком.

Она помогла ему. Возможно, спасла ему жизнь.

И она укрыла Рэда.

Он надеялся, что служанка с сухой рукой останется с хозяйкой.

Следующий месяц он был очень занят. Покупал новый пикап, договаривался с подрядчиками о восстановлении магазина и решал вопросы с поставщиками. Теперь они с Биллом Прайном будут совладельцами, поскольку Ладлоу решил, что ему нужен человек помоложе, с учетом всего того, что ему сказали доктора. А кроме того, Билл это заслужил. Поэтому требовалось пообщаться с юристами и согласовать и подписать бумаги. Трижды в неделю он ездил на физиотерапию.

Одним прохладным ясным вечером в первую неделю сентября, сразу после того, как он поужинал, раздался стук в дверь. Открыв ее, он увидел Кэрри Доннел. На ней были выцветшие синие джинсы и обтягивающий зеленый свитер, а в каждой руке она держала по бутылке шампанского «Моэт».

— Мисс Доннел, — с улыбкой сказал он.

Она рассмеялась.

— Кэрри, помнишь?

— Не хотите ли войти?

— Спасибо, с удовольствием.

Она прошла мимо него, как и всегда, словно к себе домой, и поставила одну бутылку на стол, а другую убрала в холодильник.

— Хорошо выглядишь, — сказала она.

— Ты тоже.

— Тебе понравился репортаж?

— Репортаж? Кэрри, с тех пор прошло больше месяца. Я думал, ты и не спросишь.

— Прости. Царила такая суматоха. Сплошные сокращения. Я даже не знала, видел ли ты его. Ты был в больнице. Я не знала, в состоянии ли ты смотреть телевизор.

Она выдвинула стул и села за кухонный стол.

— Я слышала, к тебе приезжала дочь.

— Я с трудом заставил ее уехать.

— Хорошо. Это хорошо, Эв.

Он сел напротив.

— Но ты его видел, да? — спросила она.

Он кивнул.

— И? Что думаешь?

— Ты была хороша. И честна. Не выставила меня каким-то чертовым героем. Иначе мне было бы стыдно выходить на улицу. И не выставила меня сумасшедшим. Ты отлично справилась, Кэрри. Именно этого я от тебя и ждал. Ты будешь освещать суд над мальчиком?

Когда она посмотрела на него, в ее глазах сквозила печаль. Он знал, что она ответит.

— Я получила работу в городе, Эв. Хорошую работу. На сетевой станции.

— В Нью-Йорке? Я думал, ты его ненавидишь.

Она покачала головой.

— Нет, в Бостоне.

— Когда?

— Со следующего месяца. Я уезжаю в субботу на следующей неделе. Нужно найти квартиру, устроиться. Сам знаешь.

Он понимал, о чем она говорит. У нее будет много дел в Портленде, которые надо решить до отъезда.

Она вошла в его дверь в последний раз.

Словно к себе домой.

— Что ж, — сказал он. — В таком случае открывай чертово шампанское. Похоже, нам есть что отметить.

— Думаю, поэтому я и не позвонила, Эв. Сам понимаешь. Потому, что уезжаю.

Он кивнул.

— Я догадался.

— Правда?

— О чем-то таком.

— Ты меня ненавидишь, Эв?

Он прищурился.

— И кто теперь говорит, как молодой дурак, Кэрри?

Он встал, подошел к ней, положил руки ей на плечи, наклонился и поцеловал ее сначала в щеку, затем в лоб, а затем в губы.

— Я бы не смог тебя возненавидеть, даже если бы тебе вздумалось ударить меня этой бутылкой, — сказал он. — Для меня ты стала благословением. И твой отъезд этого не изменит. Видишь ли, у меня есть безумное старческое ощущение, будто ты меня немного любишь. Как думаешь, это правда?

Она кивнула и заплакала.

— Да, черт возьми. Конечно, правда.

— И я считаю, что это потрясающе. А ты сидишь тут и спрашиваешь, ненавижу ли я тебя. Ну и наблюдательность. Тебе должно быть стыдно.

Она улыбнулась.

— А теперь сделай милость, открой шампанское.

Когда утром она ушла, он следил за ней через кухонное окно. Она помахала и улыбнулась, прежде чем сесть в машину, а он отсалютовал ей кружкой горячего кофе.

Он запомнил ее в этот миг.

Прошлой ночью они говорили о том, что как-нибудь он соберется в Бостон, чтобы навестить свою дочь, и, быть может, они встретятся. Он знал, что этого никогда не произойдет. Она скроется в глубинах своей жизни, а он — своей. Сейчас он запомнил ее, машину, солнечное утро и все прочее, чтобы, если она никогда не вернется к нему, вернулся хотя бы ее образ.

Он не сказал ей о медленной, безмолвной войне, которая шла в его крови, войне, которую он неизбежно проиграет. Войне, которую он каким-то образом почувствовал той ночью, избитый и подстреленный, один на тропе с Рэдом.

Он не видел причин об этом говорить.

Он подумал о том, что сказали врачи, что лимфоме может потребоваться много лет, чтобы убить его. Он не собирался облегчать ей задачу.

Причин сказать Элли он тоже не видел. Она занималась тем, что создавала ребенка. Он взял с врачей обещание не говорить ей.

Он сам скажет, когда придет время.

Ладлоу потягивал кофе и смотрел, как машина спускается с холма и исчезает. Потом прошел через кухню, вышел на деревянное крыльцо и закрыл за собой заднюю дверь. В поле колышущегося золотарника, которое полого поднималось от крыльца к вершине холма, где лежал Рэд, он мог представить, будто видит волнующееся море, будто стоит на палубе шхуны на свежем сильном ветру, один, если не считать команды безмолвных призраков.

Он занялся бумагами, закупками и медицинскими счетами, а под вечер услышал, как рядом с его пикапом припарковался еще один.

Он выглянул в окно и увидел, что это Эмма Сиддонс. Крепко держа обеими руками ярко-красный свитер, она своей целеустремленной походкой шагала в двери. Он подумал, что она выглядит старше, чем при их последней встрече. Возможно, к нему это тоже относилось.

Он открыл ей дверь — и сразу увидел рыжую взъерошенную темноглазую собачью голову, высовывавшуюся из-под свитера.

Рассмеявшись, он протянул руку, и собака обнюхала ее, а потом начала лизать, ерзая в объятиях Эммы от возбуждения.

— Боже мой. Это то, что я думаю? — спросил он.

Эмма ухмыльнулась.

— Ты прав, то самое. — Она покачала головой. — Твой старый пес до самой смерти был негодником. Эванджелина принесла четырех щенков. Двух черных, как она, и двух рыжих. Три девочки — и, самый последний, мальчик.

Она распахнула свитер и вручила щенка Ладлоу. Щенок облизал ему лицо и вновь принялся за пальцы.

— Сколько ему, шесть недель?

— Ага. Самое время от него избавиться.

— Что? Ты отдаешь его мне?

— Нет, Эвери Ладлоу. Я приехала сюда лишь ради того, чтобы продемонстрировать, каким мерзавцем оказался твой пес. Разумеется, я отдаю его тебе. Кому еще, скажи на милость, я могу его отдать?

— Эмма, я не планировал…

— Мне плевать, что ты там планировал. Только взгляни на него.

Щенок перестал ерзать. Он лежал, свернувшись, тихо и умиротворенно, на руках у Ладлоу и неторопливо облизывал тому пальцы.

Рэд всегда следил за его руками.

Словно руки и то, что они умели, являлось главным отличием между ними, а все остальное не имело значения.

— Взгляни на него. Этот маленький пес знает тебя. Думаю, он узнал тебя в ту минуту, когда мы вошли в дверь.

Он опустил щенка на пол и погладил, а потом они с Эммой сидели и беседовали, и Ладлоу смотрел, как щенок исследует местность. Кухню, спальни, гостиную, лестницу. Он слышал стук собачьих когтей по деревянным половицам. Через некоторое время щенок вернулся и со вздохом улегся у ног Ладлоу.

Эмма рассмеялась.

— Полагаю, твои планы только что изменились, — сказала она.

Он рассказал ей про лимфому. Про то, что вполне может скоро умереть. Ему казалось важным, чтобы она поняла: взяв животное, он заключит пакт, который легко могут разорвать время и болезнь.

— Если с тобой что-то случится, Эв, я позабочусь о том, чтобы с ним обращались так, как ты бы этого хотел. Даю слово. Но нельзя так думать, иначе ни одна вещь, которой ты мог бы обладать, не будет того стоить. Дай ему то, что можешь, и то время, что можешь. Он ответит тебе тем же. И у вас обоих все будет хорошо.

Она принесла ему из машины немного собачьей еды и уехала, а Ладлоу накормил щенка, и поиграл с ним, и обнаружил, что улыбается: он был потрясен тем, как быстро его сердце раскрылось навстречу щенку. Когда тем вечером он лег в постель, щенок пришел к нему, скуля, чтобы его тоже взяли, и Ладлоу поднял его на кровать. Щенок свернулся у его живота и уснул. Ладлоу очень долго гладил шелковистый, блестящий мех, пока внезапно не расплакался, не из-за Рэда, или Мэри, или других утраченных любимых призраков, но из-за этой новой жизни, что ему подарили, из-за бесконечного мира душ, частью которого являлись они со щенком.

— Как мы тебя назовем? — прошептал он.

Щенок спал в его объятиях.

Примечания

1

Так в Англии и Америке называется линия роста волос в форме английской буквы V, походящая на переднюю часть шляпки, которую раньше носили женщины в Англии после смерти мужа. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Небольшой (прибл. 15 тыс. человек населения) город в округе Ольстер, штат Нью-Йорк, США.

3

Уирт Уильямс (21 августа 1921 — 29 июня 1986) — американский писатель, журналист и профессор английского языка. На русский язык переводился его роман «Ада Даллас».

4

Ильза Лунд — героиня фильма «Касабланка» (1942), Кейт Хэпберн — американская актриса (1907–2003), признанная Американским институтом кино величайшей в истории индустрии, четырежды удостоена премии Оскар.

5

Здесь подразумевается Герберт Гувер (1874–1964) — 31-й президент США от Республиканской партии, исполнявший обязанности с 1929 по 1933 год.

6

Канадский остров, расположенный в заливе Фанди, около входа в бухты Пассамакудди и Кобскук, на границе с США.

7

Небольшой город в штате Висконсин, США. Синоним русскоязычной Тмутаракани.

8

Red — красный, рыжий (англ.).

Content

Джек Кетчам
Кто не спрятался…

Кто не спрятался…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Рэд

Благодарности

Часть 1 Ладлоу

1

2

Часть 2 Отцы и сыновья

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть 3 Рэд

24

25

26

27

28

29

30

Часть 4 Поколения

31

Примечания