Девочка, которой не было

Мистические истории

Авторы: Лисенкова Ольга, Роз Рената, Макарова Ольга, Данген Виктория, Зорина Екатерина, Остромина Арина, Слауцкая Ольга, Мацейчик Гаянэ, Платунова Анна, Зорин Виктор

Редактор, составитель сборника Ольга Лисенкова

Дизайнер обложки Рената Роз

Корректор Ольга Лисенкова

© Ольга Лисенкова, 2017

© Рената Роз, 2017

© Ольга Макарова, 2017

© Виктория Данген, 2017

© Екатерина Зорина, 2017

© Арина Остромина, 2017

© Ольга Слауцкая, 2017

© Гаянэ Мацейчик, 2017

© Анна Платунова, 2017

© Виктор Зорин, 2017

© Рената Роз, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4485-1934-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

По ту сторону светописи

Вступительное слово

В Красноярском краеведческом музее обнаружилась удивительная находка – фотографии города начала XX века, на которых появляется девочка. В чем загадка? Снимки относятся к 1906—1908 годам, а девочка как будто не меняется. Она не выглядит счастливой: ее лицо искажено гримасой то ли недовольства, то ли страдания. Фотограф неизвестен, хотя на некоторых карточках встречается аббревиатура «Ф.Е.А.» – возможно, это инициалы автора

Фотографии можно найти в Интернете.

Таинственная девочка запала мне в душу, и я предложила друзьям попробовать разгадать ее загадку. Каждый подошел к вопросу по-своему, и теперь перед вами этот сборник – десять мистических историй о жизни и смерти, верности и мести, злодеяниях и надежде.

Какая из них понравится вам? Или вы предложите свою версию?

Ольга Лисенкова

Месье Фламбар

Рената Роз

Они были прекрасны, портреты дам, юных и не очень, выставленные в витрине фотографического заведения месье Фламбара. Изящные позы и пышные платья, воздушные локоны, кружева и шелк. Взгляды, задумчивые или надменные, томно опущенная кисть, сжимающая веер, нежная кожа словно излучает свет. Красота, более воздушная и утонченная, чем в жизни.

– Mademoiselle желает заказать портрет?

Она вздрогнула и смешалась под пристальным взглядом черных глаз. Добрый день, месье, нет, месье, она просто разглядывала фотографии, такие чудесные портреты, до чего же красивы эти барышни.

Месье Фламбар просто душка. У него длинные черные ресницы и тонкие аккуратные усики, и одевается он по последней парижской моде, все барышни в старших классах от него без ума. Иногда она видит его на улицах города: он шагает решительной походкой, и ветер развевает черные локоны и полы пальто. И он всегда так любезен и приветлив… Вот и дядя говорит, что месье Фламбар просвещенный человек, человек прогресса и будущего, и даже Географическое общество приняло его в свои ряды за сделанные им панорамы города и реки.

Конечно, ей очень бы хотелось иметь фотографический портрет, но что скажет дядюшка, вряд ли он одобрит такое самовольство, ведь это, должно быть, очень дорого…

Черные глаза сверкают озорным блеском, он словно читает ее мысли. Он говорит слова, от которых кровь приливает к щекам, а в груди вспыхивает маленький костер.

Мадемуазель очаровательна, ее красота – это нежная и скромная прелесть лесного цветка. Он сделает ее портрет бесплатно, из любви к искусству, и еще потому, что такую свежую и невинную красоту просто грех не запечатлеть, а какой будет surprise, когда она поднесет готовый портрет своим родным!

Она сама не замечает, как дает себя уговорить, заходит внутрь, словно зачарованная его голосом.

– Позвольте ваш зонтик и пальто, вот сюда, s’il vous plaît…

Через тесную приемную он ведет ее в просторный павильон. Она входит, робко озираясь, и павильон фотографа кажется ей сказочным миром, в котором есть что-то от театра с его иллюзорным и сладостным волшебством. Дневной свет струится из больших, до потолка, окон, и в этом свете купается разнообразная, с резьбой и позолотой, мебель: там диван, тут пузатый стул на гнутых ножках и круглый столик; итальянский пейзаж во всю стену с холмами и оливковой рощицей, перед ним – громоздкий фотографический аппарат на тяжелом треножнике, полускрытый плотным черным покрывалом. Она подходит, чтобы рассмотреть камеру вблизи.

– Знаете ли вы, что это? Это, мадемуазель, чудо человеческого гения. В этом ящике свет превращается в образ, мгновение – в вечность. Мечта немецкого поэта исполнилась, мгновенье теперь можно остановить!

А знает ли мадемуазель, как устроено это чудо техники? О нет, он не станет утомлять ученой лекцией ее хорошенькую головку. Он только хочет сказать, что этот ящик – маленькая модель мироздания. Свет отражается от предметов и попадает внутрь, как вглубь человеческого глаза, создавая изображение. Так же и небесный свет проливается в наш земной мир, создавая изображение предметов, кои суть – лишь отражение нематериальных идей, и весь наш мир – не более чем космическая chambre noire, камера обскура, о чем знали еще древние греки, верившие в тайное учение Пифагора.

– Но я вас утомил, вижу по этой морщинке между бровей! Мы, фотографы, – люди увлеченные и можем часами болтать о своей passion. Mademoiselle не сердится? Pardonnez-moi! Вы меня прощаете?

Он прижимает руку к груди и смотрит на нее с комичным раскаянием; его темные, почти черные глаза горят таким ярким огнем, что ей становится жарко. Если бы взглядом можно было зажигать, она бы вспыхнула, как спичка. Разве может она на него сердиться?

Он подводит ее к креслу с высокой изогнутой спинкой. Позади тяжелая портьера спадает красивыми складками. Она неловко садится: сиденье жесткое и неудобное, в таком кресле не откинешься назад, оно заставляет держать спину прямо.

Месье Фламбар передвигает камеру и ныряет под покрывало. Какой портрет предпочитает мадемуазель? Миньон, бижу, облонг, будуар, на платиновой бумаге, белой, матовой, с отделкой черным итальянским карандашом? Кабинет-портреты нынче de bon ton! В изящном паспарту серого цвета или бордо, это будет piquant, ведь бордо – цвет красного вина и спелой вишни, для дам, знающих себе цену, цвет изысканной терпкой сладости, соблазна и зрелости. Но для столь юной барышни лучше подойдет мягкий белый, не белоснежный, а цвет слоновой кости или взбитых сливок, он милее глазу, чем белоснежный, n’est-ce pas?

Пока он говорит, руки его находятся в непрестанном движении, и весь он подвижный и юркий, как ртуть, то скрывается под покрывалом, то выныривает, что-то подкручивая и настраивая в таинственном аппарате. Его акцент пленителен, а голос журчит медовым ручейком, она не понимает и половины из того, что он говорит, но это неважно. Она захвачена таинством, которое вот-вот свершится.

Он говорит что-то про мимолетную красоту, про нежную кожу и цветение первой молодости, и про то, что эта красота будет вечно сиять с фотографии, даже когда ее черты увянут и поблекнут. Светопись – это единственный эликсир молодости, доступный людям, единственная доступная нам вечность. На миг ей становится не по себе, потому что она видит себя постаревшей, с дряблой обвисшей кожей, и страх сжимает сердце ледяным кольцом. Но ведь это будет нескоро, говорит она себе, у нее еще целая жизнь впереди.

Она ерзает на неудобном сиденье, пытается принять элегантную позу, но чувствует себя вовсе не роковой красавицей, а неуклюжей и неловкой гимназисткой. Неужели месье Фламбар и правда считает ее красивой? Он подходит и указательным пальцем нежно приподнимает ее подбородок. Вот так, très bien!

– Attention, mademoiselle! – его голос звучит торжественно и серьезно. – Сейчас отсюда вылетит птичка!

Он снимает крышку с объектива, достает из жилетного кармана часы и смотрит на циферблат. Проходят секунды, сердце взволнованно отсчитывает удары.

– С’est bon, готово! – провозглашает месье Фламбар, возвращая крышку на место, а часы в карман. Он подает ей руку, помогая подняться. От долгого сиденья в неудобном кресле ноет спина, но она не подает вида. Когда будет готов ее портрет?

О, мадемуазель не терпится увидеть результат, и ему очень понятно это нетерпение! Но не желает ли она своими глазами увидеть, как совершается волшебство? Он будет счастлив продемонстрировать ей процесс. Вот в этой кассете, которая вставляется в камеру, находится чувствительная пластина, и отраженный свет уже оставил на ней свой рисунок. Но дневной свет разрушит его. Таинство проявления, как и любое таинство, совершается в полной темноте.

Неприметная, скрытая за портьерой дверь ведет из павильона в каморку без окон. В нос ударяет резкий своеобразный запах.

– Это моя лаборатория, святая святых. Заходите, только осторожно. Сейчас я зажгу фонарь.

Куда-то пропал его французский акцент. Она едва успевает удивиться этому, как дверь каморки захлопывается, отрезая ее от свободы и света.

Дверной колокольчик издает легчайший звон, нежный и печальный. Шаги ее легки, и половицы не издают ни единого скрипа. Она движется беззвучно, как тень, как дуновение прохладного ветра, ворвавшегося в приоткрытое окно; он развевает шторы, перебирает бумаги на столе. Шелест штор? Нет, это шелестит ее платье.

Она заходит в его спальню. Встает рядом с кроватью. Стоит долго, неподвижно. Смотрит пристально из-под нахмуренных бровей. Где мой портрет, месье Фламбар, где вы его прячете?

Он хочет закричать, но не в силах издать ни звука: горло словно сдавила невидимая веревка. И хотя он мысленно кричит и мечется, тело его неподвижно, сковано ужасом, зажато стальными тисками страха.

Месье Фламбар просыпается резко и внезапно, с бешеным стуком в груди, ночная рубашка прилипла к телу. Его разбудил какой-то звук, негромкий, но тревожный. Сквозь шторы сочится призрачный утренний свет. Слава Богу, ночь с ее кошмарами позади. Но звук, услышанный сквозь сон, все еще отзывается эхом в памяти. Что же это было? Кажется, звук раздавался из кабинета. Он был похож на…

Месье Фламбар встает и быстрыми шагами идет по узкому коридору. В кабинете повсюду видны следы вчерашнего труда. Рамка для печати оставлена на столе, тут же свалены грудой журналы и папки с бумагами. Все в точности так, как было вчера, когда он покинул кабинет. Вот только левый ящик под столешницей выдвинут. Тот самый, куда он спрятал ее портрет. Трясущимися руками он выдвигает ящик, разгребает бумаги и всякий хлам, нащупывает двойное дно, вытаскивает незаметный гвоздик.

Пусто. Ящик с грохотом падает, содержимое летит на пол, месье Фламбар яростно вырывает фальшивое дно, чтобы убедиться в том, о чем и так уже знает: портрет пропал. Исчез. Украден. Но кем? Кто мог знать о его тайне? Это невозможно, непостижимо, но кто-то пробрался в его дом под утро, чтобы выкрасть портрет. Он не будет об этом думать. Если он начнет об этом думать, то непременно сойдет с ума.

Свет и вечность. Месье Фламбар сказал, что они связаны, и еще много всего говорил, чего она не поняла. Она не знает, что такое вечность. Это красивое слово, только вот что оно означает? Может быть, вечность – это черно-белый двухмерный мир? Ведь на фото она не постареет, навсегда останется молодой. Не это ли имел в виду месье Фламбар? Светопись. Единственный эликсир бессмертия, доступный людям.

Семейный альбом заполнен едва ли на четверть. Обложка отделана красным бархатом и по углам скреплена железными заклепками, чтобы бархат не истрепался. Вот портрет дяди в парадном мундире, тут он серьезный, импозантный, совсем не такой, как в жизни. Вот сама она, совсем еще кроха, сидит на коленях у матери, вся в кружевах и оборочках. Тогда мама еще была жива, хотя тень близкой смерти уже упала на ее милое лицо, залегла в темных кругах под глазами. Альбом только что пополнился новой фотографией: незнакомая красавица с ее чертами. Серьезный взгляд из-под черных бровей, бархатная кожа, длинная коса перекинута через плечо. Эта барышня похожа на нее и в то же время не похожа. Слишком воздушная, слишком невинная. Папиросная бумага ложится сверху туманной дымкой. В самом низу, на сером картоне, затейливый вензель и три буквы: «А.Е.Ф.».

Время не подчиняется больше никаким законам, оно не бежит и не тянется. Минуты и дни перелистываются, как листы в альбоме: то по одному, но по нескольку за раз. Время высвечивает события, словно магниевой лампой. Яркая вспышка, и сцена озаряется светом, проступают из темноты предметы.

Проступает светлый прямоугольник двери. Месье Фламбар стоит у стола с деревянной рамкой в руках. За работой он насвистывает веселый французский мотивчик. Осторожно извлекает из рамки готовую, еще влажную фотографию; разглядывает ее, держа перед собой на вытянутых руках. На фотографии величественное здание собора вонзает крест в облака. Месье Фламбар доволен: долгие часы он провел на площади перед собором, экспериментируя с композицией и выдержкой. Она наблюдала за ним, а он ее не заметил.

Что-то на фотографии привлекает его внимание. Он щурится, подносит снимок к глазам. Внезапно свист обрывается. Слышится судорожный вздох. Кажется, что месье Фламбар превратился в соляной столб. Он стоит у окна и смотрит прямо перед собой, но что он видит? Не залитый солнцем двор и не бледное апрельское небо. Он видит то, чего быть не могло и не может.

Негативы, осеняет его, у него есть проявленные негативы! Он выбегает из кабинета и вскоре возвращается обратно, неся стопку стеклянных пластинок. Подходит к окну, трясущимися руками подносит к глазам первую пластинку. Резко и четко проступает белый контур величественного здания на фоне темного неба. И вот оно: темное пятнышко в самом низу. Слишком размытое и нечеткое, чтобы можно было с уверенностью распознать в нем человеческую фигуру. Это может быть блик или дефект. Но вот то же пятно на другом негативе, и теперь сомнений быть не может. Это очертания девичьей фигурки в вывернутых наизнанку тонах: темное пальто, светлая шляпка, белая полоса слева на темном пальто – это коса. И глаза – как две белые вспышки. Она повсюду, на всех отснятых пластинках. И он знает: стоит распечатать фотографии, и он увидит ее сумрачно сдвинутые брови и пристальный взгляд, направленный прямо на фотографа.

Рука бессильно опускается, пластинка разлетается на мелкие осколки. Месье Фламбар, шатаясь, идет по кабинету и опускается на диван. Прячет лицо в ладонях. Плечи трясутся, странные звуки вырываются из горла фотографа. Что это: смех или плач? Внезапно он замирает. Легкий шорох, раздавшийся за спиной, заставляет его содрогнуться всем телом.

– Кто здесь?

В доме притаилась невидимая опасность. Нечто невыразимое и необъяснимое, от чего у него волосы встают дыбом. Кто-то наблюдает за ним, хочет свести его с ума. Месье Фламбар хватает переносную камеру, штатив, кассету с пластинками и кидается вон. Он идет быстрым шагом к реке, не глядя по сторонам, не отвечая на приветствия. Чья-то рука бесцеремонно хватает его за рукав. Он оборачивается и утыкается взглядом в пышные усы. Физиономия кажется смутно знакомой: наверняка кто-то из заказчиков. Месье, вы слышали, что случилось? Как, вы еще ничего не знаете? Ужасное несчастье! Пропала племянница аптекаря, третий день как ищут. Предполагают, что она упала с моста в воду, а тело унесло течением. Какое горе для родных! Она ведь сирота, вы знаете… Мать умерла от чахотки, отец скончался еще раньше, дядя взял ее к себе и воспитывал как родную дочь, а тут такое горе… Но вы, я слышал, работаете над новым прожектом? Удались ли вчерашние снимки? Когда можно будет на них взглянуть? Ну что ж, вижу, вы заняты, не буду вам мешать.

Усатый чиновник наконец-то выпускает его локоть, и месье Фламбар с облегчением продолжает свой путь, более похожий на бегство. Установив камеру на берегу у моста, он пытается работать, но мысли уносятся к ней, и тогда он вздрагивает и оглядывается в поисках знакомой фигуры в пальто и шляпке. Работа не ладится, и пластинка наверняка испорчена, к тому же из-за реки надвигается на город темная дождевая туча, и ему ничего не остается, как вернуться домой. Придя, он вешает на дверь табличку: «Закрыто».

Ночью месье Фламбар не спит. Он лежит в постели и ждет. И то, чего он ждет, происходит, как происходило в прошлую и позапрошлую ночь. В ночной тишине мелодично звенит дверной колокольчик. Этого не может быть, потому что дверь заперта, он сам запер ее сегодня вечером. В доме тихо, не скрипят половицы, и никто чужой не мог сюда проникнуть. Но он знает, что не один в комнате. Широко раскрытыми глазами он таращится в угол спальни, где тень особенно густа. Там что-то едва различимо белеет. Уж не белое ли платье? И вот ему уже кажется, что он различает контуры тела, очертания головы и темные провалы глаз. Я схожу с ума, думает он. Нужно бежать отсюда. Да, он уедет завтра – или уже сегодня? – утренним поездом, решено!

Едва за окнами забрезжил рассвет, как месье Фламбар уже на ногах. Нужно взять лишь самое необходимое, но что необходимо? Одежда вытащена из шкафов и грудой свалена на постель, чемоданы наполняются быстро, но ведь нужно еще упаковать оборудование… Мысли путаются, на месье Фламбара наваливается чудовищная усталость. Нужно бросить к черту все барахло, все оставить и уходить. Но нет сил пошевелиться. Он падает на постель, прямо на груду одежды, и засыпает.

Его будит громкий и настойчивый стук в дверь. Месье Фламбар проснулся, но затаился и ждет, он не желает никого видеть. Однако назойливый посетитель не уходит, входная дверь сотрясается под ударами кулака.

– Откройте, или я выломаю дверь! – доносится грозный голос, и месье Фламбар понимает, что это не пустая угроза. Он отпирает замок, дверь тут же отлетает в сторону, и на пороге возникает маленький круглый человечек. Уж не тот ли это аптекарь из аптекарского магазина, что рядом с Торговым домом? Но что-то странное случилось с добряком аптекарем, всегда таким тихим и обходительным. Его словно подменили: щеки гневно раздуваются, глаза мечут молнии. Оттеснив плечом хозяина, человечек врывается в прихожую.

– Что вам угодно? Я болен! – протестует месье Фламбар.

– Потрудитесь объяснить, месье фотограф, откуда взялась эта фотография?!

Аптекарь сует ему под нос фотографическую карточку. Один взгляд, и месье Фламбар мгновенно узнает пропавший портрет.

– Я не… – хрипит он. – Не понимаю… Я не знаю…

Месье Фламбар бледен как полотно. Он пытается что-то сказать, но горло словно сдавила невидимая рука.

– Что вы мямлите? Когда вы сделали этот снимок? Моя племянница была у вас? Отвечайте! Моя жена нашла этот снимок в семейном альбоме, на ней то же платье, что было в тот день, когда она…

Аптекарь всхлипывает, обвисшие щеки трясутся, но он тут же берет себя в руки.

– Где она? Где моя племянница? Она здесь? Что вы молчите, язык проглотили? Вот что, сударь, я намерен обыскать ваш дом. Прочь с дороги!

С отчаянной решимостью аптекарь устремляется в глубь дома. С грохотом распахиваются двери жилых комнат. Фотограф застает его в спальне: аптекарь молча озирает разбросанные в беспорядке вещи и раскрытые чемоданы, и кажется, это лишь укрепляет в нем подозрения. Тяжелым вихрем он проносится мимо хозяина, грохочет по коридору, и вот уже его голос раздается из павильона:

– Ася! Асенька! Ты здесь?

Вот, значит, как ее звали, а он и не знал. Месье Фламбар с трудом поспевает за посетителем: к его ногам словно подвешены чугунные гири. Аптекарь мечется по павильону, срывает драпировку, заглядывает за портьеры, натыкается на дверь, ведущую в лабораторию, дергает за ручку, но дверь не поддается.

– Что за этой дверью? – грозно спрашивает аптекарь.

– Фотолаборатория, посторонним туда нельзя, – холодно отвечает месье Фламбар.

– Сейчас же отоприте!

– И речи быть не может. Там хрупкие принадлежности и реактивы, и вообще, кто дал вам право врываться сюда и устраивать обыск?

Но тут взгляд его застывает, обращенный на что-то за спиной аптекаря. Лицо искажается странной зловещей ухмылкой, похожей на оскал. Вы ищете вашу племянницу? Voilà! Вот же она перед вами! В кресле для портретной съемки! Mademoiselle Ася верно желает сделать еще один портрет? Pas de problème, ему это только доставит удовольствие.

Аптекарь озирается в недоумении, лицо его багровеет. Месье фотограф смеется над ним? Глумится над его горем? Но месье Фламбар уже занят делом: он стоит за камерой и крутит колесико настройки.

– Да вы спятили, совсем свихнулись, – говорит потрясенный аптекарь, но месье Фламбар ничего не слышит и не замечает, целиком поглощенный работой. Он видит нечто, доступное ему одному, жестикулирует и разговаривает, обращаясь к кому-то невидимому, кто позирует перед ним, сидя в кресле с высокой спинкой.

Аптекарь исчезает, и больше никто не может им помешать. Мадемуазель сегодня так очаровательна, она еще больше похорошела. Не испробовать ли нам новую позу? Обопритесь вот на этот столик, грудь чуть вперед, рука изящно подпирает подбородок, очень хорошо, просто бесподобно, magnifique. Минуточку терпения, мадемуазель, я только подготовлю пластинку!

Месье Фламбар идет к лаборатории, но безотчетный страх заставляет его застыть в нерешительности перед запертой дверью. Через миг широкая улыбка возвращается на его лицо, он ударяет себя ладонью по лбу и бормочет: какой он дурак, ведь он уже подготовил кассету. Кассета в камере, внимание, мадемуазель, не шевелитесь, сейчас вылетит птичка!

Аптекарь и доктор застают фотографа за работой. В коридоре слышны шаги и голоса, дом наполняется людьми. Господа, один момент, мы уже почти закончили! Мадемуазель Ася прекрасно позирует! Ваша племянница очаровательна. А не сделать ли нам еще один портрет в итальянском стиле?

Доктор хмурится и качает головой. Подходит к фотографу, кладет руку ему на плечо. Мадемуазель Аси здесь нет, говорит он. Вы больны, месье Фламбар, вы безумны, я должен доставить вас в больницу. Чушь, отвечает месье Фламбар, я здоров! Его лицо искажается страхом и яростью, когда двое крепких мужиков подхватывают его сзади под локти и тащат к выходу. Вон же она, неужели вы не видите? Я не сумасшедший! Мадемуазель, да скажите же им!

Куда пропал его французский лоск? Красивые черные волосы, обычно напомаженные и завитые, торчат неряшливой копной. Он исхудал и осунулся. Некогда красивое лицо искажено гримасой страха, он уже не кажется ей красивым, он страшен, безобразен.

– Прощайте, месье Фламбар, – говорит она, провожая его взглядом. В доме меж тем уже идет обыск. Дверь в лабораторию трещит и рушится. Слышится звон бьющегося стекла, затем взволнованный возглас: молодой жандарм появляется на пороге, неся в руках соломенную шляпку и белый зонтик. Несколько человек устремляются внутрь, сапоги хрустят по битому стеклу, принесите фонарь, кричит кто-то, здесь люк в полу.

Но ей нет дела до этой суматохи. Она встает и направляется к выходу. Входная дверь распахнута настежь. Повозка, в которой увозят месье Фламбара, уже скрылась из виду, вдали затихает стук колес. Сумерки опускаются на город. Только что было светло, и вот уже стемнело, а она и не заметила, как это случилось.

Над спящим городом высыпали звезды. И черное небо вдруг кажется ей небесной твердью, твердой перегородкой, отделившей поднебесный мир от потустороннего света, а звезды – это отверстия в ней, сквозь которые свет падает на землю, как падает он сквозь отверстие объектива. Месье Фламбар прав, мир – это большая камера, закрытый ящик, в который свет попадает через отверстия светил. Но рука небесного фотографа уже снимает крышку, потому что весь имеющийся по ту сторону свет льется неудержимым потоком. Мир теней и полутонов исчезает, и вскоре от него ничего не останется, кроме разве что черно-белых снимков в чьем-то старом альбоме, и это единственная доступная вам вечность, месье Фламбар.

Сундук с фотографиями

Ольга Макарова

– Сынок, что ты там искал на чердаке?

– Да просто… Кстати, нашел там очень интересный сундук. Одному мне не снести его вниз, ты поможешь?

– Сундук?

– Ну да, тяжелый такой. Он не открывается.

Мы поднялись на чердак и в углу действительно обнаружили сундук. Дерево от времени потемнело, замок поржавел, но вид он имел крепкий. Мы снесли его вниз и, усевшись на террасе, стали открывать таинственную находку.

Внутри оказалась старая камера, много старых пленок, альбомы и фотографии.

Дети рассматривали карточки. Снимки были качественными. Многие были непонятны: целый альбом фотографий с девочкой в разных местах города, в доме. Возле некоторых были подписи: Варенька у стола, Варенька около моста, Варенька на набережной.

– Пап, кто эта Варенька?

– Хм, не знаю…

– Может, это твоя бабушка?

– Да нет, бабушку Аполлинарией звали. Была еще дочка у нее, но не Варенька, а Мария. Умерла в детстве, ну так в то время детки часто умирали.

Снимков было много, все не пересмотреть за раз. Тут же лежала тетрадь с записями. Мы решили разобрать записи, вдруг они прольют свет на эти старые фотографии.

Сверху лежало письмо, оно пожелтело, чернила кое-где поблекли, но текст можно было разобрать. Когда мы начали читать, стало понятно, что адресовано оно моему деду Николаю.

«Здравствуйте друг мой, Николай Иванович, прошу вас неотлагательно, как только получите мое письмо, приехать ко мне в Кр-ск. Я знаю, вы любите всякие загадки, непонятные вещи, а именно такое сейчас у нас и происходит. Надеюсь, что ваш приезд поможет мне распутать таинственные события, происходящие в моем доме.

Пока путь ваш далек, я постараюсь немного описать события, предшествующие и, на мой взгляд, имеющие касательство к данным событиям.

Батюшка мой, Владимир Владимирович Л-цкой, был человеком правильным. Служил при Географическом обществе и главным долгом своим считал служение отечеству. Женился он на моей матушке по любви и счастливо прожил с нею 17 лет. Матушка моя, Анна Сергеевна, скончалась от быстротечной болезни, оставив на отца мою старшую сестру Катерину и меня, пятнадцатилетнего подростка. Болезнь и кончина матери выбили отца из колеи. Он мало стал бывать дома и все время посвящал работе.

Мы с сестрой были обеспокоены состоянием батюшки, и потому неожиданное известие о его новой женитьбе нас даже обрадовало.

Мачеху нашу звали Мария Александровна, она была молода и быстро добилась нашего с Катериной расположения. Скоро мы уже звали ее маменька Машенька и любили, как старшую сестрицу. Маменька Машенька была родом из пос. Солонцы. Там у нее был большой дом, и мы часто ездили туда на выходные. Отец в эти дни становился прежним: веселым, добрым и заботливым, и мы с Катериной радовались, как дети.

Известие о том, что у нас будет сестричка или братик, застало меня врасплох. Я был уже слишком взрослым, чтобы радоваться появлению малыша. Но видя, как эта новость радует отца и Машеньку, как мог, проявлял интерес к событию.

Сестричка моя, Варенька, появилась на свет 13 апреля 1899 г. Машенька с папенькой души в ней не чаяли.

Я недолго мог общаться с сестричкой: отец отправил меня на учебу в Москву к родственникам. Катерина оканчивала гимназию и непременно хотела работать.

Малышка Варенька росла.

В мои редкие приезды домой я мало времени проводил с сестричкой. Была она ребенком болезненным, необщительным и крикливым. Машенька очень уставала, няньки у нас не задерживались. Не имея опыта общения с детьми, я не видел в малышке ничего особенного.

Я все реже бывал дома, увлекся фотографией, и дядюшка подарил мне поездку во Францию, дабы я мог продолжить свое изучение фотографии. Я всецело был поглощен новым увлечением. Папенька купил мне Kodak Brownie, и я пропадал весь день в городе в поисках удачного кадра или в лаборатории, проявляя пленки и печатая фотографии.

Редкие письма из дома доносили до меня вести от моих родных: Катерина собиралась выходить замуж, папенька работал, Машенька родила мне сестренку Анастасию. Варенька была отправлена в Солонцы, к тетке Аполлинарии, сестре Машеньки. Сестра и папенька часто звали меня домой. Но возвращение казалось мне скучным, и я, как мог, оттягивал его, находя разные причины.

Тут, друг мой, я напишу вам пару строк об Аполлинарии. Старшая сестра Машеньки вышла замуж рано, муж ее был намного старше. Не могу судить о том, был ли брак счастливым, но единственную дочь Марию в семье любили безумно. Отец в ней души не чаял, а так как был он богат, то девочка не знала ни в чем отказа. Тетушка старалась держать дочь в строгости, но говорили, девочка была своевольная и упрямая. Марьюшка. Летом 1898 года семейство поехало отдыхать в Солонцы. Там произошли события, упоминать о которых в семье было не принято. Марьюшка пропала. Поговаривали, что девочка за что-то обиделась на родителей и убежала из дому. Что доподлинно случилось, так никто и не выяснил, но девочку не нашли ни живой, ни мертвой. Куда могла пропасть девятилетняя девочка, так и осталось загадкой. Искали и в реке Каче, но следов так и не нашли. Аполлинария отказалась покидать дом в надежде, что Марьюшка вернется, а муж ее не перенес удара и скончался в то же лето. Так что мне не показалось странным, что Вареньку отправили к тетке. Она, должно быть, живой ребенок, и Машеньке тяжело управиться с двумя девочками, а в доме тетки за ней будет достойный присмотр.

Осенью 1905 года Катерина выходила замуж, и я вынужден был вернуться в Кр-ск, чтобы присутствовать на свадьбе сестры. Я не был ранее знаком с ее женихом. Он служил вместе с папенькой и был приятным молодым человеком. Я искренне был рад за сестру.

Я много времени проводил с Катериной, подготовка к свадьбе шла полным ходом. Отец был оживлен и рад, что все мы вместе. Несмотря на предсвадебную суету, эти дни были наполнены радостью и какой-то беззаботностью. Я много фотографировал, делал карточки и проводил время с родными.

Папенька ездил в Солонцы, звал меня с собой, но я всячески отговаривался. Жизнь в городе увлекла меня, я много времени проводил, гуляя по городу и делая снимки. Время изменило город, приятно было пройти по улицам, где бродил мальчишкой. Теплые детские воспоминания я пытался сохранить в фотографии.

После свадьбы молодые жили в доме у Катерининого мужа, и я часто навещал их. Я решил остаться в Кр-ске. По протекции папеньки меня взяли на службу. Работа моя была мне не очень интересна, и я подумывал серьезно заняться фотографией. У меня получались неплохие снимки, и меня часто приглашали в гости. Так я встретил Лизоньку. Мою прекрасную Лизу. Она была такая нежная и воздушная, что у меня захватывало дух, пропадал голос. Рядом с ней я, и без того не очень разговорчивый, немел как рыба. Лиза чувствовала меня как никто другой. О, эти счастливые дни! Мы гуляли, жизнь была прекрасна. Я любил Лизоньку, она любила лошадей. Меня она терпела за мое молчаливое обожание. Наше будущее представлялось мне одной большой счастливой картиной: я – отец семейства, моя Лизонька и наши детки – чудесные ангелочки. Всю весну я летал как на крыльях, рисовал радужные картины и лелеял надежду, что Лизонька согласится стать моей женой. Бесконечные фотографии: Лизонька на Арабелле, Лизонька на набережной Енисея, Лизонька в зале…

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Во время конной прогулки конь моей Лизоньки понес. Следы его обрывались на берегу реки Качи. Коня нашли ниже по течению, Лизоньку нет… Мир рухнул. Сначала была надежда, что я найду ее. Но чем больше проходило времени, тем скорее надежда таяла, тем более я впадал в отчаяние. Я покинул службу, не выходил из комнаты и забросил даже фотографию.

Отец и Машенька поддерживали меня как могли, но их визиты мне были болезненны, я закрывался и, ссылаясь на недомогание, весь день проводил в комнате, рассматривая Лизонькины фото. Застывшее счастливое время. Это было ужасно. Вот оно в руках, мое счастье! Вот оно… я то рыдал как безумный, то смотрел в одну точку, сидя на диване в оцепенении.

Не знаю, как бы я выкарабкался, если бы не наш семейный доктор Антон Дмитриевич. Он навещал меня регулярно, поил микстурами и вел длинные пространные беседы. Я долго не вступал с ним в диалог, но постепенно, незаметно для себя, стал с ним разговаривать.

Как-то в разговоре о здоровье папеньки мы коснулись темы моих младших сестер. Антон Дмитриевич удивился, что я – такой наблюдательный, с его точки зрения, молодой человек – не заметил ничего странного в поведении Вареньки. «Ты, конечно, тоже был нелюдим, Владимир, но Варенька… неужели ты не видел ничего?» Я должен был признать, что мало интересовался сестрой. Оказывается, она больна, и была отправлена к тетке не просто потому, что Машеньке тяжело с малышкой. Папенька очень переживает по этому поводу и часто навещает ее в Солонцах. Мне же и в голову не приходило, что за этим стоит. Доктор убедил меня поехать погостить в Солонцы. Навестить сестру и вновь заняться фотографией, сославшись на то, что девочка растет, а фотографий Вареньки у родителей нет.

И вот в разгар лета я, прихватив камеру, поехал в Солонцы. Папенька вызвался проводить меня. Мы выехали рано, чтобы не страдать от жары. В доме нас ждали. Тетка Аполлинария, высокая статная женщина, хлопотала на кухне, подгоняя кухарку.

После завтрака я отправился осмотреться. Взяв камеру, я обходил окрестности.

Вернувшись домой, я узнал что папенька срочно уехал в Кр-ск. Я даже обрадовался этому событию, присутствие отца немного нервировало меня.

Варенька оказалась симпатичной девчушкой восьми лет. При первом нашем свидании она насупилась, спряталась за тетушку и, не глядя на меня, что-то невнятно мычала. Тетушка же твердила за нее: «Здравствуйте, братец Владимир». Голос у девочки был низкий, пожалуй, грубоват для ее лет, она смотрела на свои туфли и на мое приветствие никак не отреагировала.

Чем больше времени мы проводили с Варенькой, тем отчетливее я видел, что с девочкой что-то не так. Говорила она немного. Фразы были отточены, всегда одинаковые от первого до последнего слова. Движения резкие, однообразные, походка странная. Я пугался первое время и чувствовал себя неловко, когда она с криком принималась колотить меня или, что еще хуже, себя, если ей что-то не нравилось. Тетушка говорила, что доктора называют это состояние «детское безумие», чем помочь девочке, не знают.

Со временем Варенька привыкла ко мне. Подолгу сидела рядом со мной, смотрела в одну точку и, казалось, думала о чем-то своем или выкладывала в ряд мелкие предметы на моем столе. В этом своем поведении она напоминала мне меня самого в момент потери Лизоньки.

Тогда я стал рассказывать ей о фотографии, показывал камеру, мы рассматривали сделанные снимки. Варенька узнавала знакомые места и вещи, тетушку, родных. Так мы стали общаться. Я стал делать снимки специально для Вареньки. Стал фотографировать ее возле разных предметов и в разных местах, чтобы девочка могла показать мне карточку, если что-то не могла назвать. Процесс увлек меня. Мы с Варенькой принялись делать альбом с ее снимками, ездили в город и фотографировали ее в разных местах. Варенька радостно воспринимала мои попытки общаться с ней при помощи фотокарточек. Иногда она поднимала на меня свои глаза и мычала: «Владииимир». В этот момент мне разрешалось погладить ее по золотым кудряшкам и не получить кулачками в ответ.

Очередной раз рассматривая с сестричкой фотографии, я услышал, как она протянула: «Мааа».

– Бедняжка, по мамочке скучает, – пробормотала зашедшая в комнату тетушка.

«Мааа», – протянула снова Варенька. Тетка наклонилась над фотографией и вдруг закричала протяжно и испуганно. Я обернулся к ним и увидел бледное, искаженное от ужаса лицо тетушки. Когда она пришла в себя, мне удалось узнать, что ее так испугало на фотографиях Вареньки.

– Девочка, видишь, тут, вот тут и там, рядом с Варенькой… и вот тут, где мост…

Я посмотрел на фото: ну да, девочка, дети часто попадали на наши с Варенькой фотографии. Но тут, действительно, девочка была одна. Хмурое личико под шляпкой, в руках зонт. На одной из фотографий Варенька совсем рядом с этой девочкой, на другой – как будто показывает на нее рукой.

– Марьюшка… Это Марьюшка, моя Марьюшка.

– Столько лет прошло, тетушка, это не может быть она, это просто похожая на нее девочка.

– Нет, Володенька, это она. Это ее пальтишко и платьице. Зонтик вот, муж мой, покойник, подарил ей на именины. Это она, Володенька.

– Как же так, тетушка, девочке тут лет 9—10, не больше…

– Это она, – твердила взволнованная тетушка.

– Марьюшка, – вдруг четко сказала Варенька и, улыбаясь, указала на девочку с фотографии.

Я находился в странном волнении, тетушка, конечно, могла перепутать, тут и возраст, и постоянное ожидание пропавшей дочери, но Варенька! Варенька удивила меня даже более нехарактерным для нее поведением. Ранее она не улыбалась.

С тех пор я стал замечать за Варенькой странные игры. Она выходила из свойственного ей оцепенения и начинала игру, как будто играла с кем-то.

На фотографиях для Вареньки часто появлялась Марьюшка, хотя я готов поклясться, что во время съемки никакой девочки рядом не было.

Варенька ожила, повеселела и тянет меня на берег Качи делать наши фотографии. Последний раз печатая фотографии, я заметил на берегу легкий знакомый силуэт. Лизонька? Я хочу проверить свои догадки. И собираюсь с Варенькой сходить к реке.

У меня, как видите, друг мой, много вопросов. И боюсь, без вашей помощи мне не справиться.

Жду вас с нетерпением. Ваш друг Владимир Л-цкой.»

Дата и подпись были неразборчивы.

Дети сидели, раскрыв рты. Мы стали перебирать фотографии и искать на них девочек.

Внизу лежал дневник деда.

11 августа 19… года

По просьбе моего молодого друга Владимира я приехал к нему в Кр-ск. Отец его Владимир Владимирович рассказал мне о состоянии сына и вызвался сопроводить меня в Солонцы. К обеду мы прибыли на место. В доме были только Аполлинария Александровна и кухарка Нила. Аполлинария Александровна поведала нам историю, частично знакомую мне из письма Владимира. Она была встревожена и взволнована происходящим. Оказалось, что после завтрака Владимир и Варенька пошли на берег Качи, где Владимир, как он думал, видел Лизоньку. Мы с Владимиром Владимировичем отправились на их поиски.

Обошли все село, прошлись по берегу, где любили бывать Владимир и Варенька, но никаких следов их не нашли. Жители села и полиция прочесали каждый закоулок, но все тщетно. Владимир Владимирович в отчаянии ходил по берегу Качи и звал детей. Поиски этого дня ничего не дали.

12 августа 19… года

Я перебирал фотографии Владимира. На них действительно много изображений девочки. Есть фотографии Вареньки и, по утверждению Аполлинарии, Марьюшки. На снимках девочки вместе, иногда нет. Последние снимки не такие четкие, как раньше, как будто он небрежно проявил пленку. На берегу реки Марьюшка и расплывчатый силуэт молодой девушки. Эта фотография отличалась от других. Марьюшка улыбалась.

13 августа 19… года

Наши поиски ни к чему не приводят. На берегу найдена камера Владимира. Я аккуратно проявляю пленку. Скоро я смогу увидеть, что фотографировал Владимир перед исчезновением.

14 августа 19… года

Пленка готова. Приступаю к печати. Варенька и Марьюшка играют на берегу. Девочки бегают и смеются. Следующая – фотография прекрасной молодой девушки, она сидит на траве, улыбаясь, смотрит в объектив. Неужели это Лизонька? И последний кадр: Владимир с Лизонькой и девочками на залитом солнцем берегу улыбаются, сидя вместе на траве. Прекрасный кадр. И фотография получилась отменная. Яркий живой снимок.

Будто молодая пара отдыхает у реки летним днем с дочками-погодками.

Но как? Кто мог сделать этот снимок?

17 августа 19… года

Поиски пока результата не дали. Владимир Владимирович уехал в Кр-ск к семье. Я остался с Аполлинарией. Ей необходима поддержка и участие. Я руковожу поисками Владимира и Вареньки в Солонцах.

Я выхожу с камерой Владимира и фотографирую все, что фотографировал он, в надежде напасть на след.

20 декабря 19… года

Поиски ничего не дали. Владимира и Вареньку не нашли. Фотографии я сложил в сундук. Мне жаль, но мои попытки при помощи фотографии найти след Владимира и Вареньки ничем не увенчались. Мои снимки были обычными. Ни Марьюшки, ни Лизоньки, ни Владимира с Варенькой на них не проявлялось. Я обошел все места, что были на фотографиях Владимира. Прошел много километров по берегу Качи. Никаких следов.

С сожалением должен признать, что не нашел ответ этой таинственной загадки. Я прекращаю поиски и все материалы отправляю на чердак.

Да, есть одна хорошая новость: я сделал Аполлинарии предложение руки и сердца, и она была столь любезна, что ответила мне согласием.

На этом дневник деда обрывался. Дети сидели с горящими глазами, я и сам, признаться, был взволнован.

– Вот это да… у нас теперь есть своя семейная тайна.

По восторженным лицам детей я понял: нам обеспечены интересные и беспокойные каникулы.

Котенок

Виктория Данген

Как зарождается зло? В роковую ли минуту решения или медленно созревая? И можно ли предотвратить его, почувствовать только что зарождающуюся беду? Я давно ищу эти ответы и не нахожу их… Иногда мне думается: вот вспомню всё, каждое мгновение, и я обязательно отыщу этот момент. Эту точку невозврата.

I

Однажды мы зашли в гости к маминой подруге – Софочке Крывановской, ломаке и выскочке. Софочка (она не позволяла мне называть ее «тетя») встретила нас в шелковом пеньюаре, с босыми ногами и неизменным мундштуком. Она курила, пуская дым через крупную щель передних зубов, звонко смеялась и нервно взбивала на голове копну рыжих кудрей. Мама шумно, не стесняясь в выражениях, пересказывала ей свежие сплетни. Мама никогда не стесняется и мне запрещает испытывать это раболепное, как она говорит, чувство. А я не могу. Не могу не стесняться голых ног Софочки, ее бесстыдно выпирающей под тонкой тканью груди и тех подробностей, которых девочкам моего возраста знать не нужно. Иногда мне кажется, что внутри меня есть какой-то тонко настроенный прибор, своеобразный камертон, который издает неприятный звук, стоит мне столкнуться с безнравственностью. Я всегда слышу этот звук, когда захожу в комнаты Софочки.

Чтобы не раздосадовать маму своим смущением, я прогуливалась по квартире. Благо у маминой подружки страсть к роскошным вещам, и мне есть на что полюбоваться. В тот раз меня привлекла новая картина. Она просто не могла не привлечь мое внимание, чудо, как была хороша! На ней была изображена очаровательная семейка: мама-кошка и четыре котенка играли развернутым веером под присмотром маленькой собачки. Я сразу окрестила собачку «Тетушкой», ее умная мордочка выражала обеспокоенность проделками пушистых сорванцов. Когда первый восторг от находки прошел, я заметила пятого котенка. Он не принимал участия в игре, а мирно спал, взгромоздясь на мягкий стул. Эта деталь картины так меня растрогала и взволновала, что я стала выискивать и других спрятавшихся котят. Я отходила и подходила к картине, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу. Заметив мой интерес, Софочка подошла поближе.

– Что, нравится? – промурлыкала она.

– Очень! – честно призналась я.

– У тебя хороший вкус. Слышишь, Клара, – Софочка повернулась к моей маме и повысила голос, – у девочки есть вкус! Видишь ли, крошка, эта работа известной датской художницы. Она рисовала только с натуры и только животных.

– Только животных? – удивилась я. – И никаких людей? Никогда?

– Насколько мне известно, никогда, – немного подумав, заявила Крывановская.

В разговор вмешалась мама.

– Ирен, если Софочка говорит «никогда», значит, так оно и есть. Софочка из театральных, она прекрасно разбирается в искусстве.

Я потупилась, не зная, что ответить на мамино замечание, а между тем она продолжала:

– Картина и вправду изумительная. Сколько в ней правды жизни, сколько аллегории. Добро и зло, – и мама поочередно указала на кошку и Тетушку, – жизнь и смерть, – последовал жест на играющих котят и уснувшего на стуле.

– Мама! – воскликнула я. – Неужели ты считаешь, что котенок на стуле мертв?

– Непременно мертв, – утвердительно кивнула мама, – иначе какой смысл писать картины с котятами? Ведь никакого драматизма в этом жанре нет! А вот завуалированно изобразить смерть – это настоящее искусство.

И мама засмеялась.

II

Всегда и во всем мама стремилась к богемному образу жизни. Ее привлекала сцена, актеры всех мастей и способностей, писатели, поэты, художники и певцы. Сама она не имела какого-либо ярко выраженного таланта, но тянулась к тем, в ком теплилась эта Богом данная искра. Ее увлечение уходило корнями в далекую юность. Мама любила театры, стремилась не пропустить ни одной премьеры и даже мечтала поступить в театральное училище. Но ее родители были категорически против. Приличной барышне не подобало демонстрировать себя. Да и по мнению деда, все актриски были явными или тайными кокотками. Кажется, именно этот запрет дал толчок к их непрекращающейся ссоре. Или, быть может, мое незаконное рождение… Мама никогда ничего мне не объясняла. Она не любила разговоров о моем появлении на свет, о моем отце; вроде как его не было и вовсе. Ведь это и есть настоящая свобода – быть независимой от чужого мнения. Свободу можно положить только на алтарь искусства. Ничто более не достойно этого великого дара: ни семья, ни общество, ни любовь, – так объясняла мне мама обширные пробелы ее биографии. Наверное, именно эта жажда свободы привела ее к увлечению футуризмом.

– Искусству тоже нужна свобода! – говаривала мама. – Вот увидишь, Ирен, будущее за футуристическими идеями!

Вместе с этим новомодным увлечением в нашей жизни стали фигурировать разные маргинальные личности: они дурно говорили, дурно себя вели, дурно выглядели, и искусство их было точно таким же, как и они сами. Помню одного маминого друга, скульптора-самоучку, по его уверению – непризнанного гения. Он сидел у нас в гостях, пил чай с вареньем, нес ужасную чепуху про дадаизм, а я тем временем сидела в углу и наряжала свою единственную куклу. Неожиданно скульптор подлетел ко мне, вырвал у меня из рук игрушку и одним резким рывком оторвал ей голову! Я даже ахнуть не успела, а он уже облил куклу недоеденным вареньем и воткнул вместо головы надгрызенное яблоко. Я растерянно посмотрела на маму, но она восхищенно захлопала в ладоши.

– Ирен, ты это видела? Вот это экспрессия! Это настоящий полет мысли и чувств! Мы с тобой стали свидетелями рождения настоящего творчества! Удивительно, просто удивительно! – Потом мама обратилась к скульптору и в ее голосе слышались нотки подобострастия: – Вы, мой друг, настоящий талант.

Скульптор самодовольно водрузил перемазанное вареньем тельце растерзанной куклы на обеденный стол и как ни в чем не бывало продолжил прерванный разговор. Я еще некоторое время постояла, переводя вопросительные взгляды со сломанной игрушки на маму и обратно, но, не найдя поддержки или хотя бы сочувствия, удалилась плакать в спальню.

Новые мамины друзья говорили о вызове обществу, о переломе стереотипов, о смерти прежнего искусства. Но на самом деле это был звон пустых внутри людей, не наполненных чем-либо выдающимся, но беспрестанно мечтающих об этом, и их бурные разговоры больше походили на гром перекатывающихся пустых ведер. Жаждущие внимания, но не умеющие его привлечь достойным образом, они бросались из одной крайности в другую. Однажды мама привела меня на сборище этих субъектов. Дама, стриженная под мужчину, в мужском же костюме, плохо сидящем на ее рыхлой фигуре, декламировала стихи собственного сочинения, лишенные рифмы и малейшего смысла. Следом за ней вышел мужчина с уродливой зеленой розой в петлице и пять минут кряду бренчал на рояле. Эта адская какофония была представлена публике как соната «Пластодендрариома» и вызвала шквал рукоплесканий. Затем выступала пара – мужчина и женщина в несвежем нижнем белье. Кажется, это была имитация танца, но в этом подобии было столько непристойности, что я зажмурила глаза.

После случая с куклой и шабаша художников я поняла, почему маму так привлекал футуризм. В нем отсутствовала главная составляющая любого настоящего искусства – талант. Не нужно быть одаренным человеком, чтобы портить и ломать. Все, что от вас требуется, – это капелька безумия. Или даже не капелька…

III

А потом в жизни моей мамы появился фотограф. Она привезла его из Кисловодска, куда уезжала поправить пошатнувшееся здоровье. Я же была оставлена на попечение тети Маши, жившей по соседству с нами и согласной на любую работу. Тетя Маша была дебелая женщина, невысокого роста, с натруженными, но ласковыми руками. Мне нравилось, как она тихо говорила, зевая, крестила рот, повязывала на деревенский манер косынку, прикрывая жиденькие пегие волосы, а еще часто и беспричинно вытирала руки о засаленный передник. Все это было так не похоже на тех женщин, что я знала. От тети Маши веяло уютом и спокойствием. Впервые в моей жизни появилось подобие распорядка. Пробуждение, прием пищи и отход ко сну происходили в одно и то же время и всегда сопровождались непременной молитвой. И пусть еда была однообразной и бесхитростной, зато сытной. Одежда моя была залатана, тщательно простирана, а по воскресеньям меня купали в нескольких водах, предварительно натирая до красноты колючим шерстяным носком. Тетя Маша называла мою мать «непутевой», а меня «сироткой», но делала это мягким необидным голосом. Через две недели жизни без мамы я округлилась, посвежела, а на моих впалых щеках заиграл румянец. Тетя Маша иногда с улыбкой говорила: «Так-то будет получшее. А то не девка, а вырпь!». Что такое вырпь, я не знала, но понимала, что это нечто неприглядное.

Моя безмятежная жизнь закончилась с появлением мамы и ее очередного гения. Мама светилась от счастья, и, к слову сказать, новый приятель произвел на меня впечатление. Он был одет невероятно изысканно. На его узкоплечей фигуре красовался удлиненный приталенный пиджак с четырьмя карманами – два на груди и два ниже талии; широкие коричневые штаны спускались чуть ниже колен и заканчивались, как мне показалось, манжетой, а клетчатые гольфы обтягивали ноги и завершали необычный ансамбль. От мужчины приятно пахло хорошим табаком.

– Ирен, познакомься, – это Вольдемар, он фотохудожник!

По тону матери и лихорадочному блеску в ее глазах я поняла, что этот кумир протянет дольше предыдущих.

– Вольдемар – великий реформатор, – продолжала мама, не сводя обожающего взгляда с кавалера. – Он первый изобрел синтез фотографии и живописи!

Мужчина молча выслушал мамины восхваления, достал трубку, набил ее душистым табаком и с удовольствием втянул в себя дым. Потом протянул мне руку и мягко ее пожал.

– Вольдемар. Очень приятно, маленькая леди.

Я смущенно кивнула и поспешила спрятать лицо в ладонях, хотя в этом не было никакой необходимости: мама не взглянула на меня ни разу за время первой встречи после долгой разлуки.

Жизнь вернулась в прежнее русло с небольшими изменениями. Кровать моя была безжалостно выдворена из спальни сначала в гостиную, а после в коридор, так как старые друзья любили засиживаться до утра и вести шумные споры. Мама, и прежде не уделявшая мне достаточного внимания, совершенно перестала меня замечать, стараясь проводить больше времени с новым любовником. И я опять вспомнила забытое чувство голода. Бывало, всё, что я получала на завтрак, – это стакан воды и ничего больше. Мама объясняла, что мы должны потерпеть: ведь скоро талант Вольдемара станет очевидным всем и каждому. Пока же работы его продавались крайне плохо: выставки, организованные на последние семейные деньги, посещали все те же дружки-футуристы, но, кажется, и они не находили его фотографии занимательными. Сюжеты фоторабот Вольдемара хоть и были постановочными, но несли в себе больше реализма, нежели футуризма. В них было маловато любимого мамой абсурда, зато встречалась печальная лирика, грусть и даже – философия.

Кто принес в наш дом этот страшный альбом? Теперь уже и не вспомнить… Наверное, один из маминых друзей. Альбом был обтянут толстым кожаным переплетом с золотыми уголочками, внутри него на лиловом картоне были вклеены репродукции старинных картин вперемешку с фотопортретами людей. Поначалу этот альбом показался мне бессмысленным набором картинок. В нем были репродукции как известных художников, так и совсем мне неизвестных. Я узнала «Офелию» Милле и несколько других встречавшихся ранее полотен, но большая часть работ была мне незнакома, а некоторые фотографии и вовсе были непонятны. Мужчины, женщины и дети в немодных одеждах со странным выражением безразличия ко всему взирали с пожелтевших карточек.

– Это, Ирен, «Альбом Смерти», – пояснила мама. – В нем заботливо и тщательно собраны свидетельства великой тайны человечества!

И тогда-то я поняла, что все репродукции имеют одну общую тему – на них изображена смерть! В образе ужасного скелета с лохмотьями оставшейся плоти или в безжизненном теле прекрасной девы в роскошном платье, медленно плывущей по воде. Сюжет был один, и героиня этого сюжета была страшна и неотвратима для каждого из живущих.

– Мама, а кто эти люди на фотокарточках? – спросила я.

– Это мертвецы, – спокойно ответила мне мама. – Не так давно это было крайне модно – запечатлеть умершего родственника на память.

Я была потрясена. Вот откуда этот безразличный взгляд стеклянных глаз! Они видели перед собой нечто более величественное, более совершенное – безвременье. Не моргая, они смотрели на нас из фотографического окна потусторонней жизни. Меня охватил ужас: нарядные младенцы в люльках, нежные невесты, строгие мужчины и женщины, – все они были мертвецами, по чьей-то злой шутке поднятыми из вечного сна, чтобы наблюдать мирские заботы. Я с отвращением отшвырнула мерзкий альбом и больше никогда не притрагивалась к нему. Мама же, наоборот, была словно очарована им. Она с увлечением рассматривала картины и фотокарточки, каждый раз подмечая все новые и новые детали.

– Вот, милый, смотри! Видишь, детишки на стульях? А за самым маленьким, – вот же, смотри! – чья-то голова, покрытая драпировочной тканью. Наверное, это живой родственник.

И Вольдемар, заражаясь маминым возбуждением, тоже принимался рассматривать чудовищные фотокарточки.

– В этом что-то есть, – приговаривал мамин любовник. – Поэтично-мрачное, манящее своей неизведанностью.

Однажды он принес с улицы дохлую дворнягу, мама с энтузиазмом помогала ему составлять композицию. Псину положили на коврик, пододвинули тарелку с едой, мама лично поставила рядом домашние тапочки. Получалось, как будто собака уснула…

Фотография дохлой дворняги имела большой успех у знакомых футуристов, и Вольдемар был провозглашен «Первым фототанатологом» – соединителем художественной фотографии и самой смерти. Ему рукоплескали, говорили восторженные слова, а мама перестала называть его по имени и теперь обращалась к нему не иначе, как «мой Гений».

Как зарождается зло? Где проходит эта тонкая грань между гениальностью и сумасшествием? Между прекрасным и богомерзким? Возможно, это безликое создание, которое они называли фототанатологией, просто требовало жертвы, как всякое великое искусство.

Я помню до мелочей то серое пасмурное утро, когда мама попросила меня попозировать для дяди Вольдемара. Как она умывала меня, приглаживала волосы щеткой, как помогала надеть единственное нарядное платье, а я украдкой вдыхала запахи ее духов и пудры, наслаждаясь минутами близости с ней. Как она зашла за стул, на котором я сидела, чтобы поправить сбившуюся набок шляпку. Как накинула мне на шею свой чулок и изо всех сил затянула его. Взревел фотоаппарат, ослепительная вспышка, легкие охватило огнем, и – черный водоворот неумолимо втягивает меня, унося все дальше от жизни – вниз, вниз, вниз…

Красота смерти преувеличена живыми. Теперь я это знаю.

Разговоры с Элизабет

Екатерина Зорина

Элизабет, Лиззи, Бэтси и Бэсс

Весною с корзинкой отправились в лес.

В гнезде на березе, где не было птиц,

Нашли они пять розоватых яиц.

Но всем четверым по яичку досталось,

И все же четыре на месте осталось.

(Английская загадка – перевод С. Я. Маршака)

.

Красноярск, 1 июня 1906 г.

Разговор первый

Первый раз Костик увидел ее на подоконнике старого склада. Отец занимался торговлей, и сначала товар привозили сюда. Незнакомая девочка с ногами залезла на окно и смотрела во двор. Рядом лежали шляпа со смешным пером и зонтик-трость. Она была как будто немного младше его – лет десяти, наверное.

– Эй, ты что здесь делаешь? Тебя кто пустил?

Девчонка оглянулась, хмуро глянула на него темными глазами и снова уставилась в окно. Черт знает что такое.

– Дочка чья-то? Как тебя зовут? – мальчик уселся рядом и начал с хрустом жевать яблоко. Капли сока летели во все стороны. Молчунья поморщилась.

– Ты чего это? Того? Немая?

– Да что ж ты пристал-то ко мне?! Липучий, как смола! Иди куда шел!

– Сюда и шел. Ты вот тут сидишь, а лето мимо проходит. Так как зовут-то?

– Ну, наверное, Элизабет. Скорее всего…

– Элизабет? Чудно как-то… Лиза, значит? А я Костик. Ой, то есть Константин, и не какой-нибудь, а Михайловский. Папу в городе все знают. Пойдем на улицу, огрызок выброшу.

Девчонка нехотя слезла:

– Мне нельзя далеко уходить. Иначе конец.

Она поправила складки платья.

– Выпорют?

Во дворе пригревало июньское солнце. Они уселись на бревно и стали кидать камушки в жестяную банку. Перед каждым броском Лиза откидывала длинную косу назад.

Костик рассказывал о гимназии, девочка – смешные истории: то о кошке, то о птичке. И так у нее складно получалось, как будто стихи.

– Может, сегодня он не сможет, – вдруг обронила она.

– Что?

– Да нет, ничего. А ты как думаешь, ты герой?

– Конечно, герой! – Костик приосанился и попал прямо в пустую звонкую середину банки. – Я прошлым летом нашу Жучку из канавы вытащил. Чуть она там не погибла.

Канава была не очень глубокая, да и Жучке ничего не угрожало, но Костику очень хотелось произвести на девочку впечатление.

Лиза замерла.

– А секреты умеешь хранить?

– Спрашиваешь.

Девочка было открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но вдруг резко выпрямилась, схватила шляпу и зонт. Костик вскочил.

– Ну вот и все, он опять близко, – девочка испуганно стала озираться по сторонам.

– Кто близко?

Она повернулась к Костику:

– Сейчас будет плохо.

То, что произошло дальше, Костик запомнил навсегда. Лиза начала бледнеть, превратилась в черно-белый силуэт, а потом и вовсе растворилась в воздухе. В последний миг она решительно и сурово смотрела куда-то вдаль.

– Мама! – закричал мальчик что есть мочи. Ноги подкосились, и он упал.

– Странно, – Нестор Ильич, семейный доктор, был очень обеспокоен, – такая тяжелая лихорадка и в начале лета.

Костик проболел две недели, бредил.

Красноярск, 15 августа 1906 г.

Разговор второй

Снова они встретились в августе.

Лиза лежала посередине просторного пустого помещения, закинув руки за голову. Костик застыл в дверях.

– Привет.

– Лиза? – голос дрогнул.

Костику ужасно хотелось убежать, но любопытство пересилило. Да и выглядела она совершенно обычно, разве что платье-накидка запылилось и красная лента в волосах стала серой. Костик с опаской приблизился.

– Лиза? А ну да, – она села. – Я не знаю, сколько у меня времени, поэтому слушай внимательно. Ты говорил, что ты герой? Они всегда побеждают. Помоги мне. У вас в доме много книг?

– Да, очень: отец хочет открыть свой магазин.

– Найди меня!

– Я не понимаю!

– Ну что непонятного – найди книгу!

– Да что ты мелешь! Можешь объяснить нормально? Какую книгу?

– Если бы я знала, не спрашивала бы. Там должна быть я – девочка с зонтиком и шляпой, и вот смотри – на шляпе перо. Рисунок, понимаешь? Только я не главная героиня, поэтому ищи в сторонке, вдалеке. Он убивает меня – не знаю, сколько еще ему потребуется. Может, уже последний раз.

– Да кто он-то?

– Бедный Художник. Так говорят. Раньше он создавал чудесные картинки. Любил, радовался, был очень талантлив. А потом… Он увидел невероятно прекрасное чужое творение… Понял, что у него никогда не выйдет ничего подобного. И теперь не может смириться. Ищет самые лучшие, «живые» образцы и забирает себе. Если рисунок запал в душу – не отступится, будет пытаться заполучить его снова и снова, чтобы люди не смоли увидеть дар соперника. Быть единственным владельцем маленького шедевра – странное болезненное наслаждение. Он одержим: картинка должна оказаться у него, должна перестать существовать для других.

– Слушай, а ты точно не того? Ну не больная?

Лиза закатила глаза.

– А ты?! Это тебе девочки мерещатся, а не мне!

– Получается, все картинки могут разгуливать, где хотят? Что-то я конька-горбунка нигде не встречал.

– Нет! Я не все могу объяснить! Надо скорей… Книга – целый отдельный мир: сказочные замки, великие битвы, верные возлюбленные – везде по-разному. Но даже до самого яркого видения нельзя дотронуться рукой, вдохнуть запах, ощутить вкус. Герои всегда будто за стеклом. Вы видите лишь то, что написано, иногда чуть больше. Последняя страница, и все – история закончена, а мы, персонажи, продолжаем жить. Когда и почему открывается дверь и миры пересекаются – не знаю. Но так было и будет. Художнику это известно, он ждет момента, чтобы выследить добычу. Один раз я появилась – и ничего не произошло. Тебя не было. Я погуляла во дворе с Жучкой и вернулась. Кажется, здесь прошло часа два – у нас мгновение. Жарко очень было. У него не вышло меня поймать.

– А почему «бедный»? Разъезжать повсюду у него есть деньги?

– Потому что его очень жаль. Зависть такое черное чувство. Ревность к чужим успехам разъедает душу изнутри. Каждый день он думает лишь о том, что хуже других. Ест, спит с одной мыслью: найти доказательства своей никчемности и уничтожить. Говорят, все близкие отвернулись от него. Художник увяз между вымыслом и былью: ему неинтересно среди людей, а среди рисунков невыносимо. Ты представляешь, что это за жизнь? Костя, опять…

Лиза смотрела зло, с ненавистью. Она готовилась к встрече с врагом.

Костик уже не падал в обморок. Было очень страшно. Лиза растворялась, как будто умирала: просвечивали штрихи-прожилки. Светлая кожа исчезала слоями. Облик выцветал, сгорал. Оставался только взгляд – чужой, холодный.

Он побежал к отцу и попросил достать детские книги. Изумленный Иван Николаевич принес все, что было. Библию Костик отложил сразу: девочку в таком наряде там точно не встретишь, в русских сказках тоже. В новой красивой азбуке не нашлось ничего подходящего. В детских журналах Лизы не было. Он даже мамины книги о моде посмотрел – не то. Откладывал, перелистывал… с каждым днем надежда таяла. В другой раз Костик уже давно бы сдался, но тут почему-то не мог. В ушах стоял Лизин голос: «Костя, опять!». Как будто ей было очень больно. В поисках и метаниях прошел месяц.

– Пап, нового ничего нет?

– Ты как чувствуешь. Я как раз сегодня нашел кое-что особенное. Занятная штука – приехала еще в начале лета из Петербурга, да вот затерялась между томов. – Иван Николаевич вытащил из портфеля небольшую зеленую книжицу, протянул сыну.

Костик понял: это она. Буквы на обложке были иностранные, на иллюстрациях дети, похожие на Элизабет, – в костюмчиках с панталонами, бантами, платьями. Ему не терпелось остаться одному.

– Спасибо, спасибо, папа. Мне срочно… – мальчик серьезно глянул на отца и быстро поднялся к себе.

Иван Николаевич снял пенсне и вздохнул: когда же Косточка успел так вырасти, возмужать. Раньше схожесть с матерью – большие серые глаза, пушистые ресницы, слегка удивленный разлет бровей – придавала облику сына мягкость, даже женственность. Теперь же черты лица заострились, короткая стрижка добавила возраста. Не во внешности, но в жестах и повадках, Иван Николаевич стал узнавать себя.

В комнате Костя сел за стол – дело серьезное. Приготовил бумагу и чернила. Английский язык. С ходу понять сложно. Внимательно просмотрел каждую страницу. Еще раз и еще…

– Ничего себе! – воскликнул он и заскрипел пером.

Красноярск, 27 сентября 1906 г.

Разговор третий

Костик ждал, нервничал, ходил повсюду. Если он все правильно понял, Лиза будет сегодня. А если нет? Если он уже убил ее. Если…

Лиза медленно отворила дверь. Она всегда появлялась здесь, на складе. Совсем серая, лента в волосах – черная, темные круги под глазами. Как будто стала меньше. Он бросился к ней.

– Лиза! – взял под руку. – Я нашел! Я нашел тебя. Книгу твою! Теперь все будет хорошо.

– Нашел? Правда? И что там? Есть обо мне?

– Да! Есть. И даже где ты главная героиня. Но знаешь что самое удивительное? Ты там почти везде! Вот видишь? Загадка, пословица, а вот ты, тут крупно, и перо видно. Далеко, близко, в уголке. Только два рисунка без тебя. И посмотри, на каждой странице дата. Видишь? Тут – за деревом, я даже не сразу заметил. Наверное, числа, когда картинка была закончена. И знаешь что? Даты совпадают с датами твоего появления!

– Две без меня? Сколько всего рисунков?

– Пять.

– Значит, осталось три? Три появления, а дальше я попаду в его жуткий альбом.

– Какой альбом?

– Я поняла, как он нас убивает, видела. Оружие… Он наводит огромный черный зрачок куда-то вдаль, а потом раз – и меня засасывает в темноту. Получается оттиск, отпечаток. Я исчезаю из книги и появляюсь на других, жестких карточках, я уже чувствовала себя там. Так серо… холодно, странный, страшный альбом с уже замершими иллюстрациями, в которых больше нет жизни. Собирает свою уродливую коллекцию любимых картинок. Только там нет ярких красок, там рисунки застывают навсегда.

– Это же фотоаппарат! Просто фотоаппарат. Штука странная, конечно, но ею нельзя убить.

– Как ты не понимаешь, это не просто фотоаппарат, в нем есть неведомая сила. Жуткая машина выдирает меня с корнями из любимых страниц, просто стирает из книги. Еще немного, и я совсем пропаду.

– Успокойся, я выписал все даты, они идут по порядку: с начала лета до конца сентября. Зимних нет. Твои появления скачут: первый раз мы встретились в июне, второй – в середине августа. Сегодня двадцать седьмое сентября, третий раз. В книге осталось две даты: семнадцатое июля и второе сентября. Мой день рождения! Но эти дни уже прошли! Как он сможет теперь тебя достать? И почему он их пропустил? …А ты? Ты помнишь?

– Да, кажется, я была здесь. Пару часов по вашему времени. Как тогда с Жучкой. Никого не было. Все как в тумане. Но плохого не случилось: ждала, боялась, но не случилось. Вернулась домой.

– Второе сентября? Да, мы уезжали. Если бы я знал! Книжка-то у меня совсем недавно. Получается, дело не только в датах. Иначе бы мы уже не разговаривали. Вспомни, где ты оказываешься, когда он тебя фотографирует?

– Всегда по-разному. Обычно светит солнце. Запомнила мост. Огромный. Весь из перекладин, но очень красивый – как кружево. Я была так высоко. А потом очень больно, и все замирает – не могу двигаться, иголки колют изнутри.

– Мост? Железнодорожный? Постой, постой. – Костик быстро перелистывал страницы. – Вот здесь тоже нарисован мостик через реку. Тебя уже нет. Значит, он ищет похожие места, как в книге. Где ты оказалась второй раз?

– Не помню, красивое здание. С колоннами.

– Театр? Вот посмотри, здесь тоже красивый дом нарисован с колоннами. Значит, два раза он угадал. Сейчас он тоже ищет место, и получается у него такая же книга… но почему ты появляешься всегда здесь? Ладно, нам надо бежать.

– Куда?!

– Как куда? У него осталось три попытки, сегодня он будет ходить по городу и фотографировать. Искать тебя. Посмотри. Что это, ярмарка? Сколько всего! И в считалочке что-то про покупки. Послушай! Это Торговый дом. Он один такой большой в городе. Бежим!

– Но что ты сделаешь?

– Там разберемся.

Костик схватил Лизу за руку, и они помчались. Он знал короткий путь, через дворы. Девочка не могла бежать быстро. Мешало платье.

Вдруг прямо перед носом в переулке вырос забор. Дорога в обход заняла бы слишком много времени, а что если Художник уже там? Костик сцепил руки в замок и присел.

– Вставай. А там перехватись как-нибудь.

Лиза сунула ножку ему в ладони, обхватила за плечи и попыталась выпрямиться, чтобы зацепиться за край. Лихо оседлала дощатый забор. Костик перекинул шляпу и зонт, подтянулся и через секунду был на другой стороне.

– Прыгай! Поймаю тебя.

Лиза прыгнула.

Она растаяла прямо у него в руках. Так близко. Лицо исчезало, тонкая кожа рассыпалась, как пепел. Костик почувствовал холод и те самые иглы. Кисти онемели.

Не успел. Слезы потекли сами собой, хотелось домой, укрыться с головой одеялом или уткнуться маме в колени. Он вытер глаза рукавом и побежал… К Торговому дому купца Гадалова.

Художника заметил сразу, тот собирал треногу, упаковывал фотоаппарат. Худой, высокий, в очках, с длинными светлыми волосами. Он улыбался сам себе, своим мыслям. Костику хотелось подбежать и ударить: вытрясти из него Элизабет. Но мальчик решил, что не должен раскрывать себя. Пусть тот не знает. Еще не все потеряно. Еще два появления. И тут до Костика дошло: новая встреча произойдет в следующем году!

Мальчик весь день следил за Художником: прятался, ждал. Тот обошел весь город, останавливался около церквей, фотографировал. Вечером заехал в гостиницу, собрал вещи и сел в поезд.

Красноярск, 17 июля 1907 г.

Разговор четвертый

Прошел год. Костик готовился: перевел и выучил наизусть стихи, поговорки, потешки. Он усердно учился, уделял внимание чтению и иностранным языкам. Родители и радовались, и волновались: из дурашливого беззаботного ребенка сын постепенно превращался в сосредоточенного юношу.

На картинке, датированной 17.07, дети играли в крокет на фоне церкви, значит, объектом фотографии станет храм. Элизабет стояла рядом с открытым зонтиком: пряталась от солнца. Теперь Костик понимал, почему Художник выбрал именно ее. Девочка отличалась от остальных нарисованных детей: казалось, она вот-вот заговорит, все детали – лицо, волосы, костюм – были очерчены тщательно, с любовью. Костик даже родинку на щеке заметил. Лента в волосах немного распустилась, перо на шляпке будто покачивалось на ветру. Часто он представлял, как закрывает книгу, а Лиза внутри смеется и кричит что-то маленькому брату. Молоточки стучат по шарам. Как она там? В конце на развороте обложки он нашел чью-то подпись.

Мальчик много раз обошел город. Сравнивал здания с рисунком, выбирал, но где точно откроется волшебная дверь, не знал. Совпасть должно было два обстоятельства: время и место. Время известно: Лиза появлялась у них на складе около полудня, в то же время в определенной точке города ее образ можно было поймать и упрятать в заточение.

Пришлось уговорами и подкупом подбить местных мальчишек нести дозор у разных церквей. Вот только как успеть добежать, опередить Художника? И что делать дальше? Убить? Невозможно. Как бы ему ни хотелось спасти Элизабет, Костик знал: убить он не сможет. Оставалось только уничтожить оружие – разбить фотоаппарат.

Костя выбрал для наблюдения Воскресенский собор. Места, которые совпали раньше, были самыми важными в городе. Мост – всем мостам мост, Торговый дом – большой, многолюдный. Вот и о соборе Костя решил: Воскресенский – самый видный.

В полдень мальчик был на месте. Сигналов от дозорных не поступало. И тут появился он. Художник занял позицию на другой стороне улицы, видимо, чтобы взять более широкий кадр. Времени для раздумий не было. Костя поднял с земли булыжник. Противник достал треногу и установил фотоаппарат, откинул ткань, чтобы примериться. Мальчик побежал.

Со всего размаху Костя сшиб орудие Лизиных страданий. Упал вместе с деталями, услышал треск стекла. Думал, надо будет еще камнем вмазать, но не пришлось: нежная конструкция развалилась от натиска. Со стороны казалось, мальчик заигрался, не заметил: несся куда-то, и вот теперь – неприятность.

Было больно: колени саднило, в руку впился осколок, но хуже всего был вой, который раздавался прямо над ним. Нечеловеческий, тоскливый. Художник схватил его за шкирку и рывком поставил на ноги.

– Не надо, дяденька. Пожалуйста, мой папа вам заплатит, не бейте!

– Что ты наделал?! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! Единственный в своем роде! Моя награда! Теперь все будут насмехаться надо мной! Теперь она ускользнет.

– Мой папа… – Костя замер в ужасе. Художника трясло, глаза горели диким огнем. «Я для него лишь неудачная картинка, убьет!» – мелькнуло в голове.

– Заткнись! Твой отец не сделает ничего. Он не обладает такой властью! – В исступлении Художник замахнулся для удара.

Крепкий бородатый мужичок вступился:

– Эй, эй, господин хороший. Не надо хулиганить. Сказал же вам малец, заплатят. Чего зазря колотить-то.

Художник вырвал руку.

– Зачем мне деньги? – прошипел он. – Отойди! Уйдите все!

Мужичок взял мальчика за плечи и отвел в сторону.

– Спасибо вам! Я сын Ивана Михайловского. Приходите, папа вас отблагодарит.

– Ладно уж, отблагодарит! – бородач подмигнул. – Беги, пока этот не опомнился.

Художник опустился на колени перед разбитым фотоаппаратом.

Костя мчался домой. Если все получилось, Лиза могла быть еще там. Взъерошенный, с окровавленным запястьем и разорванной штаниной, он ворвался на склад.

Девочка стояла у окна. Обернулась. Бледная, перепуганная.

– Я думала, ты никогда больше не придешь. А ведь у меня совсем мало времени. Где ты был? Что с тобой? У тебя кровь?

– Лиза! Оружия больше нет! Сегодня не будет больно! Никакого альбома! Зеленая лужайка и твой маленький брат… – Костик никак не мог отдышаться. – Я угадал, мы победили!

Красноярск, 2 сентября 1907 г.

Разговор пятый

В свой день рождения Костя наотрез отказался уезжать из дома. Обычный пикник на берегу отменили. Мальчик ходил сам не свой, о занятиях не могло быть и речи. Он сидел на складе, который скоро должны были оборудовать под читальный зал, и ждал.

Лиза впорхнула в дверь и бросилась к нему, повисла на шее. В первую минуту Костик смутился, а потом крепко прижал ее к себе. Только сейчас он понял, что Элизабет совсем не изменилась с момента первой встречи. Ему уже четырнадцать, а ей так и осталось около десяти.

Они сели на подоконник.

– Вот и все, Костенька. Вот и все! – она не выпускала его руку. – Я знала, что ты герой, знала!

– Мы еще увидимся?

Костя очень старался не скатиться в слезливое прощание.

– Может быть. Все связано: Художник получил свой жестокий фотоаппарат, я оказалась здесь и встретила тебя. Какая-то сила свела нас всех воедино. Может, и я когда-то спасу тебя? Ой, послушай, у меня для тебя подарок, – она достала из шляпы перо и протянула ему.

– Зачем оно мне?

– Знак – чтобы узнать тебя… или того, кто будет после тебя. Вдруг нам снова понадобится герой? А я не пойму, что это ты.

– Ты можешь забыть?

– Костя, посмотри на себя – ты растешь! Даже с нашей последней встречи изменился, стал совсем другой. Да и по ту сторону страниц устроено все иначе: мы можем говорить на разных языках, но не помнить своего имени. Каждый владелец каждого экземпляра книги отдает нам частичку своей судьбы. И время… Время течет совсем по-другому. Иногда мне кажется, я знаю все на свете, иногда – просто картинка без мыслей и чувств. Подпись на книге помнишь? Именно из-за нее я появлялась в твоем доме. По преданиям, подпись одного из создателей делает книгу особенной, дает ее обитателям силу.

– Но у твоей книги нет автора! Присказки, загадки… всё же из прошлого.

– Значит, подписал художник. Настоящий. Возможно, так он хотел защитить меня.

– Погуляем?

– Нет, давай побудем здесь. Костя… – Таким тоном иногда говорила мама, когда очень волновалась.

– Да?

– Послушай, там впереди… я знаю… в твоем мире. Грядут перемены. Будь осторожен. Когда тебе будет очень страшно, прежде чем выйти из-за угла – вспомни мою считалочку, прочитай вслух. Ладно? Задержись на несколько секунд. А теперь мне пора.

Они снова обнялись. В этот раз Элизабет просто исчезла: моргнул – а ее уже нет.

Во время первой мировой войны Константин Михайловский чудом избежал гибели: замешкался за углом цирюльни, пуля чиркнула по кирпичам.

В 1920 г. благодаря связям отца Костя нашел Бедного Художника в послереволюционном Петрограде. Тот жил в обветшалой квартире без всяких средств к существованию. Вид имел жалкий, потрепанный, сильно постарел, сгорбился. В разбитом серванте виднелись корешки альбомов. Молодой человек с трудом выкупил фотографии Элизабет. Художник плакал, причитал. Получив деньги, расхохотался, сунул банкноты в карман, уселся на пол, стал рисовать на обрывке оберточной бумаги. Он был безумен.

Константин аккуратно подписал последнюю карточку, сделанную второго сентября, «E.A.», что означало «Elizabeth. Autumn», или «Элизабет. Осень».

Через много лет работники архива посчитают надпись инициалами фотографа, о чем сделают пометку прямо на карточке.

Мы не одни

Арина Остромина

«Да что такое! Опять замок заело!» – Катя резко выдернула ключ, распахнула дверь, торопливо забежала в квартиру. Прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Стояла не шевелясь, пока не услышала мамины шаги в коридоре. Наклонилась, начала развязывать шнурки на кроссовках.

– Катюш, ты что так рано? Дождь пошел?

– Да нет, что-то живот заболел, решила вернуться.

– Ладно, я пока начну сырники жарить, приходи!

Катя закрылась в ванной, включила воду, села на пол. Ее трясло. Перед глазами снова и снова вставала одна и та же сцена: тело в темном спортивном костюме медленно падает на асфальт. Мама постучала в дверь:

– Катя, завтрак готов, выходи!

Пришлось наскоро умыться, взъерошить волосы мокрыми руками, растереть лицо полотенцем, как будто только что из-под душа, – не объяснять же маме, почему на самом деле пробежка не удалась. Катя села за стол, поковыряла вилкой румяный сырник, но есть не смогла.

– Да что с тобой? Ты такая бледная! Сильно живот болит? Может, не пойдешь в школу? Я записку напишу, хочешь?

– Да, давай. Пойду полежу.

– Ты мне звони сразу, если хуже будет!

– Конечно! Да не волнуйся, я посплю, и все пройдет.

Мама ушла на работу, а Катя встала у окна и долго смотрела на Енисей, на его быстрые светлые воды, на высокие опоры моста. Набережную из Катиного окна было не видно. Что там сейчас происходит? Скорая, милиция? Хорошо, что в школу не пошла – в голову ничего не лезет, надо сначала в себя прийти.

Без утренних пробежек Катя уже не могла обходиться. Это как наркотик: стоит пропустить один день, и уже сил нет выдерживать школьные нагрузки. Родители к этой ее привычке относились с уважением. Сами они спортом не занимались, но всегда говорили: «Надо бы начать, да все никак». Плохо только, что Катя одна бегает. Папа даже пытался составить ей компанию, несколько раз пробежался с дочкой, но у него вечно командировки, не получается каждый день бегать. Вот и сейчас его нет в городе.

В апреле уже хотя бы светло по утрам, не так страшно. Дорожка вдоль набережной Енисея Кате нравится: там тихо, чисто, а скоро уже и зазеленеет все. Людей, правда, там почти нет. Изредка попадаются такие же бегуны, как Катя. Она там всех уже знает в лицо. Первое время Катя без наушников бегала – хотела слышать, что происходит вокруг. Машин в такое время мало, город еще спит. Птицы просыпаются, вода в Енисее глухо шумит. Потом Катя привыкла к этим звукам: ничего нового, постоянные бегуны встречаются в одних и тех же местах, по ним часы проверять можно. Стало скучно бегать просто так. А тут еще и конец учебного года, времени вечно не хватает. А на пробежке как раз голова ничем не занята – полчаса английского тут очень кстати! Вот так и получилось, что Катя теперь бегает в наушниках.

Сегодня утром все было как обычно. Катя бежала в хорошем темпе, правильно дышала, слушала урок про модальные глаголы. И вдруг – толчок в спину! Что это? Катя даже испугаться не успела, слишком быстро все произошло. Это уже потом, на пути к дому, она пыталась вспомнить все по порядку, секунда за секундой. Вот ей зажимает рот холодная кожаная перчатка, с резким запахом, как будто только что из магазина. Вот ей заламывают руки – от боли Катя наклоняется, едва стоит на ногах. И вдруг хватка ослабевает. Катя резко выпрямляется, бросается вперед, срывает наушники – и только после этого оборачивается.

Мужчина в темном спортивном костюме с шумом падает на асфальт, вниз лицом. Но что это? Рядом с телом, кажется, стоит маленькая девочка в светлом пальто и длинном платье. Она выдергивает зонтик из спины маньяка и брезгливо осматривает острый конец. Но когда Катя приходит в себя и пытается заговорить, девочка вдруг быстро шагает ей навстречу – Катя даже не успевает отступить назад. Она чувствует порыв обжигающего ледяного ветра, и девочка исчезает.

Катя моргает, смотрит на дорожку. Там по-прежнему лежит неподвижная темная фигура – значит, хотя бы это не привиделось! Мужчина не шевелится. Но если он мертв, как же это получилось? Вот только что он схватил Катю, и что было бы дальше – даже думать страшно. А вот он уже лежит мертвый. Почему? Что случилось? И была ли тут девочка? Может, это просто туман? На рассвете такое бывает – клочья тумана у самой земли. Особенно у реки.

Маме рассказывать нельзя: она стрессы плохо переносит. Разволнуется, у нее давление подскочит. Нет уж. Папе рассказала бы, но он уехал опять. Катя велела себе забыть эту жуткую историю. Нет, нет, нет. Не думать. Не вспоминать. Ничего не было.

Вечером, когда Катя с мамой ужинали, а телевизор бубнил свое, Катя вдруг выронила вилку. Мама забеспокоилась:

– Катюш, что с тобой? Опять живот?

Катя помотала головой, взяла другую вилку и, стараясь не смотреть маме в глаза, наклонилась над тарелкой. Мама повернулась к экрану. Молодой диктор, в темном костюме, с прилизанными волосами, сухо и монотонно читал вечерние новости: «Сегодня утром на набережной недалеко от Коммунального моста обнаружено тело неизвестного мужчины. По сообщению полиции, смерть наступила по естественным причинам, от сердечного приступа. Всех, кто видел этого человека, просим позвонить по номеру…»

– Катя, – испуганно прошептала мама. – Ты его видела, да?

– Не знаю! Кажется, видела. Не помню! – Катя вдруг заплакала, и мама бросилась ее утешать. Уговаривала Катю, что лучше забыть этого незнакомца раз и навсегда: мало ли кто от сердечного приступа умирает, нас это не касается!

Через пару дней Катя снова начала бегать, но к Енисею выходить пока не решалась, бегала в своем квартале. Машин в такую рань еще нет, воздух чистый. И безопасно – под окнами жилых домов. Если что, можно закричать. В крайнем случае, люди полицию вызовут, если сами на помощь не придут.

К счастью, в школе в эти дни творилось что-то невообразимое: контрольные по всем предметам, зачеты, проверочные работы – выпускной класс, месяц до экзаменов! Катя, может, и думала бы про нападение, про таинственную смерть, про девочку в белом пальто, но у нее просто ни минуты свободной не оставалось. Мозг работал, как заведенный. Учеба отнимала все силы. То страшное утро удалось забыть.

А ровно через неделю, тоже во время ужина с мамой, Катя увидела в телевизоре того же диктора и услышала те же слова. Только теперь он говорил сбивчиво, испуганным голосом. Это так не подходило к его аккуратной внешности! Еще один молодой мужчина найден мертвым, и опять на дорожке, где по утрам бегают девочки. Только теперь уже не на Енисее, а на Каче. И опять сердечный приступ.

Мама с ужасом повернулась к Кате:

– Опять? Еще один? Что же они такие неосторожные! Надо же сначала сердце проверить, а потом уже спортом заниматься!

Катя молча выключила телевизор, быстро доела котлету и ушла в свою комнату.

На следующий день отменили последний урок, Катя пришла домой пораньше, села читать сообщения во «Вконтакте». Вот одноклассники обсуждают завтрашнюю контрольную по химии. Вот девчонки из Катиной компании болтают про диеты и фитнес. Двоюродная сестра из Омска хочет в гости приехать. Ну-ка, ну-ка… а это что такое? Тело в парке? Это кому-то интересно? Незнакомый ник: «Странно это все… разве так бывает… два здоровых молодых мужика вот так сразу помирают на пробежке?» Кто-то с ним соглашается, кто-то спорит, кто-то предлагает сменить тему. Катя пошла по ссылке, попала на городской форум. Нужна регистрация, чтобы почитать обсуждение. Ладно, нужна так нужна. Зарегистрировалась под новым ником: мало ли кто из знакомых там сидит.

Там тоже бурно обсуждали эти два случая. Одни писали, что это просто совпадение, ничего интересного. Другие возмущенно возражали: так не бывает! Катя подняла глаза от экрана, посмотрела в окно, задержала дыхание. Сердце колотилось. «А, ладно. Рискну». И она быстро написала: «Первого из них я видела… он на меня напал на набережной… а потом вдруг упал и умер».

Ну, все. Теперь за уроки. Не отвлекаться, не ходить на форум! Вечером, уже перед сном, Катя взяла планшет. Сотня комментов, народ строит версии одна другой загадочнее. Катя начала листать экран за экраном. Так, а вот это интересно! Свежая регистрация, никакой информации – новенькая участница ответила Кате, что с ней было то же самое! Вчера, на набережной Качи, где нашли второй труп. Как бы с ней познакомиться? Не на форуме же писать про таинственную девочку!

После короткого диалога Катя вытащила свою собеседницу в приватный чат. Девочка назвалась Настей. Несколько дней они обе осторожно ходили вокруг да около. В конце концов Катя поверила, что общается не с маньяком и не с любителем пошутить, а с другой несостоявшейся жертвой. Теперь надо было встретиться: в переписке не все можно обсудить. Катя предложила место встречи: в торговом центре, рядом с кафе, в субботу днем. Настя, похоже, тоже побаивалась свою новую знакомую. Но все-таки написала, что будет в красной короткой куртке, полосатом шарфе и черных джинсах.

– Мам, пап! Мне в магазин надо! Потом еще погуляю немного!

– Стой, Катюш! Орехов на обратном пути купи, ладно? Я торт буду печь, у нас же гости завтра! И не допоздна гуляй!

– Ладно, куплю! Пока!

В торговом центре метались туда-сюда толпы покупателей – с озабоченными лицами, в расстегнутых пальто, с растрепанными волосами. Напротив кафе, облокотившись на перила, уткнулась в телефон невысокая худая девочка в красной куртке. Катя выждала несколько минут. Посмотрела по сторонам, проверила, не стоит ли там еще кто-нибудь? Не приманка ли это? Как в сериалах: нет ли хвоста, не следят ли за местом встречи? Вроде бы все спокойно.

– Привет! Ты Настя?

– Да. Привет!

– Что делать будем? В кафе зайдем или погуляем?

Настя оглянулась: все столики были заняты, толкаться среди людей не хотелось.

– Лучше погуляем. Там тепло сегодня!

Девочки вышли на улицу. Деревья еще голые, серые, но ветер уже пахнет весной. Катя потрогала скамейку: теплая, нагрелась на солнце.

– Посидим?

Разговор сначала не клеился. Катя поспрашивала Настю о школе, заговорила про кино, потом про компьютеры. Настя отвечала неохотно, коротко. Потом немного осмелела. И тут Катя не выдержала:

– Слушай, когда тот мужик на тебя напал, ты ничего странного не видела?

Настя побледнела:

– Ты тоже? Видела ее?

Катя вдруг закрыла лицо ладонями, покачала головой, потом опустила руки и быстро заговорила:

– Я думала, что свихнулась после этого нападения! Никому не рассказывала! Даже думать об этом боюсь! И так-то после такого в себя прийти трудно, а тут еще девочка! Она же меня спасла! Ты вообще представляешь, что с нами было бы, если бы этих гадов никто не остановил?

Настя, едва дыша, кивала и тихо шептала: «Да. Да. Правда».

Катя выговорилась, замолчала, смотрела себе под ноги. По асфальту бодро прыгал воробей, совсем близко. Она вытащила из кармана пачку крекеров, бросила пару штук на дорожку. Тут же налетела целая стая, зашумела, зачирикала. Настя положила руку Кате на плечо:

– Ну ничего, главное, что мы живы, правда?

– А девочка? Кто она? Как такое вообще может быть?

– Не знаю. На привидение похоже. Ты веришь в привидения?

– Да нет, конечно! Какие там привидения, ты что! Двадцать первый век. Не хватало еще в привидения верить.

– Но, Катя, а что тогда? Если она не привидение, почему она исчезла? И почему прямо в нужный момент появлялась?

– В нужный момент, говоришь… Она заранее знала про нападения? Но тогда она могла и раньше так делать! Надо поискать – вдруг еще такие случаи были!

Катя заторопилась домой: ей не терпелось действовать. С Настей договорилась встретиться на том же месте во вторник вечером. Забежала в магазин, купила для мамы орехи, и пока родители готовились к завтрашнему приему гостей, Катя сидела в своей комнате и пыталась найти в Интернете старую криминальную хронику. Ничего интересного не попалось, но она не отчаивалась: завтра к родителям придут гости!

После праздничного обеда, перед тортом, Катя подсела к папиному другу, полковнику полиции.

– Андрей Геннадьевич, у меня к вам просьба!

– Да что ты! На работу к нам хочешь? – добродушно засмеялся толстяк.

– Пока нет, – вежливо улыбнулась Катя, чтобы показать: шутку оценила, а теперь – к делу. – Мне нужно доклад написать, про всякие странные случаи. Вот как недавно было: два трупа, у обоих сердечные приступы, оба на пробежке умерли. Странно ведь, правда? А если и раньше такие случаи были, то можно разные теории придумать. У нас это как упражнение на логику.

– Ну, Катюша, а я-то чем помочь могу?

– Да я тут подумала… может, в архиве у вас какие-то похожие материалы есть?

– Может, и есть. Только ведь это секретная информация.

Катя ненадолго задумалась, потом ее осенило:

– Андрей Геннадьевич, так это если недавние случаи – тогда секретная! А если сто лет назад?

– Ну, если сто, тогда другое дело. Сейчас попробую помочь.

Он достал телефон, набрал номер: «Юрий Семеныч, мне тут надо одной школьнице с уроками помочь. Найдешь ей завтра в архиве кое-что? Утром расскажу. Да нет, ничего сложного! Значит, в два она придет!»

– Ну, Катерина, повезло тебе. Мой стажер завтра в два часа тебя ждет. Ему тоже полезно в архиве покопаться – пусть поучится!

В понедельник Катя едва дождалась последнего урока. Схватила куртку, на ходу вытащила из рукава шарф и кое-как намотала на шею, побежала к Андрею Геннадьевичу на работу. Там ее уже ждали. Юрий Семеныч оказался веселым молодым студентом юрфака. Высокий, в веснушках, он сразу понравился Кате, и она рассказала ему свою легенду про школьный доклад. Папки для Кати он принес заранее. Посадил ее за пустой стол, налил горячего чаю, и даже бутерброд с сыром где-то раздобыл. Это было очень кстати: Катя в школе не обедала, спешила.

Через несколько часов у Кати в блокноте, куда она выписывала факты, было пять похожих случаев. Первый в тысяча девятьсот десятом году, последний в апреле семнадцатого. Почти сто лет назад! И везде молодые мужчины, которых утром находили мертвыми. И везде смерть наступала по непонятной причине, предположительно от сердечного приступа.

Во вторник Катя примчалась в торговый центр, дождалась Настю и сразу начала рассказывать:

– Ты не представляешь, что я нашла! Пять случаев! Точно таких же!

– Фигасе! Думаешь, та же девочка их убила?

– А кто же еще?

– Не, ну мало ли! Может, сами?

– Да нет, так не бывает! Если бы один, ну два – еще могло такое быть. Но чтобы пятеро? И теперь эти наши двое! А ведь наверняка и другие были!

– Кать, а про этих пятерых-то ты откуда узнала?

– Да папин друг помог, он в полиции работает! Прикинь, мне вчера архивы дали посмотреть! Но только старые. А современные дела не показывают, у них там все засекречено.

– Ну ты даешь! Такую деятельность развернула!

– А как иначе-то? Тебе, что ли, не интересно, что за девчонка нас спасла?

– Само собой, интересно!

– Ладно, пошли на набережную, я тебе все покажу на месте. А по дороге расскажу, что я придумала!

Девочки вышли на улицу. Солнце уже зашло, но еще не стемнело. Воздух стал синевато-серым, густым, непрозрачным. Когда проходили мимо краеведческого музея, вдруг подул ледяной ветер, как зимой, а в воздухе, прямо над ними, сгустился туман.

По дороге Катя поделилась своим планом: надо найти всех, кому удалось спастись от маньяков. Наверняка нас много, мы познакомимся с остальными, будем общаться! Можно сделать сайт и выкладывать там все истории чудесного спасения, которые уже удалось раскопать. Наверняка откликнутся и другие девочки, если с ними тоже такое было. Насте эта идея не понравилась – ей совсем не хотелось рассказывать, что с ней случилось. Чтобы сменить тему, Настя спросила:

– Слушай, а почему так холодно стало? Было же тепло, когда мы на улицу вышли!

Катя тоже заметила: слишком резко похолодало. Девочки остановились на набережной, Катя повернулась к Насте и замерла. Молча схватила Настю за рукав, а другой рукой показала куда-то ей за спину. Настя быстро обернулась. У парапета, опираясь на зонтик, стояла та самая девочка в светлом пальто. Она никуда не спешила, и Катя с Настей только теперь смогли рассмотреть ее. Серая шляпка с плоскими полями открывала высокий лоб, через плечо была перекинута длинная темная коса с бантом. Лицо у девочки было такое, будто ее оторвали от важного интересного дела и заставили заниматься чем-то невыносимо скучным и противным.

Девочка не таяла, не исчезала, а просто неподвижно стояла напротив и смотрела на Катю. Собравшись с духом, Катя спросила:

– Ты кто? Ты живая?

Девочка помотала головой.

– Нет? Ты призрак?

Кивнула.

– Это ведь ты нас спасла! А почему?

Приподняла плечо, наклонила голову. Как будто хотела сказать «не знаю». Или, может, просто не могла ответить? Катя, наконец, поняла: девочка не может говорить. А столько всего нужно у нее спросить!

И вдруг девочка быстро двинулась к Кате, приблизилась вплотную, окружила ее легким белым облаком. Катю сковал холод, все тело заледенело, не было сил пошевелиться, голос пропал, стало больно дышать.

Катя больше не видела ни Настю, ни набережную. Вокруг расползалась унылая серая пустота: там ничего нет, там пугающе тихо, и только две девочки смотрят друг на друга.

– Что ты хочешь знать? – еле слышно произнесла незнакомка.

– Почему ты нас спасла? И ведь не только нас, да?

– Девочки не должны погибать. Я знаю, как это страшно! Меня никто не смог спасти, когда на меня напал тот человек. Я умерла, но не обрела покой. Мне хотелось наказать убийцу. Это было легко! Вскоре он напал на другую девочку, я ощутила ее ужас и сразу оказалась рядом. Убийца упал замертво, а девочка осталась жива. И тогда я поняла, что должна вас защищать от таких, как он.

– Но как ты это делаешь?

– Сама не знаю. В первый раз я просто хотела помешать убийце, ткнула его зонтиком, и вдруг увидела яркую белую молнию! Эта молния, кажется, ударила злодея прямо в сердце, и он упал. Мне было больно, как будто это меня обожгло огнем, а не его. И с каждым разом мне всё больнее.

– А что будет дальше? Если у тебя больше не останется сил?

– Не знаю. Наверное, тогда я исчезну. Думаю, что это уже скоро случится.

Катя вдруг вспомнила про свою затею:

– А можно как-то найти других спасенных девочек? Пусть они всем расскажут, как ты им помогла!

– Нет! Не ищи их! И не рассказывай никому. Я не хочу, чтобы меня считали убийцей. Лучше пусть никто не знает обо мне!

Катя пообещала молчать: никакого сайта, никаких поисков спасенных.

Девочка чуть приподняла уголки губ, как будто попыталась улыбнуться в ответ, и растаяла. Серая пустота исчезла вместе с ней, в мир вернулись краски и звуки.

Перепуганная Настя протянула руку, хотела дотронуться до подруги, как будто сомневалась: не призрак ли это? Но не смогла: Катю окружал кокон ледяного воздуха. Через пару минут воздух нагрелся, ветер стих, в кустах запела ночная птичка.

– Что с тобой было?

– Потом расскажу. Пойдем домой.

Девочки молча пошли с пустой набережной к людным улицам, к свету фонарей, к шуму машин. А над ними дрожал на ветру клочок тумана, маленькое белое облако.

Прошло два года. Холодным апрельским вечером в Красноярске случилась трагедия: на безлюдной набережной кто-то напал на семиклассницу, которая возвращалась домой от подруги. Девочку нашли утром. Она лежала на асфальте, мех на капюшоне куртки намок и склеился от дождя, красный шарф обвивал тонкую шею. На лице застыла странная улыбка, а в руке девочка сжимала старинный белый зонтик. Убитые горем родители сказали, что никогда раньше его не видели.

Через две недели молодая продавщица круглосуточного магазинчика вышла покурить во двор. Из-за мусорных баков к ней метнулась темная тень. Не успела девушка закричать, как все было кончено: высокий плотный мужчина рухнул как подкошенный, а за спиной у него стояла худенькая темноволосая девочка в серой куртке с капюшоном, в длинном красном шарфе. В руках она почему-то держала старинный белый зонтик. Но когда продавщица пришла в себя и попыталась заговорить, девочки с зонтиком уже не было.

Наваждение

Ольга Слауцкая

Мне не дает покоя мысль, из-за какой мелочи я оказался впутан в эту историю. Ничего не случилось бы, если б в тот жаркий июльский день, когда я шел по улице Гоголя, в мою сандалию не попал мелкий противный камушек.

Я остановился, чтобы вытряхнуть его, и оперся ладонью о ближайшую витрину. В ее темной глубине скользнула неясная тень. Я поднял взгляд и застыл. Изнутри на меня в упор смотрела насупленная девушка в старинном платье и круглой шляпке. «Манекен!» – мелькнула мысль. Но тут фигура колыхнулась, стала стремительно менять расплывчатые очертания и вдруг протянула к моей распяленной по стеклу ладони свою прозрачную руку. Я отшатнулся, будто от удара током. Видение растаяло. А вокруг, как ни в чем не бывало, шумел раскаленный солнцем город.

«Нехило мне голову напекло», – подумал я, посмотрел на вывеску и усмехнулся. «Фотоателье „Силуэт“» гласила она. Весьма кстати.

Прозрачная дверь с табличкой «Открыто» легко поддалась и зацепила колокольчик над входом. Под мелодичный перезвон я с облегчением нырнул в прохладу, тень и тишину. После яркого солнца глаза не сразу привыкли к полумраку.

– Вам фото на документы? – спросил звонкий девичий голос.

Вздрогнув, я подался вперед. Симпатичное улыбчивое лицо, возникшее над широкой стойкой, которая разделяла помещение на две части, ничуть не походило на то, мелькнувшее в витрине. И все же казалось знакомым.

– Да, мне на загранпаспорт, – отозвался я, присмотрелся и вдруг вспомнил, где видел эту озорную рыжую стрижку и родинку над губой. С их обладательницей мы как-то пересекались в общей компании. То недолгое знакомство оставило приятное впечатление, и я обрадовался нынешней случайной встрече.

Приветливым кивком девушка обозначила, что тоже меня узнала:

– Кажется, Антон?

– А вы – Юля?

– Проходите.

Юля выскользнула из-за стойки. Я последовал за ней. Тонкая бретелька легкого сарафана вот-вот норовила соскользнуть с загорелого плеча, на котором примостилась разноцветная рыбка-тату. Юля поправила платье, резким движением откинула с глаз неровную челку и жестом пригласила меня в крохотный закуток за шторкой, где на штативе одиноко скучал простенький цифровой «Никон».

Пока она усаживала меня на хлипкий табурет у белой стены, включала освещение и настраивала незамысловатую аппаратуру, мы вспомнили общих знакомых, перешли на ты и разговорились. Выяснилось, что ателье принадлежит известному в нашем городке фотографу Фокину, у которого она третий месяц работала помощницей.

– И как он тебе? – поинтересовался я.

– Ничего так. Только странный, – она неопределенно качнула головой и состроила гримасу. – Помешан на старинных фотках. Ну, знаешь, на всяких допотопных способах фотографии. Я пока еще не очень разбираюсь…

– А сколько платит?

Она назвала сумму вдвое меньшую, чем моя зарплата.

– Щедростью не отличается, – ухмыльнулся я.

– Но «помощница фотографа» звучит лучше, чем «приходящая уборщица» или «официантка летнего кафе», – она выразительно глянула из-под рыжей челки. – Сиди смирно.

Возразить было нечего. Я послушно выполнил ее приказ, а потом пристроился на высоком табурете перед стойкой в терпеливом ожидании, когда Юля загрузит фото в старенький компьютер и обработает мою физиономию в «фотошопе».

Пока она колдовала перед монитором, я огляделся по сторонам и словно провалился во временную дыру лет на сто назад. Убранство ателье, больше напоминавшего антикварную лавку или музей, подтверждало слова рыжей феи: его хозяин явно обожал ретро-стиль. Потертые витрины с резьбой по обеим сторонам от входа походили на громоздкие шкафы. Только вполне современный вид батареек, флешек, фотоальбомов и прочей мелочи на стеклянных полках возвращал в реальное время действия. Единственное окно-витрину, выходившее на улицу Гоголя, до самого пола скрывала плотная штора из мягкого бархата винного цвета. Такие же занавеси, подвязанные шнурами с бахромой, прикрывали дверные проемы в глубине помещения. Полумрак разгонял желтый свет из матовых плафонов в витой оправе, гроздью висевших под потолком. На стенах, до середины обклеенных светлыми обоями в полоску, а понизу обшитых панелями темного дерева, висели торжественные черно-белые фотопортреты в винтажных рамах. Над всем этим витал ощутимый запах каких-то химикатов.

Я внимательнее вгляделся в ближайший портрет. Дата внизу говорила, что фото – всего лишь умелая стилизация под старину и сделано три года назад. Лицо крупного усатого мужчины, переодетого в офицерскую форму начала века, показалось знакомым, что неудивительно в провинциальном городке.

– Мрачновато тут у вас, – произнес я, когда Юля выглянула из-за стойки. – Но интересно. А я того мужика на фото знаю. Он недавно умер.

Пришла моя очередь объяснять, что я работаю в похоронном бюро. Делаю портреты на надгробиях. Юлины глаза на миг округлились, но потом в них вспыхнуло озорное любопытство.

– Если ты мастер по фотокерамике, мог бы сам сделать себе фотки. Почему ты к нам в ателье зашел? – спросила она.

– Это был знак судьбы! – пафосно ответил я и рассказал ей о своем видении в витрине.

– Девушка в шляпе? – ничуть не удивилась Юля и даже обрадовалась, словно внезапно нашла во мне единомышленника. – Ты тоже ее видел?

– Что значит «тоже»?

Юля оперлась локтями на стойку, звякнув браслетами, приблизилась и, понизив голос, доверительно поведала:

– Я когда к Фокину устраивалась, женщина, которая до меня работала, говорила, что здесь привидение водится. И что она боится оставаться в ателье одна.

– А ты не боишься? – спросил я, невольно нырнув взглядом в притягательную глубину по-летнему откровенного декольте вслед за подвеской на длинной цепочке.

– Не-а, – Юля беспечно качнула длинными серьгами. – Призрак на работе – это же прикольно! Прикинь, пару раз я сама его на фото ловила. Сейчас покажу.

– Ну да. В таком месте, – я обвел рукой вокруг, – поверишь во что угодно.

– Да правда же! Сейчас покажу.

Она порылась за стойкой и протянула мне снимок размером десять на пятнадцать. Обычное фото семьи из трех человек. Я присмотрелся, и вдруг светлые пятна на заднем фоне сложились в призрачную фигуру насупленной девочки в круглой шляпе. Той самой, из витрины. Я поежился. В ателье было слишком прохладно, хотя кондиционера я не заметил.

– У меня несколько таких фоток, – сказала Юля, довольная произведенным впечатлением. – Сначала думала: дефект, а потом поняла: это призрак.

– Ты меня разыгрываешь, – догадался я, чувствуя себя героем глупой передачи про паранормальные явления. – Это какой-то ваш фирменный рекламный трюк, верно?

– Нисколько не разыгрываю, вот честно, – в Юлином лице не было ни тени иронии. – Мне кажется, Фокин тоже про нее знает. Он часто как будто с кем-то беседует. Зайду к нему, а он один. А еще, знаешь, у него есть целая коллекция собственных портретов.

– Как это?

– Он каждый год в один и тот же день снимает себя на одном и том же месте – около Кукольного театра. У него в квартире все стены этими фотками увешаны.

– А ты откуда знаешь?

– Я как-то заходила к нему по делам и увидела.

– Короче, старик со странностями. Я бы на твоем месте побоялся к нему домой заходить.

– Зато Евгений Алексеевич – гений! – вдруг вскинулась Юля.

– А учеников он случайно не берет? – я попытался переключиться на более безобидную тему. – Я тоже фотографией немного увлекаюсь…

– Нет, – тряхнула челкой Юля. – Он говорит, что сейчас мало кто понимает в настоящем фотоискусстве.

– Или не хочет конкурентов плодить.

– Вряд ли у него найдутся конкуренты. Он в основном по старинке фотки делает. А цифру не любит. Говорит, цифра не может запечатлеть душу человека, или что-то в этом роде.

Разговор прервал перезвон колокольчика. Юля мигом поменялась в лице и поспешно спрятала снимок с призраком. Я обернулся и увидел самого Фокина. Его слегка помятый вельветовый пиджак, старомодные широкие брюки, белая рубашка с воротничком под горло и галстук весьма органично вписывались в интерьер, в отличие от моих легкомысленных шорт или Юлиного цветастого сарафана.

Я помнил этого сухощавого, чуть сутулого человека с недовольным лицом еще со школьного выпускного. Пожилой фотограф по очереди щелкал наш шебутной класс для виньетки и все время ворчал под нос. Снимок тощего юнца, сделанный Фокиным, до сих пор стоял у мамы в рамочке на комоде. Кстати, мама говорила, что их выпуск тоже снимал Фокин, а я удивлялся, сколько же ему тогда лет.

Однако время не пощадило человека, чья профессия – останавливать мгновение навеки. Оно выбелило и проредило копну небрежно зачесанных назад волос и безжалостно смяло щетинистое лицо широкими дряблыми складками. Прежним остался цепкий взгляд, пронизывающий до самых внутренностей.

Фокин окинул меня таким неприветливым взглядом, что захотелось немедленно телепортироваться. Он повернулся к Юле, осклабился, и я понял, кого напоминает старик: сильно подряхлевшего актера Джереми Айронса. Он смотрел на свою помощницу, словно голодный кот на канарейку в клетке, и хотел ей что-то сказать, но вновь покосился на меня – и сразу скис. Мое присутствие явно мешало. Юля уловила настроение хозяина ателье и протянула мне бумажный пакет.

– Ваши фото, – произнесла она голосом банковской служащей. – С вас сто пятьдесят рублей.

Я опомнился и принялся рыться в карманах. Смятая десятирублевка выпала из пальцев и упала к ногам фотографа. Фокин поднял купюру, расправил. Внезапно его лицо перекосила странная гримаса, и он быстро положил десятку на стойку.

– Юленька, голубушка, я жду тебя в лаборатории, – проскрипел он. – Нужно подготовиться к завтрашней фотосессии.

По-стариковски шаркая, Фокин прошел в глубь помещения. Я посмотрел на десятку, но ничего необычного не заметил. Обычная затертая купюра с достопримечательностями Красноярска с обеих сторон.

– Он всегда такой с клиентами? – тихо поинтересовался я, когда старик скрылся за одной из дверей.

– Не обращай внимания, – шепнула Юля. – Лучше приходи завтра к Кукольному театру на Быстрицкого.

– Зачем?

– Увидишь кое-что интересное, – Юля многообещающе улыбнулась. – А теперь тебе пора.

Снова перезвон колокольчика, и дверь захлопнулась за спиной, а табличка за стеклом возвестила: «Закрыто». Странное место. Интересная девушка. Я покрутил в руках пакет с фотографиями. С обратной стороны шариковой ручкой наскоро был выведен адрес и время: восемь ноль-ноль. В выходной меньше всего хотелось тащиться куда-то в такую рань. Но я уже точно знал, что буду делать завтра утром. Я улыбнулся и бодро зашагал по улице, раскаленной июльским солнцем.

***

С утра небо затянулось легкой облачной дымкой, сквозь которую мягко просеивался солнечный свет. Идеальное освещение. Фокина я заметил сразу, едва свернул на обсаженную тополями улицу Быстрицкого. Старый фотограф расположился на небольшой брусчатой площади перед зданием театра. Рядом на штативе стоял древний фотоаппарат, больше похожий на скворечник с объективом. Раньше я видел такие только в энциклопедиях или в кино. Фокин сосредоточенно ходил вокруг раритета и что-то настраивал.

Юли нигде не было видно. Раздосадованный, я уже собрался уходить, но застыл на месте. Из боковой двери театра вышла девушка в круглой соломенной шляпке и темно-сером платье гимназистки начала двадцатого века. Длинная перекинутая через плечо коса с бантом на конце вздрагивала при каждом шаге. Словно вчерашний призрак с фотографии обрел плоть и ожил.

Вдруг на перекрестке взвизгнул тормозами автомобиль. Девушка с косой повернула голову, и я с изумлением узнал в гимназистке Юлю. Она тоже меня заметила и радостно помахала рукой. Резкий голос Фокина окончательно прогнал наваждение. Он велел своей фотомодели встать поближе к стене кукольного театра и не шевелиться, а сам сунул голову под черное покрывало.

Я прислонился к тополиному стволу неподалеку и, прихлебывая купленную по дороге прохладную минералку, с любопытством наблюдал за процессом. Несмотря на ранний час, тихая улица стремительно раскалялась, и воздух над асфальтом начал дрожать призрачным маревом. В зыбком колебании Юлина фигура на фоне театра вдруг стала терять очертания и расплываться, словно капля темной акварельной краски по бумаге. Я зажмурился и снова открыл глаза.

Разумеется, Юля никуда не исчезла и терпеливо стояла под прицелом фокинского объектива. Я выругался. Все эти видения начинали порядком напрягать, а ведь я вчера даже в «Дум 2» не играл, как бывало, за полночь. Однозначно, пора или к окулисту, или к психиатру. А еще лучше в отпуск.

В слегка растрепанном настроении я переместился на лавочку в тени. Спустя четверть часа Юля подбежала ко мне, придерживая шляпку, и с улыбкой выпалила:

– Думала, не придешь.

При одном взгляде на ее разрумянившееся лицо хандру как рукой сняло.

– Классно выглядишь, – я окинул взглядом ее наряд.

– Я знала, что тебе понравится, – Юля с нарочитым кокетством качнула длинным подолом.

– И часто Фокин тебя так фотографирует? – прищурился я.

– Сегодня последняя съемка, – рассмеялась она. – Мы делаем проект для краеведческого музея. Он снимает меня на фоне старинных зданий нашего города. Через неделю будет выставка. Придешь посмотреть?

– Конечно. А сегодня ты когда освободишься?

– Не знаю. У нас столько дел… Запиши лучше телефон. Созвонимся.

И, взмахнув фальшивой косой, Юля помчалась на помощь к Фокину, который недовольно зыркая на нас, бережно укладывал аппаратуру в нутро старенькой «Лады», припаркованной неподалеку от театра.

***

Мы общались по телефону весь вечер. Обменивались фотками и ссылками. К полуночи я уже знал, что Юля читает детективы Несбе, слушает Дэвида Гарретта и фанатеет от «Шерлока». А еще – что она сирота, учится в колледже на повара и вместе с подругой снимает однушку на окраине города.

Ее голос в трубке будоражил, волновал. Он долго звучал в ушах после того, как она попрощалась и отключилась. Безрассудные мысли и желания бродили в голове. Но вспомнив, что завтра понедельник, я образумился и заставил себя лечь спать. Всю ночь я гонялся за переодетой Юлей по каким-то мрачным коридорам с громадными зарешеченными окнами. А когда наконец схватил ее в объятия, она резко обернулась, и я едва не заорал: передо мной стояла угрюмая девушка в шляпке с черными провалами вместо глаз.

***

На следующий день отпроситься с работы пораньше не получилось. Наше похоронное бюро завалили заказами.

– Мрут как мухи, – довольно щурился Игорь, мой напарник и по совместительству один из совладельцев бюро. – Вот тебе новенькие десять штук. Любуйся.

Я молча стал загружать в компьютер фотки ушедших на тот свет. Радость Игоря была понятна, но даже после двух лет совместной работы меня коробило от того, как откровенно он ее выражал.

– Нет, ты только послушай радио! – не унимался Игорь. Он прибавил громкость, и из динамиков полился бодрый женский голос. Я думал о Юле и слушал рассеянно.

– Жители города обеспокоены участившимися случаями быстрой смерти от рака легких… Главврач заверил, что поводов для беспокойства нет… Активисты движения зеленых начали подготовку пикета… Они убеждены, что рост смертности напрямую связан с незаконными выбросами отходов… Мы следим за развитием событий. К другим новостям. Захватывающее астрономическое зрелище можно будет наблюдать с 28 июля и до середины августа 2016 года. Малый парад планет ожидают многие любители астрологии…

Радио-треп достал, и я отгородился от мира наушниками. Мне хотелось покончить с заказами побыстрей. Едва освободившись, я с резвостью охотничьего лабрадора уже бежал к автобусной остановке.

Юля ждала за стойкой, но вид у нее был уставший и бледный, словно у выцветшей от времени фотокарточки. Рыжие вихры поблекли. Серьги и прочие украшения исчезли. Пестрый сарафан сменился закрытым серым платьем.

– У тебя все в порядке? – забеспокоился я.

– Нормально, – она шмыгнула носом. – Ну, может, простыла немного… Ерунда.

– Тебе срочно нужен свежий воздух и солнце! – заявил я. – Отпросись у Фокина, пошли гулять.

– Не отпустит. Он строгий. Еще час отработаю и пойду.

– Хочешь, я ему позвоню? Скажу, что ты заболела?

– С тобой тем более не отпустит. Ты ему не понравился.

– А тебе? – выпалил я, раздосадованный, что старик лезет не в свое дело.

Юля загадочно улыбнулась и вернулась к работе. Мне оставалось лишь ждать. Когда на одном месте сидеть наскучило, я решил пройтись вдоль стен и получше рассмотреть портреты в рамах. Фокин, конечно, мастер. Этого не отнять. Переодетые в старинные костюмы люди были сняты в антураже начала двадцатого века. Детали хотелось рассматривать бесконечно. Но больше всего привлекали лица и взгляды настолько выразительные, что, казалось, стоит отвернуться, и они оживут, задвигаются и начнут перемигиваться у тебя за спиной.

Странно, но несколько лиц снова показались знакомыми. Я пристальней вгляделся в снимок полной женщины в тюрбане с пером – и отпрянул. Человека с такими необычными чертами можно узнать в любом виде. Буквально сегодня утром я наносил ее изображение на овальную табличку для надгробия с датами рождения и смерти. И не только ее. Я совершенно точно помнил и девушку с длинным восточным носом, и мужчину средних лет в очках. И офицера с усами, которого узнал позавчера.

Мне стало не по себе. Конечно же, это совпадение, но какое неприятное. Выходило, что из тринадцати (ну, разумеется!) человек на портретах, снятых Фокиным, четверо умерли в течение прошлой недели. На память пришли утренние новости, Юлина бледность… Меня обдало холодом. Поток ледяного воздуха коснулся щеки, скользнул вниз по руке. Я вздрогнул и огляделся в поисках источника сквозняка. Входная дверь закрыта. Окно тоже. Но почему шевельнулись тяжелые занавеси на другой двери в двух шагах от меня?

Стараясь держать себя в руках, я шагнул вперед и решительно дернул витую ручку. Дверь была заперта. Над ухом едва уловимо прошелестел легкий вздох. Нервы не выдержали. Я рванулся обратно к стойке и зацепился за ножку декоративного столика. На пол с грохотом упали серебристая ваза с конфетами, цветочный горшок и стопка журналов.

Шум и боль в голени вернули меня в реальность. Юля бросилась на помощь, но мне хватило ума не пугать ее россказнями о призраках. Лишь полчаса спустя, когда мы уже сидели в маленькой кофейне в двух кварталах от ателье, я поведал Юле о совпадениях с портретами. Но в окружении смеющихся людей за столиками, под мурлыканье саксофона в динамиках, вся эта странная история выглядела не такой уж пугающей.

Помог ли кофе, но Юля ожила, разрумянилась, и мы так увлеклись беседой, что не заметили, как перебрались в ее квартиру. Подруга на все лето уехала волонтерить в какой-то детский лагерь, и нам никто не мешал. Эта ночь стала лучшей в моей жизни.

***

Видимо, только для меня. На следующее утро, когда я, опаздывая, убежал на работу, Юля не перезвонила. Она не ответила на звонки в обед. В мой пульсирующий от мучительных вопросов мозг впивались лишь длинные гудки. День прошел в тумане. Кое-как разобравшись к вечеру с кучей заказов, я помчался в ателье.

На запертой двери висела табличка «Закрыто». Темнота внутри никак не реагировала на мои призывы. Юлин телефон по-прежнему молчал. Изнывая от тревоги, я помчался туда, где всю ночь блаженствовал, как в раю. На истошные вопли домофона в квартире никто не отозвался. В окнах не горел свет. Неужели Юля куда-то уехала без предупреждения, не отправив ни одного сообщения?

Злой на весь мир, я отправился домой и долго стоял под прохладным душем, пытаясь смыть обиду и боль. Ни одна девушка не поступала со мной так жестоко. Полный решимости стереть все контакты с ней из своей памяти, я взялся за телефон, как вдруг он завибрировал.

– Алло! – закричал я в трубку. – Алло!

На том конце тихо щелкнуло, прошелестело, и бесцветный голос произнес:

– Антон…

– Юля, это ты?

– Антон…

– Юля, что случилось, ты где, я целый день тебя ищу!!! – затараторил я, прижимая телефон к пылающему уху.

– Помоги мне, – отчетливо сказал голос, разлетевшись гулким эхом, будто говорившая стояла в огромной пустой комнате.

– Где ты? Скажи! Я приеду!! – кричал я в мертвую тишину умолкшей трубки, пока не осознал, что заряженный накануне телефон разрядился в ноль и отключился.

***

Почти всю ночь я не спал. Юлино исчезновение определенно скрывало нечто большее, чем просто нежелание видеть наскучившего бойфренда или злой розыгрыш. Знакомая медсестра из приемного отделения, куда я позвонил первым делом, о такой пациентке не слыхала. Обзвон общих знакомых тоже ничего не дал. Никто не знал, где находится Юля. Мало того, почти все утверждали, что давно ее не видели, не общались с ней и думали, что она уехала в летний лагерь с подругой. Проверка страничек Вконтакте и в Инстаграме подтвердила, что Юля не посещала их уже почти полтора месяца. Последним из выложенных в сеть фото было селфи, которое Юля сделала на рабочем месте в фокинском ателье. На всякий случай я рассмотрел фото при большом увеличении, но никаких призраков на заднем плене не обнаружил, как не нашел Юлиных следов в других соцсетях.

Меня сморило прямо за раскрытым ноутбуком. Но вместо отдыха сон опять принес кошмар, похожий на тот, где я гонялся за Юлей в наряде гимназистки. Только на этот раз догоняла она. Тянула ко мне прозрачные руки, желая то ли обнять, то ли придушить. Ее лицо беспрестанно расплывалось, туманилось, менялось, словно отражение в кривом зеркале. Неизменными оставались лишь жуткие черные кляксы вместо глаз.

На следующий день я отпросился у Игоря пораньше и снова отправился по вчерашнему маршруту. Дверь в ателье по-прежнему была заперта. Продавщица из соседнего магазинчика «Зооленд», любительница покурить на крылечке, не заметила, чтобы в ателье кто-то входил или выходил. Юлина квартира тоже не подавала признаков жизни.

Не зная, что еще предпринять, я позвонил в полицию, но звонок ничего не дал. Мои подозрения всерьез не восприняли, и я почувствовал себя дураком. Внятно объяснить, что порождало мои опасения, действительно оказалось трудно. Девушка внезапно дала отставку. Обидно, но бывает. И мало ли почему закрыто ателье. Может быть множество причин. Фокин уехал в творческую командировку. Юля ушла на больничный. Что я вообще знал о ее жизни? Единственное, что не давало мне забить на всю эту идиотскую ситуацию, – тревожный вечерний звонок. А еще странные совпадения и холодящие душу видения, о которых даже не расскажешь никому. Понять связь между разрозненными частями мозаики я не мог, но всем нутром чувствовал, что дело нечисто и Юля, возможно, попала в беду.

Оставался единственный человек, который мог что-то знать, – Фокин. Я вспомнил про выставку в музее. Юля говорила, что они с Фокиным завершили свой исторический проект, и, скорее всего, вместе придут на открытие. На сайте музея я нашел афишу. Выставка «Легенды нашего города» открывалась в воскресенье в полдень.

Кое-как я дожил до выходных. Игорь с подозрением косился на меня, отпускал шуточки, но я отмалчивался. А в свободное время пытался разузнать побольше о старом фотографе. Казалось, что его знают все, и в то же время никто. Он снимал свадьбы, юбилеи и выпускные у доброй половины города, но мало кто помнил его имя, и уж тем более никто не знал адреса. Интернет дал катастрофически мало полезных сведений. Небольшая статейка о Фокине висела на сайте краеведческого музея. В ней говорилось, что талантливый фотограф живет в нашем городе приблизительно с 70-х годов прошлого века. Точные дата и место рождения неизвестны, поскольку все документы были утеряны во время войны. Неизвестный автор восхищался скромностью Фокина, который всегда отказывался от конкурсов, званий и премий, хотя его работы украшали стены самого музея, библиотеки и даже администрации.

А по ночам мне по-прежнему снились кошмары. Призрачная девушка не давала мне покоя. Убегать от нее с каждым разом становилось все труднее. Но я был уверен: стоит ей заключить меня в объятия, она выпьет из меня всю душу и подчинит своей потусторонней воле.

В пятницу вечером я попытался напиться до беспамятства в надежде, что изматывающие сновидения отступят. Зря. Во сне я увидел Фокина. Он сидел на табурете посреди своего ателье, содрогаясь в конвульсиях. Изо рта выступала пена. Из груди вырывался пульсирующий пучок черных щупальцев. Тонкой паутиной они разбегались в разные стороны, тянулись к портретам на стенах и впивались в изображения людей. Вдруг он заметил меня и повернул перекошенное злобой лицо. На месте глаз кляксами чернели бездонные дыры. Я заорал и проснулся в холодном поту.

В воскресенье утром из очередного липкого кошмара меня выдернул настойчивый телефонный звонок. Я схватил трубку – и разочарованно откинулся на мокрую подушку. Обеспокоенный мамин голос интересовался моим здоровьем и делами. Я врал, что все нормально. Зачем-то рассказал о Фокине.

– Правда? – удивилась мама. – Он еще жив? У него же рак легких. С таким диагнозом долго не протянешь.

Мама давно работала медсестрой в поликлинике и всегда знала много интересного. Оказывается, Фокин приходил к онкологу этой зимой. Его анализы были ужасны, но от госпитализации старик отказался.

– Знаешь, я еще вспомнила, – сообщила мама. – Твое фото с выпускного испортилось.

– Как это?

– Сначала я думала, что стекло в рамке треснуло. Глянула, а это на самой фотке какая-то плесень, как паутина, выросла. Никогда такого не видела. У тебя точно все хорошо?

Я заверил, что все в порядке, и обещал зайти в гости. А сам принялся судорожно собираться. Будильник в телефоне почему-то не сработал. До открытия выставки в музее оставалось полтора часа.

Но я опоздал. На перекрестке произошла авария, и поток машин насмерть встал в пробке. Выскочив из душного автобуса, я помчался пешком, но переоценил свои силы. Жара оглушала. Меня мутило, хотя похмелье прошло еще вчера. Каждый шаг давался с трудом. Черепная коробка разрывалась от боли. Сердце выскакивало из груди. Но я был уверен, что все прекратится, стоит только добраться до чертова музея, поэтому упрямо шел вперед. И не ошибся.

Едва я ввалился в прохладный холл, меня отпустило. Стрелки на старинном циферблате показывали без четверти час. Наскоро купив билет, я переступил порог почти пустого выставочного зала. Несколько человек тихо бродили вдоль стен, рассматривая вставленные в паспарту черно-белые фотографии в лаконичных темных рамах. Ни Фокина, ни Юли, разумеется, не было. Лишь у входа стояла пышнотелая смотрительница музея – дама бальзаковского возраста.

– Ой, вы все пропустили, молодой человек! – всплеснула она пухлыми руками в ответ на мои расспросы. – Открытие прошло так быстро. Завтра выйдет репортаж.

– А Фокин был?

– Конечно. Он гений! Он создал новую городскую легенду о девушке-фантоме. Пройдите, посмотрите сами.

Под восторженный щебет я принялся рассматривать фото, над которыми Фокин и Юля работали два месяца. На первом было изображено здание мэрии, в прошлом – купеческий особняк.

– Вы слышали о загадке девочки-фантома из Красноярска? – спросила смотрительница и, не дожидаясь ответа, принялась вещать. – Более чем на двадцати фотографиях начала прошлого века на фоне известных зданий и сооружений Красноярска изображена одна и та же девочка. По одной из версий, она – дочь провинциального фотографа Евгения Алексеевича Фокина. Удивительное совпадение имени, правда? Так вот. Некоторые исследователи считают, что девочка умирала от чахотки, и обезумевший отец решил, что, запечатлев ее на фото в разных местах города, он спасет дочь от печальной участи.

– И помогло? – мрачно спросил я.

– Кто знает, это же легенда! – она пожала плечами.

– А какое отношение к ней имеет наш Фокин?

– Ой, он так вдохновился трогательной историей своего тезки, что решил создать собственную серию уникальных снимков исторических зданий нашего города в ретро-стиле. Снимки выполнены по старинной методике на стеклянных пластинах, покрытых слоем бромосеребряной желатиновой эмульсии…

– А при чем тут девочка-фантом? – перебил я.

– Ну как же! Евгений Алексеевич творчески переосмыслил эту историю и решил, что изображение таинственной девушки на фото придаст загадочности и пикантности этой серии снимков и привлечет больше внимания к выставке.

– Но на этом снимке нет никакой девушки! – воскликнул я.

– А вы дальше смотрите внимательней, – загадочно улыбнулась музейная дама и задвинулась обратно в свой угол.

Я приник к следующей фотографии, запечатлевшей старинный Спасо-Преображенский храм почти в центре города, чудом уцелевший в горниле истории. Внизу у фундамента рядом с фонарем светлело мутное пятно. Я решил, что это случайный дефект, но почти такой же виднелся на следующей фотографии… и на следующей… Я почти уткнулся носом в стекло, оберегавшее снимок, и вдруг понял, что пятно на каждом следующем снимке становится все отчетливее и приобретает знакомые очертания призрачной девушки-гимназистки с косой через плечо и в шляпке. Почти угадав замысел Фокина, я через весь зал кинулся к самой последней фотографии, замыкающей серию. Гимназистка на фоне Кукольного театра уже обрела четкий человеческий облик, но, сколько я ни всматривался в насупленное лицо, я не узнавал его. На фото был кто угодно, но только не Юля.

– Скажите, – кинулся я к смотрительнице. – А Фокин был на открытии один или с помощницей?

– Конечно, с помощницей. Ведь девушка на снимках – это она. Интересная идея, правда? Девушка постепенно возникает из небытия, словно оживая в объективе фотографа…

– А как ее звали?

– Ох! Дайте-ка вспомнить, – дама нахмурила нарисованные брови. – Кажется, Даша.

– А не Юля?

– Нет, нет. Точно – Дашенька.

***

Сбитый с толку, я вышел из музея под шепоток и любопытные взгляды. Самые нелепые предположения бродили в голове, пока я рассеянно брел по улице. Откуда на снимках какая-то Даша? Юля ничего не упоминала о ней. Я своими глазами видел, как Фокин снимал переодетую Юлю у здания театра. Где же тогда сама Юля? Не привиделась же она мне, в конце концов, в полумраке проклятого ателье… Мы пили кофе, болтали. Потом я вдыхал аромат рыжих волос и целовал разноцветную рыбку на плече. Куда уж реальнее.

Отчего-то я ни секунды не сомневался, что отчаявшийся отец больной девочки из Красноярска и умирающий от рака легких владелец ателье – один и тот же человек. Невероятно, но по приблизительным подсчетам выходило, что Фокину должно быть около ста сорока лет. Кто же он такой? Безумный фотограф, открывший секрет продления жизни? Словно жестокий паук, высасывающий жизненные силы у несчастных жертв, попавших в его паутину, как Юля…

«Зубы острые в самое сердце вонзает и кровь у нее выпивает…» – всплыли в памяти строчки из детского стиха. Рассказ смотрительницы, новости по радио, мамины слова, Юлино исчезновение, мои кошмары смешались в немыслимую чехарду. И в то же время удивительным образом они складывались в жуткий пазл, сводящий с ума.

Не в силах найти рациональное объяснение этому нелепому бреду, ничего вокруг не замечая, я шел, одержимый одной единственной мыслью: я должен помочь Юле! И совершенно не удивился, когда ноги сами привели меня к ателье на улице Гоголя. Знакомая табличка гласила: «Открыто». Я шагнул к двери.

***

Снова мелодичный перезвон, и я уже внутри. В ателье по-прежнему царит тихий полумрак и до тошноты пахнет химическими реактивами. Вот знакомая стойка. Я подхожу на ватных ногах. Откашливаюсь.

– Вам фото на документы? – слышу я звонкий девичий голос, и над стойкой возникает силуэт.

Я подаюсь вперед и вижу незнакомку с фотографии. Она перебрасывает через плечо длинную косу и с улыбкой смотрит на меня. Крик застывает в горле. Передо мной – девушка-фантом из ночных кошмаров. Только теперь у нее нормальные человеческие карие глаза. Они смотрят на меня вопросительно в ожидании ответа.

– А где Юля? – выдавливаю я.

– Какая Юля? – искренне удивляется девушка с косой.

– Помощница Фокина…

– Я помощница Фокина. Меня зовут Даша. А вас?

– Антон, – хриплю я, нащупывая рукой стул.

– Вам плохо? Может, воды?

– Да…

Даша выскальзывает из-за стойки и скрывается за дверью. Я тяжело дышу, словно рыба, которую вытащили из аквариума. Из-за двери слышатся голоса. Они спорят все громче. Звук шагов. Я поднимаю голову и вижу искаженное злобой лицо Фокина. Его глаза мечут молнии. Старческие кулаки сжимаются. Я задыхаюсь.

– Ты! Какого дьявола ты здесь?! Из-за тебя все чуть не пошло прахом! – рычит Фокин.

– Папа! – звенит у него за спиной Дашин голос. – Отпусти его. Он безобиден. Пусть уходит.

– Что ты с ней сделал?! – из последних сил сиплю я.

– Убирайся! – шипит Фокин и опускает кулаки.

– Сволочь! – чувствуя прилив сил, я кидаюсь к старику и хватаю его за грудки.

В ответ он с невероятной силой вцепляется мне горло. Я пытаюсь разжать железную хватку. Мы падаем, катаемся по полу.

– Даша, помоги мне! – хрипит Фокин.

Но подол платья в двух шагах от нас недвижим. Ни звука, кроме нашей яростной возни. В глазах начинает темнеть. Сознание мутится.

– Дашенька! – словно из колодца, долетает до меня испуганный голос Фокина. – Что ты делаешь?! Не надо! Даша!..

Хватка слабеет. Из последних сил я отталкиваю обмякшее, дергающееся в конвульсиях тело и в изнеможении откидываюсь на спину. Последнее, что я вижу, – жуткое Дашино лицо с черными провалами вместо глаз.

***

«Весь город пришел проститься с Евгением Алексеевичем Фокиным. Известный фотограф скоропостижно скончался в день открытия выставки своих работ в краеведческом музее. Данное обстоятельство вызвало в соцсетях волну интереса к серии его последних снимков „Легенды нашего города“ и породило несколько версий смерти их автора. Любители мистики во всем винят загадочную девушку-фантом, пойманную объективом талантливого фотографа. Официальной же причиной названа многолетняя тяжелая болезнь. Директор департамента культуры заявила, что уход мастера – большая потеря для общества. Тем не менее находятся продолжатели традиций: владельцем старейшего в городе фотоателье стал молодой, но перспективный фотохудожник Антон Захаров».

Даша закончила чтение, отложила газету в сторону и подлила в свою чашку кипятку.

– Я же говорила, проблем не будет. Теперь ты – его официальный наследник.

– Зачем ты это сделала? – спросил я, исподлобья наблюдая, как она, жмурясь от удовольствия, прихлебывает из блюдца дымящийся чай вприкуску с кусочком рафинада.

– Я защищала тебя, – безмятежно улыбнулась Даша, облизнув тонкие губы. – От тебя толку больше. Вкусный у вас тут чай. А вот баранки и пряники – прескверные!

– Он был твоим отцом. И дважды вызвал тебя к жизни.

– Он был стар и болен. К тому же его методы претили мне. Не забывай, я застряла между мирами по его вине. Ты не можешь себе представить, каково это… – ее передернуло, и она поставила дрогнувшее блюдце на стол.

Я молчал, не испытывая ни малейшего сочувствия. Она очень любила рассказывать историю о том, как отец нашел способ поддерживать жизнь безнадежно больной дочери и постоянно фотографировал ее, руководствуясь какими-то хитрыми расчетами. Но в мае 1916 года по Красноярску и его окрестностям прокатилась волна еврейских погромов. Фотоателье Фокина сгорело. Он не успел вовремя сделать очередной снимок, и болезнь стала стремительно прогрессировать. Отчаявшийся отец сфотографировал умирающую дочь уже в агонии, тем самым помешав душе отойти в мир иной.

Став призраком, она как прикованная таскалась за своим отцом по полям Первой мировой, скиталась с ним в годы революционной разрухи, обмирала от страха в советских лагерях и изнывала от тоски в провинциальном послевоенном колхозе. Уже сменился век, когда Фокин, прочно осевший в нашем уютном городишке, нашел способ вернуть дочь в мир живых и довершить дело, начатое сто лет назад…

– Путь, по которому он заставил меня идти, ужасен! Мне так жаль этих людей, – Даша обвела рукой портреты на стенах. – Но что я могла сделать с сумасшедшим стариком? Он совершенно перестал меня слушать. Я никому не хотела вреда. Особенно этой милой девушке. Я пыталась напугать ее, чтобы она ушла. Но она меня совершенно не боялась. Я же не виновата.

Она врала через слово, но мне было все равно. Я хотел лишь одного.

– Ты точно знаешь, как вернуть Юлю?

Побежавшая по ее лиц тень сменилась кошачьей улыбкой. Пока старик готовился оживить дочь, она плела свою сеть, в которую вслед за Юлей угодил и я. Даша прекрасно понимала, что я у нее на крючке и мне не спрыгнуть.

– Конечно, знаю, – пропела она. – Теперь я многое знаю… Если ты так хочешь, я научу тебя. До следующего парада планет времени хватит.

– Тогда не будем его терять.

Я встал и под тихий звон колокольчика повесил на дверь ателье табличку «Закрыто».

Возвращение

Гаянэ Мацейчик

Я проснулась, а мамы с папой нет. А вчера все были. Было не страшно. Ждала. Наверное, они ребенка к врачу повезли. Ела хрустики с молоком. Мультики смотрела. С зайчиком Пушистиком играла в школу. Хотела пойти погулять. Но за окном дождь сильный и ветер такой же. Я долго ждала маму. Настала ночь. Но дождь все равно шел. Сильно захотела спать и легла на диване. Под маминым халатом было тепло и не так страшно.

Утром не сразу вспомнила, почему я сплю на диване. Потом стала звать маму. Никого. На улице солнце и тепло. Решила выйти на улицу. Не смогла. Стало очень страшно. А вдруг под кустом на нашей лужайке спрятались чудища и хотят меня съесть? Быстро дверь захлопнула. Замки я научилась закрывать давно – сто дней назад или даже в прошлом году. Еще умею звонить по телефону бабушке. На 1 долго нажимаешь, и бабушка сама отвечает. Но в этот раз никто не ответил. Где все? Меня забыли? Бросили? Я уже не нужна? Дочь им не нужна. Им нужен сын. Он появился у нас, когда гроза повалила березу во дворе. Я была уверена, что это он сделал. Специально. Я так любила залезать на березу. А теперь уже не смогу. Он виноват. А мама не ругала его совсем. Улыбалась, лицо корчила и разные звуки издавала, как маленькая. А он только какает и кричит.

Меня больше не любят. Все время плакала. В голове больно тикало что-то. Думала, что в голове у меня бомба, она скоро взорвется, и я умру. Закрыла глаза, чтобы не видеть, как моя голова взорвется. Потом проснулась, голова была целая и уже не болела.

Буду жить без никого. Почему меня даже бабушка бросила? Я ведь ей песни пела, а она слушала и смеялась. Еще я ей разные сказки придумывала. Бабушке очень нравились они. Она сама говорила мне, что со мною интересно. А ребенок ничего такого не умеет. И бабушке с ним совсем не весело. Когда бабушка у нас гостила, она спала в моей комнате. А ребенок нам не давал спать. Он просто орал как резаный. Мама его укачивала, песни пела. А мне она не поет никогда. И папа укачивал и что-то мычал. Мы все с бабушкой слышали. И тоже не спали. Бабушка вздыхала: «Охо-хо-хо». И тогда я поняла, что бабушке тоже не нравится этот ребенок. Просто она маму обижать не хочет. Я тоже не хотела обижать маму.

Мама принесла ребенка домой и сказала: купили братика в магазине, и теперь он будет с нами жить. Они думали, что я совсем маленькая и ничего не понимаю. Я уже давным-давно знала, что они его родили. Мама ходила с огромным животом. Я сначала испугалась, что мама лопнет, как воздушный шарик. А мама сказала, что это не шарик, а арбуз, который она нечаянно целиком проглотила. И смеялась с папой, как будто что-то смешное сказала. Мне потом бабушка рассказала, что у мамы в животике братик и скоро он родится. А я не хотела, чтобы он рождался. Он все время кричал и плакал. Я в шкаф пряталась, руками уши закрывала. Но все равно слышно было. Однажды мама была на кухне. А ребенок спал на маминой кровати. Мне мама не разрешает залезать на их кровать. Я прыгаю по ней и могу повредить пружины. Даже когда я не прыгаю, а мне страшный сон приснился, она не разрешает ложиться к ней. А отводит обратно в мою комнату. Посидит чуть-чуть рядом и уходит, думает, я уже уснула. Ребенку можно лежать на маминой кровати! Я так разозлилась! Отодвинула подушки. Он повернется и упадет с кровати. У меня так несколько раз было. Я во сне поворачивалась и просыпалась на полу. Но он не шевелился. Щеки толстые, ноги и руки тоже толстые, живот — как у пупса.

Я хотела, чтобы он закатился под кровать и чтоб его никто не нашел. Как мой мячик, который я долго искала. Неделю, а может, и целый год. Даже забыла о нем. А потом оказалось, что он под моей кроватью. Если ребенок закатится под кровать, о нем тоже забудут и снова одну меня любить будут. Я его подтащила к краю и на пол положила. Постаралась как можно дальше затолкать под кровать. Он не просыпался. Пусть бы он никогда не просыпался!

Потом пошла рисовать. Нарисовала очень красивый рисунок: наш дом, мама, папа, я и бабушка. Мне слышно было, как мама зашла в свою спальню. Потом она стала кричать, звать папу. Потом они пришли ко мне. Мама опять была очень ласковая, только глядела странно. Говорила тихо и гладила меня по голове. Она спросила, где ребенок. Но я поняла, что она не очень-то и переживает, а спрашивает просто из любопытства. Я сказала, что он ушел. Мама засмеялась, сказала, что как он мог уйти, если ему всего три месяца. Я сказала, что есть очень развитые дети и что я по телевизору видела. Мама целовала и обнимала меня, говорила, что у меня очень красивый рисунок получился. Спросила, почему я не нарисовала ребенка вместе со всеми. Я сказала, зачем его рисовать, если он уже ушел. Я обняла маму и сказала, что теперь мы как раньше и нам больше никто не нужен. Мама сказала: хорошо, и немножко походила по моей комнате.

Ребенок громко заорал, и мама услышала. Потом в комнате папа с мамой ругались. Я уверена, это из-за ребенка. Он кричал и все хотел к кому-то пойти, но мама ему не разрешила. Может, он хотел отнести ребенка в детский дом? Было бы хорошо.

Как-то я захотела поиграть с ребенком. Окно у мамы с папой было открыто, потому что было тепло и весна. Весной птицы прилетают из теплых стран и у них рождаются детки. Я сказала ребенку, что мы поиграем в птичек. Он будет птенчиком, а я – мамой и буду учить его летать. Около окна на стуле лежал мамин халат. Еле смогла дотащить ребенка, посадила его сначала на стул, потом на подоконник. Ребенок улыбался и махал руками, как крыльями. Я не заметила, как пришла мама. Она обняла меня сильно, даже было немножко больно, и забрала ребенка. Она отвела меня в мою комнату и сказала, что я буду сидеть здесь целый день. Мы ведь только играли! Решила сильно заболеть и умереть. Бабушка говорила, что нельзя пить молоко из холодильника, что можно сильно заболеть. Мама укачивала ребенка, а я побежала на кухню. Молоко стояло на полке в холодильнике…

Потом ничего не помню. Наверное, заснула. А проснулась – никого. Все уехали и бросили меня.

Мне страшно. Мамочка! Забери меня, пожалуйста! Я больше не буду играть с ребенком в птичек. Не буду давать ему играться с ножницами или класть ему на голову подушку. Я буду любить его, как бабушкину кошку Мурку. Мне очень страшно. Я все поняла. Я больше так никогда не буду. Бабушка, забери меня!

Муж Ирины часто ездил в командировки по разным городам, зарабатывал неплохие деньги. И вот наконец мечта детства Ирины сбылась: у них собственный небольшой дом в тихом городке, вдали от шума и гари мегаполиса. Первое время Ирина с любовью и радостью отмывала новое жилище, раскладывала вещи, наводила домашний уют. Неприятности начались, когда муж уехал, а Ирина с трехлетней дочкой осталась одна в доме. Ночью молодая женщина проснулась, услышав, что кто-то плачет и зовет: «Мама, ма-ма…» Без мужа Ирина забирала дочку с собой в кровать, и сейчас она решила, что это Оленька сходила на горшок, а теперь зовет ее. До конца еще не проснувшись, Ирина позвала: «Ну иди сюда, ложись рядышком». Потом вдруг поняла, что дочь спит тут же, свернувшись калачиком у стены. Ирина быстро открыла глаза и в паре метров от кровати увидела невысокую девочку с коротко остриженными волосами. Понять, что это была именно девочка, помогло короткое платье, сильно натянутое на круглом животе и едва прикрывающее толстые бедра. От страха Ирина не могла пошевелиться. Девочка несколько минут не двигаясь смотрела на женщину, потом развернулась и, тяжело шлепая голыми пятками, вышла из комнаты. Заснуть Ирина больше не смогла. До самого утра она слышала топот босых ног и тихий детский плач.

Ирина никогда не верила ни в духов, ни в привидения. Но, увидев собственными глазами призрак (а в том, что это был именно призрак, женщина не сомневалась), решила действовать. В местной церкви купила свечек и набрала святой воды. Как учил батюшка, прошлась с молитвой по всем углам дома и окропила стены святой водой. После этой процедуры все стихло.

Ирина успокоилась, но через три дня произошел случай, после которого женщина в свои неполные тридцать чуть не поседела. Уложив дочку спать на большой кровати, Ирина в гостиной гладила белье под мерное бормотанье телевизора. Неожиданно женщину пробил озноб, как будто сильным сквозняком потянуло из соседней комнаты. Ирина поспешила в спальню. Дочь сладко спала под одеялом, а над ней, нагнувшись и разглядывая спящую, стояла девочка-призрак. Ирина хотела кричать, но из груди вырвался только сдавленный хрип. Призрак обернулся на женщину, приложил пухлый палец к губам, как бы призывая не шуметь, и спустя несколько мгновений исчез. Бросившись на кровать, Ирина накрыла собою дочку и крепко стиснула ее руками. Уснуть она смогла только под утро, обессиленная и с еще мокрыми от слез ресницами.

На следующее утро Ирина отвезла дочку к своей маме. Пугать родных рассказами о призраках она не решилась. Объяснила: затеяла небольшой ремонт и не хочет, чтобы Оленька строительной пылью дышала.

Возвращаться в дом, где живет призрак, Ирине совсем не хотелось, но она понимала: необходимо во всем разобраться.

Кто этот призрак девочки? Что он – точнее, она – хочет от них? Неприкаянная душа, вынужденная вечно скитаться по дому? Ирина думала над вопросами, машинально перебирая игрушки дочери. Вдруг на глаза ей попалась детская ученическая тетрадка, которая точно не могла принадлежать ее Оленьке. Тетрадка была исписана крупными буквами разного размера. Такое ощущение, что писал ребенок пяти—шести лет, только учившийся писать слова. Неужели это послание призрака? В тетрадке не была указана дата, не было и намека на время событий. Но Ирина уже знала, что делать. Призрак явно просил о помощи.

Связавшись с риэлтерской службой, Ирина узнала фамилию и адрес бывших владельцев дома. Несколько лет дом пустовал, поэтому женщина не была уверена, что нашла именно родных девочки-призрака. Решила позвонить. Ей ответил приглушенный женский голос.

– Здравствуйте, меня зовут Ирина. Я вместе с семьей живу в вашем бывшем доме… – Ирина замялась, не зная, как лучше сказать. – Понимаю, звучит по-идиотски… У вас когда-нибудь умирал ребенок – девочка лет шести?

– Что за глупые шутки!

– Только не кладите трубку! Это очень важно. Я вам все объясню. Просто мы недавно въехали в ваш дом. Здесь живет призрак маленькой девочки. Я подумала, может, это был ваш ребенок…

– У нас все нормально! Сын жив-здоров. А дочь… – женщина неожиданно запнулась.

Ирина уловила замешательство собеседницы:

– Пожалуйста, это очень важно! Что с вашей дочерью?

На том конце повисла пауза, потом послышался громкий вздох.

– Она жива?

– Теоретически да.

Собеседницу явно тяготил разговор.

– Можно мне вас навестить?

– Зачем?

– Я нашла тетрадь вашей дочери. Возможно, вам будет интересно посмотреть.

В трубке снова на некоторое время замолчали.

– Хорошо, приезжайте. Записывайте адрес.

На следующий день Ирина поехала по указанному адресу.

В темный длинный коридор выбежал кудрявый мальчик лет пяти. Он наклонил голову набок и часто заморгал.

– А у нас есть спящая принцесса. Она моя сестра, – серьезно сказал мальчик и выжидающе посмотрел на Ирину. – Она будет спать сто лет, пока принц придет и поцелует ее.

– Ваня, иди в свою комнату! Здравствуйте, проходите, пожалуйста. – Крупная женщина с круглым блестящим лицом пригласила гостью следовать за ней.

При первом взгляде можно было подумать, что посередине комнаты, на кровати, лежит восковая кукла.

– Так где тетрадь моей дочери? – женщина нетерпеливо протянула руку.

– Ой, извините. Вот.

Женщина просмотрела тетрадь и зло швырнула ее в Ирину:

– Да как ты смеешь!

– Что случилось?

– Ты пришла посмеяться над нашим горем! Суешь мне пустую тетрадку…

– Как пустую? – Ирина испуганно стала листать страницы. Они действительно были чистыми. – Не может быть. Я хорошо помню все, что там было написано. Такие крупные буквы, они еще в разные стороны наклонены были… Ничего не понимаю…

– Сейчас же убирайся отсюда!

– Подождите! Я клянусь, что тетрадь была исписана. Катя там написала, как играла с братом в птичек и посадила его на подоконник у открытого окна. Вы ее тогда еще сильно отругали. Ведь это было? Было? От обиды она решила напиться холодного молока и заболеть.

Женщина заметно побледнела.

– Ты все выдумываешь. Вон!

Вернувшись домой, Ирина чуть не плакала от обиды. Что делать дальше, она не знала. Вдруг раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте, извините, что поздно. Я бабушка Катеньки… Помогите ей, пожалуйста!

– С удовольствием, но как? Меня прогнала ее мама…

– Не обращайте внимания, она просто очень устала. Много пережила. После того случая с Катюшей муж бросил ее. Дочке одной приходилось очень тяжело. Я переехала к ней, чтобы помогать.

– Что с Катюшей?

– Летаргический сон. Она зачем-то полезла на столешницу в кухне. Катюша была довольно крупная девочка, с большим весом. Немного неуклюжая. Упала и сильно ударилась головой. Произошло кровоизлияние.

– Сколько лет назад это было?

– Пять.

– Но что я могу сделать?

– Я, кажется, знаю, что надо делать. Надеюсь, это поможет. Можно я привезу Катюшу к вам в дом, в ее старую комнату?

– Да, конечно. А дочь ваша не будет против?

– Она давно мечтает отдохнуть хоть недельку в санатории с младшим ребенком. Я уговорю ее поехать. И тогда я привезу девочку.

Через две недели бабушка с помощью нанятого из больницы санитара привезла Катюшу в их бывший дом.

– Я все поняла! – начала бабушка Катюши, как только санитар уложил девочку на ее старую кровать и ушел. – К кому мы только не обращались! Никто не мог сказать, почему она не просыпается. Мне посоветовали поехать к одному старцу, что он, мол, прозорливый и сможет помочь. Попала я к нему с большим трудом, несколько дней в очереди стояла. Он, как только меня увидел, – я и рта раскрыть еще не успела – сказал, что Катеньку надо вернуть домой. Ее душа заблудилась. Надо вернуть домой. Катенька в тот момент в больнице была. Я-то думала, что старец имел в виду квартиру, где мы сейчас живем. Забрали ее из больницы. Но она все равно не проснулась. Я уж думала, что ошибся старец.

– А он не ошибся, – догадалась Ирина, – он просто говорил о вашем старом доме, где заблудилась душа девочки.

– Точно! Как только душа увидит свое тело и вернется в него, Катенька проснется.

– Хорошо бы, – с сомнением отозвалась Ирина и посмотрела на маленькую бледную девочку с прутиками вместо ручек и ножек. Она мало походила на своего пышного, как сдобная булка, призрака-душу.

Ирина принесла из гостиной два кресла, и женщины сели по обе стороны от лежащего на кровати ребенка. Разговаривать не хотелось. До трех утра в доме стояла тишина, прерываемая тихим молитвенным шепотом бабушки Катюши. Ирина хотела помочь и впервые в жизни начала, стесняясь и смущаясь саму себя, мысленно молиться. Под утро, проваливаясь в короткий сон, Ирина почувствовала движение на кровати, услышала радостное причитание бабушки и очнулась.

На нее внимательно смотрела Катюша и чуть заметно улыбалась.

Краем глаза

Ольга Лисенкова

I

Если я чего-то терпеть не могу, так это розы.

Вообще я очень многое могу вытерпеть. На холод не обращаю внимания. Чтобы не слишком выделяться, приходится смотреть на то, как одеваются люди вокруг. Впрочем, как иностранцы мы выделяемся всегда.

Мы с Мадам много путешествуем по миру, а откуда родом – я уже забыл. Да потому что это неважно, разве непонятно? Везде, где побывали, мы были иностранными туристами, вот и все. Так легче, не надо переключаться между свой-чужой. Чужой везде. Мы владеем всеми языками современной Европы, и остается запомнить только, кем предстанем на этот раз.

Голод меня тоже не беспокоит. Я ем лишь для того, чтобы люди не задавали вопросов: как так, остановились в гостинице, а по ресторациям не ходят, в номер не заказывают. Поститься я не пробовал, но иногда думаю, что мог бы прожить без еды несколько месяцев.

Еще работа. Нет, праздность люди готовы простить, если ты турист и у тебя хватает денег. Тут дела обстоят иначе: фотографировать мне на самом деле нравится. Настраивать оптику, рассматривать фотопластинки, накрываться темным полотном… Из ниоткуда извлекать картинки, навек застывшее подобие того, что мимолетно видит глаз. Снимать людей скучно, хоть и прибыльно: пучеглазые болванчики, которые пялятся на аппарат и смазывают кадр, испугавшись вспышки. Куда лучше запечатлевать на фото здания, которые стоят себе на месте, не прыгая и не издавая лишних звуков. Такие отпечатки покупают как открытки. И что с того, что порой на них попадают люди, чаще уличные торговцы или любопытствующие дети. Особый колорит, вот как это называется.

Мадам… о, у нее были свои дела, в которые я очень давно научился не совать свой нос.

На самом-то деле мы путешествуем именно по ее делам, а я не более чем компаньон. Пристойно ли благородной мадам разъезжать по миру совсем одной, инкогнито? Разумеется, она ничего не боялась. Посмотрел бы я на человека, который испугал бы Мадам. Уж сколько лет я провел с ней бок о бок, – дни и долгие, долгие ночи, – но и у меня кровь стынет в жилах, стоит ей нахмуриться. Но опять же – люди. Людей много, и везде, везде, как клопы. Давно прошли те времена, когда я мог показаться слишком юным для мадам. Теперь наш вид ни у кого не вызывает вопросов. А чем меньше вопросов, тем лучше.

Деньги у нее есть всегда, и я пользуюсь ими спокойно, как дышу. Но на что тратиться, когда равнодушен и к одежде, и к еде, а путешествия осуществляются, так сказать, по долгу службы? Она дарила мне камеры, и вспышки, и кристальные, прозрачные, прекраснейшие в целом свете линзы, объективы, фотопластины… Ей же я могу угодить, когда катаюсь на коньках. Сама она никогда не выходит на лед, но распоряжается закрыть каток для прочих любителей, усаживается на скамью, держась прямо, как королева, и не моргая следит за тем, как на пустом катке я стану чертить восьмерки, дуги и спирали, заходить во вращения.

Она готова закрывать глаза на то, что порой мною слишком настойчиво интересуются юные девушки, которым я, как джентльмен, не отказываю. (Поверьте, она мне тоже верность не хранит.) Но на льду ко мне никто не должен приближаться. Здесь я только ее. Холодный. Отстраненный. Одинокий. Грациозный. Неотразимый. И что бы ни происходило после в спальне, начинается оно всегда тут, на льду, где я как будто бы свободен – в пределах коробки – и как будто бы один, но под ее цепким, неустанным взглядом. Не поворачиваясь, я вижу, как на своей скамье она закусывает губу. Недолгий полет, и скоро, скоро она поманит меня пальцем.

Она любит мех, и чем пушистее, тем лучше. Она любит, чтобы шкуры были на кровати и на полу тоже, но никогда не зажжет свечей и не затопит камин.

II

Это началось в Российской Империи, куда мы на заре ХХ века почему-то зачастили, не пропуская буквально ни года. Может быть, ради меха…

Мадам заявила, что в этот раз мы будем англичанами, поэтому ее я величал «миледи», а она меня, для разнообразия, выбрала звать мистером Фаем. Столицы мало привлекали мою спутницу, ее все время влекло куда-то в глушь, и теперь мы забрались в Сибирь. Вопреки наветам невежд, снега там летом не нашлось, а город, где мы остановились, оказался красив. Миледи занялась своими делами, которые и привели ее сюда, а я, взяв штатив и камеру, отправился на улицы Красноярска. Я старался, чтобы в объектив не попадали люди, поскольку надеялся продать карточки знакомому Миледи, державшему в городе книжную лавку. Такие виды города пользовались спросом, когда кто-то желал отправить весточку родным.

Я, в общем, был еще вполне молод и на здоровье никогда не жаловался, но незадолго до этого путешествия стал примечать одну странность: если я отводил взгляд, скажем, влево, краем глаза справа я как будто бы видел белесую фигурку невысокого роста, похожую на девочку. Она же возникала в поле зрения слева, если мне вздумается перевести взгляд направо. Если же я поворачивал голову, мне не удавалось ничего заметить или рассмотреть.

Я не упоминал об этом в разговорах с Миледи, не в обычае у нас было обсуждать такие мелочи. Да и что она могла бы поделать? Возможно, мне следовало задуматься о ношении очков. При моей любви к линзам и окулярам это было бы ожидаемо и логично, но досадно, ведь в очках заниматься фотографией уже не так удобно.

Так или иначе, я успел сделать столько снимков, сколько мне хотелось, и все это по сухой и ясной погоде. Потом город накрыли дожди, но мне это уже не мешало. Я занимался тем, что нравилось мне больше всего на свете, возился с растворами и фотопластинами.

Но каково же было мое удивление, когда на готовых отпечатках, почти на всех, я узрел в кадре некую юную особу, отнюдь не украшавшую кадр своим присутствием. Нет-нет, она была прилично одета, но на лице ее не было лучезарной улыбки, которая понравилась бы будущему покупателю карточки. Девочка выглядела угрюмой или сердитой. Однако больше всего меня поразила не дерзость мамзель и не ее мрачный вид, а то, что я вовсе не припоминал такой помехи при съемке. Неужели мне требуется уже не только глазной доктор, но и мозгоправ?

Вооружившись лупой, я спустился в гостиничный ресторан и устроился возле окна, отодвинув тяжелые темно-серые занавеси. Мой знакомый вот-вот появится, а я был в полной растерянности: и что я скажу ему? Да, на каких-то отпечатках разглядеть девицу можно было лишь при помощи лупы, но она настырно маячила почти всюду… И тут мне в голову пришло сравнить ее с тем пятном, что я вижу боковым зрением!

Явился мой знакомый – типичный русский мужик, как будто из восемнадцатого века, крупный, душный, с окладистой бородой. До сих пор не знаю, почему он держал не трактир, а книжную лавку… Разве что лавка была прикрытием для каких-то дел совсем иного характера? Похоже на то, поскольку, если подумать, у Миледи вряд ли могли быть дела с простым мужиком, пусть даже книгопродавцем.

Он сделал широкий жест – и стол мгновенно заставили тарелками с обжигающим борщом, блюдцами со скользкими грибами, скользкими солеными огурцами и тому подобной мутью. Притащили самовар. Расплываясь в препротивнейшей улыбке, половой поднес и графин с прозрачной жидкостью. Я уж знал, что там: как я упоминал выше, мы не в первый раз посетили Российскую Империю.

– Отведайте, молодой человек, – настаивал мой гость, а сам набросился на еду с такой жадностью, будто бы не обедал неделю.

Что ж, гость тут он, плачý я, поэтому радушие его было не показным, хотя и забавным. Я счел, что после ужина он станет покладистее и не решится отказываться от отпечатков из-за присутствия там неизвестной девицы. Так, в общем, и вышло, он не обратил на нее внимания, но согласился выкупить карточки с одной маленькой поправкой: русскому обязательно хотелось напоить меня до чертиков.

– Сидишь тут, как рыба снулая! – кричал в азарте он. – Что, слова такого не знаешь? Снулый значит сонный, значит неживой! Давай-ка мы тебя чуток расшевелим, а, Чарли!

Откуда он взял, что я Чарли, я, право, сказать не могу, я не сообщал ему такого имени. Но мне было все равно.

Помню, что вскоре к нам присоединились еще желающие попировать за чужой счет, и количество графинов приумножилось.

– Ноу проблем, – отвечал я на все вопросы и предложения, потому что деньги и в самом деле никогда не были для меня проблемой. Миледи оплачивала любые счета не глядя. (Ах, если бы все остальное было так же просто.)

Но одна проблема все же возникла: добрые друзья напоили меня. Я не привык к алкоголю, и русская водка оказалась крепче, чем я ожидал. Только этим я могу объяснить то, что к концу вечера, когда ресторация уже закрылась, я вступил с девицей в спор.

Да нет, не с той девицей, что проявилась и отпечаталась на фотокарточках, а с самой обычной поломойкой. Эта была молода и развязна, длинный подол она подоткнула за поясок и то и дело собачилась с половыми. Не помню, с чего все началось, но я доказывал ей, что на моих карточках все точно так, как в жизни, а она мне – что на самом деле мир цветной, а не черно-белый. Ну какой черно-белый, мало черного, мало белого, скорее оттенки серого, причудливо передающие игру света и тени, и это совершенно очевидно для любого здравомыслящего человека – хоть трезвого, хоть подвыпимши, но девица уперлась. И тут как раз всплыли эти злосчастные розы.

– Розы, по-вашему, тоже серые? – спросила она издевательски, махнув рукой в сторону безвкусного вазона.

– Есть белые, – признал я, щурясь на аляповатые кочанчики.

– Розы – розовые!

– Roses are rose… rosy, – опять же уступил я. – Потому так называются.

– Нет, они не только так называются, они по цвету розовые! Вы не видите, что ли, вообще? – Она выдернула из вазона какой-то бутон и сунула мне под нос. – Розовые, как ваши руки! Как мои щеки!

Тут девица приложила цветок к щеке, чтобы я провел сверку.

Щеки у нее были серые, цветы – тоже серые, с темными сердцевинами. В их черной глубине таилось нечто страшное, необъяснимое и пугающее до дрожи, до крика. Я готов был сорваться с места и бежать, но следовало ждать Миледи, да и ноги не очень-то держали. Поэтому я просто и очень вежливо разъяснил поломойке, что таки да, щеки у нее серые, цветы тоже серые, хотя попадаются среди них и белые.

– Вот чума, – сказала девица весело и бросила цветы обратно в вазон. – Так вы не видите, что ли?

Потом я ее не помню. Скорее всего, дальше было вот что: вернулась Миледи, справилась обо мне, послала за мной, и меня вернули в номер. Но в состоянии подпития и, как выяснилось позже, начавшейся лихорадки я пытался втолковать ей, что розы въяве не такие уж серые, что девочка на фотографиях не помешала книгопродавцу, а вот девушка из ресторации о-о-очень даже раскрыла мне глаза. Наверное, это было началом бреда.

Болею я редко, поскольку, как уже докладывал, совершенно не ощущаю холода и не простужаюсь. Стала ли лихорадка следствием чрезмерного употребления непривычной мне водки или я слег, заразившись от кого-то из собутыльников, я и по сей день не знаю. Неизменно было одно: Миледи, которую не мог ни смутить, ни напугать никакой негодяй, лихорадки боялась. Она немедленно переехала в другую гостиницу, наказав заботиться обо мне самым лучшим образом и подкрепив свой наказ солидной суммой, так что я ни в чем не нуждался.

Убежден, что добрые самаритяне, которые за мною ухаживали, передавали Миледи все, о чем я говорил в бреду, а каким причудливым образом там переплелись девицы и цветы, я и предположить не могу. Когда через пару дней жар спал и я пришел в себя, приветливая и мягкая, как свежая булка, хозяйка поведала мне, что я волновался о своей паре коньков и вроде бы тщился разгадать какую-то головоломку, называя невпопад отдельные буквы, чтобы сложить из них некое слово. Что это было за слово, она не поняла и букв, конечно, не запомнила.

Оглушительным шепотом она рассказала мне, что давеча в гостинице произошло лиходейство: неизвестный заколол ту самую поломойку, с которой я повздорил, прямо в сердце и насмерть. Многие слышали, как я кричал на бедняжку, и полицмейстер был бы рад арестовать столь подозрительного иностранца, каковым являлся я, да все они встали за меня горой и показали, что я всегда вел себя спокойно, как джентльмен, а в тот самый вечер слег и валялся эти дни в бреду, и всякий видел, что я не вставал и был в таком беспамятстве, что не мог расквитаться со зловредной девицей. По хозяйке было видно, что она рассчитывала на щедрую оплату сей любезности.

Я чуть было не вскочил с постели, но слабость уложила меня обратно. Что-то екнуло в груди. Я лишь подтянул к подбородку овчину, которой укрывался все эти дни, а потом скосил глаза и проверил, там ли еще привычное пятно, девочка-фантом. Да, она была на месте.

– Как так закололи? – спросил я тихо.

– Прямо в сердце, – не без удовольствия повторила хозяйка. – И главное, поговаривают, что оружия-то не было никакого, а по дырке судя, как чем острым ткнули, но не ножом, и не гвоздем, и не…

– Чем?

– Вроде как сверлом или резцом каким, а болтают, что то не металл был, а как будто…

– Что?

– Сосулька будто.

Что-то невыносимо заныло в сердце, как будто и туда ворвалась острая, как сверло, сосулька.

– Летом? – усмехнулся я через силу.

– Ну, ледники-то имеются у нас, вдруг господам шампань подать или что прикажут.

– Так там лед кусками, а не сосульками.

– Не знаю ничего, а так люди болтают, – заключила она, поджав губы. – Вы-то чего изволите?

– Чего?

– Брусники моченой? Для здоровьичка хорошо вам будет, в самый раз.

Я кивнул. Как я уже объяснял, мне все равно, что есть – и питаться ли вообще. Все равно всё серое, муторное и на один вкус. Мне просто хотелось, чтобы она ушла.

Все дело представилось мне с абсолютной ясностью: с девицею расправилась Миледи. Сосульки – ее излюбленные стилеты, которые после тают, не оставляя следов.

Мы сели в поезд, когда я достаточно окреп. Никто и не подумал задерживать прекрасную Миледи, а меня очистили от подозрений, основания для которых были настолько смехотворными, что наверняка зародились вовсе не у полицмейстера, а у самой предприимчивой хозяйки в надежде на дополнительный куш.

Я сидел в изысканном купе напротив Миледи, и взгляд мой отдыхал. Она была такой же, как всегда, – ледяной и безупречной, с идеально симметричными чертами лица. Нельзя было заметить, чтобы ее расстроила моя болезнь или обрадовало мое выздоровление.

– Что если я умру когда-нибудь? – сказал я.

– Непременно.

– Ну да, разумеется, когда-нибудь мы все умрем…

– Не все.

О. Даже так. Я догадывался, но никогда прежде не думал об этом. Мне все было безразлично. Однако сейчас, когда поломойку убрали… и из-за чего? Мне стоило выяснить, почему это произошло. Впереди еще много городов, дорог и девушек.

– Мне всё казалось, я умираю, – проговорил я жалобно.

– И?

Нет, такой тон был ошибкой.

– Но я-то поправился. А потом мне рассказали, что в гостинице все же кто-то погиб… девушка, ее убили…

– Как страшно, – отвечала она равнодушно. Так равнодушно, что это даже не было иронией.

– Но почему?

– Потому что все умрут когда-нибудь?

– Она умерла не когда-нибудь, Миледи, а очень рано. Она была молода.

– Правда?

– Ты же знаешь.

– Откуда мне знать.

– Ты знаешь, и мне надо знать. Почему это произошло?

– Тебе не все равно? – она чуть-чуть приподняла верхнюю губу, как делают собаки, когда злятся. Ее это не портило. Ничто не могло испортить эту совершенную красоту, вот только люди, обычные люди, которых везде хватает, часто признавались мне, что их не тянет взглянуть на нее еще и еще раз. Иные спрашивали, как я выдерживаю рядом. Я цеплял на лицо улыбку. Мне было все равно. А теперь?

– Миледи, мне хотелось бы знать, – сказал я вежливо, но твердо. Она ценила твердость, несгибаемую, ледяную и кристальную.

– Зна-ать?

– Чем эта убогая девушка заслужила твое внимание?

Она молчала, глядя в окно, за которым все убегала и убегала вдаль серая тайга. Я ждал. Я умел ждать.

Это всё, что я делал годами.

Откуда я сам? Я не помню. Как меня зовут на самом деле? Какой язык мне родной? Почему мы мечемся по свету, как перекати-поле? Почему еще пару дней назад мне в голову не приходили вопросы?

Я скосил глаза: девочка была со мной.

Молчать, спокойно, как айсберг ждет неосторожный корабль. Как глыба снега на крыше поджидает неосторожного прохожего. Я давно научился ждать, пока королева повернется ко мне и поманит своим ослепительно белым пальцем, холодным, как сосулька.

Буквы. Узнать бы еще, о каких буквах, о каком слове я болтал в бреду… Я посмотрел в окно поезда. Оно было слева от меня. Справа в поле зрения показалась девочка-фантом. Она приложила палец к губам. Про это спрашивать было нельзя.

– Она оскорбила тебя, – произнесла наконец Миледи уставшим голосом.

– Как? Я не заметил.

– Она сочла, что ты плохо видишь. Ты, такой прекрасный фотограф, у которого по всему миру поклонники и почитатели твоего таланта, ты, ты плохо видишь!

– Она говорила о цвете, – осторожно заметил я, как бы припоминая.

– Кому нужен цвет?

– Ну да.

Значит, у меня и правда что-то с глазами. Помимо девочки, я имею в виду. Значит, на самом деле в мире есть краски, другие краски, не только черная и белая и все оттенки их смешений. Спасибо безымянной поломойке, которая поплатилась жизнью за эту весть.

А розы…

III

Мы не возвращались в Российскую Империю еще целый год.

Весь этот год я вынашивал мысли об убийстве. Сидел напротив Королевы в ресторациях, выдерживал ее испытующий взгляд в тесном купе, лежал бок о бок с ней в постели в ночной тьме – и думал, как можно ее убить. Люди так умеют.

Впрочем… человек ли я? У меня нет никаких желаний, никаких чувств. Я даже не помню ничего о прошлом, о том, что было до нее. Она забрала мою жизнь. Почему бы мне не забрать ее жизнь взамен?

Я перебирал разные варианты, мысленно играя с ними, как с ледяными кристаллами. Столкнуть с высоты, толкнуть под поезд, применить нож для колки льда? Посадить на горячую печку, пока она не растает? Или просто задушить, когда она спит рядом, и голова ее лежит возле моей, и ее белые волосы покрывают белую наволочку…

Я играл с этой мыслью целый год, пока окончательно не понял, что Королева не лгала: убить ее невозможно.

Что ж… выход всегда есть, можно было убить себя. Но спешить с этим мне не хотелось, и вот почему. Когда Королева объявила, что мы вновь направляемся в Россию, через какое-то время я стал чувствовать, что у меня мерзнут пальцы на руках и ногах, когда на улице холодно. Это уже кое-что. Я сравнил себя с тушей, которая начинает размораживаться. Что если я не так уж безнадежен?

Я подумывал провести расследование, докопаться до обстоятельств собственной жизни, но у меня не получится организовать это втайне от Королевы. Разве я не имею права знать, откуда взялась эта необъяснимая амнезия? Почему на периферии зрения меня сопровождает девочка, сестра она мне или, может, подруга? Может быть, это детское воспоминание и я когда-то был ребенком… Но в это не верю даже я сам, и вряд ли поверит кто-то, кто сталкивался со мной в эти годы. Люди скорее склонны видеть во мне прихоть Королевы, игрушку, манекен.

Что если я не человек? Я слышал, алхимики хвастались, что умеют создавать гомункулов. У Королевы хватило бы денег купить себе одного.

И почему меня так пугают розы?

Имя генерала Мороза не раз всплывало в наших разговорах. Она досадовала, что он остался ей что-то должен, пыталась застать его под Москвой, но не вышло, и пришлось вновь отправиться в Сибирь, пусть и летом. Думаю, их связывает не только денежный долг… но впрочем, мне что за дело.

При первой же возможности я кинулся на улицы Красноярска с фотокамерой и штативом, а потом трясущимися руками перебирал отпечатки. Девочка-фантом так же смотрела на меня с некоторых снимков, и мне показалось, что она не столько сердита, сколько на грани слез.

Я боялся за нее и потому поскорее избавился от отпечатков, отдав их за бесценок тому же книгопродавцу. Я стал страшиться фотографии и редко брался за камеру, а ведь это был мой единственный способ почувствовать себя живым!

К этому моменту я трепетал от холода почти постоянно. Я не вылезал из перчаток, иначе пальцы мгновенно становились синими. Закутывался в многослойную одежду, вечно закрывался от ветра, дрожа даже летом, – и при этом старался, чтобы Королева ничего не замечала. Откуда-то я знал, что это начало конца. Если она поймет, что я стал мерзнуть рядом с ней, она быстро от меня избавится.

Разводить огонь в камине или топить печь было нельзя, и я стал налегать на горячий чай, обжигающий кофе, а когда мне предлагали, не отказывался и от алкогольных напитков. Нет, чрезмерно я не увлекался: водка не грела, хотя, когда она продиралась по горлу и вглубь, на миг казалось, что становится теплее.

Кажется, Королева начала догадываться. Она и сама любила перчатки и меха, но только ради тех ощущений, что они дарят, когда прикасаются к коже. Или, возможно, ей хотелось сохранить в неприкосновенности холод своего тела. Ее кожа была белой, как снег, и такой чувствительной…

Наконец момент истины настал. Сегодня я должен был отправиться на каток, но я просто не мог этого сделать, так меня трясло от холода в присутствии Королевы. Разумеется, скрыть это было невозможно.

– Тебе холодно, Кай? – спросила она отстраненно.

– Да! – выкрикнул я. – Да, я замерзаю!

Губы ее улыбнулись, а глаза, как всегда, остались парой льдинок. Накидка переливалась всполохами голубого и серебристо-синего. Она шагнула ко мне.

– Хочешь, я поцелую тебя, чтобы ты вновь перестал чувствовать холод?

Я попятился.

– Я уже делала это раньше. Ты просто забыл. Ты все забываешь.

Я отступал, пока не уперся в стену. Дальше пятиться было некуда.

– Я все забываю, верно. Ты заставляешь меня забывать обо всем. Из каких я земель, кто я, как меня зовут.

– Тебя зовут Кай.

– Это ты так говоришь.

– Это правда.

Она снова стала приближаться. Я съежился, на глазах выступили слезы. Я был жалок, но ничего не мог с собой поделать.

– Не подходи, не подходи!

– Кай, ты боишься меня?

– Да, – признался я. – Да, я боюсь тебя. Мне холодно. Ты украла мою жизнь. Ты забрала мое тепло. Ты отравила мою кровь. Сейчас, когда жизнь и краски возвращаются ко мне, ты хочешь убить меня.

– Это неправда, – возразила она ровным тоном. – Позволь мне помочь тебе, Кай!

Мне под руку подвернулся держатель с магниевой фотовспышкой, и я выставил его перед собой, как меч.

– Не подходи, – предупредил я ее. – Ты ничего не понимаешь в фотографии, но я объясню: вспышка – это не только свет. Это еще и взрыв.

Королева замерла. Угол рта у нее дернулся, как будто съехала вечная маска невозмутимости.

– Я, я хочу убить тебя? – переспросила она.

– Ты, ты!

– Я спасла тебе жизнь, – проговорила она почти спокойно. – Я погрузила тебя в анабиоз. Ты жив благодаря мне. Если бы не я, ты умер бы давным-давно и никогда не дожил бы даже до юношества. С такими осколками в сердце и в глазах…

Она отвернулась. Я опустил держатель со вспышкой.

– Я вижу девочку, – сказал я ей. – Девочка появляется на моих фотографиях, и я вижу ее. Вижу…

– Просто отражение в этих осколках.

– Она есть на самом деле. И я начинаю вспоминать ее. Девочка. Мы росли вместе. Ты убила ее?

Королева пожала плечами.

– Зачем мне ее убивать? Если ты рос вместе с какой-то девочкой, Кай, она давно умерла сама, без меня. Прошло столько лет.

– Почему сейчас? Почему я стал прозревать только сейчас?

– Осколки… тают, наверное. Прошли не годы, Кай. Прошли века.

– Но… девочка, – снова сказал я, потому что больше мне нечего было сказать.

Когда я был маленьким, мы сидели с ней под кустами благоухающих роз, в садике на крыше, и пели, взявшись за руки. Эта картинка явственно предстала перед моим внутренним взором.

– Герда, – произнесла Королева своим грудным голосом. – Я помню эту девочку. Она пришла в мой дворец… Замерзла и уснула вечным сном.

– Это ты заморозила ее, ты убила ее! Ты убила мою Герду?

Королева снова улыбнулась.

– Зачем мне было делать это, Кай? Я и не думала, что в размороженном виде ты такой истерик, право слово. Я сохранила ее для тебя.

Она отступила к окну и встала ко мне спиной.

– Иди, – сказала она мне. – Иди и не возвращайся больше, Кай. Ты найдешь свою Герду. Но как бы ты не пожалел об этом…

Я бросил держатель и заторопился к выходу.

Где мне искать ее?

Сейчас в Красноярске лето. Я слышал, что в центре города есть роскошный цветник. Не может быть, чтобы там не было роз.

Девочка со спичками

Анна Платунова

Мой папа такой выдумщик. Мне кажется, что он был очень шаловливым мальчишкой. Забирался на крыши, лазил в подвалы, воровал яблоки у соседей, изобретал всякие интересные штуки. Вот как сегодня, например.

Мама ушла на работу, хоть сегодня и воскресенье, но у нее работа такая, приходится трудиться даже в выходные. Она врач. Очень серьезная у меня мама. Иногда она смеется и говорит, что у нее два ребенка, а не один. Доченька – это я. И один неразумный сыночек – это папа. Папа смеется и подтверждает.

А папе вот никуда ходить не надо. Но это не значит, что он лентяй. Просто у него такая классная работа – фотограф. Он иногда пропадает днями и ночами. «Выполняет заказ», – так он говорит. Но зато, когда нужно, он всегда со мной. Вот как сегодня.

Отличный день намечается! Солнце бьет в окна – это раз! Я надену новое платье – это два. А самое замечательное, что я проведу целый день с папой. Он будет выполнять «заказ», а заодно пофотографирует меня.

Папа говорит, что ему заказали серию фотографий для открыток о нашем городе. Он должен снять известные здания. Исторические. Я не очень поняла, что значит исторические здания. Здания с историей, что ли? И еще всякие известные места. А фотографировать он будет не обычным фотоаппаратом, таким, где сразу же картинки видны, а старым, необычным. Он где-то достал такой, куда надо заряжать пленку. Сказал, что это для «атмосферы и достоверности». Не очень понятно, но звучит красиво! Я думала, что картинки будут видны в крошечном окошечке, но оказалось, что посмотреть отснятое можно будет только потом, когда папа проявит пленку. Ничего себе сложности!

– А где именно мы будем фотографироваться? – спросила я, ковыряя вилкой яичницу.

Папа у меня замечательный, вот только готовить совсем не умеет. Вот и сейчас отвлекся на меня, задумался, и зажженная спичка догорела до самых пальцев. Папа ойкнул и выронил ее на пол. «Папа у нас такой, хочет – творит, хочет – вытворяет!» – сказала бы мама. Она, в общем, так всегда и говорила.

Папа открыл спичечный коробок и стал выкладывать передо мной на стол спички.

– Ну, считай! Городской театр, собор, мост через речку, здание бывшей учительской семинарии и бывшего торгового дома, вокзал.

– Шесть, – сказала я, пересчитав спички. – И все?

– Начнем с них! Хотя…

Вид у папы стал загадочный и немножко хитрый. Он задумывал какое-то баловство.

– Знаешь что, Бусина!

– Что?

– Ты ведь у меня не боишься привидений?

– Не-а!!

Я даже на месте запрыгала от предчувствия какого-то невероятного приключения!

– Тогда для начала пойдем фотографировать один старый-старый заброшенный дом. Говорят, там водятся привидения. Только чур, не убегать от меня и слушаться!

– Да-да-да! – закричала я и закружилась на месте.

Потом сгребла спички со стола в карман.

– Зачем они тебе? – удивился папа.

– После каждого выполненного задания я буду зажигать спичку и праздновать победу! Я все запомнила! Городской театр, собор, мост через речку, здание бывшей учительской семинарии и бывшего торгового дома, вокзал, – скороговоркой повторила я. Память у меня всегда была отличная, хоть хвастаться и некрасиво.

Папа рассмеялся и протянул мне коробок с оставшимися спичками.

– Прекрасная мысль, – сказал папа. Я знала, что ему понравится!

Дом с привидениями выглядел просто как старая скособоченная развалюха. Он был окружен забором, а сам дом закрывала зеленая сетка, не знаю зачем. Наверное, чтобы украшать. Папа мне объяснил, что этот дом старинный и ценный, разрушать его нельзя. А на ремонт денег у города тоже нет. Вот и стоит он уже который год и скоро, наверное, совсем развалится.

Папа отогнул доску, висевшую на одном гвозде, и оглянулся по сторонам, как вор. Мне даже смешно стало, серьезный такой. И говорит:

– Быстро, Бусина, забирайся.

Я на секундочку замешкалась, потому что боялась порвать или запачкать свое новое платье, но впереди ждало приключение! Платье по сравнению с ним – просто ерунда!

Когда мы оказались за забором, папа сразу стал фотографировать. Но я видела, что он недоволен: сетка на доме портила все впечатление.

– Так, – сказал он. – Я на секундочку зайду в дом, а ты жди здесь. Поняла?

– Уууу! – сказала я. – Я тоже хочу! Ты обещал мне показать привидение!

– Я не обещал, – удивился папа. Ну да, он правда не обещал, но я ведь надеялась.

– Ну хоть расскажи! – заканючила я. – Почему этот дом так называют? Кто-то видел здесь призраков?

– Ох, ладно, – папе, видно, не терпелось зайти в дом, но он понимал, что просто так от меня не отвяжется. – Про дом давно ходит дурная слава. Говорят, было несколько случаев, когда здесь пропадали дети. Все это слухи. Просто страшные истории. Последний случай произошел, когда я сам был еще маленький. Какие-то ребятишки, я их не знал, они были из другого района, забрались в дом, чтобы поиграть. Один мальчишка испугался в последний момент и остался ждать у входа…

– И-и-и? – папа замолчал, и мне хотелось его поторопить.

– Вот… Они не вышли назад. Поиски ничего не дали. И вообще, это не очень хорошая история для такого солнечного дня, – кажется, папа уже был не рад, что взялся рассказывать.

Истории, которые произошли давным-давно, пусть даже страшные, больше похожи на сказки. Но если эти истории случаются с людьми, которых ты знал или мог бы знать, они становятся не просто страшными. От таких историй хочется плакать, поскорее забыть и не вспоминать больше. Наверное, папа подумал, что это такая же история. Но для меня это была история, которая случилась давным-давно. История-сказка. Я ни капельки не испугалась.

– Ладно, иди, – отпустила я его.

– Жди здесь и никуда не уходи! Я быстро!

Он нырнул в провал окна: сетку на этом месте уже давно разрезали, она свисала лохмотьями. Бездомные люди наверняка ночуют здесь и не боятся никаких привидений.

Я долго его ждала. Рассматривала рисунки на заборе – попадались интересные. Например, был нарисован этот дом, но так он выглядел, наверное, давно-давно. Красивый, новенький. И какой-то зловещий. Хотя дело было даже не в доме, а в черном солнце, что сияло над ним. Может быть, зловещим рисунок выглядел потому, что нарисован был углем?

Потом я прыгала по камешкам, представляя, что прокладываю путь в бурной реке. Папы все не было. Он снова увлекся и забыл о времени.

Я еще порисовала на стене осколком кирпича, а потом совсем соскучилась.

– Эй! – крикнула я, перевесившись через раму в комнату. – Эй, папуля!

В доме было темно, пусто. Со стен свисали обрывки обоев, на полу валялся разный мусор. Внутри было прохладно. А так – дом как дом. В подвале и то страшнее.

– Папуля!! – позвала я снова.

Но он меня не слышал, наверное, поднялся на второй этаж.

Ну вот, я его ждала-ждала, а он бросил ребенка и забыл! Так нечестно.

Я перебралась через подоконник и спрыгнула на пол. Из-под ног поднялись облачка пыли. Фу, грязища. Надо быть осторожной, чтобы не испачкаться.

Я вышла из комнаты и увидела лестницу на второй этаж. Где-то там наверху щелкал затвор фотоаппарата. Ага, вот ты где! Я тихонько стала подниматься наверх, потому что у меня возникла одна отличная мысль: спрячусь и напугаю папу, когда он пойдет к выходу. Побуду привидением! Посмотрим, насколько он смелый!

Я даже захихикала тихонько, представляя, как папа подскочит, когда я на него выпрыгну и крикну: «Бу!». Вот только где же спрятаться?

На площадке второго этажа, в стене, я увидела маленькую дверцу. Это, наверное, была какая-то кладовка, потому что ни одна дверь не может быть такой низенькой. Я откинула крючок и заглянула – внутри была крошечная комнатка. Взрослый бы туда не поместился, а вот у меня получится, надо только сесть на корточки и сжаться. Неудобно, конечно, сидеть так, но ведь это ненадолго, всего на несколько минут, пока папа не станет спускаться по ступенькам. Я услышу его шаги и выпрыгну!

Было тесно, но я уместилась кое-как. Изнутри даже оказалась приделана скоба; интересно, зачем она здесь? Зато очень удобно притянуть дверь за эту ручку, чтобы закрыть ее плотнее. Дверь щелкнула, стало очень-очень темно. И на секунду жутко. Мне даже показалось, что я заперта здесь, но когда попыталась толкнуть дверцу, она приоткрылась.

Мне уже не очень нравилась эта затея, но глупо было бы теперь все прекращать. Ничего, что темно и душно, розыгрыш того стоит. Папа сначала испугается, может, даже отругает меня. Но потом будет смеяться, я точно знаю. А потом у нас появится своя тайная история. И мы будем вспоминать ее даже тогда, когда я вырасту и стану взрослой!

Так я размечталась и чуть не проворонила папу. Услышала его шаги, только когда он уже сошел на несколько ступенек вниз.

– Бу!! – крикнула я, вылетая из комнатушки.

И едва удержалась на ногах, споткнувшись. Я пряталась всего несколько минут, но почему уже наступила ночь? Темнотища! Я едва могла разглядеть очертания стен, а папу, который продолжал идти по лестнице, совсем не видела. Только слышала шаги. На ощупь я стала спускаться за ним. Разыгрывать его уже совсем не хотелось – настроение испортилось. Почему же так темно? Может, я уснула, пока ждала?

– Папа! – крикнула я. – Стой!

Но он не ответил. По звуку шагов я поняла, что он продолжает спускаться.

Вот и проем окна, через который мы пробрались внутрь. Снаружи тоже темно, как в безлунную ночь. И папу я по-прежнему не видела, но услышала вдруг его голос, далекий и приглушенный, словно папа говорил, прижав подушку к лицу:

– Бусина, ты где?

Я тоже выбралась. Какая же темнота, ничего не разглядеть! Я подняла голову и увидела черный круг вместо солнца. Так странно! Он был черным, но глазам было больно на него смотреть. И казалось, что он заполняет весь мир черным светом вместо прозрачного, золотистого.

Папу я не видела. Наверное, он ушел за угол, разыскивая меня. Но вдруг его голос раздался совсем рядом, хоть и звучал глухо. И по голосу я поняла, что папа волнуется и злится.

– Ну что за непослушная девчонка! Я же просил никуда не уходить!!

Это было очень-очень удивительно и даже уже страшно. Эта темнота, из-за которой я совсем не могла рассмотреть папу. И его странно далекий, тихий голос.

– Ушла домой… – пробормотал папа, и эти его слова я едва различила.

– Я здесь! Я здесь! – закричала я и попыталась найти папу на ощупь, но руки трогали только воздух.

Ах, как тревожно и жутко мне стало. Я не видела его, он не видел меня. Я одна в каком-то темном и страшном месте, и это место ни капельки не похоже на мой город.

Папа, конечно, решил, что я не дождалась его и ушла, ведь от нас до дома с привидениями было рукой подать. А решил он так потому, что я, признаюсь, частенько так поступала. Вот вчера, например, ушла из магазина: обиделась на то, что он не стал покупать лимонад. И сейчас, понятное дело, не найдя меня, он тоже так подумал.

Стало совсем тихо. Папу я не слышала, и шагов его. Наверное, он ушел. И я его больше никогда-никогда не увижу! И что же мне делать теперь?

Первым делом я, конечно, заплакала. Сидела на корточках и плакала, и то, что подол моего платья лежит прямо на земле, меня уже совсем не заботило. Потом я подумала, что если еще раз зайти в ту крошечную комнатку, закрыть дверцу и открыть ее, то, возможно, мир снова станет прежним – солнечным и привычным.

Возвращаться было невероятно страшно. «Это просто дом. Старый дом. Дом-развалюха», – шептала я. Но даже выход из комнаты не могла найти, тыкалась в шершавые стены. А водить по ним руками было очень и очень неприятно. Я боялась нащупать паутину, или паука, или… Или кто-то в это время нащупает меня?

Ой, как билось сердце. Но тут я вспомнила про спички! Как хорошо, что я взяла с собой спички. Почти целый коробок!

А вдруг они не работают здесь? Я торопилась, спичечная головка без толку терлась о боковину коробочки, но после нескольких попыток все же загорелась.

И все преобразилось за секунду. Огонек спички был не просто маленьким пламенем на тоненькой палочке, хотя и им тоже. Он словно был отсветом настоящего мира – тьма, скрутившись, уползла за порог комнаты. Солнце пробилось в окна, и я мгновенно увидела и кусочек двора сквозь прорезанную в сетке щель, и грязные пыльные обои, и выход, который я так долго искала, шаря по стенам.

Я вернулась? Пока я осматривалась, не веря своим глазам, спичка догорела до пальцев, и я уронила ее. Огонек еще недолго светился на пыльном полу, мигнул и погас. И, спустя несколько секунд, тьма полезла из щелей, заполняя собой комнату. Как чернила, разлитые в воде. Я видела ее клубы, медленно парящие в воздухе. И совсем скоро все вновь было заполнено темнотой до краев.

Я достала еще одну спичку, пальцы дрожали. Главное сейчас – не рассыпать остальные, они могут еще пригодиться. А вдруг это была случайность? Вдруг не сработает?

Но сработало. Маленький огонек свечи разогнал мрак, и я, не мешкая, побежала вверх по лестнице, к маленькой каморке. Забралась внутрь, захлопнулась, подождала несколько секунд, зажмурилась крепко-крепко и распахнула дверцу.

Глаза открывать было страшно. Пока я сидела с закрытыми глазами, можно было верить, что все удалось. Все получилось. Я вернулась! Я верну…

– Ай! – крикнула я и снова стала реветь. Сидела прямо на грязном полу – плевать на платье, и ревела. Темнота обступала со всех сторон.

Что же делать? Что же мне теперь делать?

Папа, зачем я не послушалась тебя!

Городской театр, собор, мост через речку, здание бывшей учительской семинарии и бывшего торгового дома, вокзал… Я все помню! Куда он пойдет сначала? Наверное, к театру, он ближе всего!

Я осторожно спустилась по лестнице – не хотелось тратить спичку, вылезла из окна, потом с трудом нашла доску, которая отодвигалась. И припустила вдоль по улице, туда, где располагалось здание театра.

Город был пустым и темным. Я смутно видела очертания домов, скорее угадывая, куда надо идти. Хорошо, что мы с папой так часто ходили по его делам и я изучила улицы. Людей я не видела. Но иногда до меня словно бы доносился шепот, шорох шагов, шум машин. Они все были где-то рядом… Вернее, я была где-то совсем рядом. Вот только где?

Театр я увидела издалека. Встала у входа, приготовилась. Сейчас зажгу спичку, и папа меня заметит. А как иначе – ведь я на самом виду. Главное, чтобы он сам был уже здесь.

И вновь, пока горела спичка, мир стал привычным, светлым и солнечным. Улицы наполнились людьми, шумом и ветром. Я только сейчас поняла, что до сих пор не ощутила ни одного движения воздуха. Оказывается, рядом со мной стоял мальчик и позировал для фотографии. Я увидела и его маму с телефоном в руках. Я думала, что она скажет: «Девочка, отойди!», но она молчала.

А вот и папа! Вот он! Мой папа! Навел на меня фотоаппарат. Как же я вовремя!

– Папа, папа! – закричала я, замахала руками. Спичка вырвалась из пальцев, погасла.

Папа продолжал снимать как ни в чем не бывало. Даже в те секунды, когда город проявился для меня и я видела людей и его так ясно, как всегда, он все равно меня не замечал.

Тьма сгустилась, поглотила все.

Плача, я достала еще одну спичку. Увидеть хоть еще на одну секундочку. Хоть на один миг.

Мальчик рядом. Я почти уже обожала этого мальчика. Он так близко и такой живой! И мама его чудесная. И солнце! И зеленые деревья. И папа. Папочка! Куда ты уходишь! Не уходи, пожалуйста.

Собор.

Мост через речку.

Вокзал.

Я знаю все эти места. И спички еще есть. Я вижу тебя, папа. Но ты меня – нет. Появлюсь ли я на тех фотографиях? Различишь ли ты меня?

Я стараюсь не плакать, но и улыбаться сил нет. Я злюсь, а еще мне ужасно грустно.

Но я буду здесь, чтобы ты смог меня найти. И даже когда последняя спичка догорит – я буду здесь.

Убийственные фотографии

Виктор Зорин

Мистическая история

В один погожий летний день я вошел в тихий полумрак красноярского фотоателье с загадочной вывеской «Ф.Е.А.». Меня привлекла в витрине фотография выпуска одной из женских гимназий – нескольких девочек, лица которых отражали целую радугу эмоций, от искрящейся радости до тихой грусти. Пожилой хозяин-фотограф, вышедший на звон колокольчика, радушно приветствовал меня и поинтересовался, какое фото я желаю заказать:

– Совершенно любые услуги: могу выехать к вам домой, чтобы с супругой и детишками, портреты высочайшего качества с ретушью, есть прекрасные задники, – он протянул руку в сторону сменного щита, изображавшего Медного всадника на фоне тропического заката.

– Нет, у меня другой вопрос… Скажите, а что означает «Ф.Е.А.»?

– Ах, это… – старик сник. – Имя моей покойной жены, Феодоры Евгеньевны Аникиной. А я – Иван Терентьевич Аникин, приобрел фотоателье на ее приданое и, как видите, процветаю. Так вы – из любопытства?

– Нет… То есть – спросил из любопытства. Но я по делу: хотел бы арендовать у вас на день-два фотоаппарат с треногой, а потом воспользоваться вашей фотолабораторией.

Старик потрогал очки в металлической оправе и воззрился на меня.

– Зачем такие странные хлопоты? Я могу снять что угодно, сделать фото, а вам останется только оценить мое старание. Да так и дешевле выйдет. Точно-точно!

– Нет. Меня интересует именно аренда. Зовут меня Михаил Иванович. Сам я – фотограф-любитель, но не тащить же через всю страну в Сибирь свой аппарат из Санкт-Петербурга?

– Столичные причуды? – улыбнулся хозяин, потерев лоб ладонью. – Что ж: пять рублей за пользование аппаратом, пять за лабораторию (в стоимость входят препараты), бумагу посчитаем, когда вы решите, сколько будет снимков. Но попрошу вас внести залог за фотоаппарат, – страховка за порчу, – двести рублей.

Было заметно, что старик не хочет никому давать инструмент своего дохода и называет выдуманную сумму.

– Даю вам сто пятьдесят рублей залога. Этого хватит.

– Наверное, хватит, – неохотно согласился он. – Странное дело – столица.

Через пять минут я вышел с фотоаппаратом и набором пластинок, крикнул извозчика и отправился снимать.

Нельзя сказать, что я управился быстро, но уложился в один день, хотя список объектов занимал целую страницу. Дело в том, что две недели назад к моему близкому другу обратился предводитель дворянства города Красноярска, приехавший в Петербург по каким-то делам. Он спросил, нет ли у моего друга знакомого фотографа, который согласится провести каникулы в столице Сибири (все в Красноярске считают свой город столицей) и хорошо заработать. Конечно, друг порекомендовал меня. На мой вопрос, что я забыл в далеком Красноярске, он ответил, что мне, возможно, более никогда не выпадет случай посмотреть край русских богатств – Сибирь.

Предводителя дворянства звали Иннокентий Филиппович Лаевский, и он в течение безумно долгого пути на поезде успел рассказать мне все известные ему истории и анекдоты. Суть поездки была незатейливой, но интересной: сфотографировать достопримечательности города, которые будут включены в традиционное издание «Альбома Красноярска», имеющее честь выходить с 1908-го года по случаю трехсотлетия столицы Сибири. Кроме вознаграждения за будущую работу мне оплачивалась дорога и проживание в гостинице «Централь», а также обещался конный выезд в заповедный край золотодобытчиков и охотников за пушниной «Столбы». Заманчиво было бы вернуться в Петербург со шкуркой подстреленного соболя или с куском руды с золотыми вкраплениями.

На следующий день после удачной работы, хорошенько выспавшись, я навестил ателье «Ф.Е.А.» и отпечатал пробные снимки. Иван Терентьевич поинтересовался, как идут дела. Я ответил, что все здания, интересные места, памятники и пейзажи мною уже отсняты, и показал, что получилось. На фотографии женской гимназии каким-то образом очутилась случайная девочка, и мне пришло в голову в шутку спросить фотографа, узнаёт ли он ее: вдруг это одна из тех выпускниц, что изображены на фото в витрине ателье. Реакция старика оказалась непредсказуемой.

– Кажется, это она… – медленно выговорил он и чрезвычайно возбудился. – Вы позволите, я увеличу?

Меня удивило его поведение, но не было причины отказать.

– Пожалуйста, а в чем дело?..

– Боюсь, что это снова она. Но ведь надо убедиться, – бормотал старик, быстро доставая реактивы.

Когда он распечатал увеличенный фрагмент, лицо его пошло пятнами.

– Это Танечка, и скоро все случится.

– Позвольте? – я взял снимок из его рук. На меня смотрела девочка с небольшой косой в летней шляпке-канотье и белом платье с пелеринкой, она опиралась на детский зонтик. Не было бы ничего необычного в этом ребенке, если бы лицо ее не обезобразила неприятная гримаса.

Меня охватила досада: здание женской гимназии было выстроено в стиле модерн, который всегда мне нравился, и я точно планировал представить этот снимок на суд комиссии под патронатом Дворянского собрания, на чьи деньги издавался «Альбом Красноярска». Теперь придется заново брать аппарат и извозчика и переснимать готовую пластину.

– Так вы знаете эту девочку, которая испортила мне весь вид? Дочь начальницы гимназии?.. И что может случиться?

– Михаил Иванович, – тихим расстроенным голосом отозвался старик. – Это долгая и трагическая история. Давайте выпьем вместе чаю, и я расскажу вам, кто такая Танечка.

Чай оказался на высоте: Иван Терентьевич сознался, что добавляет в заварку секретную сибирскую травку. Однако мне не терпелось выслушать его рассказ. Он вздохнул, тщательно протер мягкой тканью свои очки и только после этой процедуры решился.

– Все началось четыре года назад. Вы помните, какое это было страшное время – разгул террора. И Красноярск не избежал этого кошмара, у нас ведь многие политические ссыльные остаются жить после отбытия ссылки. Городовых убивали средь бела дня, к начальнику сыскной полиции террористы ворвались ночью и застрелили прямо на глазах у детей. Когда пришла подмога, вдова вся в крови мужа плакала на груди у мертвеца, а дети ревели. Это ужас, ужас… – фотограф снял очки и отложил.

– В те же дни неизвестный «боевой отряд», как называли себя подобные группы, решил убить вице-губернатора барона Лессера. Его экипаж в чудный воскресный день ехал по набережной, по которой гуляли горожане. Неприметный мещанин перебежал улицу и бросил бомбу прямо под коляску. После взрыва коляска упала на бок и прикрыла вице-губернатора от осколков. Он выжил, зато нападавшего один осколок поразил в грудь. В этот жуткий день погибли убийца и почти вся семья Лещиновых, прогуливавшихся по набережной: отец, мать и дочь. В живых осталась только девочка Таня, она была близнецом погибшей Ани. Попавшие ей в голову осколки повредили лицевой нерв, и гримаса исказила ее черты; врачи ничего не смогли поделать…

Аникин остановился, чтобы перевести дух, и затем продолжил:

– Полиция искала организаторов теракта и сообщников террориста, но, видимо, боевая группа была очень закрытой, и поиски ничего не дали. Танечка Лещинова с тех пор боялась людей и пряталась при виде незнакомцев. Начальник городской психиатрической больницы заинтересовался необычным случаем и забрал девочку к себе. А революционеры тем временем набирали силу, и уже в декабре у нас появились Советы, да как появились: разоружили всю полицию и городовых, а железнодорожный охранный полк перетянули на свою сторону. Разогнали их только в январе, когда из Маньчжурии вернулись Красноярский полк и уральские казаки. Кто в таком хаосе будет искать убийц? – никто и не искал…

Год назад красноярцы праздновали трехсотлетие города, и тогда родилась идея сфотографировать памятные места и издать подарочный альбом: хочешь себе покупай, а хочешь – дорогому гостю в подарок преподнеси. Снимать доверили Людвигу Вонаго, довольно известному в городе фотомастеру, а в этом году, стало быть, – вам. Вонаго наснимал все, что требовалось, и вдруг заметил на фото Пушкинского театра недовольную девочку; она, как и вам, испортила вид. А наш Людвиг, надо сказать, большой мастер трепать языком: это у него не хуже композиции получается. Да и то сказать, болтливость – полезная вещь; каких только отшельников и ворчунов он не затаскивал к себе в ателье! Поэтому наши мамаши капризного дитятю всегда к Вонаго ведут.

Ох, я и сам заболтался. Так вот: он и у меня побывал, и так уж убивался, что заново придется к театру ехать: а вдруг непогода, а вдруг вдохновение не такое? А без нашего театра Красноярску нельзя – Енисейская губерния! Я почти сразу забыл о его жалобах, но прошло два дня, а на третий он влетает ко мне в ателье как безумный: без шляпы, борода всклокочена, сапоги в пыли. «Убили, – говорит, – дамочку, аккурат в том месте, где страшная девочка стояла».

Я ему: «Давайте-ка, Людвиг Кристианович, по порядку».

Рассказывает: «В субботу вечером шел в Пушкинском спектакль «Доктор Фауст», и пришла его посмотреть некая Зинаида Семенова – аптечный провизор. Одета она была в белое платье с розовыми фестонами. В антракте решила выйти на Воскресенскую улицу, как будто ждала кого. Стояла, курила пахитоску. В то время мимо проезжал водовоз. А там на брусчатке не хватало камней, и колесо прыгнуло в яму. Телега подскочила, и из полной бочки плеснуло прямо на Семенову. Она, жалея платье, отшатнулась и ткнула пахитоской кобыле в морду. Животное – на дыбы, дамочка от неожиданности падает, а лошадь разбивает ей копытом висок. Пять минут – и нет человека из-за какой-то поганой пахитоски.

Но это еще не конец истории. Вонаго – ушлый человек и подрабатывает фотографом в полиции. Кого вызывают на происшествие? – Людвига Кристиановича. И вот он приезжает к Пушкинскому театру и понимает, что некрасивая девочка стояла на том самом месте, где лошадь разбила голову провизору Семеновой и кровь забрызгала белое платье с розовыми фестонами…»

«Вы знаете, кто это?» – спросил Вонаго и сунул мне фотографию.

«Знаю, – ответил я ему. – Это Танечка Лещинова. Три года назад я снимал все ее семейство у себя в ателье. А сейчас она живет в сумасшедшем доме, в Таракановской слободе». – И напомнил про изуверское убийство Танечкиной семьи.

Людвиг Кристианович молчать не любит: он с новостями поспешил в полицейскую часть. Там ему объяснили, что из сумасшедшего дома не сбежать даже очень сильным и хитрым пациентам: для этого проводятся врачебные и общественные проверки. Оказалось, что в доме у госпожи Семеновой нашли дневник, в котором она написала о подготовке покушения на вице-губернатора, поэтому в полиции потребовали, чтобы фотограф молчал. («Приказали немому петь», – сыронизировал Аникин.) Вонаго тут же отправился с горячими новостями к коллегам по цеху. К вечеру он уже знал, что существует еще одна фотография-предупреждение, и принадлежит она Николаю Ивановичу Григоровскому, который в ту пору продавал желающим раскрашенные открытки с видами Красноярска. На новом снимке Танечка стояла возле железнодорожного моста через Енисей. Стали вспоминать, когда сделано фото, и оказалось, что в том же 1907 году летом на мосту приключился несчастный случай.

Газеты описывали этот случай со слов одной домохозяйки. Вдоль железнодорожного моста с краю есть небольшая пешеходная дорожка – по ней женщина и шла. Дойдя почти до середины длинного моста, она с неудовольствием заметила, что ей навстречу на велосипеде едет молодой человек. Поскольку места на дорожке было мало, она следила за его приближением с большим волнением. Они почти сблизились, когда, по словам дамы, на молодого человека ринулась чайка, как будто собираясь защитить гнездо от самозванца, и ударила его на лету крыльями точно в лицо. Велосипедист перевалился через перила моста и с диким криком упал с огромной высоты в воду. Вечером его тело выловили далеко внизу по течению.

Хотя никто не мог вспомнить, как звали свидетельницу гибели велосипедиста, а значит, нельзя было уточнить, где именно на жертву напала чайка, Вонаго стал уверять всех своих знакомых, что две ужасные смерти связаны между собой и связующая их нить находится в руках у девочки с перекошенным лицом. Он снова отправился в полицейскую часть и рассказал о своих замечательных успехах на ниве дознания. В полиции его встретили крайне холодно, отчитали за то, что болтает направо и налево, и пригрозили прекратить всякое сотрудничество, если он не прикусит язык.

Людвиг Кристианович три дня ходил мрачнее тучи, а потом рассказал по секрету всем знакомым фотоательерам, что потеряет кусок хлеба, если его коллеги проболтаются о деталях этого дела. Вот и всё, – закончил Аникин.

– То есть как «всё»? – я смотрел на него с изумлением. – Тут же смерть на смерти, надо что-то делать…

– А что вы можете сделать? – фотограф подпер голову рукой и уставился на меня. – Остановить девочку вы не сможете: вы не знаете, кто цель. Вам это ничем не грозит, поскольку вы пришлый. Так что – узнаете все в местных газетах в ближайшие дни… И вот еще. Я многое пережил – смерть любимой жены, войны, убийства, революцию, поэтому послушайте старика: неспроста в полиции угрожали Вонаго – они что-то знают.

Мне аникинский фатализм не понравился, а кроме того, отчаянно хотелось узнать все о Танечке и о тех, кого она карает. Выбор у меня был небольшой, и я отправился в гости к Лаевскому.

Иннокентий Филиппович принял меня радушно. Это был во всех смыслах большой человек: рослый, широкий в плечах. Несмотря на годы, в его рыжеватой бороде не было ни одного седого волоса; зато совершенно черная шевелюра отступила перед временем, открыв миру половину аккуратного черепа. Он сразу же вспомнил историю с Семеновой – и, как и я, был поражен странной связью смертей с присутствием Танечки на фотографиях, поэтому решил помочь мне всеми доступными способами. В его лице я нашел сильного и влиятельного союзника.

В то время как Лаевский искал людей, способных пролить свет на это запутанное дело, мне удалось заново переснять женскую гимназию, и в этот раз никого из посторонних на фото не оказалось. Мы рассчитались с Аникиным: он получил обратно аппарат, а я – внесенный залог. Он попросил по дружбе рассказать подробности, если мне удастся что-либо узнать о Танечке и о фотографиях, на которых она появляется. Мне трудно было ему отказать, ведь именно он поведал мне мистическую историю и дал толчок моим поискам. Вечером я зашел к Лаевским и узнал, что Иннокентий Филиппович поднял все свои знакомства и выяснил, что дело о гибели Семеновой почти сразу перешло к жандармам. Этим объяснялись секретность следствия и запугивание болтуна Вонаго. Однако, сообразуясь с новыми обстоятельствами, жандармское управление готово пойти мне навстречу: завтра в одиннадцать часов утра коллежский советник Рюмин Петр Алексеевич ждет меня на Благовещенской улице в доме номер пять, дежурный офицер предупрежден.

Приключения жандармского чина

Утром, заглянув к цирюльнику под вывеской «Луи Нуаре. Острейшия нежныя бритвы», я отправился на Благовещенскую, 5 в некотором волнении: прежде у меня не было дел с жандармами. Офицер проводил меня на второй этаж, постучался в кабинет и сразу после ответа исчез. Петр Алексеевич Рюмин оказался фактурным типажом: одет он был в голубой мундир, сидевший на нем, как влитой. Небольшой рост компенсировало волевое лицо, которое украшали хищно загнутые усы пшеничного цвета. Волос на его голове было немного, виски совершенно поседели, умные глаза вчитывались в собеседника. Он поздоровался со мной и предложил присесть на небольшой диван. Сам он сел в кресло, предварительно угостив меня шустовским коньяком с долькой лимона на краю бокала.

– Пью только так, – «по секрету» сообщил он, – чтобы после потихоньку съесть лимон.

Лед между нами растаял.

– Я не из тех Рюминых, не из князей. Наверное, поэтому со всеми нахожу общий язык. Иннокентий Филиппович попросил меня, Михаил Иванович, открыть вам подробности известного дела. С одной стороны, это отвечает моим интересам, а с другой, хотел бы, чтобы все, сказанное здесь, осталось в стенах моего кабинета.

В этом человеке сразу чувствовался профессионал. Говорил он веско, иногда делая паузы между словами. Сожалея, что дал Аникину обещание держать его в курсе дела, я обязался хранить тайну следствия.

– Хорошо, – продолжил Петр Алексеевич. – Поведаю вам свою эпопею знакомства с этой странной историей. Дело попало ко мне сразу же после того, как полиция произвела обыск на квартире Зинаиды Семеновой. Возможно, этого бы никогда не случилось, если бы у Семеновой были наследники. По счастью, именно поиски родственников заставили полицейских осмотреть квартиру, которую она снимала.

Так вот: в ее дневнике иносказательно говорилось и об участниках теракта, и о подготовке покушения. Дневник обнаружился неожиданно: полицейский, проводивший обыск, попытался открыть ящик стола, запертый на ключ. Ключей нигде не было, и молодчик в сердцах стал выламывать ящик фомкой, но сделал это так грубо, что проломил днище, и оттуда выпала тетрадь. Взломай он замок аккуратно, мы бы ничего сейчас с вами не знали. Полицейские смекнули, что речь идет о государственной безопасности, и передали дело нам.

Мне тоже не сразу все открылось. В дневнике Семеновой барон Лессер назывался Злодеем: «Планируем наказание Злодея». Сообщников она звала Русак, Горец и Профессор. Таким образом, стало ясно, что террористов было четверо. Пока я читал дневник, мне доложили, что в участок прибежал Вонаго и принялся рассказывать о таинственной фотографии. Я сам отправился на встречу с Людвигом Кристиановичем, проследил, чтобы его показания записали, и провел профилактическую беседу, дабы он не трубил на каждом перекрестке о своих изысканиях.

Тем не менее, сведения, полученные от Вонаго, помогли мне прийти к выводу, что Семенова связана с покушением на Лессера. Сравнив даты записей с датой покушения, я с удивлением пришел к выводу, что бомбистом был не Горец, а Русак. Дело в том, что мы установили личность бомбометальщика, – им оказался рабочий вагоноремонтного завода Руслан Дадашев, инородец. Вот почему сначала я решил, что Горец – кличка Дадашева. На самом деле Семенова называла его Русак, в шутку, что ли…

Итак, Семенова и Дадашев мертвы, остаются Горец и Профессор. Знаете, я не верю во всякую чертовщину и проклятия – так уж научил меня опыт. Однако любую версию стараюсь проверять, пусть и самую фантастическую. Я затребовал материалы о несчастном случае на железнодорожном мосту. Утонувшего велосипедиста звали Эммануил Волонтович. К сожалению, в его квартире обыск не проводился: полиция, естественно, посчитала его гибель несчастным случаем. Чтобы все проверить, я послал своих людей к хозяйке квартиры, но она выбросила все бумаги, не читая, поскольку наследников у Волонтовича тоже не нашлось. Однако и от хозяйки был толк: по ее словам, постоялец ранее был политическим ссыльным и как-то обронил в разговоре, что окончил Иркутское горное училище. «Э-э-э! – сказал я себе. – Вот я и нашел Горца».

Рюмин ловко подцепил вилкой кружок лимона и с удовольствием прожевал. Честно говоря, я не мог смотреть на этот фокус, не сморщившись, поэтому, чтобы скрыть набежавшую слюну, допил свой коньяк. Петр Алексеевич глубоко вздохнул и продолжил:

– Спокойствие в гигантской Российской империи – вещь тонкая и хрупкая, поэтому в нашей работе все нужно проверять. Вы не слушайте уличных горлопанов и товарищей волонтовичей: это для них мы сатрапы и палачи. А что сделал наш Горец, отбыв ссылку? Пошел работать по специальности?.. – Нет, он стал работать каким-то смотрителем в депо, где, скорее всего, познакомился с Дадашевым. Я вообще думаю, что в их шайке он был главным пропагандистом. Социал-демократишка, одним словом.

Так вот: стал я проверять – не поверите! – Танечку Лещинову. Тайно, конечно. Представляете: прихожу я к начальству и докладываю, что пришлось навестить в сумасшедшем доме девочку, насылавшую проклятие на убийц своей семьи. Не представляете? – Я тоже. Взял извозчика и поехал в Таракановскую слободу, Таракановку по-нашему. Начальник мне понравился: молодой, но ученый, еще в пятом году прибыл к нам из Томска – Игорь Михайлович Авруцкий. Я – к нему: «Надежно ли у вас содержатся пациенты?» Он говорит: «Будьте покойны, при мне ни один не сбежал». – «Сомневаюсь, – говорю, – что в вашем хозяйстве все идеально». – И показываю фотографию Танечки у железнодорожного моста и у Пушкинского театра. Он аж посерел. Была у меня мыслишка, что станет доктор выкручиваться, но – нет: побежал в другое крыло больницы. Я – за ним. Что ж вы думаете? – К палате мы подошли вместе, а он запретил мне входить. Мне, коллежскому советнику… Ладно. Походил он там, походил, выходит и заявляет: «Все в порядке, девочка выйти не могла». Я, спокойно так, замечаю: «У меня на руках доказательства, что ваша Таня выходила отсюда дважды – в 1907 и в 1908 году летом, а последствиями ее прогулок были два якобы несчастных случая. Так что открывайте и показывайте, что у вас там за тайны мадридского двора». Доктору крыть нечем, он кричит: «Варвара! Сюда, к Танечке». Пришла бабка, так он ее вперед меня в комнату запустил, подождал минут пять, а потом говорит: «Я вас очень прошу: не напугайте ребенка. Просто проверьте все как надо». Отвечаю: «Проверим как надо, не беспокойтесь». Захожу в палату: крошечная комнатенка, видно, что делили какое-то большое помещение. Вдоль стены – одна кровать, ногами к окну. На кровати сидит бабка Варвара и с головой укрывает кого-то одеялом. Ладно. Осмотрел стены: повреждений нет; проверил пол: доски на месте, не шевелятся. Потолок исследовать незачем – слишком высокий для такой конуры. Зато есть окно и еще одна дверь. Осматриваю окно: подоконник пыльный, но это нам не помеха, – требую открыть. Пытались открыть створки вдвоем с Авруцким, потом плюнули. Думаю, что все рассохлось давным-давно. Слегка открывается форточка. Допрыгнет ли до нее ребенок и пролезет ли – непонятно; я же не могу заставить сумасшедшую девочку пролезать в форточку, тем более что за окном – железная решетка. Встал на подоконник, еле дотянулся, но за решетку дернул изо всех сил: стоит, сердешная.

Делать нечего. Опять к Авруцкому: «Давайте, показывайте вашу Танечку, чтобы не было сомнения, что она здесь живет». Он помялся немного, но разрешил подойти потихоньку к кровати и заглянуть под одеяло. Подхожу вплотную, бабка отводит полог, а оттуда на меня смотрит злое лицо. Лицо злое, а глаза – круглые от страха. Я пересилил себя, сравнил с фотографией: она, без сомнения. «Что за черт, – думаю, – как она вылезла?» Шасть к двери – и как дерну: что-то трещит, но дверь не шелóхнется. Смотрел, смотрел, снова дернул, – и не трещит уже. Я на взводе: «Что за дверью?» – «Балкончик». – «Лестницу мне!»

Вышли мы на улицу, добрели до торца: и вправду – сиротливый маленький балкон на втором этаже. Поднялся по лестнице, перелез через перила, хотел дверь дернуть, а на ней ручки нет. Тут уж я с досады так приложился плечом, что стекла зазвенели. Слышу: ребенок заплакал, а бабка утешает. Игорь Михайлович кричит мне снизу: «Не надо! Не пугайте девочку! Дверь открывается только изнутри, но Трофим забил ее насмерть». Так и сказал двусмысленно: «забил насмерть». Что же мне, сумасшедший дом разносить? Так здесь и останешься, чтобы всякие порошки горстями лопать. Для успокоения души дернул решетку на окне: хорошая решетка, надежная. Только девочка громче плакать стала.

И тут я подумал: «А в чем эту Танечку можно обвинить? Что раз в год без спроса сбегает от Авруцкого фотографироваться?» Чувствую: бред какой-то, чушь несусветная! Извинился и ушел.

Рюмин усмехнулся и снова наполнил бокалы коньяком.

– Не такие уж мы в охранке неотесанные, даже извиниться умеем. А теперь, Михаил Иванович, хочется узнать ваше мнение: наслышан от Иннокентия Филипповича, что вы вместе с вашим другом в столице удивительные случаи расследовали. Вдруг что-то дельное мне скажете?

Признаться, я попал в неприятное положение: расследование преступлений – одно дело, а попытки проникнуть в потустороннюю логику – совсем другое. Но надо же было что-то ответить.

– Почти уверен, – начал я, – что догадки Вонаго имеют под собой почву: две фотографии – две смерти, как бы мы к этому ни относились. Из вашего рассказа я понял, что этих людей связывает только покушение на барона Лессера. Итог: на сегодняшний день из четверых террористов мертвы трое: Дадашев, Семенова и Волонтович. В живых остался только Профессор.

– Соглашусь с вами, – поддакнул Рюмин, смакуя коньяк. – Каковы предварительные выводы?..

– Есть ли в Красноярске высшие учебные заведения, где преподают профессора?

– Увы, нет. Мы со своей местечковой гордостью привыкли считать Красноярск столицей. Он и есть столица Енисейской губернии, но институтов больше в Томске, это факт.

– Так вы сказали, что Авруцкий прибыл к вам из Томска?

Петр Алексеевич ухмыльнулся:

– Мне нравится живость вашей мысли; пожалуй, в жандармерии вы пришлись бы ко двору. К сожалению, Авруцкий – не профессор и никогда не преподавал, хотя и пишет научные труды. Опять же: психиатрия и вице-губернатор… Что-то слабо вяжется, хотя я многому не удивляюсь.

Неожиданное предположение мелькнуло в моей голове.

– Какого числа произошло покушение?

Рюмин заглянул в бумаги, лежащие на столе.

– Двадцатого июня 1905-го года.

– Какого числа умерла Семенова?

– Двадцатого июня. И Волонтович утонул двадцатого… Опять эта проклятая чертовщина! – процедил коллежский советник сквозь зубы.

– Таким образом, мы приходим к выводу, что террористы умирают каждый год двадцатого июня. А у нас сегодня – восемнадцатое число. Петр Алексеевич, время на исходе.

– Что мы обсуждаем, что мы обсуждаем?! – взорвался Рюмин. – Как поймать призрака? Как спасти от смерти убийцу?

– Мне кажется, вы хорошо понимаете, что велит вам долг. По крайней мере, нам известно, где свершится очередное возмездие: у женской гимназии. Надо попробовать перехватить этого Профессора, ведь мы знаем, что это мужчина.

– Слабоватая примета, согласитесь: по центральной улице Красноярска ходят и ездят все, кому не лень. Представляю, как бы мы ловили террориста на Невском проспекте по примете «мужчина». А вдруг это женщина?

– Почему – женщина?

– А почему Дадашев – Русак, а Волонтович – Горец?

– Да-а… А что же делать? Зато мы точно определим место инцидента: на фотографии с Пушкинским театром Танечка стояла там, где погибла Семенова.

Рюмин, чуть помолчав, ответил:

– Придется действовать наобум. Сегодня же поставлю у гимназии двух филёров – мужского и женского полу: пускай спасают террориста от проклятья. Но уж если он попадет в мои руки, пожалеет, что не отделался несчастным случаем!

На этой оптимистической ноте мы и расстались. Весь оставшийся день я был совершенно свободен, поэтому развлек себя походом на три сеанса подряд в красноярский синематограф, называвшийся «Кинемо». Мне показали «Стеньку Разина», «Путешествие на Луну» Мельеса и «Цыган» Ханжонкова. Старенькая наивная фантазия Мельеса понравилась мне больше всего.

Девочка из сумасшедшего дома

К сожалению, утро следующего дня выдалось ужасное. Разбудил меня громкий стук в дверь гостиничного номера. Накинув халат, я подошел к двери и услышал голоса: один – жалобный, упрашивающий, другой – требовательный и злой. Распахнув дверь, я увидел испуганного портье и Рюмина в жандармской форме.

– Доброе утро, Петр Алексеевич, – сказал я осипшим со сна голосом. – Хотя для меня оно почему-то недоброе.

– Видишь, Михаил Иванович меня знает. А теперь – иди: дело государственной важности, – жандарм вошел в номер и захлопнул дверь перед носом портье.

– Пройдемте в гостиную, – предложил я и закрыл дверь в спальню. – Располагайтесь. Хотите лимонаду?

Рюмин отрицательно качнул головой, сел и, наблюдая, как я наливаю себе бокал лимонада, принялся нетерпеливо постукивать пальцами по столу. Чуть пригубив напиток, я устроился на диване и вопросил:

– Что случилось?

– Хочу извиниться за столь скандальное вторжение, но мне необходимо сейчас же знать, с кем вы поделились содержанием нашего вчерашнего разговора?

– Только с вами…

Тут я вспылил.

– Ну, расскажите, наконец, что я натворил, пока спал!

Рюмин протянул мне сильно скрученный и помятый свежий номер газеты «Красноярския ведомости». Отчеркнутая карандашом статья претенциозно называлась: «Творитъ возмедіе дитя».

В июне 1905 года произошло громкое покушение на вице-губернатора Красноярска барона Лессера К. В., потрясшее весь город. Террорист Дадашев метнул в экипаж самодельную бомбу, однако барон отделался легкими ранениями. Страшная судьба постигла целую семью Лещиновых, беззаботно прогуливавшуюся по набережной Енисея: погибли все, кроме 10-летней девочки Тани. У нее на глазах умерли отец, мать и сестра-близнец, а сама она получила увечье, из-за которого ее лицо осталось обезображенным на всю жизнь. Из-за страшной психической травмы ребенка пришлось поместить в дом для душевнобольных. Властям не удалось найти сообщников бомбиста.

Летом 1907 года известный в Красноярске фотомастер Григоровский Н. И. сделал фотографию железнодорожного моста через Енисей и заметил на ней фигурку, напоминавшую Танечку Лещинову с ее перекошенным лицом. На следующий день работник депо упал с моста с огромной высоты и тут же утонул. В прошлом году фотограф Людвиг Вонаго снимал на камеру Пушкинский театр и также нашел на своем снимке девочку Лещинову. В скором времени у театра была забита копытами взбесившейся лошади некая Зинаида Семенова, пришедшая посмотреть спектакль. Наша газета писала об этом случае, имевшем место 20-го июня. И вот совсем недавно обнаружилась новая фотография с Танечкой на фоне женской гимназии. Наши читатели, вероятно, уже догадались, чем чревато появление на снимке девочки из сумасшедшего дома. Она мстит за свою семью, даже не выходя из затворенной наглухо палаты. Кого на этот раз унесет проклятие?

Пересмешник

– Все понятно, – произнес я, глядя Рюмину в глаза. – Значит, вы пришли со своими обвинениями именно ко мне, потому что я – приезжий. Конечно: в первую очередь подозревай чужака.

Он ничуть не смутился.

– Да, я пришел сюда, потому что вы – нездешний, но совершенно по другим мотивам: вы не можете быть Профессором.

– Не могу, – согласился я. – Но насчет того, что я никому не проболтался, вам придется поверить мне на слово.

– И поверю, – неожиданно легко согласился Рюмин. – Мне выгодно верить, потому что мне нужен в этом деле союзник, которому можно довериться. Вот почему я пришел к вам первому: ни в коем случае нельзя спугнуть Профессора. Нетрудно догадаться, что подробности, изложенные в статье, знали только четыре человека: я, вы, Иннокентий Филиппович Лаевский и Аникин. Себя я вычеркиваю; приятнее всего было бы подозревать неизвестного мне Аникина.

– Спасибо за откровенность, – усмехнулся я. – Хотя и не думаю, что Иннокентий Филиппович или Аникин на самом деле – террористы.

– Мне тоже эта версия кажется сомнительной, но подозревать я обязан всех.

– Ладно. Если позволите: я бы на вашем месте отправился сейчас в редакцию газеты и узнал, кто такой Пересмешник.

– Михаил Иванович! Как бы мы с вами сработались, живя в одном городе!.. Именно так я и собираюсь поступить, а вас приглашаю совместно прокатиться до редакции «Красноярских ведомостей». А когда эти гоголевские кошмары закончатся, поедем в Столбы и постреляем соболя, кабаргу или медведя – кто встретится. Идет?

– Ловлю вас на слове, – невольно улыбнулся я. – Все равно уже поздно заново ложиться спать.

Перед походом в редакцию Петр Алексеевич зазвал меня в трактир «Дубрава», чтобы, как он выразился, «загладить конфузию», и настоял на единоличной оплате счета. Особенно мне понравилась оленина в кедровых орешках – настоящий сибирский деликатес.

Без всяких церемоний войдя в кабинет главного редактора «Красноярских ведомостей», Рюмин сел на стул у прямоугольного стола, из-за которого при виде суровых гостей вскочил редактор Извеков Ф. К. (так гласила медная табличка на дверях).

Это был весьма упитанный господин в слегка помятом сюртуке; его лоб поблескивал в лучах солнца, а улыбка то появлялась, то исчезала на круглой физиономии.

– Рад видеть. Чем могу служить-с?

– Давайте не будем начинать наше знакомство с вранья, господин Извеков, – довольно грубо оборвал его Рюмин. – Я прекрасно знаю, что вы не рады видеть представителя охранного отделения в своем заведении. Поэтому, если хотите сократить наш визит, отвечайте быстро, точно и только правду.

Извеков медленно сел на свой стул и промямлил:

– Готов. Готов-с говорить правду.

– Вот и славно, – прихлопнул по столу ладонью Петр Алексеевич. – Кто работает в вашей газете под псевдонимом Пересмешник?

– Пересмешник? – медленно повторил редактор, изображая раздумье, и тут же получил взбучку:

– Не валяйте дурака! Кто это?..

– Григоровский, Олег Николаевич, сотрудник наш.

– Знакомая фамилия. Да, Михаил Иванович? – Рюмин на мгновение взглянул на меня и продолжил атаку: – Не родственник ли фотографу Григоровскому?

– Он, – закивал головой Извеков. – То есть родственник: сын младший, кажется. Ничего политического не пишет, только на интересующие публику темы.

– Еще бы он писал на политические темы! – рыкнул на допрашиваемого Петр Алексеевич. – Где сейчас ваш Пересмешник?

– Так… дома-с. Он материал не каждый день сдает, но если не ищет сюжеты по городу – пишет дома. Может, ему что-то передать, когда вернется?

Коллежский советник вышел из комнаты, не удостоив редактора ответом. Прямо у здания редакции мы остановились.

– Какие у вас планы, Петр Алексеевич? – поинтересовался я.

– Поеду к Григоровским и заберу Пересмешника, предварительно поговорив с отцом. А вы куда-то собираетесь?

– Да, я бы хотел повидаться с доктором Авруцким и, если получится, с Танечкой. Вся история крутится вокруг нее…

– Хорошо. Вот адрес психиатрической клиники, – он быстро написал его на случайном листке, – скажете доктору, что от меня, он не посмеет отказать. Вернетесь – заходите в отделение на Благовещенской: мы с вами вместе послушаем, что нам будет петь господин Пересмешник.

Мы взяли извозчиков и разъехались по своим делам. По дороге я вспомнил, что еду не только к доктору, но и к ребенку, пусть и душевнобольному. Кучер подвез меня к магазину игрушек на Гостинской улице, и я вошел в небольшую лавку, на витрине которой красовались две механических куклы: дама в костюме восемнадцатого века играла на фисгармонике, а мальчик в бархатном сюртучке водил по бумаге пером. В помещении была приятная прохлада. Вышедшая ко мне мадам тут же завела механические игрушки, отчего зазвучала негромкая мелодия, действительно, как из настоящей фисгармоники. Я прошелся немного вдоль лошадок-качалок и кукол с фарфоровыми головами, но они стоили слишком дорого для случайного подарка. Среди мягких игрушек мне попался большой рыжий полосатый кот, выглядевший пугающе натурально: скорее всего, шерсть ему заменял кроличий мех. Дородная владелица магазина выпытывала, какому малышу предназначен подарок, и, поскольку я неопределенно поводил рукой, не представляя, что можно принести в психиатрическую лечебницу, она то шумела пестрой погремушкой, то стреляла из пугача пробкой на нитке.

Наконец мое внимание привлекла небольшая уточка: ее желтый пух был очень похож на настоящий, но самое главное – уточка улыбалась; это и решило дело. Дама все-таки вырвала у меня признание, что подарок предназначен для девочки, поскольку от этого зависело, красным или синим бантом обвязывать коробку. Без умолку болтая, владелица старательно улыбалась – точь-в-точь как игрушка, но у нее это получалось неестественно. Меня терзали сомнения, можно ли четырнадцатилетней девочке дарить откровенно детскую вещь, но ничего лучше я не смог придумать.

Возница, спокойный улыбчивый бурят, вероятно, уже терял надежду увидеть меня снова, поэтому обрадовался моему появлению. По Береговой улице мы довольно быстро добрались до небольшого парка, внутри которого прятался сумасшедший дом, и оказались недалеко от злополучного железнодорожного моста и места, на котором четыре года назад произошло кровавое покушение на Лессера.

Упоминание имени коллежского советника Рюмина произвело волшебное действие, и мой экипаж пропустили в большие железные ворота. Я заметил, что высокая кирпичная ограда утыкана битым стеклом. По центральной липовой аллее мы подкатили к двухэтажному дому неопределенно-бледного цвета с традиционным портиком у входа и нетрадиционно зарешеченными окнами.

Скажу честно, я действовал наобум: мне пришел в голову один маневр, благодаря которому я собирался разговорить психиатра. Если попытка не возымеет действие, придется уйти несолоно хлебавши.

Высокий, похожий на ходячий шкаф санитар мне не понравился, но разве не такие люди подходят для усмирения буйных больных? Меня провели на второй этаж в кабинет Авруцкого; сумасшедший дом обдал меня запахами едких лекарств и некачественной кухни вперемешку. В кабинете – напротив – было хорошо проветрено и даже по-своему уютно: светло-зеленые занавески на окнах, аккуратные шкафы в стиле ампир с книгами и папками, забавные сувениры на столе – покачивающий головой японский пузан, лампа на беломраморной витой подставке и пепельница в виде усатого дракона. Хозяин встретил меня на пороге и после знакомства усадил в неожиданно комфортное большое кожаное кресло, а сам сел за стол.

– Сейчас нам принесут чай с крекерами, – сообщил Игорь Михайлович. – Вы уж не обессудьте: люблю соленое печенье.

Психиатр произвел на меня хорошее впечатление своим спокойствием. У него было открытое благородное лицо с несколько приподнятыми бровями, скульптурно слепленный лоб и небольшие, опущенные книзу усы. Серо-зеленые глаза притягивали взгляд собеседника и говорили о каком-то печальном жизненном опыте. На левой руке блеснуло золотое кольцо с мертвой головой, что меня удивило: владелец не походил на байронического романтика, да и не по штату ему лирический эпатаж.

Я успокоил доктора, что не прочь полакомиться крекерами, а он без обиняков приступил к сути моего визита:

– Михаил Иванович, какой интерес привел вас в нашу клинику? В общем-то, господин Рюмин получил от меня исчерпывающую информацию.

– Господин Рюмин, в отличие от меня, преследует профессиональные цели: поймать врага государства.

– А ваша цель? – поинтересовался Авруцкий.

– Найти ответы, проясняющие всю странность ситуации. Видите ли, я фотограф, на снимке которого позавчера появилась Танечка Лещинова.

Доктор поерзал.

– Предлагаю не торопиться с выводами: возможно, вы видели девочку, только похожую на Таню одеждой и выражением лица, – все это можно скопировать. Ведь Рюмин так и не показал мне ничего, ограничившись утверждением.

Передав через стол отпечатанную фотографию, я внимательно следил за его реакцией. Он рассмотрел снимок и вернул мне.

– Что ж, очень похоже, но проверка старшего чина жандармерии показала, что Таня не могла покинуть здание по своей воле, тем более – незамеченной пробраться в самый центр города и спокойно вернуться.

Он говорил очень убедительно и, с точки зрения логики, был прав, но в сложившейся ситуации не поддавалась объяснению и попытка посторонней девочки покарать неизвестных никому убийц. Кто стал бы переодеваться и позировать перед разными фотографами накануне случайной смерти террористов? Единственной связью между умершими двадцатого июня была гибель семьи Лещиновых.

– А вы сами разве не замечали за девочкой странностей?

В это мгновение пожилая женщина в пестрой одежде внесла на подносе чайник, приборы и вазочки с печеньем и клубничным вареньем.

– Спасибо, Варвара, – поблагодарил Авруцкий. Воспользовавшись моментом, он явно не торопился отвечать на мой вопрос.

– Ух, какой горячий чай, – воскликнул я, чуть не обжегшись.

– О, простите, – всплеснул он руками. – Предпочитаю все тридцать три удовольствия: чтобы чай был крепкий, сладкий и только вскипевший. Вы уж без церемоний, Михаил Иванович, можете налить прямо в блюдце. В детстве мы все так пили, правда?

– Правда, – усмехнулся я, вспоминая мамину любимую поговорку: «Лейте, пока я отвернусь, иначе будете бегать, высунув язычки». – Так что же у нас с Танечкой?..

Начало было неожиданным:

– Психиатрия – не такая точная наука, как, скажем, математика. Все руководствуются общими симптомами, а это неверно. Думаю, вы знаете, что у каждой личности временами случается перевозбуждение или депрессия. Иногда в вашей голове может зародиться намерение совершить абсолютно безумные поступки, которые идут против обычных законов общества. Временами эти пограничные состояния затягиваются, но никто не может сказать твердо, окончательный ли это переход за грань разума или простая ошибка мозга в восприятии нашего мира.

Слова специалиста по психиатрии поразили меня, как будто в его речах промелькнуло сомнение в устоях науки, но слушать было любопытно.

– Мы с вами понимаем, – продолжил Авруцкий, – что речь идет не о буйных больных, которые явно угрожают здоровью и безопасности окружающих. Не секрет, что некоторых безвредных больных считают убогими, блаженными, и они продолжают жить среди психически здоровых людей. Мне кажется, вы сейчас уловите, о чем идет разговор.

Что мы знаем о Танечке Лещиновой? Она получила страшнейший удар по психике: дело в том, что взрыв не оглушил ее и девочка оставалась в сознании. Семья погибла буквально на ее глазах, Аня, сестра-близнец, умерла через пять часов после трагедии. Хотя осколок попал Тане в лицо, глаза остались неповрежденными: когда подбежали люди, она единственная стояла возле места происшествия, забрызганная своей и чужой кровью, и слушала крики и стоны раненых и умирающих. Так вот: она не могла пошевельнуться от шока, но продолжала смотреть в глаза еще живому Дадашеву, которого взрывной волной швырнуло на пешеходную дорожку. На войне некоторые солдаты сходят с ума, а тут – совершенно домашняя девочка…

Это предыстория. Я еще немного вас помучаю, чтобы вы поняли мои слова. Окончив Томский медицинский институт, я увлекся научными изысканиями, и мне прочили блестящее будущее. Поначалу. Потому что я утратил веру, а никакая наука, как и религия, этого не прощает. Мне пришло в голову, что мы еще слишком мало знаем о человеке: настолько мало, что можем ошибиться в изломах сознания. И это не случайно в наш век гигантского прогресса, когда машины начинают играть в обществе такую же роль, как и люди. Чего только стоит психоанализ господина Фройда с детскими сексуальными впечатлениями из прошлого!..

Знаете, был даже такой забавный случай: один видный психиатр в Европе решил, что поймет сумасшедших, если попробует сам представить себя таковым. И он на полном серьезе принялся воображать, что у него психические проблемы, и, таким образом, выстраивал взаимоотношения с пациентами. По его словам… Скорее всего, он просто привлекал богатых клиентов: некоторые родственники беспокоятся, что их родным в клинике будет плохо. И они во многом правы: в психиатрической лечебнице жизнь – не сахар. Родственники давали «сердобольному» врачу деньги, а тот пытался «понять» пациентов.

У меня поначалу этот научный опыт вызывал только смех, но позднее подтолкнул к эксперименту. Я попросил трех своих друзей обратиться в клиники Томска и Ново-Николаевска с жалобами на слуховые галлюцинации: они сообщали, что им иногда слышится слово «клоун», и больше ничего. Всех троих признали сумасшедшими и принялись «угощать» успокоительными средствами. Вы не поверите: пришлось подключить все свои знакомства, чтобы вытащить их из психушки. Весь психиатрический мир обрушился на меня после этого эксперимента: они кричали, что я – шарлатан и провокатор, потому что испытуемые жаловались на несуществующие галлюцинации.

Бывшие хорошие знакомые перестали подавать мне руку при встрече, представляете?.. Но у меня еще была надежда на счастливый исход. Однако мои оппоненты не могли промолчать и заявили, что выявят всех фальшивых пациентов, и публично, через газеты, обратились ко мне. Что оставалось делать? – Я согласился. Прошло три месяца, и врачи из Томска, Мариинска и Ново-Николаевска написали, что из ста сорока обследовавшихся личностей выявлено двадцать два симулянта. Отвечать мне пришлось также публично: никого за три месяца я никуда не посылал.

– Вот почему я сейчас в Красноярске, – невесело улыбнулся Авруцкий. – Академический мир заклеймил меня еретиком и провокатором; с моей карьерой было покончено, но и сейчас я продолжаю вести записи по уточнению диагноза психических заболеваний. Теперь вернемся к Тане. Кроме физических повреждений, которые не удалось устранить полностью, у нее был панический страх перед людьми, особенно перед незнакомцами: только через полгода она перестала прятаться от персонала нашей клиники, от санитаров скрывается и теперь. Откровенно говоря, ее нельзя назвать сумасшедшей в общепринятом смысле слова, – она все еще смертельно напугана. Даже с точки зрения официальной диагностики у девочки нет психического заболевания. Во-первых, отсутствуют психотические симптомы: она понимает, кто есть кто и где она находится. Во-вторых, это не может быть паранойя, поскольку такая болезнь развивается уже в зрелом возрасте. В-третьих, отсутствует идея фикс; ребенок просто боится незнакомых людей. Это нервное расстройство называется антропофобией. Временами мне удается поговорить с девочкой, я или Варвара читаем ей книги с картинками, а она слушает. Поскольку Таня – необычный пациент, мы выделили ей отдельную комнатушку, чтобы не травмировать присутствием соседей. У меня все еще теплится надежда, что ее удастся вернуть в обычный мир. Для этого нужно постепенно купировать страхи. Вот и все, наверное…

Пока Авруцкий рассказывал, я сосредоточенно следил за выражением его лица и скупыми жестами; в эти мгновения мне пришлось самому стать исследователем, чтобы ничего не пропустить. И решающий момент настал: пора было запускать задуманную прежде провокацию. Я нарочно делал вид, что его научные рассуждения усыпили бдительность дилетанта. Четыре года он пытается победить Танины страхи, но каковы результаты? От меня не укрылось, что доктор почти не называет девочку по фамилии.

– Вы уверены в диагнозе, который поставил хирург?

Игорь Михайлович выглядел удивленным.

– Это было профессиональное заключение: во время взрыва пострадал лицевой нерв, и не вина хирурга, что он не смог восстановить его функции.

– Бывает ли так, что после страшного удара по психике у человека случается паралич?

Доктор взглянул на меня так, словно только что увидел.

– Иногда такое происходит. Скажем, после известия о смерти близких некоторых людей разбивал полный или частичный паралич.

Это была большая победа: теперь он понимал, что со мной можно откровенно говорить на специальные темы. Моя догадка, основанная на логическом предположении, оказалась верной. Тогда я решил пойти ва-банк.

– Сознайтесь, что вы были знакомы с Лещиновыми еще до трагедии.

Выстрел, сделанный наугад, попал в цель. Авруцкий замер, потом достал папиросы и спички, затянулся и не сразу выдохнул дым.

– Мы с Сергеем знали друг друга. В Томске он был одним из трех добровольцев, участвовавших в эксперименте, о котором я рассказывал. После моего изгнания мы встретились в Красноярске и продолжили знакомство.

Он насторожился.

– Как вы узнали? Разве охранное отделение следит за мной?

– Конечно, нет. Рюмин ловит террориста, но не подозревает вас. А вы, Игорь Михайлович, разве не хотите, чтобы убийцу поймали?

– Не-ет, – вдруг прошипел Авруцкий. – Я хочу, чтоб он сдох! А вы?..

– Хочу, – кивнул я в ответ. – Но мне кажется, что необходимо уберечь от нового потрясения Таню Лещинову: вам известно, что очередная смерть наступает после ее появления на фотографии. Или это вы насылаете проклятие на злодеев?

Авруцкий покачал головой.

– К сожалению, нет. А вдруг все происходящее – это совпадения?

– Послушайте, Игорь Михайлович, – решительно начал я. – Невооруженным глазом видно, что вы сочувствуете девочке, – так давайте поможем ей. Вы расскажете все, что знаете о Лещиновых и о Тане, а мы попробуем поймать террориста и тем самым отведем от нее все подозрения. Многие в России пострадали от террора. Мне не передать, что творилось в Петербурге – убийства и взрывы! – так что даже император Николай Александрович во время смуты уехал с семьей из Зимнего в Царское Село. У Петра Аркадьевича Столыпина во время теракта на даче ранило трехлетнего сына, а дочка на всю жизнь осталась хромоножкой. Давайте сделаем так, чтобы опасный террорист болтался на виселице и Танечке некого было бояться!

Авруцкий бросил недокуренную папиросу в пепельницу с драконом и обхватил рельефный лоб левой рукой.

– Ненавижу, – выдавил он. – Ненавижу их!.. Хорошо, я расскажу: эти ироды убили половину моей души.

Игорь Михайлович откинулся на спинку стула и начал свою исповедь.

– Итак: меня выгнали из Томска, а здесь я встретился с Сережей Лещиновым, моим хорошим приятелем. Дело в том, что даже в крупных городах есть определенные круги, общество, в котором вращаешься. Лещинов к этому времени уже обзавелся семьей, и у него родились две чудесные девочки-близняшки. Тут я познакомился с его женой Анастасией Николаевной. Поначалу мы редко с ней встречались – она была занята маленькими дочками, но прошли годы, и однажды Сергей предложил нам компанией съездить в Столбы на лошадях. Столбы – яркая местная достопримечательность, которой гордятся все красноярцы: это восточные отроги Саянских гор, поросшие пихтовыми лесами. Кроме целебного воздуха там много потрясающих видов природы и, конечно, всякого дикого зверья. Мне попалась очень норовистая лошадка, поэтому моя иноходь была предметом шуток в течение всего путешествия, и тогда я заметил, как красиво и заразительно смеется Анастасия Николаевна. С этих пор я старался почаще встречаться с нею, и, надо сказать, Сережа никогда мне в этом не препятствовал; напротив – был рад, что мы так подружились. Да и девочки меня любили…

Но однажды наступил момент, когда я понял, что попросту влюбился в жену своего близкого друга. Возможно, вы невольно подумали, что я оказался волком в овчарне, но я не собирался предавать нашу дружбу. Первое время мне удавалось избегать приглашений в дом Лещиновых, но затем Сергей стал обижаться. Кроме того, Анастасия Николаевна прекрасно играла на рояле, и уже стало традицией приглашать меня на все ее выступления.

Как поступить? Я стал делать вид, что мы все по-прежнему остаемся друзьями. Так и было: я продолжал безответно любить, но не мог дать почувствовать это предмету моего обожания, потому что хранил верность другу. Наверное, все случившееся со мной выглядит сентиментально и даже надуманно, но это был выбранный мною жизненный путь. Занимаясь работой в клинике и ложась спать, я думал только о ней, как о прекрасном ангеле, который издалека освещает мою душу.

А потом случилось непоправимое. Когда до меня дошли слухи о гибели Лещиновых, я умолял Господа, чтобы чудовищные новости оказались ошибкой или чтоб жертвами оказались однофамильцы дорогих мне людей. Но судьба была беспощадна ко мне. Только на следующий день после катастрофы я пришел в себя и отправился искать Танечку – единственное, что мне осталось на память о моей любви и дружбе. Когда она оправилась от ран, стало ясно, что ее пребывание среди людей почти невозможно, и я забрал девочку к себе. Все знали, что я – близкий друг семьи, и не удивились, что опекунство над Таней доверили именно мне.

Вы, конечно, заметили перстень на моей руке. А я понял, что вы многого бы достигли, если б занялись научными исследованиями: в вас есть редкий дар анализировать увиденное.

В ответ на комплимент Игоря Михайловича я слегка пожал плечами.

– Никогда не занимался наукой. Весь мой опыт лежит в уголовной сфере: я практикующий адвокат, а фотография – лишь приятное хобби.

– Хорошо, когда такие люди, как вы, защищают несправедливо обвиненных… Вы мне нравитесь, – он криво улыбнулся. – И напрасно вы убеждали меня помочь с поисками убийцы: я сам хочу этого всей душой. Перстень – не только память о моей неразделенной любви, но и жгучее напоминание о том, что близкие мне люди еще не отомщены. Я бы разорвал этих злодеев своими руками!

Он сжал в кулаки сильные пальцы с крупными суставами, подержал их так и, сделав над собой усилие, положил на колени.

– А знаете, по моей теории выходит так, что со временем Танечка сумеет адаптироваться даже среди незнакомых людей, и для этого необходимо завоевать ее доверие всего лишь к двум-трем знакомым. Говоря языком поэтов, нужно пробудить сознание девочки от мраморного сна и оживить ее, как Галатею.

Авруцкий помолчал, а потом произнес с горечью:

– Таня напоминает мне Анастасию… Николаевну. В те годы, до трагедии… я жил для другого человека, но чувствовал себя счастливым.

Внезапно он вскочил и кинулся к стеклянному шкафу с лекарствами, достал оттуда графин с темно-янтарной жидкостью и две простых стопки.

– Выпейте со мной, пожалуйста. Это хорошая старка двадцатилетней выдержки. Очень похожа на коньяк…

Немного подумав, я отказался: надо было иметь ясную голову на встрече с Рюминым и газетчиком, а на голодный желудок пить настоящую старку опасно. Доктор высказал искреннее сожаление и выпил сначала из одной стопки, а потом и из другой, поскольку наполнил ее в то время, пока задавал мне вопрос. Пора было переходить к заключительным аккордам нашей грустной беседы.

– Вы, Игорь Михайлович, сказали мне почти все, и я ценю вашу откровенность. Сделайте последний шаг навстречу и ответьте на один из первых вопросов: встречались ли вам какие-то странности во время наблюдения за Танечкой?

Доктор уже овладел собой.

– Немногое, но кое-что встречалось. Я веду подробный дневник, касающийся Тани, стараюсь изучать ее поведение каждый день, и вот какие сделаны выводы. Девочка иногда рассказывает, что во сне к ней приходят родители и сестра; эти сны не мучительны, даже напоминают тайные свидания. В этом я ей завидую: Анастасия Николаевна снится мне все реже и реже, – такова человеческая память. Так вот: я перечитывал свои записи и обнаружил, что в те ночи, когда Таня встречается со своей семьей, Варваре или мне кажется, что ее комната выглядит светлее обычного (иногда мы смотрим в специальные глазки в дверях палат). Может быть, вы решите, что я преувеличиваю, но мои наблюдения подтверждает Варвара – женщина, никогда не знавшая Лещиновых.

– Продолжайте, пожалуйста, – приободрил его я. – Не думаю, что вы преувеличиваете.

– И еще – совсем уж абсурдное наблюдение: после визита «гостей» к Танечке не только я, но и Варвара, и санитары замечали, что ночь показалась нам длиннее обычной. Я пойму ваш скепсис, Михаил Иванович, поскольку спящий человек не вполне точно осознаёт движение времени, поэтому – не стесняйтесь. Однако опросы, которые я иногда провожу среди персонала, подтвердили это странное явление.

Некоторое время пришлось подбирать слова, но затем я ответил:

– Это самые странные вещи, которые мне доводилось слышать из уст врача. Но и самые важные для нашего необычного расследования. Благодарю вас за то, что вы раскрыли передо мной душу, а теперь я бы хотел взглянуть на Танечку.

Авруцкий настороженно посмотрел на меня.

– Вы требуете этого по поручению жандармерии?

– Я просто очень прошу вас…

Он кивнул, достал из стола связку ключей и наконец обратил внимание на коробку с бантом, которую я принес с собой.

– Что там у вас?..

Безобидный вопрос отчего-то меня смутил.

– Подарок для Тани, просто уточка.

– К сожалению, коробку с лентой придется оставить: у нас строгие правила.

Ничего не поделаешь. Вынув игрушку, я пошел к двери, чувствуя, что выгляжу довольно комично с улыбающейся уточкой в руках. Несмотря на то, что здание дома умалишенных имело всего лишь два этажа, потолки были такими же высокими, как в царских покоях. Из-за этого в длинном коридоре сразу чувствовалась акустика: звуки, изредка доносившиеся из палат, отталкивались от стен и долетали к нам из самых дальних углов. Возгласы, стоны и даже громкие вздохи создавали причудливую звуковую смесь, сопровождавшую мерное эхо наших шагов. Мы добрались в противоположное крыло строения, и Авруцкий отворил дверь. В отличие от других встретившихся мне дверей, в этой не было отверстия для подачи пищи, но присутствовал неизменный глазок для наблюдения. Как и в случае с Рюминым, доктор не пустил меня сразу в палату: он зашел внутрь, и прошло минут семь или восемь, пока мне разрешили войти.

Комнатка и в самом деле была маленькой и походила на пенал, вытянутый в сторону другой двери и узкого зарешеченного окна, через которое виднелись часть ограждения балкона и кусочек сада. И стены, и двери имели бледно-зеленый цвет, занавески отсутствовали, отчего комната казалась оголенной и неуютной. Возле окна стояла кровать, и на ней я заметил небольшую фигурку в бесформенном халате; лицо девочки скрывало накинутое на голову одеяло. Солнечный луч лежал на маленькой подушке. Авруцкий взял меня за руку и медленно подвел к фигурке.

– Танюша, – позвал он, и я услышал ласку в его голосе. – Это очень хороший господин, он помогает мне лечить больных. Он хочет помочь и тебе, а для этого надо, чтобы он взглянул на твое лицо.

Одеяло в ответ шевельнулось, но не изменило положение. Тогда он тихо приблизился и отогнул полог. Из темноты на меня смотрело детское лицо, искаженное неподвижной гримасой. Я шагнул навстречу и остановился.

– Здравствуй, Танечка, – эти слова первыми пришли мне на ум. Девочка не пошевелилась, испытующе глядя на меня из-под одеяла. – Я только чуть-чуть посмотрю, даже не буду дотрагиваться.

Готов был поклясться, что ребенок моргнул. Тогда я сделал к ней два шага и показал игрушку:

– Это – веселая уточка. Все ее так зовут. Она любит танцевать и улыбаться… – и в это мгновение я увидел, что девочка сама приподняла одеяло и осторожно протянула тонкую руку. Боясь испугать ее, я продолжал импровизировать, как мог:

– Кря-кря. Я веселая уточка. А что это там за девочка? Поплыву-ка я к ней… – изображая руками, как птица плывет по волнам, я передал Тане игрушку и даже почувствовал, как она коснулась меня холодными пальцами, когда забирала подарок. Получив желаемое, девочка быстро опустила полог одеяла, скрыв свое лицо.

– Наверное, достаточно, – произнес Авруцкий голосом, означающим, что аудиенция окончена.

– До свидания, Танечка, – бодро сказал я. – Передай от меня привет веселой уточке.

Одеяло не дрогнуло, и я догадался, что девочка ждет, когда мы уйдем.

Пока мы шли по гулкому коридору, в моей голове роились мысли. При первом впечатлении Таня вовсе не казалась сумасшедшей: она осознавала происходящее довольно ясно. Далее – гримаса. Увидев перекошенное лицо на сделанной мною фотографии, я решил, что ребенок зол на кого-то или сильно недоволен, теперь же мне казалось, что ее лицо обезобразила гримаса страдания. Кажется, тон, которым Авруцкий разговаривал с девочкой, сильно подействовал на меня, и я стал смотреть на Танечку его глазами. Глазами кого? Приемного отца?

– Ваши впечатления? – донеслось до меня: мы уже вернулись в кабинет.

– Увы, я не слышал, как она разговаривает. В остальном… она похожа на обыкновенную девочку. Единственное, что меня смущает, – ее лицо не изменилось с тех пор, каким мы видели его на фотографии Григоровского в 1906 году.

– Господин Рюмин мельком показал мне другие фотографии, – подчеркнуто сдержанно заявил Авруцкий, – однако смею вас уверить, что это правда.

– Вам не кажется странным, что девочка в самый расцвет юности совершенно не меняется внешне?

– Я отнес эти странности к особенностям поражения лицевого нерва.

– Может быть, может быть, – пробормотал я и стал прощаться. Уже в дверях доктор догнал меня и напомнил, что я чуть не забыл коробку из-под подарка. А когда мы пожали друг другу руки, он с чувством произнес: «Спасибо вам, Михаил Иванович».

Коляска везла меня обратно в центр города, а я размышлял: если бы у Авруцкого была возможность отомстить террористам, он бы использовал ее, не задумываясь, его любовь к Анастасии Николаевне казалась необыкновенной. Однако он не умел повелевать чайками и лошадьми, и на колдуна он точно не походил. После посещения дома скорби внутри у меня осталось какое-то странное чувство. Как нормальный человек, я не мог не жалеть Танечку, больше того, мне хотелось бы самому защитить ее от неизвестного убийцы. Только нуждается ли она в помощи?

Подъезжая к гостинице, я вдруг вспомнил, что у меня осталась коробка от уточки.

– Братец, – позвал я бурята, который возил меня полдня, – детишки есть у тебя?

– Есть, барин, – обрадовался кучер. – Пока трое, а там – как Бог даст.

– Девочки есть?

– Две девчонки—озорницы, – улыбнулся он, неожиданно напомнив мне ласкового доктора у кровати Танечки.

– Вот тебе коробка – пусть хранят там свои важные безделушки. А вот атласная лента: разрежешь напополам, и будет твоим озорницам два красных банта на праздники.

– Спасибочко, барин, спасибочко! – повторял счастливый бурят.

– Ничего, ничего, – успокаивал я его.

До визита в жандармское управление оставался еще час, и я отправился в ресторан «Дубрава». Вкушая суп из белых грибов со слоеным пирогом с начинкой из омуля, я невольно стал свидетелем разговора двух субъектов, один из которых напоминал одеждой купчика, а другой – чиновника управы.

– Вообрази, Викентий, – вещал купчик, – разбойники и духом не чуют, а она их – рраз-раз! – несчастный случай не хотите ли?..

Викентий важно отвечал:

– Помяни мое слово, Терентий: Танечка, пока всех не упорядочит, не остановится. Хоть ты в сундуке прячься – утром в том же сундуке задохнутым окажешься.

Чувствовалось, что половина выпитой смирновки уже пошла им на пользу, а новости о неотвратимой мести злодеям-террористам стали городской легендой.

По дороге в жандармское управление я подводил итоги посещения сумасшедшего дома. С одной стороны, Авруцкий подтвердил мои предположения, что с Танечкой связаны какие-то неизвестные силы. А с другой – сегодня я повстречал испуганную травмированную девочку, которую сам бы хотел защитить от страхов и неизвестного злодея.

Увидев меня, Рюмин набросился с расспросами о результатах поездки в дом скорби. Во время моего рассказа он изредка вставлял замечания, но в основном слушал молча, жадно впитывая новые сведения. Петр Алексеевич искренне похвалил меня за ведение допроса и нежданную догадку, что Авруцкий связан с Лещиновыми. Затем поведал, что и сам любил слушать редкие выступления Анастасии Николаевны и однажды его особенно впечатлило исполнение первой части «Лунной сонаты» Бетховена. Рюмин настороженно отнесся к сообщению, что в палате Танечки во время сновидений-встреч с семьей наблюдается посторонний свет, а на версию доктора о ночном растяжении времени фыркнул, что во сне может пригрезиться любая глупость.

Меня интересовало, нашел ли коллежский советник Григоровского-сына, который написал статью под именем Пересмешник.

– Куда он от нас денется, Михаил Иванович? – самодовольно начал Рюмин. – Дома сидел, настойку попивал, а уж как удивился нашему приходу! А мы его за ушко – да на солнышко: отдохни, мил-человек, и подумай о бренности всего сущего.

– Так вы его посадили в камеру? – уточнил я.

– Конечно. Пускай посидит, проветрит затуманенные настойкой мозги.

– Но ведь он же ни в чем не виноват…

– Михаил Иванович!.. – Рюмин погрозил мне пальцем. – Запомните: в охранное отделение невинные барашки не попадают! Сегодня он пишет статейку про призрака-мстителя, а завтра добрые людишки разнесут, что в Красноярске не полиция с жандармами порядок блюдут, а потусторонние личности. Догадываетесь, что случится послезавтра? Да вы же мне сами рассказали, что ресторанная публика Таню Лещинову уже в Жанну д’Арк с Робин Гудом записала. Господин Пересмешник знал, что Вонаго запретили распространяться на эту тему; знал – и наплевал, так что пришло время вразумить его по-свойски, чтобы впредь задумывался, прежде чем ляпнуть. Давайте посмотрим на этого щелкопера…

По приказу начальника конвой привел Григоровского, оказавшегося человеком лет двадцати семи с черными густыми волосами и упрямым взглядом карих глаз. Одет он был в черный сюртук со стоячим воротником и такого же цвета узкие штаны. Несмотря на свое незавидное положение, войдя, он демонстративно выставил вперед правую ногу и заявил возмущенным басом:

– В чем меня обвиняют? Это произвол какой-то…

Рюмин был сама любезность и указал вошедшему на мягкое кожаное кресло.

– А вы присядьте, Олег Николаевич, и мы разберемся: вдруг и правда – ошибочка вышла?

Григоровский высокомерно взглянул на конвойного, сделал три шага, сел и – утонул в мягких объятиях кожаного кресла, смотревшегося несколько странно среди строгой обстановки кабинета. Вот какую ловушку подстроил ему Петр Алексеевич: на суровой скамье Пересмешник подобрался бы и всякий раз взвешивал бы свои слова, а в уютном кресле – расслабится, размякнет да и сболтнет что-нибудь лишнее.

– Меня зовут Петр Алексеевич, – представился Рюмин, – а рядом со мной – Михаил Иванович из Петербурга.

Я понял, что он намеренно представил меня как значительную фигуру.

– Сейчас мы разбираемся с публикацией вашей статьи «Мстящее дитя».

– «Творит возмездие дитя», – не преминул уточнить Григоровский.

– Пусть будет так. Расскажите подробно: отчего вдруг вам пришла в голову идея обратиться к этой теме?

Григоровский усмехнулся:

– Творческие идеи – мое кредо. А если серьезно: мне приснился сон.

– Так вам сон приснился… – с подчеркнутым недоверием изрек Рюмин.

– Дело в том, господа, что моя задача как репортера одной из самых популярных газет Красноярска – заставить людей чаще покупать наше издание. Готов поспорить, что сегодня тираж «Красноярских ведомостей» просто взмыл до небес.

– Давайте без красивостей, – поморщился Рюмин. – Говорите, откуда взялся материал.

– Я же говорю: мне приснился сон. Во сне мне явилась девочка Лещинова, которую первой якобы сфотографировал мой отец, Николай Иванович.

– Почему «якобы»?

– Да потому что она после покушения на Лессера нигде не бывала, ее заперли в сумасшедшем доме.

– Ясно. И что было дальше?

– А дальше я проснулся и затосковал, что во время летних отпусков нет никакой интересной темы; тираж «Ведомостей» падает, а от этого зависит мой гонорар. Вспомнил, что дело напрямую касается отца, и под впечатлением необычного сна пошел к нему. Спрашиваю: «Нет ли чего нового о Танечке-призраке?», а он отвечает: «Есть! Аникин вчера рассказал».

Григоровский победоносно оглядел нас с Петром Алексеевичем. Тот кивнул, подбадривая репортера.

– Аникин – наш знакомый фотограф, вы его, наверное, знаете. Недавно к нему пришел один любитель. Тоже, кстати, из столицы. Приходит и просит дать напрокат фотоаппаратуру. Это глупость, господа, пустая блажь: перед вами стоит фотограф, а вы бросаете деньги на ветер, чтобы самому поснимать окрестности, в которых разбираетесь, как свинья в апельсинах!

Рюмин улыбнулся: его забавляло, как газетчик отзывается о моих фотографических талантах.

– И что бы вы думали? Берет этот субчик аппарат, едет на променад, простите за каламбур, а вечером оказывается, что он опять сфотографировал Танечку там, где ее не было! Теперь-то вы понимаете, что это – сенсация, и я не мог пройти мимо. Ноги в руки, бегом к Аникину, а сегодня – полный ажиотаж и скупленные подчистую «Ведомости». Так-то!

– Позвольте, Петр Алексеевич? – обратился я к Рюмину.

– Конечно, – кивнул он.

– Господин Григоровский, а ваш отец уверен, что во время съемок девочка отсутствовала на объекте?

Молодой человек усмехнулся.

– О, вы говорите как специалист. Мой отец – лучший профессионал! Когда он утверждает, что человека не было в кадре, будьте уверены, что его там не было. Он, кстати, иногда помогает иллюстрировать мои репортажи.

– Хорошо. Вы уверены, что в ваши сновидения попала Таня Лещинова, а не какая-то другая девочка?

– Господа, другой девочки с перекошенным лицом в Красноярске нет. Поверьте опытному журналисту.

Я кивнул Рюмину, передавая ему инициативу.

Петр Алексеевич тяжело взглянул в глаза Григоровскому:

– Теперь поговорим о вашей судьбе, Олег Николаевич.

Тот попытался поерзать в кресле, но мягкая кожа плотно обволакивала тело.

– Что вы имеете в виду? Я не карманник и не тать лесной. Честный гражданин своего города. Статьи пишу для развлечения публики. Наш ленивый обыватель любит, сидя дома у теплой печки, пощекотать себе нервы, и я помогаю ему в этом. Пишу о таинственных пещерах со светящимся мхом и спрятанными сокровищами. О двухвостых русалках в Енисее. О привидениях в заброшенных усадьбах, в конце концов! Это чисто газетная коммерция, которая не может интересовать охранное отделение.

– Вы так думаете? – нехорошо посмотрел на него Рюмин. – Вы наверняка знали, что Людвигу Вонаго запретили обсуждать загадку Тани Лещиновой. Мало того, он обязался предупредить знакомых о том же. В противном случае Вонаго ожидали чувствительные неприятности.

– Но это же было давно и касалось Вонаго…

– Это произошло год назад и касалось всех! – отрезал Петр Алексеевич и встал, отчего Григоровскому пришлось смотреть на него снизу, из пучины кресла, засосавшего корпус. – Касалось государственной безопасности, потому что здесь замешаны террористы, которых мы ловим. А сегодня утром вы раструбили на всю Ивановскую, что смерть ожидает убийцу двадцатого числа у женской гимназии!

Рюмин был страшен: он навис над репортером, заслонив свет, и усы его воинственно топорщились.

– Мы поставили у гимназии своих филеров, а теперь, благодаря вам, террорист, если он не полный дурак, уверен, что за ним следят. Вы, Григоровский, заезжали сегодня на Воскресенскую улицу, чтобы взглянуть на гимназию?

– Нет, – ответил тот дрогнувшим голосом. – С чего бы?..

– А с того, – уже орал на газетчика коллежский советник, – что там бродят зеваки с целью подкараулить момент, когда девочка-призрак умертвит преступника!

Когда крики Рюмина стихли, наступила зловещая тишина. Григоровский, безусловно, понял, что натворил, но боялся в этом признаться. Петр Алексеевич сел на край стола совсем рядом с провинившимся и ногой сдвинул кресло, в котором тот сидел, отчего репортеру пришлось выворачивать шею, чтобы видеть жандарма.

– Что вы делали, когда Советы сместили законную власть в Красноярске?

– Ничего. Продолжал работать в «Ведомостях».

– Работали на социал-демократов?

– Конечно, нет! – запротестовал Григоровский. – Я вне политики.

– Писали ваши статейки для «развлечения обывателей»?

– Мы разное пишем: иногда об убийствах или исчезновениях людей…

– Вспомните, любезный Олег Николаевич, каким богатым на преступления было царствование так называемой Красноярской республики. Полицию разоружили, а в окрестностях у нас обитают не только политические ссыльные. Вы небось боялись лишний раз на улицу выходить?

– При чем здесь это? – искренне недоумевал репортер.

– При том, что вы, щелкоперы, решили, что писать можно обо всем даже после запрета! Разваливаете порядок показной свободой прессы, а как вас разденут в подворотне догола, к кому побежите? К демократам своим?!..

– Они вовсе не мои… – защищался Григоровский жалобным басом.

– Слушайте внимательно, – оборвал его Рюмин. – Если хоть что-то всплывет из нашего разговора, хоть слово, я сообщу куда надо, что вы – неблагонадежный тип, и вам придется искать другое занятие или нищенствовать без работы. А в иные круги я сообщу, что вы – наш информатор, и тогда ваша жизнь в буквальном смысле будет зависеть от милосердия господ-революционеров. Кстати, вы в него верите – в революционное милосердие?

В этот момент я невольно нахмурился: Петр Алексеевич был во многом прав, но мне не нравились методы, которыми он пользовался.

– И в заключение нашего интимного разговора официально сообщаю в присутствии должностного лица, – Рюмин кивнул в мою сторону, – что вы обязаны передавать нам любые сведения по этому делу, которые вы случайно можете получить из посторонних источников. Это ясно? – рявкнул он.

Запуганный Григоровский судорожно кивнул и подписал заготовленную бумагу. Коллежский советник внимательно рассмотрел подпись и пронзил деморализованного репортера взглядом.

– Вон отсюда!

Газетчик еле вырвался из недр коварного кресла и поспешно скрылся за дверью.

После ухода господина Пересмешника я обратился к Рюмину:

– Конечно, я не служу в вашем ведомстве, однако, как вы понимаете, имею большой интерес в этом деле. Прошу вас по дружбе уведомить меня, как будут развиваться события. Могу ли я надеяться?

Петр Алексеевич оказался предусмотрительным человеком; он сказал:

– Вы правы, Михаил Иванович. Все-таки многие выводы, – пусть и очень странные, – принадлежат вам. Хотя от этого дела за версту несет мистикой, террорист у нас самый настоящий, в этом я не сомневаюсь. И прежде всего потому, что мы раньше не смогли вычислить боевую группу из четырех человек, и посейчас не знаем ни имени, ни описания бандита. А кроме того, не могу даже представить, что будет, когда наша Танечка решит, что пришло время окончательного возмездия. Небольшой совет: будете ложиться спать, постарайтесь сделать так, чтобы в случае чего вы могли быстро одеться.

Ночной кошмар

Что ж: следуя совету Рюмина, я решил лечь пораньше и пожертвовать свежестью охотничьих штанов, благо в запасе у меня были и другие. По крайней мере, после первого же стука в дверь я готов был вскочить и впустить гостя в считанные минуты. К сожалению, я не привык ложиться спать в десять вечера и бесцельно провалялся до одиннадцати, размышляя, что может случиться завтра у женской гимназии.

…Несмотря на ночную темноту, я довольно быстро добрался до Воскресенской улицы. Большая круглая луна висела над притихшим городом, помогая редким газовым фонарям. Гостиница «Централь», любезно приютившая меня, стояла на параллельной улице – Гостинской. Филеров нигде не было видно: наверное, они решили, что несчастные случаи по ночам – событие в Красноярске дикое и небывалое. Отчего-то меня не смутило, что в гимназии должно быть пусто, и, толкнув калитку, я направился ко входу в здание по дорожке с похрустывающим под ногами песком. Еще у самых ворот мое внимание привлек свет в нескольких окнах левого крыла; я осторожно открыл незапертую дверь главного входа и, стараясь неслышно ступать, двинулся на видимый в конце коридора свет. Меня удивило, что с той стороны доносятся какие-то музыкальные звуки: чего-чего, а их я совершенно не ожидал услышать.

Подкравшись к двери, я понял, что она ведет в актовый зал: прямо передо мной стояли ряды стульев, а в глубине, освещенный только лунным светом, виднелся рояль, за которым кто-то сидел. Пораженный увиденным, я совсем забыл о предосторожностях и застыл в широком проходе между стульями. За роялем сидела редкой красоты дама – брюнетка в черном платье, подчеркивающем ладную фигуру, однако мое внимание более всего привлекли ее глубокие светло-серые глаза. Сидящая рядом с ней девочка переворачивала листки нот на пюпитре, а напротив, опершись на рояль руками, стоял бородатый господин. Девочка опустила руки, и дама заиграла, а господин, не отрываясь, смотрел на нее. Я по первым же трагическим аккордам узнал ноктюрн Шопена до-диез минор. Лунный свет придавал всей картине загадочное очарование, и вопрос «Кто это?» даже не приходил мне в голову: я был уверен, что вижу перед собой Лещиновых. Волшебно прекрасная мелодия парила над счастливой семьей, и у меня мелькнула догадка, что во время ночных «встреч» Танечки с близкими за окном наверняка светила полная луна, – именно поэтому Авруцкий и Варвара видели в палате свечение.

Я услышал тихие шаги и повернул голову: вдоль окон медленно шла другая девочка, и, хотя ее лица не было видно, я знал, что это Танечка. Она что-то взяла с подоконника – это оказалась желтая уточка, подаренная мною сегодня. Танечка держала ее на вытянутой руке, видимо, воображая, что та плывет по воздуху, повинуясь музыкальным чарам.

Вдруг какой-то предмет с тяжелым стуком упал на пол и зашуршал. Я оглянулся и увидел бомбу, вращающуюся от распиравшей ее убийственной начинки, шарообразную бомбу с человеческим лицом. Это было страшнее всего: лицо кривлялось и гримасничало в зависимости от скорости вращения снаряда, и я догадался, что это лицо принадлежит последнему из террористов. От ужаса у меня сперло дыхание, и я не мог крикнуть, чтобы предупредить всех об опасности; мои ноги еле отрывались от пола, а бомба все кружилась, кривлялась и приближалась к первому ряду сидений. Изо всех сил я рванулся и побежал, пытаясь догнать проклятую смерть и заслонить собою Танечку. Но бомба вдруг подпрыгнула, мерзко ухмыляясь, и глухо застучала по паркету: бам, бам, ба-дам.

– Он здесь, – крикнул я. – Бегите!.. – и протянул руки, чтобы помешать смертоносным прыжкам. Снаряд отскочил от пола, срикошетил в ближайший стул и полетел в самый центр рояля, откуда продолжали звучать безмятежные трели ноктюрна. Помещение разрезал душераздирающий крик Танечки, заметившей наконец бомбу:

– Не-ет! Не-е-ет!!..

Я увидел, как бомба ломает в щепки корпус рояля, как лопаются струны, оставляя рубцы на черной крышке, как огонь обрушивается на людей, как падает тяжелый потолок…

Очнулся я от боли в голове: оказалось, я так метался во сне, что ударился о спинку железной кровати. Пришлось намочить полотенце и приложить к большой шишке на затылке. Когда мне стало лучше, я чуть приоткрыл окно, выпил лимонаду из графина и с опаской, что ночной кошмар повторится, прилег. В моей бедной голове шевельнулась мысль, не вещий ли это сон, означающий смертельную опасность для Танечки, но, слегка поразмыслив, я решил, что скорее злодею следует бояться прихода нового дня. Спать оставалось совсем недолго.

Громкие бесцеремонные удары испугали меня: я не сразу сообразил, что кто-то молотит кулаком в дверь. Однако встал я довольно резво и через минуту уже лицезрел воинственные усы Петра Алексеевича.

– Прошу простить, Михаил Иванович, – изрек он командирским тоном, – но сию же секунду вам необходимо одеться и ехать со мной в сумасшедший дом.

Приглашение прозвучало весьма двусмысленно, однако у меня не было охоты спорить. Несмотря на все еще побаливающую голову, я быстро оделся и, гремя охотничьими сапогами, слетел с гостиничной лестницы на крыльцо, у которого стояла коляска с жандармом на месте кучера и с двумя лошадьми в упряжке. Ее сопровождала пара бравых конных жандармов с короткими плюмажами на шапках. Кавалькада во весь опор поскакала на Береговую улицу, и, вероятно, в ночи мы представляли собой удивительное зрелище, похожее на иллюстрацию к приключенческому роману.

Рюмин сообщил мне, что недавно в охранное отделение телефонировал Авруцкий: в страшном возбуждении он сообщил о нападении и о нескольких жертвах, а затем отключился. Ответные звонки ничего не дали – трубку никто не снимал. Всю дорогу мы почти не разговаривали. Думаю, что Петр Алексеевич размышлял, как преподнести начальству кровавый инцидент, а я гадал, кто же погиб в эту роковую ночь. Больше всего я боялся, что пострадала Танечка, и винил во всем себя: очевидно, что преступник, оповещенный дураком Григоровским, постарается причинить вред ребенку, чтобы предотвратить расплату за свои грехи. Надо было потребовать, чтобы Рюмин оставил в психиатрической клинике охрану, но мы уже опоздали…

Ветер, бивший нам в лицо во время скачки, был по-утреннему прохладным и нес в себе запахи близкой реки. На горизонте забрезжил неуверенный свет, и я взглянул на часы: до четырех утра оставалось несколько минут.

Наконец мы подлетели к воротам парка, один из верховых спешился. Створки оказались закрытыми, но не запертыми. Это меня насторожило, поскольку я знал, что дежурный санитар всегда держит их на замке. Жандарм, которого коллежский советник называл Исаковым, попытался нажать на кнопку электрического звонка, чтобы предупредить о нашем прибытии, но Рюмин ловко перехватил его руку: «Отставить!».

Откуда-то из-за деревьев послышалось ржание, и мы с Петром Алексеевичем решили разобраться, в чем дело. Неподалеку от ворот, на лужайке, паслась одинокая лошадь, запряженная в пролетку. Судя по номеру на кузове, экипаж принадлежал какой-то артели извозчиков, и, следовательно, его украли, ибо кучера поблизости не было.

– Скорее всего, преступник приехал в этой пролетке, – задумчиво произнес Рюмин. – Вожжи привязал небрежно, кобыла чего-то испугалась и сорвалась с привязи…

Когда мы подошли ближе, лошадь стояла по колено в молочном тумане, а отблески восхода подкрашивали облитые росой кочки разноцветными огнями. Картина была завораживающая, но мне показалось, что возле забора медленно движется белая фигура, напоминавшая ребенка.

– Вы видите? – шепотом спросил я Рюмина, указывая на забор. Тот некоторое время вглядывался в сумерки, а затем покровительственно вздохнул:

– Это движение тумана, Михаил Иванович. Исаков ненадолго останется здесь и как следует обыщет пролетку. Едемте скорее.

Издалека мы увидели неподвижное тело. Вблизи оно произвело на меня ужасное впечатление: на ступеньках портика лежал мертвый санитар, еще вчера пропускавший меня на территорию психиатрической больницы. Сопровождавший нас жандарм спешился и дернул ручку входной двери – она не подалась. Петр Алексеевич снял с руки перчатку и дотронулся до шеи несчастного, после чего вынес резюме: «Мертвее не бывает». Нетрудно было догадаться, что санитару разбили голову. Это был крепко сложенный человек с длинными руками и ногами; в левой части лба виднелась страшная рана, лицо было залито кровью, брови застыли в предсмертном страдании, а на волосах с проседью и на бороде уже лежали капли утренней росы. Рюмин профессионально быстро проверил карманы трупа и подытожил: «Ключей нет», затем поднялся и принялся колотить в дверь. Минуты через четыре раздался глухой голос Авруцкого:

– Кто там?

– Открывайте, Игорь Михайлович, – отозвался Рюмин. – Подмога пришла.

Послышались звуки поворачивающегося ключа, и перед нами предстал измученный доктор: небрежно причесанный, небритый, с синеватыми кругами под глазами, в белом халате поверх нижней рубахи. Он невольно скользнул взглядом по лежащему на ступеньках трупу и, ничего не сказав, стал всматриваться в лица, будто видел нас впервые.

– Что с Танечкой? – крикнул я.

– Слава Богу, все в порядке, – Авруцкий наконец «отмер», и в его глазах появился блеск. – Мы ничего не трогали до вашего приезда; когда я обнаружил Тихона, ему уже нельзя было помочь.

– Хорошо, что не трогали, – похвалил Рюмин. – Что у вас тут приключилось?

Доктор вздохнул.

– Погибли супруги Савины, убийца умер сам.

– Опять эта чертовщина, – после некоторой заминки пробормотал Петр Алексеевич. – Какие такие Савины, и как же он ухитрился помереть сам? Давайте по порядку.

– Хорошо. Савины служат здесь: этого санитара зовут Тихон Савин, Варвару вы видели – она его жена. Кроме меня, из персонала остался надзиратель Трофим Сурков, он сейчас ходит по палатам, успокаивает больных.

– Успокаивает… – повторил коллежский советник. – Хорошо; с чего все началось?

– Утром я спал, когда услышал, что в замке двери моего кабинета поворачивается ключ. Так как сплю я очень чутко, проснулся сразу же и попытался выйти в коридор, но не тут-то было.

– Вы всегда ночуете здесь, и у кого есть ключи от вашего кабинета?

– Я часто остаюсь ночевать в больнице, кроме выходных дней, — в это время здесь остается за главного кто-нибудь из надзирателей или доктор Волков. Он мне помогает, но сейчас он в отпуске. Сегодня же я остался специально, поскольку знал, что двадцатого июня может что-то случиться, – Авруцкий помолчал. – Существует три комплекта ключей, но только в двух есть ключ от кабинета, третьим комплектом пользуется персонал. Сейчас Волков отсутствует, и оба комплекта хранятся у меня.

– Вы хотите сказать, что вас заперли каким-то неучтенным ключом или копией?

– Нет, когда я сплю, дверь кабинета заперта. Бандит просто сунул первый подошедший ключ в скважину и повернул его, чтобы я не смог просунуть свой ключ изнутри.

– Понятно. Как же злодей проник на территорию больницы?

– На первом этаже у нас палаты для буйных, поэтому здесь же находится дежурная комната. Она разделена на две части: в одной спит надзиратель Сурков – спит очень крепко и спокойно, так было и сегодня, а в другой комнате у нас дежурный пост. В эту ночь дежурил Тихон. Скорее всего, бандит позвонил у ворот парка, – в исключительных случаях мы оказываем помощь и ночью.

– В котором часу это случилось? – перебил Рюмин.

– Наверное, незадолго до трех часов ночи. Вы же помните, что я спал в это время.

– Хорошо, дальше.

– А дальше я могу только фантазировать, – доктор пожал плечами. – Вероятно, убийца рассказал какую-то выдуманную историю или посулил денег, чтобы Тихон доложил о визите. Не смотрите на меня удивленно, Петр Алексеевич, надзиратели – тоже люди со слабостями, а на наш «сладкий хлеб» не каждый польстится.

– Согласен, – кивнул Рюмин. – Кстати, я могу додумать за вас: добравшись до крыльца, убийца выхватил нож и заставил Тихона рассказать, где находятся дежурная комната, ваш кабинет и палата Танечки. Потом убил санитара, забрал его ключи, запер дежурную комнату и перекрыл вам выход из кабинета. Верно?

Меня и доктора этот блестящий вывод впечатлил. Петр Алексеевич насладился видом наших изумленных лиц и усмехнулся.

– Опыт, господа, опыт. Продолжайте, Игорь Михайлович; мне только непонятно, чем убили вашего Тихона, – это не нож, и на камень не похоже.

– Небольшой железный топорик, – отозвался Авруцкий. – У бандита были нож и топорик. Думаю, что вы правы, причем произошло все очень быстро. Заперев меня, убийца принялся взламывать дверь в Танечкину палату, на шум вышла Варвара, и он зарезал ее ножом.

Доктор перевел дух, и я заметил, что его бьет мелкая дрожь.

– Я совершенно обезумел, потому что понимал, какая участь ожидает Танечку. Не сумев открыть дверь наружу, я сорвал занавески, связал их вместе и спустился по ним на улицу. У крыльца я увидел бедного Тихона, но надо было спасать ребенка. Оказалось, что эта скотина заперла входную дверь! Простите…

– Ничего, – приободрил Рюмин. – «Скотина» – слишком мягкое слово для изверга.

– Тогда я побежал в другой конец дома, ведь там осталась лестница, которой вы пользовались во время осмотра балкона.

Нельзя было не отметить, что Авруцкий обладал отличной смекалкой.

– Мой кабинет находится в левом торце здания, а в самом конце коридора – напротив – Танечкина палата. Я уже поворачивал за угол, когда услышал бешеный крик и увидел, как что-то упало с балкона. В тот миг мне показалось, что сердце мое сейчас остановится, но потом я заметил, что это не Танечка. Я бросился к упавшему, готовый разорвать его на куски, но он был мертв – сломал себе шею. Но это не все – на балконе никого не было. Обыскав труп, я нашел ключи и побежал изо всех сил к главному входу. На втором этаже в луже крови лежала Варвара, но я первым делом вбежал в палату. И не поверил своим глазам: Танечка просто сидела на кровати. И она изменилась.

Авруцкий замолк. Мы тоже молчали, пытаясь объяснить себе странный рассказ; наконец Петр Алексеевич спросил:

– А что же у нас с дверью на балкон, Игорь Михайлович?

– В том-то и дело: она была заперта. Там же гвозди.

– Да-а… – протянул Рюмин. – Что же я напишу в отчете? Ладно… Где у нас лежит террорист?

– Сейчас покажу, у меня есть фонарь, – спустившись с крыльца, доктор решительно зашагал вдоль дома по мокрой траве. Пока он рассказывал, к нам успел присоединиться Исаков, и мы отправились осматривать место, которое вряд ли кто-то догадался бы сфотографировать на память. Утреннее небо покраснело на востоке, но сумерки не желали уходить. Петр Алексеевич продолжил рассуждения:

– Очень возможно, что бандит забыл привязать украденную лошадь: его мысли были заняты убийством санитара и предстоящим убийством девочки.

Я заметил, как плечи идущего впереди Авруцкого вздрогнули.

– Предсмертный крик убийцы испугал кобылу, и она побежала к воротам.

Мы повернули за угол дома и обнаружили под балконом тело неизвестного; неподалеку валялись окровавленный нож – самый простой, кухонный – и вдребезги разбитое пенсне. Труп был в галстуке, длинном сюртуке и тщательно отутюженных брюках – встретив такого на улице, никогда не подумаешь, что перед тобой террорист. Мертвец представлял собой крайне неприятное зрелище: бледное выбритое лицо, в светлых волосах – земля, шея неестественно вывернута, рот и глаза приоткрыты.

– Вы видели прежде этого человека? – обратился Рюмин к доктору, тот отрицательно покачал головой. И здесь выступил я:

– Только что мне пришла в голову мысль, что Танечка появилась на фотографии не просто так: убийца связан с женской гимназией.

– Отец гимназистки? Учитель? Дворник? – требовательно вопросил Рюмин.

– Не знаю…

– Ваше высокоблагородие, – вдруг подал голос жандарм Исаков, – разрешите обратиться.

– Слушаю.

– Дочка моя в этой гимназии учится, а это – ее учитель географии, Сухоцкий. Она однажды плохой балл получила, вот я и запомнил.

– Так вот кто наших барышень учит, – задумчиво произнес Рюмин, – господин террорист. А ведь вы правы: Семенова называла этого типа Профессором. Михаил Иванович, как вам пришло в голову – искать связь с фотоснимком? Никогда бы в этом направлении не подумал.

– Сегодня мне приснился сон, – ответил я, – там был этот человек. Я только что его узнал.

– Узнали?! Вот как!.. Григоровскому было видение вчера, а вам – сегодня? Сказать по правде, я подумал, что он просто врал нам.

– Я вам не лгу. Мне приснилось, что я отправился ночью в гимназию и встретил там всех Лещиновых. Живых. Потом появилась бомба, и у нее было лицо убийцы. Бомба взорвалась, а я не смог этому помешать.

– Прекрасно, – выдохнул Петр Алексеевич, – бомба с лицом убийцы и опознание с помощью вещих снов.

– Непонятное не означает невозможное, – возразил я. – Как вы объясните, что злодей упал с балкона с запертой дверью?

– Вы верите, что она заперта?

Я заприметил лестницу, лежащую возле дома, и твердо заявил:

– Сейчас мы проверим.

Исаков помог придержать лестницу, пока я карабкался на балкон. Забравшись, я осмотрел гвозди, вбитые в дверь. Шляпки не заржавели.

– Вам хорошо видно? – спросил я, взявшись за ручку балконной двери.

– Вполне.

Тогда я уперся ногой в косяк и дернул ручку. Она осталась у меня в руках; дверь не пошевелилась.

– И что мне прикажете писать в рапорте? – проворчал Рюмин. – Слезайте, Михаил Иванович, идем дальше.

Сумасшедший дом в то утро гудел, как потревоженный улей: крики, вой и даже дикий хохот раздавались на первом этаже. Авруцкий объяснил, что больные что-то слышали или почувствовали, Трофим недаром ходил по палатам. В глубине коридора второго этажа вся в крови лежала убитая Варвара: у нее было перерезано горло. Возможно, она пыталась спасти девочку, за что и поплатилась жизнью; смотреть на нее было больно. В торце оказалось две двери. Ту, что вела в палату Танечки, можно было узнать по раскуроченному замку; на полу валялись свежие щепки.

Мы вошли в палату. Она была пуста. Рюмин прошагал прямо к балконной двери, попытался открыть ее изнутри, но вскоре понял, что это пустая трата времени. Возле кровати лежал небольшой металлический топорик. Видимо, убийца пытался сломать им замок, но у него ничего не вышло. Мне пришло в голову, что обезумевший Сухоцкий бросил топорик и решил выбить дверь плечом. В это мгновение дверь неожиданно открылась, он вылетел на балкончик и перевалился через перила. Однако моя версия выглядела настолько невероятной, что я не осмелился поведать о ней шефу жандармов.

В некотором раздражении Рюмин обратился к Авруцкому:

– Как же он выскочил через запертую дверь?! И где ваша девочка?

– Я увел ее из палаты, потому что знал, что вы будете все проверять. Соседняя комната принадлежит… принадлежала Савиным: у них нет другого жилища в Красноярске.

– Ясно. Как вам удалось провести ребенка мимо убитой женщины?

– Когда мы выходили, я заслонил тело Варвары, насколько это было возможно.

– Ловко, ничего не скажешь. Ведите нас к Лещиновой.

Авруцкий замялся.

– Надо вас предупредить, господа, что Танечка очень изменилась.

– Что вы имеете в виду?

– Сейчас вы все увидите, только у меня огромнейшая просьба: не напугайте ребенка. Она знает, что я – ее опекун, а про себя думает, что лечится в этой больнице.

Рюмин ответил язвительно:

– Хорошо, господин доктор, мы постараемся изобразить из себя гостей.

Наша процессия вышла из одной двери и тут же вошла в другую. Представшая нашим глазам комната выглядела как еще одна палата, настолько по-спартански жили Варвара и Тихон. Сухие цветы в вазе и пестрые часы с кукушкой только подчеркивали царивший здесь казенный дух. Видимо, хозяева не придавали никакого значения уюту, им нужен был только свой мирок абсолютно здоровых людей в царстве безумных. Однако наши взгляды целиком сосредоточились на сидящей в комнате девочке. Авруцкий предупредил нас о переменах, которые с ней произошли, но мы с Рюминым даже представить себе не могли, насколько она изменилась.

Она была все в том же халатике и с теми же детскими косичками, но сердитая гримаса исчезла, а лицо ее разгладилось и повзрослело! Перед нами сидела и та, и не та девочка; в руках она держала подаренную мною уточку. В следующее мгновение она потрясла нас еще больше – встала и сказала: «Доброе утро, господа».

Пораженный, я переглянулся с Рюминым и обратился к ней:

– Здравствуй, Танечка. Ты помнишь, кто подарил тебе уточку?

– Конечно, помню – это вы. Спасибочко большое, теперь ее зовут Леся.

– Господа… – напомнил о себе Авруцкий.

– До свидания, Танечка, – произнес я, всматриваясь в ее новое лицо. – Ты молодец.

– До свидания, господа, – откликнулась она непринужденно, поглядывая на нас с любопытством.

– Честь имею, – пробормотал Рюмин, и мы вышли под глубоким впечатлением от увиденного.

Коллежский советник отдал распоряжения подчиненным, после чего мы втроем собрались в кабинете доктора. При входе мне сразу же бросились в глаза открытое окно и высунутая наружу скрученная занавеска: один конец ее был привязан к ножке стеклянного шкафа, в нем хранились истории болезней и лекарства. В шкафу я заметил снимок молодой женщины, которого вчера там не было.

– Анастасия Николаевна Лещинова? – поинтересовался я у Авруцкого. Он посмотрел на меня с удивлением.

– Вы догадались? Раньше я хранил снимок в своем столе, но после разговора с вами решил, что нет смысла его прятать.

– Я не просто догадался: Анастасия Николаевна в моем сне играла на рояле.

Рюмин, нахмурившись, оглядел нас обоих.

– У нас крайне сложное положение, господа. В глубине души я готов поверить, что мистика и всякие призраки могут влиять на нашу земную жизнь, но прошу понять, что в рапорте подобные вещи описать невозможно. Абсолютно невозможно.

– Петр Алексеевич, – обратился я к нему. – А если вы скроете случившееся от начальства? Мне кажется, что такой выход был бы в интересах Игоря Михайловича и самой девочки.

Рюмин нахмурился еще сильнее и пожевал губами.

– Вот на что вы меня толкаете? Допустим, труп террориста мы просто уберем, но как быть с Савиными?

– У них нет родных, я знаю, – откликнулся Авруцкий. – Можно тихо похоронить по-христиански.

Рюмин на мгновение задумался, а затем просветлел лицом.

– Тогда препятствий нет: мои люди умеют молчать. Надеюсь, что и присутствующие – тоже.

Доктор в ответ, слегка поколебавшись, заявил:

– Извините, Петр Алексеевич, у меня к вам просьба.

– Да-да?

– Не могли бы вы покинуть нас с Михаилом Ивановичем минут на пять?

– В чем дело? – недовольно спросил Рюмин. – Что за тайны мадридского двора?

– Понимаете, у меня очень личное дело, и я немного стесняюсь, но позднее Михаил Иванович вправе раскрыть вам подробности разговора…

– Ладно уж, – пробурчал коллежский советник, – шушукайтесь на здоровье.

Когда он вышел, я спросил у доктора:

– У меня тоже есть вопрос: вы уверены, что сейчас в комнате Савиных сидит именно Танечка?

Авруцкий явно не ожидал такого поворота и нервно усмехнулся.

– А кто же еще?..

– Вы раньше умели различать близнецов?

– Нет. Но умела Анастасия Николаевна.

– Дело в том, что у нашей девочки не только пропала гримаса, – ее лицо повзрослело. Согласитесь, что подобное сложно объяснить выздоровлением лицевого нерва.

Доктор ответил не сразу. Было видно, что он всей душой хочет отмести мои сомнения и не может этого сделать.

– Вы правы: медицина не в состоянии объяснить этот феномен. Но я напомню вам, что никто до сих пор не объяснил, как девочка появлялась на фотографиях и как Сухоцкий выбросился через запертую дверь.

– Вам хочется думать, что это всё та же Танечка, – осторожно заметил я.

– Безусловно, – ответил он довольно резко. – Считайте, что во мне проснулся отцовский инстинкт. Танечка и Анечка – дочери женщины, которую я любил, и во всем мире для меня важно только это.

Я согласился с ним.

– Все может быть. В этой истории много нераскрытого – вы тоже вряд ли поверили в мой сон.

– Нет, – Игорь Михайлович решительно мотнул головой, – я вам сразу поверил. А когда вы сказали про фотографию Анастасии Николаевны, убедился окончательно.

Внезапно он шагнул ко мне и обеими руками пожал мою руку:

– Спасибо вам огромное, Михаил Иванович. Ваша роль в происшедшем с нами неоценима!

– Что вы, – смутился я. – Все случилось без моего вмешательства. К сожалению.

– Скажите, – с неожиданной горячностью обратился он ко мне, – вы говорили, что в вашем сне Анастасия Николаевна играла на рояле?

– Да.

– А все слушали?

– Да.

– Что она играла?

– Ноктюрн до-диез минор Шопена.

Авруцкий поднял на меня страдающие глаза:

– Это был ее любимый ноктюрн…

Авторы сборника

Рената Роз, автор рассказа «Месье Фламбар»

Родилась в российской глубинке, в настоящее время проживает в Германии. Верит в то, что является реинкарнацией кого-то из немецких романтиков (кого именно, выяснить пока не удалось). Пишет в жанре мистического реализма.

В издательстве «Ридеро» готовится к выходу сборник сказок Ренаты Роз под названием «Колыбельная сердца».

Ольга Макарова, автор рассказа «Сундук с фотографиями»

Живет в Москве. Работает педагогом-психологом. Многодетная мама. Страстный, «запойный» читатель.

Виктория Данген, автор рассказа «Котенок»

Пишет и мыслит в жанре хоррор. По словам Виктории, «часто истории приходят целиком, от начала и до конца. Это можно сравнить с информационными носителями для компьютера – кто-то ввел, а ты считал информацию. Ни убавить, ни добавить не можешь, не властен. Все, что мне остается, – это сопереживать героям и записывать, записывать…».

Электронная почта: vassabi777sd@mail.ru

Екатерина Зорина, автор рассказа «Разговоры с Элизабет»

Российский писатель, поэт. Родилась в Алтайском крае, в Москве получила высшее юридическое образование, в настоящее время живёт и работает в Санкт-Петербурге. Детские воспоминания, любовь к семье и путешествиям часто находят отражение в творчестве автора. Неисправимый оптимист.

Окончила литературные курсы «Мастер текста» при издательстве «Астрель-СПб».

Рассказ о непоседливой девочке Котьке вошёл в шорт-лист Гайдаровского конкурса 2016 г. Стихи для детей опубликованы на сайте петербургского журнала «Искорка». Стихотворение «Сыночку» пользуется большой популярностью в группах и сообществах, посвящённых материнству.

Подробнее ознакомиться с биографией и творчеством автора можно по ссылкам:

[битая ссылка] http://wife-dsg.livejournal.com/

[битая ссылка] https://www.stihi.ru/avtor/zorinak

Арина Остромина, автор рассказа «Мы не одни»

Жила в большом городе, работала переводчиком и редактором, сочиняла сказки для своих детей. Потом поселилась в деревне, в компании собаки и кошек. Звери слушать сказки не хотят, вот и приходится записывать новые истории, чтобы добро не пропадало.

Ольга Слауцкая, автор рассказа «Наваждение»

Жительница провинциального сибирского города, в прошлом – педагог, в настоящем – журналист, а в свободное время – писатель. Как мама семилетнего сына любит сочинять сказки, одна из которых в этом году попала в список претендентов на Международную детскую литературную премию имени В. П. Крапивина. Из взрослых жанров предпочитает мистический реализм, по сути те же сказки, потому что верит, что в любом обыденном явлении можно отыскать свою тайну.

С творчеством автора можно познакомиться на страничке на сайте Лит-Эра:

[битая ссылка] https://lit-era.com/olga-slauckaya-u137749/about

Гаянэ Мацейчик, автор рассказа «Возвращение»

Журналист и неунывающая мама троих детей. В юности, как и многие, писала стихи. Сейчас перешла на прозу о жизни.

Ольга Лисенкова, автор идеи сборника, составитель и редактор сборника, автор рассказа «Краем глаза»

Филолог из Нижнего Новгорода, любит вплетать в повествование фольклорные и литературные мотивы, вовлекая читателя в игру. В студенческие годы написанный в соавторстве с подругой опус завоевал гран-при в институтском поэтическом конкурсе. Дебютную повесть «Когда умолкает кукушка» (фэнтези) можно прочитать здесь:

[битая ссылка] https://ridero.ru/books/kogda_umolkaet_kukushka/

Анна Платунова, автор рассказа «Девочка со спичками»

Филолог по образованию, пишет фантастику и повести в жанре фэнтези в формате янг-эдалт. Была три раза номинирована на премию «Писатель года» по версии сайта Проза.ру. Книга «Лесной царь» представляла издательство «Ридеро» на книжном фестивале «Красная площадь» 2016 года.

Приглашает на свою страницу на сайте Лит-Эра:

[битая ссылка] https://lit-era.com/anna-platunova-u69703

Виктор Зорин, автор повести «Убийственные фотографии»

Родом из Санкт-Петербурга.

В 2011 году на сервере современной литературы «Самиздат» при библиотеке Мошкова святочный рассказ «Чудо Михаила» получил Первую премию в литературном конкурсе «Встреча». Публикации в московском литературно-историческом журнале «Голос эпохи»: цикл стихов «Белый альбом» (2012) и рассказ «Чудо Михаила» (2013). Cтихи из сборника «Белый альбом» опубликованы в книге «Белый Рассвет» (2017), изданной Оргкомитетом Премии им. Генерального Штаба генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля.

Страница детективов в соавторстве с Дарьей Семикопенко («Стилет с головой змеи» (2016), «Злодеи и гении» (2017)):

[битая ссылка] https://lit-era.com/viktor-zorin-darya-semikopenko-u73966

Content

Девочка, которой не было
Мистические истории

По ту сторону светописи Вступительное слово

Месье Фламбар Рената Роз

Сундук с фотографиями Ольга Макарова

Котенок Виктория Данген

I

II

III

Разговоры с Элизабет Екатерина Зорина

Разговор первый

Разговор второй

Разговор третий

Разговор четвертый

Разговор пятый

Мы не одни Арина Остромина

Наваждение Ольга Слауцкая

Возвращение Гаянэ Мацейчик

Краем глаза Ольга Лисенкова

I

II

III

Девочка со спичками Анна Платунова

Убийственные фотографии Виктор Зорин

Мистическая история

Приключения жандармского чина

Девочка из сумасшедшего дома

Ночной кошмар

Авторы сборника

Рената Роз, автор рассказа «Месье Фламбар»

Ольга Макарова, автор рассказа «Сундук с фотографиями»

Виктория Данген, автор рассказа «Котенок»

Екатерина Зорина, автор рассказа «Разговоры с Элизабет»

Арина Остромина, автор рассказа «Мы не одни»

Ольга Слауцкая, автор рассказа «Наваждение»

Гаянэ Мацейчик, автор рассказа «Возвращение»

Ольга Лисенкова, автор идеи сборника, составитель и редактор сборника, автор рассказа «Краем глаза»

Анна Платунова, автор рассказа «Девочка со спичками»

Виктор Зорин, автор повести «Убийственные фотографии»