Джозеф Брэдли

Ружья для царя. Американские технологии и индустрия стрелкового огнестрельного оружия в России XIX века

Посвящается моей матери и памяти бабушки с дедушкой, а также Боба

Joseph Bradley

Guns for the Tsar

American Technology and the Small Arms Industry in Nineteenth-Century Russia

Northern Illinois University Press, Dekalb, Illinois

1990

Перевод с английского Андрея Гришина

© Joseph Bradley, текст, 1990

© Northern Illinois University Press, 1990

© А. В. Гришин, перевод с английского, 2022

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

Предисловие к русскому изданию

Перед вами русский перевод моей книги о российской индустрии стрелкового оружия. Признаюсь: до того, как со мной связались из Academic Studies Press, я не ожидал, что, выйдя на пенсию, вернусь к книге, которую написал много лет назад. Я писал ее в советское время. Военные архивы были мне тогда недоступны, поэтому, за исключением некоторых материалов по стрелковому оружию в Америке, книга была полностью основана на опубликованных материалах, включая, конечно же, важные военные журналы XIX века, доступные в Британской библиотеке, Библиотеке Конгресса и некоторых других крупных научных библиотеках. Конечно, с тех пор многое изменилось, и я обратил свои исследовательские усилия на другие области российской истории.

Если возможность вернуться «Ружьям для царя» была одним сюрпризом, то второй ждал меня незамедлительно: я не ожидал, что буду готовить свою книгу к переводу и публикации в разгар пандемии. Конечно, я не мог поехать в Российскую Федерацию, чтобы обновить материалы или подтвердить опубликованные сведения, изучив ставшие гораздо более доступными военные архивы (хотя архивные записи добавили бы богатые детали, я не думаю, что это коренным образом изменило бы историю, которую вы сейчас прочтете). В течение многих месяцев в 2020-м и 2021 годах невозможно было даже пересечь реку Потомак из моего нового дома в Александрии, штат Вирджиния, чтобы свериться с источниками в Библиотеке Конгресса! К счастью, многие русские источники, важные для этой книги, были оцифрованы и доступны в интернете, включая некоторые военные журналы, что позволило мне проверить сноски и цитируемые отрывки. Итак, хотя мы часто говорим о «побочном ущербе» пандемии, в данном случае была и «побочная выгода». Дополнительным эффектом стала доступность иллюстраций в Сети, а также упрощенный порядок получения разрешений по электронной почте. В результате русское издание содержит несколько новых иллюстраций, не опубликованных в американском издании.

Благодарности

Мало кому из авторов удается завершить книгу в запланированный срок, да и получилась эта книга совсем не такой, какой была задумана. Работая в середине 1970-х годов – это был период разрядки международной напряженности – редактором в московском издательстве, я заинтересовался историей русско-американских деловых отношений в прежние времена. Уже вернувшись в Соединенные Штаты, я услышал, что Weatherhead Foundation собирается оказать поддержку изучению попыток Сэмюэла Кольта продавать револьверы российскому правительству. Поговаривали, будто основатель фонда Эл Уизерхед, занимавшийся коллекционированием оружия, приобрел револьвер системы Кольта и захотел узнать, почему на его стволе отштамповано название русского завода. Мой интерес совпал с интересом фонда, и я получил грант. И вскоре после того, как я приступил к исследованию контактов Кольта и русской армии, мне открылось, что изготовленные в России револьверы его системы представляют собой лишь малую часть широкомасштабной передачи технологии производства стрелкового оружия из страны в страну. Чтобы должным образом оценить этот факт, необходимо было пересмотреть мой проект и изучить передачу технологий в контексте меняющихся военных потребностей и производственных возможностей России. Сэмюэл Кольт и другие американские производители оружия продавали России не только винтовки и револьверы – они поставляли туда современное оборудование, станки, результаты научных исследований и конструкторские знания, а также принципы организации производства и контроля над его осуществлением.

Эта книга не была бы написана без щедрой помощи множества отдельных людей и организаций. Благотворительный фонд Weatherhead Foundation обеспечил финансовую поддержку, позволившую развить проект. Дональд Прайс, бывший декан гарвардской Школы управления имени Кеннеди, и Тан Густафсон известили меня о существовании этого источника финансирования. Управление грантом от фонда Уизерхеда осуществлял Центр российских исследований Гарвардского университета. Я благодарен Абраму Бергсону, возглавлявшему центр, когда я начал исследование, а также Неду Кинану, Адаму Уламу, Маршаллу Голдману и Мэри Таул за поддержку, оказанную мне на ранних этапах работы, и терпеливое отношение к задержкам, несколько раз отодвигавшим завершение книги. Я также благодарен Совету по международным исследованиям и научному обмену, Фонду гуманитарных наук Оклахомы, Управлению исследований и Летней исследовательской программе для профессоров Университета Талсы за дополнительную финансовую поддержку.

Несколько учреждений обеспечили мне условия для исследований и собственно написания книги. Работа в качестве приглашенного преподавателя облегчила мне доступ к коллекциям не только Центра российских исследований и Университета Талсы, но и трех других учреждений; я благодарен Школе славистики и восточноевропейских исследований Лондонского университета и историческим факультетам университетов штата Огайо и Джорджтауна. Очень полезной для меня оказалась также замечательная дискуссионная площадка Летнего славяноведческого семинара в Университете Иллинойса.

Документы по истории армии и вооружения, а также деловые записи часто бывают недоступны, а смысл содержания доступных сплошь и рядом оказывается скрыт. Хотя я и не имел доступа к неопубликованным документам в советских архивах, о развитии индустрии стрелкового оружия можно было судить по опубликованным отчетам. Я набрал множество читательских билетов. Я благодарен Справочной библиотеке славянских языков Университета Иллинойса и в особенности Хелен Салливан и Ларри Миллеру за неустанную помощь в поиске малоизвестных источников. Я также хотел бы поблагодарить Дж. С. Г. Симмонса из Оксфордского университета и сотрудников Библиотеки Конгресса, Британской библиотеки, Нью-Йоркской публичной библиотеки, Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, Ленинградской публичной библиотеки[1], библиотеки Смитсоновского института, библиотек университетов Гарварда, Колумбийского, Хельсинкского и штата Огайо, а также отдела межбиблиотечного абонемента Университета Талсы. Кураторы и архивисты различных учреждений (Национальный архив; отдел эстампов и фотографий Библиотеки Конгресса; отдел истории вооруженных сил Национального музея американской истории; Библиотека штата Коннектикут, Историческое общество Коннектикута и Атенеум Уодсворта в Хартфорде; Государственный архив, Национальный морской музей, Королевский артиллерийский институт, Музей национальной армии, Оружейная палата Лондона и Имперский военный музей в Лондоне; Музей оружия Пехотного училища в Уорминстере; Американский музей точности в Виндзоре (штат Вермонт); Музей и Библиотека Хэгли в Уилмингтоне; Библиотека Йельского университета; и Архивная служба Западного Йоркшира в Лидсе) открывали передо мною свои коллекции или помогали найти неопубликованные или графические источники.

Мне очень помогли многие люди, лично или в переписке делившиеся своими техническими знаниями в области огнестрельного оружия, оборудования, передачи технологий и международного бизнеса. Ларри Уилсон, Джо Роза и Рой Джинкс помогли мне на ранних стадиях проекта разобраться в особенностях оружия и тонкостях международного бизнеса компаний Colt и Smith and Wesson. Эдвин А. Баттисон разъяснил несколько моментов, касающихся техники для оружейного производства. Я также благодарен Леониду Тарассуку, Руно Курко, Фреду Карстенсену, Вальтеру Киршнеру, Дэвиду Ландесу, Мерритту Роу Смиту, Герберту Хаузу, Уильяму Э. Мёзу, Хербу Вуденду, Уильяму Б. Эдвардсу, Гарри Хантеру и Рою Маркоту за предоставленную информацию, консультации по техническим вопросам или указание важных источников.

Все эти годы я постоянно получал большую помощь непосредственно в исследованиях. Ирина Кривцова помогала мне найти ссылки во многих малоизвестных журналах и много лет поддерживала меня. Я также благодарен Полу Джозефсону, Сьюзан Матуле, Дебби Шварц, Линде Коттум, Роберту Гроссу, Линде Хан и Александру Столароу. Кристи Трит помогала печатать ранний черновой вариант. Исключительную любезность и терпение проявляли Мэри Линкольн и редакторы Northern Illinois Press.

Уолтер Пинтнер, Брюс Линкольн, Джейк Кипп, Джон Бушнелл и Ханс Роггер читали черновики и сделали много полезных предложений. Ларри Кресс находил время, несмотря на свои обязанности заведующего кафедрой, чтобы внести предложения с точки зрения историка Америки. Анонимный рецензент из Northern Illinois University Press предложил полезные структурные изменения. Наконец, Крис Руан не только выступила с жесткой критикой и конструктивными предложениями, но и поддержала в трудный момент, убедив меня, что это исследование может представлять интерес не только для ученых, но и для более широкой аудитории. Ну а погрешности, оставшиеся в книге, исключительно на моей совести.

Я благодарен издательству Academic Studies Press и его директору Игорю Немировскому за их решение выпустить мою книгу о российской индустрии стрелкового оружия в русском переводе. Я хотел бы поблагодарить Дарью Немцову, которая помогла мне решить различные проблемы при подготовке книги к переводу. Я благодарен Андрею Гришину за прекрасный и технически корректный перевод. Иван Белецкий, Ирина Знаешева вообще редакция крайне убедительно превратили рукопись в книгу. Я благодарен Российской государственной библиотеке и Государственной публичной исторической библиотеке за доступ к их онлайн-коллекциям, а также HathiTrust и Google Books за доступ к дополнительным материалам. Я благодарен следующим учреждениям и их представителям, а также отдельным лицам за разрешения на публикацию изображений в русском издании, а также за полезную информацию: Оксане Юрьевне Лаптевой из Государственного Эрмитажа, В. В. Игнаткову из Тульского государственного музея оружия, Варваре Добромеловой из Военноисторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, В.А. Бессонову и Т.Ф. Бессонова из Калужского объединенного музея-заповедника, Гарриета Хармера и Вики Гриндрод из Архивной службы Западного Йоркшира, Стейси Стахоу из Музея искусств Wadsworth Atheneum, Кей Петерсон из отдела политической и военной истории Национального музея американской истории (Смитсоновский институт), Ханну Солтис из отдела печати и фотографии Библиотеки Конгресса, Анджелу Кэннон и Мэтта Янга из Европейского отдела Библиотеки Конгресса, Джозефа Ленкарта из Славянской справочной службы Университета Иллинойса (Шампейн-Урбан), Андрея Уланова, Александра Сиротау и Дуайта Уэзерхеда.

Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в верхнее стекло, так весь и просиял – взял левшу, какой он был неубранный и в пыли, неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и сказал: – Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!

Н. С. Лесков. Левша. Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе [Лесков 1958: 46]

В других государствах, после многих опытов и после продолжительного старания, даже заключили, что единообразие в частях замка есть вещь не возможная. <…> Но я видел на Тульском заводе, что когда из находившегося в приемной палате большого количества замков, некоторые были разобраны и части оных перемешаны, а потом из сих частей вновь составлены замки, то при сем все части приходились с такой точностью, как будто бы оные с нарочным старанием одна к другой прилажены были.

И. X. Гамель. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении [Гамель 1826: 202]

Машинный способ изготовления ружей заимствован нами преимущественно из Америки, где взаимозаменяемые изделия приготовляются с такой точностью, что наши офицеры, видевшие это производство в первое время, один за другим привозили нам об этом деле не только полное свое одобрение, но и выражали убеждение, что такая точная работа в нашем отечестве в настоящее время еще немыслима.

И. Мясоедов. Сравнительное описание ружей: Бердана № 2, Маузера, Гра и Гочкиса [Мясоедов 1875: 73–74]

1. Введение

Оружейное производство и промышленное развитие

В данной работе рассматриваются технологические изменения и модернизация одной из отраслей российской промышленности – производства стрелкового оружия. В самом процессе модернизации заключается парадокс. Утверждение писателя Н. С. Лескова, что, дескать, тульские ремесленники эпохи императора Александра I превосходили в мастерстве своих английских собратьев, доказательством чего явилась подкованная ими заводная стальная блоха, сделанная в Англии, не следует рассматривать как чистую иронию. Но деятельность Тульского оружейного завода, крупнейшего из трех государственных предприятий по производству стрелкового оружия, опиралась не только на искусность его мастеров. Несколько источников первой половины XIX века указывают, что в то время Тула была оснащена станками, пригодными для изготовления оружия с взаимозаменяемыми деталями. Английские специалисты-механики в докладе парламентскому комитету называли производство взаимозаменяемых деталей «русским планом». До Крымской войны Россия практически полностью обеспечивала себя военным стрелковым оружием.

Однако в эпоху быстрых перемен в конструкции и методах производства ружей для пехоты данная отрасль оружейной промышленности России впала в технологический застой. Русские представители, разъезжавшие по разным странам в поисках усовершенствований в конструкции оружия, рассматривая современную американскую технику и высокую точность, которую она обеспечивала, не верили своим глазам. Под впечатлением от американских достижений в этой области Россия позаимствовала у Соединенных Штатов машинную технологию изготовления стрелкового огнестрельного оружия и механизировала три своих государственных предприятия. Заимствование за границей технологии, которая ранее была доступна дома, воспринимается как парадокс и вызывает два вопроса. Во-первых, почему России в 1870-х годах для модернизации своего оружейного производства потребовалось импортировать иностранные технологии? Во-вторых – что, пожалуй, даже важнее, – почему отечественная технология остановилась в развитии и не смогла удержаться вровень с иностранными инновациями? В данной книге я попытаюсь ответить на эти вопросы.

Россия XIX века являла собой типичный пример развивающейся страны в современном смысле этого понятия: традиционная социальная структура, самообеспечивающая экономика и устоявшийся государственный аппарат[2]. Политику российских государственных служб веками определяли военные потребности. В XVIII–XIX веках социоэкономическая и военная системы, унаследованные от Петра I и его предшественников из династии Романовых, мобилизовали ресурсы огромной бедной нации. Российская империя разрасталась за счет прежних владений Швеции, Польши и Турции, ее армии разгромили Наполеона и проникли в самое сердце Европы. Россия участвовала в подавлении националистических восстаний в Центральной Европе и служила оплотом консервативных порядков на континенте. И все же армия, разбившая Наполеона, не смогла через 40 лет удержать позиции в Крыму.

«Чтобы нация под ружьем могла выдерживать и поддерживать это свое состояние, ей требуются еще и нации оружейников и специалистов», – писал Джон Фуллер [Фуллер 2012: 160]. Хотя вооруженные силы играли ключевую роль в жизни государства, которому требовалось воевать и строить империю, Россия не пребывала постоянно в военном строю и еще менее была нацией оружейников. Военные потребности, цели и средства государства, теория и тактика военного дела, обучение крестьян, ставших солдатами, доступные системы вооружения, ремесленные методы производства – все это слагалось в матрицу, вполне удовлетворительно справлявшуюся с задачами прежних времен. В первой половине XIX века многочисленная регулярная армия с незначительным ежегодным пополнением за счет крепостных крестьян отвечала военным и социальным потребностям России. По существовавшему закону солдат по завершении военной службы освобождался от крепостной зависимости. Однако мало кому из рекрутов удавалось обрести вожделенный статус свободного человека, поскольку срок военной службы составлял 25 лет и до его окончания непросто было дожить. Между тем в Европе уже началась эпоха всеобщей воинской повинности – благодаря призыву резерва, прошедшего полноценную подготовку, относительно малочисленная регулярная армия могла быстро превратиться в «вооруженную нацию». В том случае, если бы Россия ввела для большого количества крепостных сравнительно короткую действительную военную службу, пришлось бы освободить от крепостной зависимости миллионы человек, что привело бы к дестабилизации общественного, а следом за ним, скорее всего, и политического порядка в стране. Следовательно, возможность создания современной массовой армии, чему долго противились Александр I и Николай I, фактически определялась перспективами коренной социально-правовой перемены в устройстве страны – отмены крепостного права [Rieber 1966: 24–30].

Поражение России в Крымской войне обострило отношения между армией и обществом. В редакционной статье первого номера военного ежемесячника за 1858 год было написано: «Нигде однако же не заметно такого увлечения в мнениях, такого раздражительного тона в нападках на прошлое, как у нас» [Взгляд 1858: 1]. Когда в 1855 году на престол вступил Александр II, стало очевидно, что дни крепостного права сочтены. Великие реформы, начатые Александром II и просвещенными бюрократами, такими как военный министр Д. А. Милютин, включали в себя освобождение крепостных и введение всеобщей военной службы. Между военными и обществом начали возникать новые отношения. Рабочий и солдат стали лично свободными. Для последнего практически пожизненная служба была заменена шестью годами действительной службы и девятью годами нахождения в резерве. Что еще важнее, хотя и менее заметно, российское правительство, стремившееся возродить нацию и государство, отказалось от монополии на контроль над многими сферами жизни.

В эпоху гладкоствольных мушкетов основанная на принципах А. В. Суворова тактическая доктрина многочисленной кадровой армии практически не менялась. Упор в ней был сделан в первую очередь на рукопашные штыковые действия, а не на открытые порядки и огневую мощь. В западной же тактической доктрине с появлением винтовки все больше внимания уделялось инициативе, гибкости, подвижности, маневренности, действиям в открытом строю и приспособлению к обстановке. И после Крыма, согласно тому же российскому военному журналу, процитированному выше, «во всех статьях, которые были напечатаны об этом предмете, а особенно в разговорах, не было пощады ни прежним уставам нашим, ни прежним правилам тактики» [Там же][3]. Армия в конечном итоге преодолела многие из тактических и организационных проблем, связанных с появлением дальнобойных казнозарядных винтовок, но, по мнению Брюса Меннинга, в тактической теории и практике продолжали подчеркиваться важность силы духа и штыковой атаки [Menning 1984:1Х-Х].

Подобно тому как многочисленная постоянная армия, пополняемая ежегодными наборами небольшого количества крепостных, удовлетворяла военные и социальные потребности России на протяжении полутора веков от Северной до Крымской войны, потребности страны в оружии также удовлетворялись без особых усилий. Государственная оружейная промышленность, основанная на французской модели королевской монополии на производство оружия, сделала Россию в этом отношении практически самодостаточной и отвечала как озабоченности российского правительства национальной безопасностью, так и его неверию в способность своих подданных поставлять оружие в случае необходимости, а также нежеланию высокой ценой оплачивать свои военные потребности. Более того, оружие того времени было относительно простым и, что более важно, его конструкция и методы производства оставались неизменными. Оружие не требовалось скоропалительно закупать в больших количествах: его можно было накапливать и при разумном уходе и обслуживании повторно использовать на протяжении жизни нескольких поколений. До середины XIX века и даже в последующие годы, как утверждает Уолтер Пинтнер, большая часть военного бюджета расходовалась на заработную плату, еду, фураж и обмундирование. На оружие и боеприпасы шла лишь небольшая часть – немногим более 10 % [Pintner 1984: 232–234, 241]. Политическая и социальная система эффективно мобилизовала ресурсы большой, но бедной страны; хоть оружие и боеприпасы составляли лишь незначительную часть военных расходов, но, учитывая политическое и общественное устройство России, ее военную стратегию и потребности, связанные непосредственно с военными действиями, об изменении пропорций не могло быть и речи.

Однако поражение в Крыму и чувство неуверенности, вызванное быстрым ходом технологического прогресса в оружейной промышленности, породили на самых высоких властных уровнях ощущение безотлагательности решения проблемы и стимулировали интерес к новым системам оружия, новым теориям и тактике ведения войны, а также к новым методам производства. Военный министр А. Милютин в докладе 1862 года, посвященном плану радикальных военных реформ, резко изложил уроки Крыма:

При настоящем состоянии военного искусства артиллерийская техника получила чрезвычайную важность. Совершенство оружия даст ныне решительный перевес той армии, которая в этом отношении опередит другие. В этой истине мы убедились горьким опытом последней войны. Войска наши, поздно снабженные нарезными ружьями, наскоро переделанными из гладкоствольных, должны были тяжкими потерями и обычно своею стойкостью выкупать несовершенство своего вооружения. <…>…мы должны и теперь откровенно признаться, что в материальном состоянии артиллерии и в вооружении войск мы отстали от других европейских государств[4].

Циркуляр Артиллерийского управления звучал еще резче: «Россия не может <…> да и не должна отставать от других первостепенных Европейских держав в деле радикального перевооружения своей армии, каких бы чувствительных затрат это ни потребовало от государства» [Федоров 1911:119]. Это «радикальное перевооружение» пришлось в России на эпоху сильного внутреннего брожения. Безусловно, на технологическую модернизацию Великие реформы 1861 года оказали не столь заметное прямое влияние, как на военную службу. Во многих отношениях технологические изменения шли своим чередом независимо от политических реформ. Потребность в более совершенных военных технологиях была частью отношений, формирующихся между модернизирующимися вооруженными силами и обществом. Как заявил Альфред Рибер: «Чтобы в век технологий претендовать на титул Великой державы, недостаточно было содержать огромную армию – достигнуть этого ранга совершенно невозможно без грамотных людей, современных машин и эффективного управления» [Rieber 1966: 96][5].

Потребности армий XIX века и быстрые перемены в системах вооружения в Европе и Америке стимулировали перемены в технологии, миниатюризацию, механизацию и массовое производство. Центры оружейной промышленности долго являлись «“островками современности” в доиндустриальном мире» [Saul S. В. 1972: 53–54]. И все же, хотя война и создает мощную мотивацию для технологических изменений, нельзя, ориентируясь на нее, предсказать возникновение или скорость распространения производственных новшеств. Недавние исследования распространения инноваций сходятся в том, что внедрение новшеств зависит от исследований и разработок: эффективного потока информации, знания производственных потребностей, организации проектирования и сборки продукции. Важность таких исследований и разработок, в свою очередь, подразумевает, что последовательные постепенные и незаметные изменения – то, что можно было бы назвать «нормальной технологией», – часто бывают даже важнее для распространения новых технологий, чем впечатляющие изобретения или технологические революции, а рост производительности труда является результатом не только технологических изменений, но и достижений в организации производства и управлении существующими технологиями. На Западе распространению новых технологий путем исследований и внедрения их результатов способствовала взаимозависимость отраслей промышленности, а также военного и гражданского секторов экономики[6].

Отличным примером описанных выше процессов можно считать американскую оружейную промышленность XIX века. Исследования производства оружия в США подтвердили наличие глубоких и обширных изменений в области технологических инноваций и их распространения, во взаимоотношениях между государством и промышленностью, в методах обработки металлов и организации труда[7]. Американская модель промышленного развития в первой половине XIX века создала много точек интеграции военного и гражданского секторов, а также государственного и частного производства стрелкового оружия. В результате к середине века сформировалась, по выражению Британской парламентской комиссии, «американская система производства», характерная, в частности, для оружейной промышленности[8].

Даже если новая технология доступна, ее распространение не всегда происходит достаточно быстро. Об этом красноречиво высказался Мерритт Роу Смит, описывая историю оружейного завода в Харпере-Ферри.

Мало какие общества любят перемены. Перемены подрывают традиции, расстраивают общественные отношения, усиливают тревоги и нарушают общий ритм жизни в обществе. Еще менее приветствуются перемены, создающие трудности для людей, которые прочно укоренились в знакомой среде и довольны положением дел [Smith 1977: 329].

Среди наиболее серьезных препятствий на пути распространения новых технологий – непомерно высокие затраты и отсутствие спроса – рыночного («снизу») или административного («сверху») – на инновации; географическая или отраслевая изоляция «островков современности»; недостаток предпринимательского таланта и/или производственных навыков; консервативное поведение, включающее в себя уклонение от риска; и так называемое «технологическое несварение», то есть неспособность производственной системы быстро усваивать новые технологии [Smith 1977: 283, 324–325; Rosenberg 1972: 91, 95].

Развивающиеся страны, желающие привести свою нацию в состояние «под ружьем», но не имеющие для ее поддержки оружейников и механизированной промышленности, всегда сталкивались с выбором между дорогостоящими закупками оружия у иностранных поставщиков и еще более дорогостоящим производством оружия внутри страны. Этот выбор иллюстрирует дилемму развития: нация стоит перед необходимостью срочных технологических изменений, но главной причиной ее неразвитости является сопротивление изменениям. Правительство, которое не может легко наладить производство оружия в военное время, воспринимает себя в лучшем случае заложником хищных производителей и посредников из числа соотечественников, а также иностранных поставщиков или – в худшем случае – вообще не может обеспечить оборону страны. Страны, пошедшие по пути самостоятельного производства оружия, ставили себе целью промышленную независимость. В качестве получателей иностранных технологий большинство развивающихся стран представляют собой «договорную среду» – статичную среду, защищенную от свободной игры конкурентных сил и характеризующуюся крайне ограниченным использованием ресурсов капитала, нехваткой предпринимателей и малой мобильностью потенциальных человеческих ресурсов. Технологическую повестку дня, закупку иностранных технологий и привлечение иностранных технических специалистов определяют уполномоченные правительственные агентства, ревностно осуществляющие государственный надзор или непосредственное руководство процессом [Hass 1967: 5, 18, 167][9]. Рынок военного оружия представляет собой сугубо договорную среду. После принятия развивающейся страной решения производить оружие самостоятельно и генерировать огромный капитал, который требуется для оружейной промышленности, следует ряд довольно предсказуемых шагов. В стране создаются предприятия по обслуживанию и ремонту оружия, затем приобретаются лицензии на сборку изделий из деталей, произведенных в других странах, и, наконец, страна получает возможность осуществлять весь процесс вооружения от проектирования до производства. Тем не менее прием переданных технологий не всегда легко воспринимается и не является панацеей от болезней развития. «Разрыв в освоении», то есть период непосредственного внедрения и освоения иностранной технологии в принимающей стране, часто оказывается длиннее фактического времени передачи технологии – «имитационного лага» [Wilkins 1970: 29, 37, 66, 75–76][10].

Россия одной из первых столкнулась с этой дилеммой развития. Начнем с того, что технологические изменения исходили сверху (от государства) или извне (от иностранцев) и мотивировались административными соображениями. Появление новых технологий диктовалось не финансовыми резонами; давление рынка на прибыльность было несущественным. Положение усугубляло множество препятствий для частной предпринимательской деятельности, имевших как местное, так и иностранное происхождение. Неразвитые рынки капитала, необходимость одобрения правительства для любых действий, нехватка денег и слабый внутренний спрос, особенно на потребительские товары, препятствовали встраиванию иностранных предпринимателей в жизнь страны и ограничивали их деятельность жесткими рамками договорной среды. Хотя иностранные владельцы и руководители были в состоянии помочь местным предприятиям с внедрением моделей производства, иностранный капитал во многих кругах рассматривался как угроза суверенитету, а деятельность иностранного бизнеса находилась под особенно пристальным контролем. В сочетании с тем фактом, что правительство зачастую оказывалось единственным потребителем иностранных продуктов или технологий, это эффективно сдерживало большинство американских предприятий, которые, как правило, имели мало контактов с правительствами принимающих стран. В результате частные предприятия – энергичные партнеры правительств в развитии местных человеческих и материальных ресурсов – играли в России лишь незначительную роль в инновациях и распространении новых технологий [Wilkins 1970: 102-ЮЗ][11].

Российская индустрия стрелкового оружия осталась вне поля зрения практически всех исследований вооруженных сил и общества, экономического развития и технологических изменений, а также промышленности и труда XIX века. Долгое время темы исследований российских вооруженных сил и общества сводились к состоянию армии при Николае I, истории сражений, военной мысли или истории оружия[12]. В исследованиях военных реформ 1860-1870-х годов основное внимание уделялось институциональным изменениям[13]. Более новые работы о вооруженных силах и обществе концентрировались на отношениях между военными и гражданским населением, крестьянах в военной форме и бунтовщиках, тактической доктрине, но за некоторыми исключениями почти не касались производства оружия[14]. В фокусе работ, посвященных освобождению крепостных, по понятным причинам пребывали помещичьи и государственные крестьяне, но без внимания оставалась наемная рабочая сила на государственных предприятиях, в частности на оружейных заводах[15].

Исследования, посвященные экономическому развитию и роли государства в экономике, в основном сосредоточены на конце XIX века, роли С. Ю. Витте и частной предпринимательской элиты[16]. Нашлись свои историки и для изучения коммерческих операций иностранцев, но и они пренебрегли индустрией стрелкового оружия[17]. Хотя авторитетный советский историк В. В. Мавродин указывал, что развитие огнестрельного оружия является неотъемлемой частью развития технологий и материальной культуры [Мавродин, Сот 1976: 45], похоже, мало кто прислушался к его рекомендации. Предшествующие исследования российской промышленности и положения рабочих были сосредоточены в основном на текстильной промышленности, тяжелой промышленности Санкт-Петербурга, Урала или Донбасса или совокупных производственных показателях[18]. Как правило, не брали в расчет оружейников и исследователи местных ремесел, в том числе и в Тульской области[19]. Но хотя в последнее время сфере организации производства и труда уделяется все больше внимания и большое значение для страны квалифицированных рабочих-металлистов всеми признано, индустрия стрелкового оружия по-прежнему остается в значительной степени неизведанной[20]. Немногочисленные советские исследования по истории стрелкового оружия и его производства обычно не выходят за рамки хроники внедрения, истории фабрик или борьбы за улучшение условий труда[21].

После поражения в Крымской войне Военное министерство предприняло «самые энергичные меры», по словам Милютина, приступив к масштабной программе перевооружения, охватывавшей как конструирование, так и производство стрелкового оружия. И если внедрение новых технологий и поставка артиллерийских орудий тормозились огромными расходами, то новые модели пехотных винтовок то и дело принимались на вооружение. В 1860-1870-х годах русские офицеры провели тщательнейшие исследования отечественных и зарубежных систем, часто посещали зарубежные заводы стрелкового оружия и проводили обширные испытания оружия, закупленного за границей. К моменту следующего крупного военного столкновения России – с Турцией – ее армия, традиционно избегавшая использования пехотой огневого боя из опасения, что солдаты потратят впустую дорогостоящие боеприпасы, и полагавшаяся на штыковую атаку в замкнутом строю, приняла на вооружение казнозарядные винтовки, револьверы и металлические патроны. Русской армии требовался новый надежный источник обновления огнестрельного оружия, и для этого российская промышленность вступила во взаимодействие с американской, занимавшей ведущее положение во всем мире в этой отрасли и имевшей значительные достижения в разработке и производстве стрелкового оружия. Имперское правительство направило экспертов по боеприпасам к «оружейникам из долины Коннектикута», где они испытывали и закупали оружие, адаптировали конструкции американского огнестрельного оружия и патронов к российским спецификациям и контролировали производство оружия, закупаемого российским правительством.

В ходе Крымской войны выяснилось, что Россия производит массированные военные закупки у ненадежных производителей. Осознавая опасность зависимости от иностранных поставщиков оружия, Военное министерство стало гораздо активнее, чем в прежние времена, участвовать в развитии военной промышленности. В отличие от другой развивающейся страны того времени, Турции, Россия (почти так же, как это будет делать позднее советское правительство) импортировала ограниченное количество современного оружия, сосредоточив свои усилия на создании военно-промышленного комплекса с оборудованием и технологическими новшествами для модернизации, внутреннего производства и обеспечения независимости от иностранных источников в военное время. Хотя советские историки и утверждали, что, «обладая великолепными кадрами оружейников, царское правительство, с присущей ему рабской приверженностью перед иностранцами и игнорированием творческих сил русского народа, предпочитало заказывать оружие за границей, субсидируя при этом иностранных предпринимателей» [Зайончковский 1952: 137][22], Россия в действительности продолжала производить большую часть своего стрелкового оружия на внутреннем рынке. В ходе одной из важнейших за весь XIX век передач оружейных технологий американские производители снабжали российское правительство машинами и станками, описаниями организации производства и даже квалифицированными рабочими.

Но для бедной страны, модернизирующей свое вооружение, важнейшим являлся фактор стоимости. Пытаясь идти в ногу с темпами технологических изменений, правительство исходило из одной основной предпосылки – необходимости закупать для государства большое количество надежного оружия по возможно меньшей цене в условиях быстро меняющихся систем вооружений при освобожденной, а значит, подорожавшей рабочей силе. При этом правительство столкнулось с рядом препятствий на пути технологических изменений и распространения инноваций. Эти ограничения можно лучше понять, если рассматривать внедрение нового оружия в контексте отношений между персоналом и руководством, реорганизации рабочих процессов в отрасли, процесса технологического обновления и затрат на него, а также роли государства в российской индустрии стрелкового оружия.

Производство стрелкового оружия стало тяжелым бременем для российской экономики. Усилия, связанные с частыми изменениями моделей, требовали своевременной адаптации, гибкости и быстрого распространения новых технологий. Более того, отмена крепостного права изменила отношения между трудом и управлением на фабриках, где прежде работали крепостные. Переход от крепостного труда к труду вольнонаемных, а также от государственного управления производством к частному нигде не проходил с такими трудностями, как на государственных оружейных предприятиях, особенно на самом большом и важном из них – тульском. Хотя российское правительство стимулировало модернизацию стрелкового оружия за поколение до самого известного ее этапа 1890-х годов, промышленность была не способна воспроизвести даже собственные технологии, не говоря уже о внедрении иностранных инноваций. Под конец XIX века российское правительство снова занялось поиском новейших технологий стрелкового оружия на зарубежных рынках. Дебаты по поводу практической деятельности заводов-арсеналов выявляют много важных подробностей во взаимоотношениях между правительством, военными и промышленностью, в отношении к частному предпринимательству и стимулам к инновациям в развивающейся стране.

2. Огнестрельное оружие в индустриальную эпоху

В XIX веке принцип комплектования регулярной армии постоянным составом с долговременным сроком службы сменился призывом переменного состава на короткий срок. Эта перемена сказалась на состоянии как вооруженных сил, так и общества в целом, подвигнув нации к наращиванию своего военного потенциала. Правительствам требовалось все больше вооружений, обученных солдат, сырья и квалифицированных рабочих. Середина XIX века ознаменовалась тремя фундаментальными новациями в конструкции оружия и промышленной технологии, превратившими массовую армию в подлинную машину уничтожения: казнозарядными пехотными ружьями, механизацией изготовления оружия и его массовым производством [Matloff 1975: 390]. Военные технологии не знали национальных границ, у конструкторов и производителей оружия не было отбоя от заказчиков. В Европе и Америке, вступивших в индустриальную эпоху в период между Крымской и Франко-прусской войнами, статус Великой державы стал определяться быстротой совершенствования вооружений и боевой тактики, производством и маркетингом оружия и распространением технологий. В середине века Россия оказалась лицом к лицу именно с этой новой индустриальной матрицей, что стало серьезным испытанием способности ее армии и общества конкурировать с Западом.

Эволюция систем стрелкового оружия

Огнестрельное оружие используется в военном деле с XIV столетия. Ручные ружья вошли в употребление в XV веке, а более тяжелое стрелковое оружие, известное как мушкет, – в середине XVI века. Одновременно развивались механические системы поджигания пороха: от фитильного замка в конце XV века к колесцовому замку в XVI веке и кремневому замку в XVII веке. Ударный кремневый замок, изобретенный в 1635 году и получивший широкое распространение к концу века, оставался стандартной системой воспламенения заряда вплоть до 1840-х. Нарезы в канале ствола были изобретены еще в начале XVI века, но, поскольку дульный метод заряжания плохо подходит для использования пули, движущейся по нарезам, широкое применение такое оружие обрело лишь через 300 лет. В начале XVI века появились первые казнозарядные ручные ружья, а во второй половине столетия – патроны, в которых пули были объединены с пороховым зарядом, содержащимся в бумажном пакете. Но казнозарядные ружья не были пригодны для использования, пока не появилась технология точной металлообработки, позволяющей изготовить газонепроницаемый казенник и патрон, полностью заполняющий сечение канала ствола. Так что эти новшества – нарезные каналы ствола, казнозарядность и унитарные патроны, – которым предстояло сыграть заметную роль в стремительном развитии стрелкового оружия в XIX веке, не являлись новшествами в строгом смысле слова, но пребывали за пределами технических возможностей того времени. В распоряжении пехотинцев Наполеоновской эпохи имелись только гладкоствольные, оснащенные штыками мушкеты с кремневым замком; в британском фольклоре они получили имя «Смуглая Бесс»[23].

Несколько достижений первой половины XIX века резко увеличили могущество стрельбы и быстро перевели «Смуглую Бесс» в разряд устаревших вооружений. Первыми из этих изобретений следует считать бумажный патрон и капсюль. В 1807 году священник из Шотландии Александр Форсайт запатентовал ударный состав для воспламенения пороха, а в 1814 году Томас Шоу из Филадельфии изобрел капсюль – медный колпачок, наполненный ударным составом, который взрывался от удара бойка. Ударное воспламенение уменьшало количество осечек, особенно в сырую погоду, тем самым увеличивая эффективность мушкета. Позднее эта технология облегчила переход к заряжанию с казны. К 1840 году британская армия была оснащена ударными мушкетами. Однако другие недостатки гладкоствольного дульнозарядного мушкета – неточность боя, малая дальность и медленность заряжания – сохранились. Еще в середине века американский эксперт по артиллерийскому вооружению писал об армиях Европы: «Большая часть пехотных сил большинства Великих держав Европы все еще вооружена обычными мушкетами, поскольку произвести одновременную быструю смену вооружения для огромного количества людей чрезвычайно трудно»[24].

Если пуля недостаточно плотно вжималась в нарезные каналы ствола, страдала меткость стрельбы, однако тугую пулю приходилось заряжать очень долго. Эти недостатки были устранены благодаря развитию нарезки и боеприпасов. Гюстав Дельвинь во Франции в 1826 году и Уильям Гринер в Англии в 1835 году добились успехов в разработке экспансивных (расширительных) пуль, которые было легче заряжать. В 1849 году офицер французской армии капитан Клод Этьен Минье запатентовал продолговатую пулю – сначала коническую, а затем цилиндро-коническую, – полое основание которой при выстреле заряда расширялось и заполняло канавки нарезного канала ствола. Комбинация пули Минье, ударного капсюля и нарезного канала ствола позволила создать оружие, которое относительно легко заряжалось без применения молотка, имело повышенную точность и большую дальность боя. Это оказалось последним усовершенствованием стрелковых возможностей дульнозарядного оружия [Fuller 1945: 110-Ш][25].

Усовершенствование нарезки, изобретение капсюля и пуль Минье повышало стрелковые характеристики дульнозарядного ружья, но для его перезарядки стрелку по-прежнему приходилось вставать в полный рост. Это отнимало много времени – скорость стрельбы обычно составляла менее двух выстрелов в минуту – и было опасно. А вот закладка заряда с казенной части обещала более простую и менее опасную перезарядку. Механизм, с помощью которого осуществляются заряжание ружья, собственно выстрел и смена заряда, называется затвором. Возможно, первым широко использовавшимся затворным устройством стало изобретение, запатентованное американским полковником Джоном Холлом в 1811 году и имевшее первоначально кремневый замок, а позднее адаптированное для капсюльного воспламенения. В 1827 году Иоганн Николаус фон Дрейзе изобрел пулю, в основании которой находилась доза детонационного состава, воспламеняемого посредством иглы; позже он разработал затвор с ударником, в котором спусковой крючок освобождал иглу, пробивавшую бумажный патрон и вызывавшую детонацию. В 1841 году прусская армия приняла на вооружение винтовку Дрейзе, получившую название «игольчатое ружье». Игольчатое ружье могло делать семь выстрелов в минуту, тогда как дульнозарядное ружье Минье – только два. (Более поздние дульнозарядные ружья имели большую дальнобойность, зато еще одно казнозарядное ружье – французское «Шасспо», меньшего калибра – оказалось и легче, и точнее, и еще дальнобойнее.) Высокая скорострельность давала прусскому солдату, вооруженному игольчатым ружьем, значительное психологическое преимущество. Кроме того, солдат мог заряжать казнозарядное ружье и стрелять из него, лежа на земле, легко и безопасно чистить его, а пользование механизмом не вызывало затруднений[26].

Однако игольчатое ружье имело и ряд недостатков. Игла или спиральная пружина могли сломаться или согнуться и перестать попадать в капсюль, заряд содержался в бумажном патроне, значительная часть пороховых газов вырывалась через казну, и боеприпасов расходовалось очень много. Дополнительные трудности создавало производство. Хотя гладкоствольных ружей было много, переделывать их в игольчатые было очень сложно. Игольчатые ружья были высокоточным изделием и обходились в производстве дорого. Поэтому, хотя этому виду оружия уделялось много внимания, повсеместно оно принято не было. Упомянутый выше американец, эксперт по боеприпасам, писал:

Пруссия – единственное крупное государство, в котором вооружение такого рода было принято исключительно для военных целей, и отсутствие какого-либо воспроизведения данной системы кажется молчаливым признанием общего неодобрения ее другими странами[27].

Процитированные слова были написаны накануне начала потока усовершенствований в системах заряжания с казенной части – в период с 1860 по 1871 год только в Соединенных Штатах было получено 500 патентов на механизмы такого заряжания. Скорострельность увеличивалась за счет применения откидного, кранового или скользящего затвора – механизма, вставляющего в камору патрон из гильзы с пулей, закрывающего казенную часть, фиксирующего патрон в боевом положении и взводящего боек. Экстрактор на затворе извлекает из

патронника пустую гильзу или осечный патрон. В однозарядных ружьях затвор извлекает стреляный патрон и одним движением вставляет новый. В 1857–1861 годах на вооружение английской кавалерии были экспериментально поставлены четыре карабина с затвором: Шарпса, Терри, Грина и Уэстли Ричардса. В 1864 году в Англии была внедрена разработанная американцем Джейкобом Снайдером система переделки дульнозарядной винтовки Энфилда в казнозарядную с откидным затвором на шарнире. Следующим шагом в усовершенствовании казнозарядного оружия стали ружья Пибоди и Мартини-Генри с клиновым затвором и ружье Бердана со скользящим затвором. В 1867 году Англия приняла на вооружение ружье Мартини-Генри с усовершенствованным механизмом запирания, созданное под металлический патрон. Похожие модели – фактически вариации ружья Пибоди – создали в Австрии и Баварии Верндл и Вердер. В 1866 году французы приняли на вооружение ружье Шасспо с продольноскользящим затвором, заряжавшееся бумажными патронами. Кроме того, замена стали на железо увеличила долговечность ствола и уменьшила количество разрывов и осечек из-за его дефектов[28].

Одним из недостатков казнозарядных ружей был прорыв пороховых газов через имевшиеся щели. Эту проблему практически ликвидировало усовершенствование патронов. Швейцарец Замуэль Иоганнес Паули изобрел патрон со встроенным детонатором и в 1812 году запатентовал затворный механизм для патронов из бумажной гильзы с металлическим донцем. Наличие капсюля позволяло использовать для обтюрации или герметизации казенной части расширяющуюся гильзу, что предотвращало утечку газа. Однако такое уплотнение требовало точной работы механизма затвора, что было недоступно металлообработке того времени. Металлические патроны со встроенным воспламенителем, снарядом или пулей и расширяющейся гильзой обеспечивали идеальную герметизацию. Как и в игольной системе, металлическим патроном можно было стрелять и без капсюля. Однако в отличие от игольной системы металлическая гильза не имела спирального механизма с зарядом – заряд помещался непосредственно в металлический корпус, что упрощало изготовление. Металлические гильзы были трех типов. В шпилечном патроне, изобретенном в 1836 году французом Лефоше и усовершенствованном в 1847 году англичанином Гринером, штифт, выступающий из гильзы рядом с основанием, находится в непосредственном контакте с детонирующим составом. В патроне кольцевого воспламенения, изобретенном французом Флобером в 1847 году, детонирующий состав запрессован в закраину донца гильзы. В патроне центрального боя, изобретенном Поте (также французом) в 1855 году, капсюль установлен в полости в центре основания, что обеспечивает более надежное воспламенение[29].

По сравнению с боеприпасами для игольчатых и ударно-кремневых замков металлический унитарный патрон обеспечивал большую безопасность, сохранность заряда, лучшую защиту от влаги и повышенную точность боя; солдату также не требовалось носить с собой запас пороха и громоздкое оборудование для заряжания. Впрочем, хотя металлические патроны имели много преимуществ перед бумажными – были проще в использовании, долговечнее, состояли из меньшего числа деталей, поставлялись в больших количествах, – высокая стоимость и сложность производства долгое время препятствовали их широкому распространению. В отличие от бумажных патронов металлические можно было изготовить лишь на заводах, а не своими силами, прямо в полках. Кроме того, для изготовления латуни – сплава, лучше всего подходящего для производства гильз, – требуется медь высокого качества. По этой причине внедрение металлических гильз стало возможным лишь после того, как металлургическая промышленность достигла уровня, достаточного для их массового производства, и появилась возможность добывать и транспортировать высококачественную медь из района озера Верхнего. Для Соединенных Штатов, содержавших малочисленную регулярную армию, пригодные для длительного хранения металлические гильзы подходили гораздо лучше, чем бумажные. Наличие унитарных патронов с металлическими гильзами обеспечило успех внедрения, а также сделало возможными многие последующие улучшения казнозарядного стрелкового оружия[30].

Оружейные системы под различные гильзы создавали в Швейцарии и Франции, но их практическое приложение осуществилось в США. Первую действующую металлическую гильзу кольцевого воспламенения разработали в 1856 году Хорас Смит и Дэниел Вессон, а десять лет спустя А. Ч. Хоббс из Union Metallic Cartridge Company и Хайрам Бердан создали первый действующий патрон центрального воспламенения, состоящий из капсюля с запальным составом и оболочки из фольги. Первое массовое применение металлические патроны получили в ходе американской Гражданской войны. После ее завершения известия о пользе металлических гильз для военного дела достигли Европы, и вскоре американские оружейные заводы оказались загружены заказами [Hatch 1956: ПО, 142]. Корреспондент лондонской газеты «Дейли телеграф» сетовал:

Выполнение таких крупных заказов Америкой – кажется, мало кто теперь обращается к Англии, наш экспорт оружия и боеприпасов в последнее время упал, а не увеличился – является еще одной иллюстрацией преимуществ, которые дает американцам разностороннее использование техники. Они имеют возможность принимать заказы на такие товары, как огнестрельное оружие, в объемах, с которыми наши производители определенно не могут справиться, и единственное объяснение состоит в том, что английские подрядчики не могут взяться за дело, чтобы завершить его к желаемому сроку, тогда как их заокеанские конкуренты способны на это[31].

Развитие металлических патронов, в свою очередь, открыло дорогу смертоносному оружию конца XIX века. Различные коробчатые или трубчатые устройства для хранения патронов в винтовке и механизм подачи боевых патронов в патронник сделали возможным создание магазинной винтовки. Ранними версиями магазинной винтовки были ружья Спенсера и Винчестера; к 1890 году большинство европейских армий приняли на вооружение систему многозарядных магазинных ружей. Солдаты могли произвести несколько выстрелов без необходимости каждый раз перезаряжать оружие вручную. Однако из-за повышенной скорострельности магазинных винтовок усугубился один серьезный недостаток, вызванный использованием в металлических патронах черного пороха. При быстрой стрельбе клубы черного порохового дыма закрывали обзор стрелку и, что еще хуже, сразу же выдавали противнику его позицию. В 1884 году француз П. Вьелль разработал порох, который сгорал гораздо полнее. Использование этого пороха позволило делать более длинные и тонкие патроны, уменьшить диаметр ствола и увеличить точность боя и скорость пули. Еще важнее, что он был сравнительно бездымным [Tarassuk, Blair 1979: 231–232; Smith 1973: 78].

Последним усовершенствованием затвора стало изобретение самозарядного, или автоматического, устройства. Первое успешное самозарядное оружие было запатентовано Ричардом Гатлингом в 1862 году. От шести до десяти стволов, установленных вокруг продольной оси, передвигались с помощью ручного привода, обеспечивавшего заряжание, взвод затвора, выстрел, экстракцию и выброс гильзы, что позволяло достичь очень высокого темпа стрельбы. Эпоха ручного механического оружия закончилась в 1881–1883 годах, когда Хайрам Максим разработал первое полностью автоматическое ружье, выбрасывавшее пули до тех пор, пока был нажат спусковой крючок и в магазине оставались патроны. Поскольку самодействующие, или автоматические, механизмы в промышленности назывались машинами (machines), то в США и других англоязычных странах и автоматическое ружье Максима вскоре стало более известно как machine gun. В России же прочно прижилось название «пулемет». К концу 1880-х годов «смертоносный скорпион» войны достиг скорострельности в 600 выстрелов в минуту[32].

Много внимания в XIX веке уделялось также револьверам. Если у пистолета патронник постоянно совмещен с каналом ствола, то основой револьвера служит вращающийся блок зарядных камор, известный еще с XVI века, – такая конструкция позволяет владельцу производить последовательные выстрелы из одного и того же оружия, не перезаряжая его. При взведении курка револьвера патронник в барабане совмещается с каналом ствола, и при выстреле соответствующая пуля из барабана попадает в канал ствола. В ранних моделях револьвера с фитильными, колесцовыми или кремневыми замками имелось несколько стволов на круглом креплении, которые вращались и последовательно выстреливали заложенные заряды. Эта тяжелая и громоздкая конструкция была улучшена и упрощена за счет добавления вращающегося магазина с патронниками, которые последовательно выстреливали заряды через единственный ствол. В начале XIX века Элиша Коллиер изобрел механическое устройство для вращения барабана, но кремневый замок плохо подходил для быстрой многозарядной стрельбы [Chinn 1955: 179–180]. Поэтому револьвер не имел успеха ни в военном, ни в коммерческом отношении, хотя принцип действия этого оружия был известен уже не первый век.

Положение коренным образом изменилось после изобретения ударного воспламенения и замены в начале XIX века кремневого замка капсюлем. В 1831 году первый действующий механизм ударного воспламенения для револьвера был изобретен в Соединенных Штатах – стране, которая, не имея крупной постоянной армии, оставалась в стороне от европейской гонки по усовершенствованию пехотного оружия. Изобретателя звали Сэмюэл Кольт, и это имя вскоре узнали как на фронтирах США, так и при королевских дворах Европы.

В 1835 году Кольт получил свои первые патенты на револьвер от правительств Англии и Франции; год спустя американское правительство выдало ему патент на вращающийся барабан, содержащий шесть камор, каждая из которых осуществляет выстрел через один ствол. В том же году Кольт основал в Патерсоне (штат Нью-Джерси) компанию Patent Fire Arms Manufacturing Company для производства своего револьвера. Убедить армию Соединенных Штатов принять револьвер на вооружение ему не удалось – оружие сочли слишком сложным, – и ввиду малого количества заказов он был вынужден закрыть в 1842 году завод в Патерсоне. Следующие пять лет Кольт занимался подводными взрывными устройствами, и, возможно, о его оружии так и забыли бы, не случись Американо-мексиканской войны. Получив правительственный заказ на 1000 револьверов, Кольт возобновил их производство недалеко от Нью-Хейвена. Вскоре он переехал в Хартфорд и в 1854 году начал строительство крупнейшего в мире частного оружейного завода [Norton 1882: 207–209; Edwards 1953].

Револьвер Кольта породил массу подражаний и усовершенствованных конструкций. Наиболее заметными его европейскими конкурентами стали «Лефоше» во Франции и «Роберт Адамс» в Англии. Это оружие, как и менее известные американские модели револьверов того времени, имело ударно-спусковой механизм одинарного (простого) действия, то есть после каждого выстрела стрелок должен пальцем отвести курок назад; при этом он встанет на боевой взвод и барабан повернется на одно деление. Английские оружейники совместили это действие с нажатием на спусковой крючок. Адамс разработал усовершенствованный вариант самовзводного механизма, в котором при одном нажатии на спусковой крючок происходили взвод курка и выстрел. Так называемое двойное действие представляет собой сочетание одинарного действия и самовзвода. Благодаря этому усовершенствованию курок можно либо взвести рукой, либо взвести и спустить нажимом на спуск, что увеличивает скорострельность. Вопрос о том, увеличиваются ли благодаря этому меткость, дальнобойность и проникающая способность пули, оставался спорным. Испытания, проведенные в Английском арсенале в Вулидже, давали противоречивые результаты, но все же говорили в пользу револьвера Адамса. Однако револьвер Кольта был хоть и тяжелее, но надежнее[33]. Модель Адамса не могла соперничать с ним также ни по известности, ни по массовости выпуска. В статье в официальном английском военном журнале отмечалось: «Никто так много не сделал для изменения характера войны и стиля нашего оружия, как американский полковник. Именно он первым дал нам револьвер, и именно он с тех пор усовершенствовал этот принцип и применял его к каждому варианту огнестрельного оружия» [Firearms 1859: 51][34].

После Гражданской войны модели револьверов Кольта, где все еще использовались бумажные патроны и отдельные капсюли, технически устарели. Более того, после истечения срока патентной монополии Кольт не смог справиться с растущей конкуренцией. Смерть Кольта в 1862 году и главного инженера компании Илайи Рута в 1865 году лишили ее умелого управления. Хотя компания продолжала активно продвигать револьвер на зарубежных рынках, относительно устаревшая продукция продавалась неважно. По словам европейского агента одного из конкурентов Кольта, револьверы одинарного действия с порохом и пулей не пользовались спросом в Европе [Fries 1972: 171–172, 175,184, 373; Rosa 1976: 129].

Наибольшая угроза исходила от компании Smith and Wesson, основанной в 1857 году. В 1856 году Хорэс Смит (1808–1893) и Дэниел Бэрд Вессон (1825–1906) изготовили первый практичный унитарный металлический патрон и револьвер для него. Хотя во время Гражданской войны револьверы с металлическими патронами не принимали на вооружение, преимущества этого оружия были настолько очевидны, что их покупали тысячи офицеров армии и флота. Кроме того, Смит и Вессон разработали патрон центрального боя, более совершенный по сравнению с патронами шпилечного и кольцевого воспламенения. Согласно современным авторитетам в области стрелкового оружия, револьверы калибра.22 и.32 отличались «гораздо лучшими показателями, чем любой револьвер, изобретенный ранее», и были более автоматизированы, чем любой предыдущий револьвер. В 1860-х годах револьвер смит-вессон с металлическими патронами серьезно подорвал бизнес Кольта, а в 1869 году Smith and Wesson продали револьверов на сумму 180 000 долларов – на треть больше, чем у Кольта. В конце Гражданской войны спрос на револьверы.22 и.32 калибра был настолько велик, что Смит и Вессон получили заказы на два года вперед[35].

После Наполеоновских войн до солдат доходили немногие из нововведений, за исключением ударного замка, и во всех странах, кроме Пруссии, к середине века стандартным оружием пехоты все еще оставался гладкоствольный мушкет с дульной зарядкой, стреляющий круглой пулей. Армии только начинали принимать на вооружение нарезные винтовки, а револьвер был еще слишком новым оружием для практического использования в военных целях. До середины XIX века винтовки были дорогими, а процесс их заряжания был длительным, поэтому ими снабжали только избранных стрелков.

Оружие и тактика

Эволюция тактики пехоты XIX века хорошо иллюстрирует взаимосвязь между оружием и армией. Тактика первой половины века предусматривала максимальное использование возможностей гладкоствольного мушкета. Пехота двигалась колоннами и выстраивалась к бою в замкнутый строй, подходящий для залпового огня, или близким к квадрату строем для защиты от штыковой или кавалерийской атаки. Со временем подразделения застрельщиков (солдат передового охранения, действовавших в рассыпном строю) стали вооружать быстро заряжающимися игольчатыми ружьями или дальнобойными винтовками Минье. Однако тактическая роль застрельщиков ограничивалась лишь подготовкой к атаке пехотными колоннами и вступлению в штыковой бой [Beaver 1975: 79–80; Luvaas 1959: 2–4].

Постепенное улучшение огневой мощи стрелкового оружия, связанное с появлением игольчатого ружья, винтовки Минье и казнозарядных устройств, усложнило тактический баланс между стрелковым боем и штыковой атакой, между пехотой, кавалерией и артиллерией и между атакой и обороной. Быстрое развертывание массового производства оружия еще больше усложнило тактические правила и требования к подготовке пехоты [Wintringham 1943:136; McNeil 1982:236]. Взять, например, преимущества и недостатки казнозарядных винтовок. Изначально такие ружья давали преимущество обороне, которая получила возможность активно обстреливать передовую линию наступающих. В 1866 году прусские солдаты, использовавшие казнозарядное оружие, могли делать почти в шесть раз больше выстрелов, чем их противники австрийцы, вооруженные дульнозарядными ружьями. Позицию, защищаемую воинами с современными ружьями, не могли атаковать в лоб ни пехота, ни кавалерия. Но для того, чтобы пользоваться преимуществами нового оружия при наступлении, требовались определенные изменения в тактике. В условиях скорострельного огня обороняющихся, вооруженных казнозарядными ружьями, пришлось отказаться от сомкнутого строя и заменить его подвижными подразделениями в рассредоточенном порядке. Кроме того, поскольку лобовые атаки на пехоту были очень опасны (хотя их все еще практиковали, например, во время Гражданской войны в США), повысилось значение маневров и фланговых атак. Внедрение винтовки было особенно ценно для передового охранения и легкой пехоты, и сторонники казнозарядного оружия, скажем Вильгельм фон Плоеннис и Цезарь Рюстов в Германии, утверждали, что падение боевого духа врага, вызванное скорострельным огнем, сделает новое оружие высокоэффективным в руках хорошо обученных войск. Иными словами, усиление огневой мощи должно было оказать на противника большее воздействие, чем самые смелые штыковые атаки. Передовые застрельщики, чьи функции прежде ограничивались в основном подготовкой атаки, все больше и больше превращались в основные боевые силы, что продемонстрировала Франко-прусская война. Это, в свою очередь, повышало роль командиров низшего звена, индивидуальной инициативы, интеллекта, скорости и ловкости. Поскольку пехота получила возможность противостоять кавалерии и отражать атаку на больших расстояниях с высокой меткостью стрельбы, кавалерийские операции сделались менее масштабными, конники же стали все чаще и эффективнее действовать в пешем строю, используя огнестрельное оружие[36]. Кроме того, снизилась даже эффективность артиллерийской обороны от стрелков с новыми винтовками, поскольку снайперы могли прицельно стрелять в артиллеристов. Некий британский офицер говорил:

По правде говоря, в пределах дальности действительного огня казнозарядные винтовки несравненно более разрушительны, чем артиллерия. <…> Теперь артиллеристы даже на расстоянии 1000 ярдов подвергаются точному и быстрому огню вражеской пехоты, на который могут ответить только снарядом [The Military Power 1878: 209].

Хотя подобное устройство оружия обещало более быструю и легкую перезарядку, сочетание технических и тактических соображений задержало его военное использование. Командиры не признавали его преимущество в качестве стрельбы. Довольно долго не удавалось добиться плотного закрытия затвора, из-за чего происходила утечка пороховых газов, снижавшая скорость и уменьшавшая потенциальную дальность и меткость. Ранние затворы делали стрельбу неэффективной на расстояниях более 700 ярдов. Черный порох образовывал нагар, затрудняющий извлечение патрона и снижающий скорострельность. Более того, считалось, что казнозарядные ружья слишком сложны для любой армии, рядовой состав которой был неграмотным, и поэтому доверять их можно лишь самым опытным бойцам, из которых формировали отряды застрельщиков. И наконец, командиры опасались излишнего расхода боеприпасов пехотинцами: ведь в ходе боя невозможно заново снарядить стреляные гильзы [Showalter 1975: 83–85, 93–94, 107][37].

Несмотря на то что Соединенные Штаты лидировали в разработке казнозарядных винтовок, в их армии новое оружие подвергалось строгой критике. Начальник артиллерийско-технической службы беспокоился, «не приведет ли возможность такой стрельбы к расточительным использованию и растрате боеприпасов», а Совет по боеприпасам, рассматривавший в 1836 году казнозарядную винтовку Джона Холла, решил, что «оружие сложно по устройству и при неисправностях вызовет у солдат трудности и растерянность»[38]. Изучение практики европейских армий середины века позволяет предположить, что дороговизна производства нового оружия и сопровождающие его массовое изготовление серьезные трудности, а также опасения, что испытываемые в данный момент модели будут уступать в дальнейшем своим усовершенствованным вариантам и вообще использование недостаточно проверенного в деле оружия может угрожать безопасности страны, – все это тормозило широкое внедрение казнозарядных ружей. В большинстве армий середины века по-прежнему главный упор делали на штыковую атаку. Даже после Крымской войны утверждалось, что стрельба является лишь подготовительным этапом перед решающей массовой атакой и должна быть подчинена этой цели и что главная роль в тактике по-прежнему принадлежит испытанной веками штыковой и кавалерийской атаке. Превосходство боевого духа, подготовки, дисциплины и решимости в рукопашной схватке не подвергалось серьезному сомнению. Хотя преимущество казнозарядного устройства против дульного заряжания становилось все заметнее по мере внедрения первого, тупик в сравнении различных казнозарядных ружей, по иронии судьбы, возродил аргументы в пользу холодного оружия и боевого духа [Howard 1961: 5, 35; Showalter 1975: 103, 109, 123–124, 215–216].

Тактические доктрины, отводившие главное место холодному оружию, уже сосуществовали с более новыми, делающими упор на огневую мощь, и, хотя в войнах середины века было более чем достаточно самоубийственных кавалерийских атак, существование казнозарядных нарезных ружей с эффективной дальностью в 1000 ярдов превратило и Гражданскую войну в США, и Австропрусскую, и Франко-прусскую войны в войны винтовок. В свою очередь, к концу XIX века с развитием использования пулеметов значение винтовки снизилось, подобно тому как с внедрением винтовок снизилась военная роль штыка: пехота теперь не могла захватить позицию, защищаемую пулеметным огнем. Пулемет в сочетании с лопатой и колючей проволокой положил начало эпохе позиционной войны и снова дал пехоте огромное преимущество в обороне. Благодаря этой перемене руководство снова взяли в свои руки командиры полков, что избавило войска от бесконтрольности и беспорядочной стрельбы, характерных для действий рассеянных подразделений. Более того, как выразился Дж. Ф. Фуллер, с появлением бездымного пороха «прежний ужас перед видимым противником уступил место парализующему ощущению наступления на врага невидимого, из-за чего возникало подозрение, что он находится повсюду» [Fuller 1956, 3: 145; Howard 1962: 208–209]. Пулемет «не столько упорядочил искусство убийства, <…> сколько механизировал или индустриализировал его» [Keegan 1976: 229–230].

Рационализация производства оружия

Но даже важнее, чем конструкция оружия, оказались способы, которыми американские производители революционизировали старые системы и обозначили методы, позволившие с тех пор производить огнестрельное оружие намного лучше и дешевле, нежели прежде [The Firearms Manufacture 1881: 148].

Инновации в конструкции и технике изготовления огнестрельного оружия первой половины XIX века сопровождались не менее важными нововведениями в его производстве – изменениями, без которых было бы невозможно его широкое распространение в конце века. Со временем на смену ручным инструментам пришли точные станки, а разрозненное ремесленное производство оказалось вытеснено централизованным фабричным производством. В результате к середине века сложилась «американская производственная система», как назвали ее в британской парламентской комиссии. Отличительными чертами этой системы в целом и индустрии стрелкового оружия в частности явились разделение и специализация труда, унификация методов работы, централизация организации рабочего процесса, иерархическая цепочка управления, механизация рутинных и стандартизированных задач, прецизионные измерения, последовательность выполнения механизированных операций и единообразие или даже взаимозаменяемость деталей[39]. Вообще-то, некоторые особенности американской системы возникли не в США, и не все функции были разработаны одновременно. Но после Великой промышленной выставки 1851 года в Хрустальном дворце особенности американского огнестрельного оружия показались британским экспертам по оружию настолько своеобразными, что было принято решение создать парламентскую комиссию для посещения американских заводов.

Государство и инновации в оружейной промышленности

На первых порах огнестрельное оружие производили как частные оружейники, так и правительственные предприятия. В Западной Европе оружейные производства концентрировались прежде всего в таких городах, как Сент-Этьен, Льеж и Бирмингем. В частности, льежцы были востребованы по всей Европе, что проявлялось в «постоянном перемещении экспертов и техников в те страны, где в них нуждались» [Gaier-Lhoest 1976: 163][40]. Однако начиная с XVI и XVII веков конечными пользователями оружия сделались армии, а покупателями, соответственно, правительства. Это снизило мобильность оружейников и усилило вмешательство государства в торговлю оружием. Появились две модели государственного контроля над производством военного оружия: государственные закупки у частных подрядчиков и государственная производственная монополия.

В Англии правительство приобретало огнестрельное оружие по сложной и зачастую ненадежной системе контрактов с частными бирмингемскими оружейниками. Одни мастера изготавливали части ружья, например стволы или ложи, которые проверялись государственными инспекторами, а затем отправляли сделанное другим мастерам для сборки. Такая система оставляла значительную часть контроля над операциями в руках отдельных оружейников, но при этом периодичность государственных заказов создавала нестабильность занятости. Хотя ни оружейники, ни правительство не были полностью удовлетворены этой контрактной системой, она соответствовала неустойчивому характеру спроса на военное оружие и отсутствию в Англии большой постоянной армии. Точно так же в Австрии детали оружия, произведенные частными производителями, отправлялись на правительственный арсенал в Вене для сборки, а в германских государствах частные производители изготавливали оружие по государственным контрактам под контролем государственных инспекторов [Rosenberg 1969: 30–42; Showalter 1975: 92, 239].

Во Франции мы видим пример другой модели государственного контроля над производством военного оружия. Начиная с XVII века производство оружия и боеприпасов стало там королевской монополией. Поскольку разработка и производство оружия становились все сложнее и обходились все дороже, европейские правительства все больше брали на себя контроль над оружейной промышленностью. По данным одного исследования вооруженных сил и общества в Германии, с появлением игольчатого пистолета прусское военное министерство постепенно присваивало частные фабрики и закрывало или консолидировало более мелкие заводы. «Времена индивидуального оружейного производства и мастерских закончились, и прусское правительство активно взялось за оружейное дело» [Showalter 1975: 92; Beaver 1975: 79].

Независимо от того, производилось ли военное оружие в рамках королевской монополии или по контракту с частными производителями, изготовление кремневых ружей и ударных мушкетов было процессом медленным и трудоемким. Но поскольку в эпоху гладкоствольных дульнозарядных мушкетов конструктивных изменений в огнестрельном оружии было немного, производство их также не менялось годами. Соответственно, оружие, десятками лет хранившееся в королевских арсеналах, можно было снова и снова выдавать войскам. И поскольку экипировать армию в полевых условиях можно было складированным оружием, нужда в его быстром производстве возникала редко [Beaver 1975: 79].

Английское правительство в снабжении оружием долгое время зависело от частных подрядчиков, американское же с самого начала – от иностранных источников. Нехватка оружейников в Америке означала, что значительную часть оружия собирали из английских и французских деталей. Понятно, что во время Войны за независимость основным источником оружия была Франция, откуда импортировали около 80 000 мушкетов. Но американская политика закупки боевого оружия отличалась от английской. Чтобы не зависеть от иностранных производителей, новое правительство решило частично последовать французской модели производства оружия на государственных арсеналах и для этого основало оружейные заводы в Спрингфилде и Харпере-Ферри соответственно в 1794 и 1798 годах [Deyrup 1948: 36–37; Fries 1972: 4][41].

Невзирая на существование двух федеральных заводов-арсеналов, государственная монополия на военное оружие не препятствовала его частному производству. Тесное сотрудничество между государством и частным сектором было важной чертой американской модели оружейной промышленности. Поскольку поначалу производственные возможности новых оружейных заводов были ограниченны, в случае необходимости правительство все же обращалось к частным оружейным производителям для выполнения дополнительных заказов. Однако зависимость от превратностей частной торговли оружием оказалась не лучше, чем зависимость от иностранных поставщиков. В результате для упорядочения и развития частного производства оружия американское правительство вмешивалось в эти процессы. Хотя в последнее время в Соединенных Штатах стало модно связывать государственное вмешательство с экономической стагнацией и подавлением индивидуальной предпринимательской деятельности, многие из крупнейших американских производителей оружия с самого начала зависели от правительства в вопросах контрактов и поддержки [Smith 1977: 189][42].

Чтобы воспрепятствовать использованию иностранных компонентов и в то же время поощрить отечественную оружейную промышленность, военное ведомство одобрило заключение контрактов с американскими производителями на закупку комплектного оружия. Кроме того, правительство предоставляло финансовые ссуды, которые стали основным источником капитала для частных подрядчиков, обеспечивали непрерывность поставок и стимулировали строительство производственных предприятий. Строгие требования к материалам и качеству, продиктованные военными, способствовали быстрой разработке новой продукции, процессов и инструментов. Мерритт Роу Смит в своей мастерски написанной работе по истории завода в Харпере-Ферри утверждает:

Это и впрямь было одним из самых долговременных вложений государства в промышленность в довоенный период. Под эгидой Управления боеприпасов сменяющие друг друга администрации поощряли, поддерживали и награждали производителей оружия, массово разрабатывавших и внедрявших оригинальное деревообрабатывающее и металлообрабатывающее оборудование. Эти устройства стали основой современного производства взаимозаменяемых изделий в XIX веке [Smith 1977: 324–325].

Суть поддержки отрасли можно свести к тому, что правительство принимало на себя огромные издержки, связанные с организацией и техническим оснащением массового производства, и таким образом спонсировало промышленную систему производства стрелкового оружия[43].

Распространению новых технологий способствовали многие факторы. Целью «американской предприимчивости», как назвал это явление Розуэлл Ли, руководитель Спрингфилдского оружейного завода, являлось превращение совокупности людей и машин в эффективные системы. Военный и гражданский секторы экономики не были разграничены, и эта отраслевая интеграция в сочетании с географической близостью производителей оружия Новой Англии и открытостью общества, в котором они действовали, объясняют быструю передачу информации и освоение новых технологий. Географическая близость к другим производственным центрам благоприятствовала, в частности, практике Спрингфилдского оружейного завода, который с целью распространения новых технологий часто передавал людей, оборудование и методы в Харпере-Ферри и частным производителям оружия. Благодаря тому, что экономист Натан Розенберг назвал «технологической конвергенцией», станкостроение и прецизионные измерения в индустрии огнестрельного оружия объединили производителей и конструкторов и породили стандартизованные конфигурации конструкции станков, которые легко распространялись из одной механизированной отрасли в другую[44]. По мнению Розенберга, «такой межотраслевой поток технологий является одной из наиболее отличительных характеристик передовых индустриальных обществ» [Rosenberg 1979: 46]. Фирмы, специализировавшиеся на производстве средств производства и поставлявшие продукцию в различные отрасли, в значительной степени повлияли на технологические изменения, произошедшие за последние 200 лет; многие достижения в области производительности труда, основанные на инновациях, оказались связаны отнюдь не с теми отраслями, где эти инновации были впервые применены. Многие побочные результаты оружейной промышленности пошли на пользу гражданскому сектору, и сегодня всем хорошо известно, что производители велосипедов, швейных машин и сельскохозяйственного инвентаря многим обязаны именно производителям огнестрельного оружия[45].

Тем не менее, несмотря на доступность новых технологий, как утверждают Пол Юзелдинг и Мерритт Роу Смит, распространение их даже в Соединенных Штатах происходило весьма медленно. «Технологическое несварение» – неспособность производственной системы быстро усваивать новые технологии (в данном случае станки) – породило временной разрыв между внедрением высокоточного оборудования и формированием цельного производственного комплекса. Если близость к другим производителям и потребителям и взаимозависимость секторов стимулируют инновации, обеспечивая эффективный поток информации, то отсутствие этих условий действует как ограничение. В развитии завода в Харпере-Ферри определяющим условием являлась географическая изоляция:

Едва ли не основным фактором, определяющим отношение завода в Харпере-Ферри к изменениям, было отсутствие контактов с внешним миром. В отличие от производства в Спрингфилде, принадлежавшем к быстрорастущему промышленному региону, Харпере-Ферри уединенно располагался в малонаселенной аграрной глубинке [Smith 1977:329].

Отделение конструкторов от изготовителей и подчинение гражданских производителей военным были бичом для многих оружейных производств. Например, хотя французская модель с королевской монополией на изготовление стрелкового оружия обеспечивала производителям оружия рыночную конъюнктуру, выгодную для продавца, и устраняла конкурентное давление и потребность в изменениях, она при всем этом не контролировала частный сектор. В результате такого подчиненного положения гражданского сектора, по словам Франсуа Крузе, во Франции не хватало возможностей, чтобы использовать и распространять более ранние инновации, что приводило к технологическому застою, чередовавшемуся с рывками прогресса [Crouzet 1974:315]. Помимо всего прочего, индивидуальные ограничения часто дополнялись институциональными ограничениями инноваций. Боязнь возможных потерь, господствовавшая среди производителей и рабочих, и их консервативное, не склонное к риску поведение сдерживали инновации и распространение новых технологий.

Люди и машины

Торговля оружием на протяжении веков была организована по ремесленному принципу, со всей доиндустриальной культурой труда, которую влекла за собой ремесленная система. С самого начала сложность и высокая стоимость огнестрельного оружия делали оружейное дело требующим высокой квалификации ремеслом. Составные части изготавливали разные мастера; при такой организации работ из-за значительной сложности требовались высокие профессиональные навыки и много времени. Скажем, замки нуждались в сложной ковке, опиловке, шлифовке и отделке. Точно так же требовали скрупулезности и сложного в постижении мастерства регулировка и подгонка деталей при сборке готового изделия, например соединение ложи с замком и стволом [Fitch 1882: 6–7; Rosenberg 1972: 93]. Конечная стоимость, с учетом высоких удельных затрат на изготовление сложных изделий с использованием высококвалифицированной ручной работы, была приемлема лишь для отдельных богатых заказчиков огнестрельного оружия. Как и другие искусные ремесла, оружейное дело передавалось от мастера к ученику. Ремесло оружейника было призванием, образом жизни, а не просто способом зарабатывать на хлеб. Оружейник был уважаемым членом общества – в доиндустриальном мире тон общественным отношениям задавали патернализм, покровительство и почтительное отношение[46].

Рудиментарное разделение труда в ремесленном производстве огнестрельного оружия продержалось долгое время. Однако в Соединенных Штатах при острой нехватке квалифицированных оружейников фабриканты вынуждены были упрощать производственные процедуры. Это достигалось путем значительного дробления трудового процесса и внедрения машин. Правительственная контрактная система облегчала и тот и другой пути. На оружейном заводе в Харпере-Ферри введенное в 1809 году разделение труда при изготовлении мушкета достигло к 1816-му градации на 55 операций, тогда как в 1810 году их насчитывалось только 20: одно лишь изготовление замка насчитывало не две операции, как прежде, а 21. Количество же занятых специалистов подскочило с 34 в 1815 году до 86 в 1820-м и 100 в 1825 году.

Наряду с разделением труда был введен сдельный учет – первым это сделал Спрингфилдский завод. Сдельный учет фактически явился результатом развития старинной надомной системы организации труда в новую форму – фабричную. Новая система бухгалтерского учета фиксировала продукцию каждого оружейника по работам и измеряла производственный выход с точки зрения отдельных операций, выполняемых с каждым компонентом, а не с комплектным изделием [Smith 1977: 81–84]. К 1810 году сдельная практика распространилась с элементов, заказываемых на стороне, на мелкие компоненты, производимые непосредственно на Спрингфилдском заводе. Более того, разделение труда, сдельная оплата и система внутренних контрактов многократно повысили роль в координации производства мастера-оружейника, главного инженера или суперинтенданта. По словам одного из историков Спрингфилдского завода, руководство использовало эти изменения как метод контроля над рабочей силой и использованием материалов [Smith 1977:64–67,272–273; Useld-ing, Cain 1973:71–72].

Разделение труда, как учит Адам Смит, способствует возникновению новаций. Наиболее заметным нововведением стало появление станочного оборудования для производства оружия, как видно из документов того времени и трудов по истории технологического развития[47]. История механизации оружейной промышленности представляет собой сочетание трех взаимосвязанных историй – это изобретение и применение станка для изготовления отдельного компонента или решения отдельной производственной задачи, использование высокоточных станков для изготовления однородных или взаимозаменяемых деталей и последовательная работа специальных станков для облегчения производства в заводских условиях. Механизация производства огнестрельного оружия в первой половине XIX века дает примеры по всем трем направлениям.

Лидерами механизированного производства были Англия, США и в меньшей степени Германия. Самый популярный у историков техники пример новаторства – это оборудование для производства подъемных блоков, изобретенное Марком Брюнелем и Генри Модели (последнего называют «отцом английской станкостроительной промышленности») и пущенное в жизнь стараниями Джереми Бентама. 44 станка, установленные на Портсмутской военно-морской верфи в 1808 году, позволили заменить 100 квалифицированных рабочих десятью неквалифицированными. Другими примерами механизации производства в Англии являются, в частности, «самодействующая» мюль-машина Шарпа и Робертса, запатентованная в 1825 году, и «самодействующие машины» Джеймса Нэсмита, созданные компанией Bridgewater Foundry, основанной в 1836 году [Daumas 1979, 3: 105–106][48].

Важным стимулом к механизации производства стало появление прусского игольчатого ружья. Это оружие требовало прецизионного изготовления, точной подгонки и стандартизации, которые могли быть достигнуты только с помощью машин [Showalter 1975: 81–82]. К числу важнейших станков, применявшихся для решения конкретных производственных задач на западной стороне Атлантики, относились, в частности, первая машина для подгонки лож к стволам, внедренная в 1818 году, станки объемной штамповки (1827), первый станок для создания механических нарезов (1832), наборы калибров и приспособлений, которые использовались на Спрингфилдском заводе и в производственной компании Ames (1842), револьверный токарный станок, представленный в 1845 году, и первый универсальный фрезерный станок – в 1852 году. Технология обработки металла, ставшая возможной благодаря револьверному токарному и фрезерному станкам, позволила индустрии огнестрельного оружия оказаться далеко впереди других отраслей производства и обеспечила запас навыков и технических знаний. По словам знатока производства того времени, фрезерные станки были самыми многочисленными и характерными из всех станков в оружейном производстве и применялись для самых разных работ. Во второй половине XIX века они составляли примерно четверть машинного парка типичного завода по производству стрелкового оружия[49].

Как показывают недавние исследования по истории развития американских технологий, трудосберегающие деревообрабатывающие станки были ресурсоемкими; возможность их широкого использования обеспечивали обильные и дешевые поставки древесины, чего было лишено производство в Англии. Пионером в разработке, производстве и продаже деревообрабатывающего оборудования, в частности для изготовления огнестрельного оружия, была Ames Manufacturing Company из Чикопи (Массачусетс). Изобилие другого ресурса – высококачественной меди из района озера Верхнего, – а также развитие горнодобывающих предприятий и транспортных сетей для доставки меди в расположенные на востоке обрабатывающие центры позволили внедрить механизацию в производство металлических патронов – важнейшего компонента винтовок с казенной частью. Высококачественная медь, добываемая близ озера Верхнего, затем превращалась в полуфабрикат компанией Сое Brass Manufacturing Company из Уолкоттсвилля (Коннектикут) и в виде латунных листов, рулонов и проволоки доставлялась производителям патронов, например Union Metallic Cartridge Company, находившейся в Бриджпорте (Коннектикут)[50].

Переход от ремесленного к машинному производству орудий изменил концепцию и организацию работы. Механизация повысила не только точность и скорость обработки металла, но и стабильность и интенсивность работы. Рабочий процесс постепенно подчинялся дисциплине и строгому расписанию, обретал специализацию и централизованное управление, контроль над производством неумолимо ускользал из рук умельцев. Как откровенно высказался один из экспертов по организации производства в XIX веке, машины «сделали правительство в значительной степени независимым от навыков и сил рабочих» [Fitch 1882: 7]. В свою очередь, механизация способствовала двум другим новым свойствам производства, впервые появившимся в американской оружейной промышленности: развитию взаимозаменяемости и распространению заводской системы.

Унификация и взаимозаменяемость

Так называемая система промышленной унификации впервые появилась во Франции. В 1765 году генерал Жан-Батист де Грибоваль «замыслил рационализировать вооружение французской армии путем стандартизации оружия, собиравшегося из стандартизованных частей». Тогда же промышленник Оноре Блан попытался добиться единообразия мушкетных деталей, невзирая даже на примитивность доступных ему деревообрабатывающих станков. В письме Джону Джею в 1785 году Томас Джефферсон предлагал внедрить эту систему в Соединенных Штатах:

Здесь сделано усовершенствование конструкции мушкета, о котором Конгрессу может быть интересно узнать и подумать о возможности его приобретения. Состоит оно в том, чтобы изготавливать все части настолько похожими, чтобы ту, что прилажена к одному из мушкетов, можно было использовать с любым другим, имеющимся на складе. [Французское] правительство изучило и одобрило метод и создает для этой цели большую мануфактуру. На данный момент изобретатель [Оноре Блан] по этому плану завершил лишь работу с замком мушкета, но намерен незамедлительно приступить к изготовлению ствола, ложи и других частей таким же образом. Предположив, что это может быть полезно для США, я пошел к рабочему. Он разобрал первые попавшиеся 50 замков и подарил мне части от них, которые, будучи собранными, идеально подошли одна к другой. Преимущества этого при ремонте оружия очевидны[51].

Джефферсон указал на одно из главных достоинств унификации. Полувеком позже в письме в газету «Таймс» подполковник Королевской армии У М. Диксон, сравнивая оружейный завод в Энфилде и работу оружейников Бирмингема, отмечал, что производство взаимозаменяемых деталей на первом из этих предприятий обещало упростить ремонт и обслуживание оружия, поскольку замена поврежденных деталей новыми в полевых условиях будет осуществляться гораздо проще и обходиться намного дешевле.

Речь идет не только об изготовлении винтовки, но и о том, что сделанная таким образом винтовка должна быть настолько похожа на любую другую сделанную на этом предприятии, чтобы все аналогичные части можно было переставлять с одной на другую. Если солдат потеряет штык или шомпол, <…> он сможет получить аналогичные предметы, чтобы заменить утраченные сразу, без какой-либо особой подгонки. По этому принципу изготовлены все части оружия, и легко понять, насколько ценным должен быть такой подход в армии, которая должна быть полностью вооружена однотипными ружьями. Непосредственно в полки будут поставляться готовые детали, и ими можно будет заменять любую сломавшуюся часть замка без необходимости ковки, подпиливания и подгонки по месту у оружейника[52].

В Соединенных Штатах, хотя они и находились вдали от полей сражений Европы, военная мотивация также имела первостепенное значение. По словам Мерритта Роу Смита, главный стимул к введению единообразия промышленных изделий исходил в Соединенных Штатах от армии, «прежде всего от ее стремления к более единообразному и точно изготовленному оружию, компоненты которого можно было бы заменять в полевых условиях на новые всякий раз, когда в этом возникнет необходимость» [Smith 1977: 325].

Разумеется, для унификации машинного производства требовались определенные факторы, связанные со спросом и наличием ресурсов. По словам Натана Розенберга, Соединенные Штаты обладали быстрорастущим населением, высокой частотой возникновения новых домохозяйств, эгалитарной социальной структурой, неразвитыми ремесленными традициями и изобилием природных ресурсов. Единообразие производства также предполагает готовность общества принять однородный конечный продукт. Такой готовности не было на британском оружейном рынке, где долгое время доминировали вкусовые и ремесленные традиции, сопротивлявшиеся единообразию. Например, длина, изгиб и боковой отвод ложи должны были соответствовать запросам индивидуального английского потребителя [Rosenberg 1972: 44; Rosenberg 1981: 52–59]. Кольт, лично выступая перед парламентским специальным комитетом, заявил, что основной недостаток британского огнестрельного оружия – это отсутствие единообразия. О меньшем разнообразии на американском рынке огнестрельного оружия Кольт сказал: «От него и требуется единообразие в работе»[53].

Унификация требовала высокоточных измерений, что являлось еще одной отличительной чертой американской системы производства. По словам Юзелдинга, характерным для нее было использование специального оборудования, «достаточно точного для того, чтобы детали, производимые на этом оборудовании, имели настолько близкие допуски по размерам, что они позволяли сборку с минимальными затратами времени на установку» [Uselding 1977:168]. Использование калибров и рационализированная конструкция приспособлений, впервые разработанная Джоном Холлом на заводе в Харпере-Ферри в 1820-х годах, уменьшили ошибки, возникавшие из-за частых переустановок заготовки в станке. В частности, универсальный фрезерный станок заменил очень дорогие операции ручной опиловки и долбления деталей и позволил добиться высокой степени единообразия. По словам Розенберга, индустрия огнестрельного оружия «сыграла важную роль в разработке целого ряда инструментов и принадлежностей, от которых зависело производство прецизионных металлических деталей» [Rosenberg 1972: 104–105][54].

Совокупным результатом использования машин и инструментов на крупных оружейных заводах стало создание системы производства взаимозаменяемых частей – наиболее яркой особенности американской системы. Взаимозаменяемость может быть определена как система «механизмов, состоящих из близких по размерностям и свойствам взаимодействующих компонентов, благодаря чему тот или иной компонент любого механизма будет подходить и работать одинаково хорошо без корректировок в любом из аналогичных механизмов» [Rosenberg 1972: 90][55]. Она основывалась на использовании приспособлений для фиксации заготовки и направления инструментов, на точности станков и на частых проверках с помощью калибров во время производства [Singer 1954–1978,4:438].

Легенда гласит, что унификацию в американскую индустрию стрелкового оружия ввел Эли Уитни, продемонстрировавший в 1801 году перед военным министром и группой армейских офицеров, что части десяти мушкетов могут быть собраны наугад. Недавние исследования показывают, что, хотя Уитни использовал станки и фабричные методы, детали его мушкетов были просто более тщательно изготовленными, а не идеально взаимозаменяемыми. Соответственно, его государственные контракты были обусловлены предпринимательскими и рекламными способностями, а не техническими достижениями[56].

Более систематичной и успешной относительно достижения взаимозаменяемости была деятельность другого частного подрядчика – Симеона Норта. В контракте на изготовление 20 000 пистолетов, заключенном с военным ведомством в 1813 году, указывалось, что Норт производит «составные части <…> так точно, что любая деталь или часть одного пистолета может быть приспособлена к любому другому пистолету из 20 000»[57]. У государственных оружейных заводов было больше времени и денег на разработку взаимозаменяемости, чем у частных компаний, поэтому заводы в Спрингфилде и Харпере-Ферри добились в этом направлении наиболее значительных успехов. Например, важным шагом на пути к взаимозаменяемости стало использование контрольно-измерительных приборов, введенное с 1817 по 1823 год на Спрингфилдском оружейном заводе суперинтендантом Розуэллом Ли. Аналогичным образом Джон Холл представил в Харпере-Ферри прецизионные приборы и единые стандарты измерений; при изготовлении его казнозарядного ружья 1819 года использовалось 63 калибра. Включив в производство токарные станки, сверлильные станки и другое оборудование, завод в Харпере-Ферри выпустил первое в Соединенных Штатах оружие, действительно состоявшее из полностью сменяемых деталей [Fries 1972: 41; Smith 1977: 109–110, 219–249][58].

В 1853 году Британский специальный парламентский комитет по стрелковому оружию посетил американские правительственные и частные оружейные заводы и рекомендовал Англии создать по образцу американской системы правительственный оружейный завод в Энфилде. В следующем году в Лондоне комитет заслушал показания множества свидетелей, в том числе Кольта – великого сторонника производства сменных деталей. Члены комитета, проверяя взаимозаменяемость, разобрали мушкеты, изготовленные в Спрингфилде, перемешали все части, а затем снова собрали мушкеты из случайных деталей [Rosenberg 1972: 91]. Такие демонстрации явились ярким подтверждением военного значения взаимозаменяемости. Комитет подробно расспросил свидетелей о производстве и взаимозаменяемости станков, на чем американские оружейники делали особый упор. Джозеф Уитворт, производитель инструментов из Манчестера, заявил, что идеальная взаимозаменяемость невозможна и что винтовку, изготовленную на станках, нужно дорабатывать вручную. Гейдж Стикни, бывший суперинтендант лондонского оружейного завода Кольта, заметил, что все детали револьвера доводятся квалифицированными слесарями, и согласился с тем, что невозможно изготовить огнестрельное оружие исключительно механическим способом. Изобретатель Джеймс Нэсмит признал, что Кольт не собирал детали сразу после станка, а «пропускал их через то, что называется отделочным цехом»[59].

Хотя Кольт и заявлял с гордостью: «Нет ничего, что нельзя было бы произвести с помощью машин», он все же не рискнул заявить, что достиг полной взаимозаменяемости деталей. После выставки в Хрустальном дворце он отметил: «В Хартфорде отдельные детали, независимо друг от друга, свершают свой путь через всю фабрику и прибывают в почти полностью готовом виде в руки отделочников» [Colt 1851–1852: 46]. Три года спустя, выступая перед Парламентским комитетом по стрелковому оружию, Кольт утверждал, что его револьверы «будут работать намного лучше, чем любое оружие, сделанное вручную»: «В моем собственном оружии любая часть почти точно соответствует другой такой же»[60]. Рабочие завода подтачивали и подгоняли детали, изготовленные машинами, пока металл оставался мягким. Для сборки на основных компонентах проштамповывались серийные номера, затем изделие разбирали и детали проходили закалку. Хауншелл и Ховард утверждают, что, хотя Кольт действительно использовал систему крепежных и направляющих станочных приспособлений, систему измерения и последовательность работы специализированных станков, для частных производителей оружия отказ от ручной сборки деталей обошелся бы слишком дорого [Howard 1979: 639]. Экономическая эффективность новой технологии, которую легко увидеть задним числом, не была очевидна для большинства производителей вплоть до середины XIX века. Хотя взаимозаменяемость обещала более высокую степень специализации и сокращение числа, если не исключение, дорогостоящих операций по подгонке, однако, по словам Смита, изначально механизированные процессы обеспечивали лишь незначительную экономию, а чисто экономические соображения не имели ничего общего с первичной разработкой и применением машин. Требование единообразия исходило не из экономических расчетов частных производителей оружия, а из военных расчетов Департамента вооружений и национальных арсеналов, которые он контролировал [Rosenberg 1972: 91, 95; Smith 1977: 283, 324–325].

Как мы увидим в главе третьей, русские оружейники также заявляли, что их детали взаимозаменяемы, – на этом этапе стоит иметь в виду, что концепция взаимозаменяемости была относительной и менялась с течением времени. Смит отмечает, что для армии

концепция единообразия [первоначально] почти что сводилась к достижению такого сходства между готовыми компонентами, которое позволило бы полевым оружейникам ремонтировать поврежденные мушкеты, используя сохранившиеся детали от других ружей с минимальной доработкой и подгонкой [Smith 1977: 325].

По словам Чарльза Фитча, эксперта по американским производителям оружия, в начале XIX века замки собирались «мягкими», маркировались, а затем закаливались. Доработка и подгонка входили в число основных операций по изготовлению взаимозаменяемых деталей, и проверки не были строгими. Следовательно, стыки часто были неровными. К 1880 году понятие взаимозаменяемости означало «вставить деталь, покрутить отверткой и получить примерно соответствующую посадку». Взаимозаменяемость в строгом смысле этого слова была достигнута лишь после внедрения «металлообработки с оборудованием, обеспечивающим для выполнения разумно точное резание независимо от мастерства оператора». Применение точной штамповки со стальными штампами позволило изготавливать детали замков «гораздо точнее, чем так называемые взаимозаменяемые изделия прежних дней» [Fitch 1882: 4–5, 24] (курсив Дж. Б.).

Фабричная система

Небольшим мастерским отдельных оружейников механизация и массовое производство идентичных комплектующих были не по силам. Следует помнить, что американская государственная политика закупок оружия отличалась от британской тем, что в США создавали государственные оружейные заводы и посредством авансовых платежей способствовали организации крупномасштабного заводского производства. Благодаря такой поддержке за счет укрупнения производства достигалась значительная экономия. Используя преимущества крупномасштабного производства, система расположения станков предусматривала непрерывность процесса. Производственные мощности отдельно взятого завода можно было в течение длительного периода времени использовать для выпуска определенного продукта. Это требовало наличия специального оборудования и приспособлений, которые были чрезвычайно дороги, поскольку были предназначены для выполнения конкретной производственной задачи [Granick 1967: 37].

Инновации в организации работы заводов, а также применение последовательной работы машин специального назначения поощрялись системой внутреннего подрядчика. В этой системе производители и государственные оружейные заводы предоставляли субподрядчикам на основе конкурентных торгов производственные помещения, энергию, оборудование, инструменты и сырье для производства той или иной детали или для осуществления той или иной операции за установленную сдельную оплату. Получавший заработную плату мастера подрядчик отвечал за наем, обучение, управление и оплату труда подчиненной ему рабочей силы. Эта система внутренних контрактов, применяемая на заводах Ремингтона, Спрингфилдском, Роббинса и Лоуренса, Эймса и – пожалуй, шире всего – на заводах Кольта, была ориентирована на процесс, а не на продукт – субподрядчики вносили усовершенствования главным образом в производственный процесс, а не в сам конечный продукт [Cesari 1970: 228–229; Buttrick 1952][61]. В результате, согласно правительственному отчету о производствах, рабочие «проявляли более непосредственную и активную заинтересованность в процветании фирмы, чем обычно бывает на крупных производственных предприятиях» [The Firearms Manufacture 1881:148].

Слова о заинтересованности рабочих в процветании фирмы наводят на мысль о том, что производители и инженеры видели перед собой новый идеал культуры промышленного труда. Действительно, государственная и контрактная политика, механизация и создание комплексных производственных предприятий – все это никак не соответствовало культуре доиндустриального труда. Деятельность, ориентированная на выполнение комплексной трудовой задачи, была ритмичной, интегрированной с семейной или сельскохозяйственной жизнью, имела не так уж много ограничений со стороны руководства, предполагала терпимое отношение к традиционным бытовым практикам, таким как выпивка и азартные игры, не имела строгой организации, дисциплины и централизации.

Обладание навыками являлось образом жизни, и ремесленное мастерство было искусством, «тайной», передаваемой через личный пример [Smith 1977:64–67,335][62]. Предпринимателям, по остроумному замечанию одного из сторонников фабричной системы в Англии, потребовалось «наполеоновское самообладание, чтобы усмирить непокорный нрав рабочих», ввести систематический режим работы, постоянную занятость в трудовом процессе механизированного предприятия, последовательное разделение труда, внутренние подряды, сдельный учет, а также запретить употребление алкоголя на рабочих местах [Ure 1835: 16]. Например, Спрингфилдский оружейный завод к 1820 году был уже не «неорганизованным скоплением ремесленников», а «подчиненным дисциплине коллективом промышленных рабочих».

Если бы рабочей силе, которая в то время привлекалась в основном из сельского населения и привыкла только к сезонной дисциплине, было позволено сохранить свои старые привычки и отношение к работе, то, можно сказать с уверенностью, нововведения, связанные с развитием в Спрингфилде производства взаимозаменяемых деталей, просто не могли бы состояться. <…> «Слом» [менталитета] рабочей силы был абсолютно необходимой предпосылкой для успешных инноваций в технических аспектах производства оружия, которые получили позднее название американской системы [Uselding 1973; Fries 1972: 28–29].

На заводе в Харпере-Ферри «переход от ремесла к машине шел долгим и окольным путем», поскольку и рабочие, и руководящий состав, привыкшие к доиндустриальной культуре ремесла и общества, сопротивлялись систематической трудовой дисциплине, механизации и в конечном итоге технологическим инновациям [Smith 1977: 328]. В частном секторе Кольт механизировал свои заводы в Хартфорде и Лондоне не только ради увеличения производительности, снижения затрат или обеспечения взаимозаменяемости. В 1854 году его патентный поверенный в Лондоне А. В. Ньютон в порыве откровенности указал, что цель Кольта —

не просто сделать все одинаковые части дубликатами, но и изгнать, насколько это возможно, из мастерской напильник и таким образом полностью освободиться от всех группировок, в которых заняты квалифицированные рабочие, тем самым значительно ускоряя работу и сокращая издержки производства[63].

Результатом усилий Кольта стал, пожалуй, образец хорошо организованной фабрики. Безусловно, именно так решили посетившие ее члены Парламентского специального комитета по стрелковому оружию. А вот посещение Королевского арсенала в Вулидже в 1847 году не произвело благоприятного впечатления на Нэсмита:

Механические устройства, станки и другие приспособления оказались неподходящими для экономичного производства средств современной войны. <…> Я тщательно обследовал все мастерские; и, хотя машины были интересны как пример старых и примитивных методов производства военных материалов, я обнаружил, что в наши дни быстрого механического прогресса они больше годятся для музея технической древности, нежели для практического использования. Все, безусловно, очень сильно отставало от того, что я видел в заграничных арсеналах [Smiles 1883: 319].

Посетив через шесть лет фабрику Кольта, Нэсмит отзывался совсем иначе:

Увиденное весьма впечатлило меня, и я никогда этого не забуду. От первого впечатления я испытал немалое унижение. Меня, в некотором роде, познакомили с весьма мастерским развитием того, что я считаю верными принципами, но развиты они были настолько искусно и широко, что я почувствовал, насколько далеко мы отстали в воплощении известных нам верных принципов[64].

Нэсмиту понравились также американские орудия труда, и в своих записках он высказал предположение о взаимосвязи между технологией и культурой:

Меня поразило, что в этих американских инструментах виден здравый путь, ведущий сразу к делу; машинам придается большая простота, почти квакерская суровость формы; отсутствие украшений, скругления углов и полировки, но [их работа дает] неизменно точные и правильные результаты. Вот это и обрадовало меня столь сильно у полковника Кольта: тот дух, которым были пронизаны машины, – они и впрямь обладают очень решительным и своеобразным характером разумной изобретательности[65].

Тот факт, что Нэсмит был поражен «верными принципами», «здравым путем», «простотой», «квакерской суровостью форм», «отсутствием украшений» и «духом, которым были пронизаны машины», заставляет предположить, что его интересовало нечто гораздо большее, чем просто технические вопросы оружейного дела. Использование станков было неразрывно связано с культурой и организацией труда, а также с жизнеспособностью производственной единицы. Система таких централизованно организованных производственных единиц позволяла массово изготавливать стрелковое оружие со взаимозаменяемыми частями, в последовательности работ максимально использовала прецизионные станки, была новаторской по сути и способствовала распространению новых технологий. Как мы увидим позже, эта система послужила убедительной моделью для модернизации российской индустрии стрелкового оружия. Однако для того, чтобы американская система достигла Европы, было недостаточно конструировать и массово производить современное оружие на заводах, организованных в соответствии с «верными принципами». Эти принципы также нужно было продавать.

Международный маркетинг и передача технологий

Для того чтобы поддерживать существование нации под ружьем и нации оружейников, необходимо финансирование из государственной казны. Это тяжкое бремя и для развитых в промышленном отношении стран, а для малых, бедных или промышленно неразвитых стран нагрузка от гонки вооружений становится неподъемной. В то же время, как утверждается в одном исследовании, посвященном производству оружия в развивающихся странах, «для любой страны неприемлемо положение, при котором какая-либо другая страна перекрывает необходимые поставки оружия, чтобы заставить ее изменить свое поведение»[66]. По этой-то причине большинство развивающихся стран следовали сложившейся в XVII веке французской модели королевской (или правительственной) монополии, в частности в производстве стрелкового оружия [Crouzet 1974: 307–309][67].

В военной промышленности имелись примеры передачи и внедрения технологий. Само по себе производство оружия требует передачи трудовых, технических, логистических и управленческих навыков. Кроме того, местные ремонтные и производственные учреждения становятся частью более масштабных местных мощностей и инфраструктуры. Исследования международной передачи технологий выявили множество форм, с помощью которых осуществлялась передача информации или продуктов и процессов, воплощающих эту информацию, как в военном, так и в гражданском секторах. Такие формы варьируют от простого экспорта продукта или оборудования до прямых инвестиций и франшизы торговых марок и производственных ноу-хау. Человеческий фактор в передачу технологий привносят иностранные технические специалисты, привлеченные, чтобы делиться своим опытом, и местные уроженцы, изучавшие современные технологии дома или за границей. Таким образом, и устаревший завод, укомплектованный рабочими-традиционалистами и менеджерами со слабым стимулом к совершенствованию, может начать либо производить товары, которые при других обстоятельствах не стал бы выпускать, либо производить прежние товары более дешево[68].

Быстрая доместикация мощностей по производству сложных вооружений всегда проходит трудно. В более благополучных развивающихся странах производство вооружений облегчается существованием гражданской промышленности, которую можно быстро адаптировать для оборонного производства. Принести пользу военному сектору могут так называемые технологии двойного назначения [Katz 1984:8–9]. Там, где жесткие рамки «договорной среды» остановили развитие гражданской промышленности, правительства создавали новые производственные организации, например предприятия типа куань-ту шан-пань в Китае, предназначенные для дальнейшего развития военных и гражданских технологий за счет привлечения доступного частного инвестиционного капитала и управленческих талантов при сохранении общего государственного контроля [Brown 1979b: 183][69].

Распространение инноваций сталкивается с множеством препятствий, если осуществляется внутри страны, – что уж говорить о международном уровне. В не относящихся к классическому Западу странах с дешевой рабочей силой и небольшим капиталом (например, в Китае) «разрыв в освоении» – срок фактического внедрения и освоения иностранных технологий – часто увеличивается из-за ограниченных возможностей для внедрения капиталоемких западных технологий [Brown 1979b: 197], в частности из-за дороговизны механизации производства. При запуске в производство иностранных продуктов причиной задержек модернизации оказывается приведение нового производства в соответствие с отечественными стандартами. Опровергая разработанную такими разными мыслителями, как Л. Д. Троцкий и А. Гершенкрон, теорию замещения, утверждающую, что отсталые страны способны посредством внедрения передовых технологий устранять внутренние недостатки в накоплении капитала, состоянии предпринимательства и квалификации рабочей силы, автор одного из исследований советской промышленности трезво указывает, что

попытки внедрить в общество, находящееся на довольно ранней стадии индустриализации, те элементы технологии и организации производства, которые представляют наиболее технически продвинутые черты промышленности в других странах, часто неосуществимы. Нельзя целиком и полностью освоить современные промышленные методы по иностранным моделям [Granick 1967: 47][70].

Американские компании в своих попытках экспортировать технологии проявляли особую изобретательность и напор. Они не только поддерживали, но и сами создавали внешний спрос, особенно на предприятия, ориентированные на рынки с имеющимся или предполагаемым с высокой вероятностью большим спросом на товары [Wilkins 1970: 29, 37, 66, 75–76]. Едва ли не самые первые примеры такой агрессивной продажи товаров и технологий являет собой именно промышленность стрелкового оружия середины XIX века.

В первые годы своего существования Соединенные Штаты в передаче технологий были получающей стороной. Конструкция обычно заимствовалась у французских мушкетов. Американский эксперт по боеприпасам, обследовавший европейские армии в 1850-х годах, писал, что французские мушкеты «настолько хорошо известны, что нет нужды в их отдельном описании, за исключением недавних изменений и экспериментов»[71]. До 1866 года Соединенные Штаты импортировали большое количество оружия, а экспорт был чисто номинальным. Ситуация изменилась практически в мгновение ока.

Перевооружение основных европейских армий нарезными казнозарядными ружьями в 1860-1870-х годах в сочетании с прекращением государственных заказов в Соединенных Штатах после Гражданской войны и переходом к уменьшенному – ниже расчетных возможностей – выпуску продукции американскими заводами заставило последние ухватиться за возможность увеличить экспорт оружия. С 1868 по 1878 год Соединенные Штаты ежегодно экспортировали огнестрельного оружия на сумму в среднем 4,1 млн долларов. Один американский представитель власти того времени гордо утверждал: «За единственным исключением игольчатого, каждое ружье казнозарядной системы, используемое в Европе, имеет американское происхождение как по конструкции, так и на деле, причем значительная часть и сделана в Америке»[72]. Русский обозреватель высказывался более велеречиво:

Как прежде Америка снабжалась ружьями с фабрик европейских государств, так теперь Америка, обратно, является громаднейшей механической силой, способной запрудить, по своей производительности, все европейские рынки оружия и без особого напряжения ответить на огромные заказы государств Европы [Ховен 18776: 13].

Из всех производителей оружия самую активную пропаганду за рубежом американской оружейной промышленности и достижений в области вооружений вел Сэмюэл Кольт. Эта реклама, а также методы его зарубежного маркетинга по заслугам отражены в двух барельефах по бокам статуи Кольта в Мемориальном парке Кольта в Хартфорде (Коннектикут). На одном из них – «Парламентские чтения 1853 года» – Кольт делает для Британского парламентского комитета по стрелковому оружию доклад о достоинствах своих методов производства. На втором – «Царская аудиенция в Санкт-Петербурге, 1854 год» – Кольт, первый американский производитель оружия, продавший оружие и оборудование для его производства российскому правительству, демонстрирует царю и собравшимся сановникам достоинства своих винтовок и револьверов.

Легенды, окружающие личность Кольта, затрудняют четкую оценку его вклада в эволюцию оружия. Это касается как его зарубежных предприятий, так и его деяний внутри страны. Рассказы о жизни Кольта, составленные его современниками, такие как «Армсмир» – биография, написанная вскоре после его смерти по заказу его вдовы, – можно, пожалуй, отнести к тому же жанру, что и церковные жития святых[73]. Его образ сделался фольклорным, оброс мифами наподобие известного афоризма: «Бог создал людей, но Сэмюэл Кольт сделал их равными». Кольт сам был в значительной степени причастен к появлению легенд, окружающих его имя, поскольку был не только талантливым изобретателем и производителем, но и отличным рассказчиком, пропагандистом и продавцом. Его приверженность механизации производства и достижения в этой области вызывали у людей либо восхищение, либо неприязнь.

К 1850 году Colt Patent Firearms Manufacturing Company сделалась едва ли не крупнейшей в мире частной оружейной компанией. Накануне Гражданской войны суммарный капитал компании оценивался в 1,25 млн долларов, что почти в три раза превышало показатель ближайшего конкурента, Sharps Rifle Company, объем продукции – 600 000 долларов – был почти вдвое больше, чем у Шарпа, в десять раз больше Ремингтона и в 24 раза – Винчестера. За десять лет (1856–1865) Кольт продал более 500 000 револьверов и почти 7 000 000 винтовок [Deyrup 1948: 220–222; Norton 1882:207].

Кольт одним из первых крупных оружейников-янки начал зарабатывать на зарубежных рынках. Начиная с 1849 года он проводил очень много времени в Европе, продвигая свои револьверы. Всеобщее использование револьверов в Америке принесло ему известность, которую он обыгрывал с большой пользой для себя. По словам одного из современников (в данном случае британца), Кольт намеревался к концу тысячелетия преобразовать весь мир:

Имя полковника Кольта теперь запатентовано по всему миру; оно знаменует собой один из грандиознейших планов, направленных на защиту человеческой жизни там, где она наиболее подвержена опасности, когда-либо осенявших головы мыслителей. Если согласиться с принципом, что путем к обеспечению мира является подготовка к войне, то [следует признать, что] полковник Кольт разработал гарантию вечной гармонии, которую обеспечит создание снаряда, имеющего в шесть раз большую разрушительную силу [Colt and His Revolvers 1854: 118].

Хотя эти агрессивные методы продвижения и продаж продукции и технологий кажутся вполне современными и европейцами того времени должны были восприниматься как смелые до дерзости, все же во многих аспектах деятельности Кольта за границей явно просматривается оттенок традиционности.

Во-первых, Кольт использовал для продвижения своего оружия награды и медали, которыми оно было отмечено. В письме Элише Кольту из Вены в 1849 году оружейник подчеркивал необходимость выставлять свои пистолеты везде, где «награждают золотыми медалями. <…> Эти медали мы должны получить, и я должен иметь их при себе в Европе, чтобы было чем подкрепить репутацию моего оружия, когда я начинаю вещать о нем. <…> В Европе таким вещам придают большое значение»[74]. В 1851 году в лондонском Хрустальном дворце открылась первая из многих международных выставок, устроенных по образцу традиционных торговых ярмарок. Хрустальный дворец предоставил Кольту – как позднее другие международные выставки будут предоставлять другим поколениям американских производителей оружия – возможность продемонстрировать свое оружие и технологии его производства[75]. На выставочной площадке собирались толпы желающих увидеть револьверы Кольта, сделанные из взаимозаменяемых деталей. По словам одного из зрителей,

Старый Свет еще не осознал их достоинств, и грандиозная выставка мировой промышленности предоставила возможность для этого. Невозможно забыть впечатление, которое произвело множество револьверов Кольта. Они были главными экспонатами американской части Хрустального дворца. Выставка сопровождалась совершенно неслыханным ростом спроса. <…> Этот револьвер взяли на вооружение офицер, путешественник, эмигрант и даже предусмотрительная экономка, не желающая сдаваться на милость грабителя [Colt and His Revolvers 1854: 120].

Во-вторых, Кольт постоянно посещал мировые столицы и встречался с политическими лидерами. Представившись, он преподносил главе или потенциальному главе государства футляр с персонально изготовленным оружием, украшенным богатой гравировкой. В 1853 году, например, он подарил Лайошу Кошуту пару револьверов в футляре «в знак глубокого уважения и почтения», добавив, что он надеется, что тот когда-нибудь посетит его завод[76]. В наши дни такие подношения выглядят типичными рекламными акциями, но подарки возможным покровителям являются одной из старейших форм деловых отношений. Ну а Кольт «вернулся в Хартфорд с полными карманами заказов из России, Турции и других держав»[77]. На аудиенциях у европейских коронованных особ Кольт удачно играл роль «энергичного простолюдина, поднаторевшего в механике». Несомненно, эти щедрые подарки с лихвой компенсировали манеру поведения, весьма несхожую с этикетом европейского офицерства. Как сам Кольт, возможно не без кокетства, признался принцу Мюрату по поводу аудиенции у Наполеона III: «Я должен в то же время извиниться перед Его Величеством и Вашим Высочеством, если я по своим республиканским привычкам обращался к высочайшим персонам не так, как полагается, поскольку я совершенно незнаком с придворным этикетом»[78].

Истинные или наигранные, но «республиканские привычки» не мешали ему вести дела с самодержавными монархами. К тому же Кольт очень хорошо понимал важность социального статуса. Он никогда не служил в американской армии, но в 1851 году Томас Харт Сеймур, губернатор родного штата Кольта, назначил его адъютантом-подполковником (lieutenant colonel) в ополчении штата Коннектикут. Приставка «под» (lieutenant) вскоре оказалась благополучно забыта, а вот фиктивное звание полковника он сохранил за собой до самой смерти. На бельгийского инспектора по боеприпасам Тома Анкетиля, настороженно воспринимавшего безудержные восхваления качеств револьвера Кольта, оно оказало требуемое воздействие: «Кольту повезло еще до того, как он сделал свой револьвер: он был полковником американской армии, занимал высокое положение в военных кругах». Несомненно, воинское звание помогало простолюдину добиваться «аудиенций у коронованных правителей Европы» [Rosa 1976: 28; Anquetil 1854: 16–17].

В-третьих (возможно, это важнее всего для данного исследования), Кольт энергично продвигал не только свое оружие, но и свои методы производства. После выставки в Хрустальном дворце он отправил копии описаний своих образцов секретарю Института инженеров-строителей Чарльзу Мэнби. Подарок, видимо, пришелся кстати – на собрании института 25 ноября 1851 года было предложено пригласить Кольта прочитать лекцию «О применении машинного оборудования для производства огнестрельного оружия с поворотным затвором и об особенностях этого оружия». Кольт описал в ней эволюцию своего оружия, рассказал о высоком единообразии деталей, снижении затрат и о том, как благодаря его оборудованию становится возможным использование неквалифицированной рабочей силы [Colt 1851–1852: 46][79]. Три года спустя Кольт вновь докладывал в Великобритании Парламентскому комитету по стрелковому оружию о значении производства машин и взаимозаменяемости деталей стрелкового оружия. Хотя один бывший сотрудник оспаривал некоторые из положений доклада Кольта (а сам Кольт никогда не утверждал, что взаимозаменяемость идеальна), три года спустя новый завод в Энфилде был оснащен американским оборудованием[80].

В-четвертых, хотя перспективы продаж в Англии были настолько многообещающими, что Кольт решил назначить лондонского агента, однако английского патента и средств защиты от подделок он не имел. В 1852 году Кольт решил создать в Лондоне с помощью Чарльза Мэнби заграничный филиал своего предприятия. Лондонский оружейный завод, рассчитанный на американские методы и оснащенный оборудованием, доставленным из Хартфорда, стал вообще первым зарубежным филиалом какой бы то ни было американской компании [Wilkins 1970: 30]. Журнал Colburns United Service Magazine, неизменно отзывавшийся с восторгом о деятельности Кольта, описывал этот завод так:

Машины невелики размером, но сделаны из самого лучшего материала и исключительно американского производства, что позволяет нам точно оценить мастерство, которого достигли наши заокеанские братья в работе столь большого значения. <…> Однако мы не можем не указать на некоторые особенности мануфактуры, и среди наиболее заметных – прекрасный порядок, чистота и тишина, преобладающие на предприятии. <…> Общий результат такой точности – недосягаемое совершенство изготовления. Благородство намерений – отличительная черта полковника Кольта, и его сознательные цели достигаются именно путем обеспечения гармонии и регулярности операций [Colt and His Revolvers 1854: 121][81].

Однако на континенте Кольт выдавал лицензии на изготовление оружия своих моделей другим производителям и, как мы увидим ниже, правительственным заводам.

Помимо всего прочего, Кольт воспользовался для увеличения своих продаж возможностями, открытыми начавшейся Крымской войной. Новая винтовка Энфилда была в дефиците, и парламентский комитет, которому было поручено определить, как лучше всего обеспечить войска стрелковым оружием, пригласил Кольта. «С началом Крымской войны, – довольно откровенно говорится в истории компании, – Сэмюэл Кольт понял, что его рынок – это весь мир» [A Century 1937: 14].

Везде, где существовал потенциальный рынок огнестрельного оружия, – будь то на границе Америки или при дворе одного из европейских монархов – Сэмюэл Кольт неустанно продвигал новое оружие и новые технологии производства. По словам одного исследователя, изучавшего американскую оружейную промышленность, «более, чем любой другой производитель оружия своего времени, [Кольт] осознавал важность стимулирования спроса посредством агрессивного стимулирования сбыта» [Deyrup 1948: 124]. Другие американские изобретатели и производители оружия в попытках рекламировать свои разработки и получить долю на зарубежных рынках оружия следовали по тому же пути. Выставка в Хрустальном дворце и другие последующие международные выставки обеспечили выход на британский и европейский оружейные рынки многим американским оружейникам. Помимо Кольта, награды за представленные в Хрустальном дворце товары, а затем и контракты с британским правительством получили компания Роббинса и Лоуренса, а также Ames Manufacturing Company. Отчеты о последующих выставках полны описаний новых образцов американского оружия[82]. Возможность продавать оружие и технику британскому, а затем и другим европейским правительствам оказалась очень выгодной как для правительственного оружейного завода в Спрингфилде, так и для крупных частных компаний.

Продажи за границу и появление государственных контрактов были, пожалуй, лучшей рекламой для увеличения зарубежных продаж и заключения контрактов с другими государствами: решение одного правительства о внедрении системы вооружений становилось примером для потенциальных клиентов. Из этой формы рекламы извлекла выгоду не только компания Кольта. Согласно одному исследованию американского производства тех лет, «лучшим доказательством высоких достоинств патронов, производимых Union Metallic Cartridge Company, является тот факт, что правительства России, Германии, Франции и Испании создали фабрики для изготовления патронов этой системы, которые были приняты ими в качестве боеприпасов в своих странах» [Norton 1882:306]. По примеру России американские металлические патроны стали принимать на вооружение другие армии. По словам одного русского офицера, Испания использовала «русские» патроны производства Union Metallic Cartridge Company и, как и Россия до нее, заказывала станки и квалифицированных рабочих из Соединенных Штатов [Буняковский 18696: 55–56][83]. И конечно же, заказы военного времени обеспечивали огласку, способствующую будущим продажам. Впрочем, гласность не всегда была благоприятна, и американские производители оружия быстро приобрели репутацию наемников. Газета «Лондон телеграф» сообщала:

Американская промышленность в значительной степени извлекает выгоду из воинственных настроений, проявляющихся в последнее время на востоке Европы. Россия и Турция перекупают друг у друга на мировых рынках орудия и средства убийства, и только в Соединенных Штатах они находят способы удовлетворить свои желания в кратчайшие сроки. <…> Со своей стороны, Турция не сильно отстала в сумасшедших расходах, заключив контракт с компанией из штата Род-Айленд на 800 000 винтовок Мартини-Генри, из которых уже отправлено более половины. Из других источников ранее было известно, что Порта получает от той же услужливой страны миллион патронов[84].

В результате достижения в области усовершенствования огнестрельного оружия и методов его производства распространились по всему миру. «На протяжении следующих 30 лет эти и другие производители Новой Англии поставляли вооружения практически для всех правительств мира. Производство взаимозаменяемых деталей распространилось повсюду»[85]. В конце концов оно дошло и до России, хотя и не без серьезных трудностей. Из-за поражения в большой войне и радикальных реформ внутри страны военные потребности России в середине века резко изменились. Российское правительство дозрело до введения нового оружия и новых методов его создания. В следующей главе будут рассмотрены состояние российского огнестрельного оружия накануне Крымской войны, роль стрелкового оружия в тактической доктрине России и усилия правительства по обеспечению армии винтовками во время Крымской войны, в частности его отношения с Сэмюэлом Кольтом.

3. Стрелковое оружие в дореформенной России

Русский кольт

Изучение истории развития оружейного дела в России показывает, что в сравнении с европейскими русская армия отставала в вооружении и постоянно заимствовала новые образцы оружия из-за границы. <…> Факт заимствования образцов приходится признать, несмотря на талантливость отдельных русских оружейников, оставивших свои прекрасные образцы в различных музеях и коллекциях старинного оружия[86].

В. Г. Федоров. Эволюция стрелкового оружия [Федоров 1938–1939, 1:5]

Постоянно возрастающая вовлеченность в европейскую политику подталкивала Россию к принятию западной военной технологии. Однако в первой половине XIX века ею не было принято ни одно из тех нововведений в системах вооружений или их производстве, о которых говорилось в предыдущей главе. «Стрелковое оружие, используемое в российской армии, похоже, сделано по образцам, выбранным в других странах», – писал американский эксперт по боеприпасам в 1860 году[87]. Россия отставала от Европы в экономическом и технологическом развитии – естественно, эта отсталость отрицательно сказалась и на российской оружейной промышленности. Однако, как убедительно доказывает Уолтер Пинтнер [Pintner 1984:232–234,241], в XVIII и первой половине XIX века отсталость России в вооружении мало влияла на состояние русской армии. Что еще важнее, имеющееся оружие вполне соответствовало не только другим компонентам военной системы, но и более важным потребностям армии и общества. Эти потребности определялись бюджетными ограничениями, менталитетом солдата-крестьянина, слаборазвитым разделением труда, состоянием производства, использования, обслуживания и ремонта оружия, а также тактикой русской пехоты. Вплоть до середины века, когда военная доктрина подверглась целому ряду сокрушительных ударов как снаружи, так и изнутри, потребности армии не создавали неразрешимых проблем для российских социальных и экономических структур.

Русское стрелковое оружие: системы и солдаты

В первой половине XIX века стандартным оружием пехоты был гладкоствольный мушкет с кремневым затвором, сходный с британской «Смуглой Бесс». В модели 1828 года, широко использовавшейся даже в середине века, применялись круглые пули, дальность боя составляла 300 ярдов, а прицельной стрельбы – не более 200. Следует отметить, что русские офицеры были в курсе европейских разработок огнестрельного оружия и по мере быстрого роста числа новых моделей во второй четверти XIX века проводили обширные армейские испытания новых ружей. В 1843 году российская армия начала переделку кремневых мушкетов в ударные по бельгийским и французским образцам. Испытания винтовок продолжались до 1840-х годов, и в 1843 году для гвардейских стрелковых батальонов приняли на вооружение модель, разработанную в Льеже, а в 1851 году – дульнозарядный штуцер, разработанный капитаном лейб-гвардии 3-го финского стрелкового батальона Г. Г. Эрнротом и известный как штуцер Эрнрота. Удлиненные пули Минье прошли испытание сразу, как только появились в Европе, но они не подходили для гладкоствольных мушкетов и поэтому не нашли широкого применения во время Крымской войны. В соседней Пруссии были приняты на вооружение игольчатые ружья, но к казнозарядным устройствам доверия не было. (Как мы уже видели, опасения русских по поводу казнозарядных устройств разделяли многие европейские армии.) По словам одного артиллерийского офицера, «несмотря на многие остроумные попытки устроить механизм, открывающийся сзади казенной части, прочно и удобно, система эта оказалась слишком сложной, а потому – непрочной и неудобной для военного оружия» [Коростовцев 1854: З][88].

Хотя на первый взгляд может показаться, что в России катастрофически не хватало пехотного вооружения, ее выбор систем вооружения имел немалый смысл, учитывая имеющиеся факторы бюджетных ограничений, менталитет солдат-крестьян и производственные возможности. Последний фактор будет более подробно проанализирован в следующей главе; здесь же достаточно сказать, что к началу XVIII века Россия в значительной степени обеспечивала себя огнестрельным оружием и, по словам Пинтнера, «в дореформенную эпоху нехватка мушкетов не составляла серьезной проблемы». Такое положение вполне устраивало власти, поскольку большая часть военного бюджета тратилась на поддержание армии как таковой – зарплату офицерам, еду и одежду для солдат, корм для лошадей – и лишь небольшая и на удивление стабильная часть расходовалась на оружие [Pintner 1984: 233, 237, 242–243][89].

Мизерность сумм, выделявшихся на оружие, оказывала сильное давление на то, что редакторы «Военного сборника» называли хаотичной системой закупок, и недостатки в этой области, возможно, были даже более пагубным явлением, нежели отсталость в системах вооружений как таковая. Поскольку закупка оружия осуществлялась из скудных полковых бюджетов, рассчитанных в основном на обеспечение быта армии, полковые закупщики по понятным причинам ставили приобретение оружия на последнее место. Полки старались платить за оружие как можно меньше, а закупщики рассматривали периодические поездки на закопченные правительственные арсеналы и отдаленные заводы стрелкового оружия как наказание. Что еще хуже, полковые закупщики часто не разбирались ни в правилах закупок, ни в свойствах огнестрельного оружия. Поставщики и инспекторы оружия со своей стороны пытались отправить в войска все имеющееся на складе оружие без учета его исправности:

Естественно, что при таком порядке вещей, заводы хлопотали о том только, чтобы сдать полное число ружей по годовому наряду, а о качестве не заботились, будучи вполне убеждены, что арсенальные приемщики, по пословице: рука руку моет, прижимать не станут, а полковые не сумеют [Яковлев 1859: 179].

Неудивительно, что в источниках раз за разом перечислялись одни и те же дефекты мушкетов: винты неправильно вставлены, заклепки размещены неправильно, стволы плохо подогнаны, ложа из гнилого дерева и детали замков не подходят[90]. Неудивительно также, что российское оружие поставлялось в недостаточном количестве или недостаточного качества. По состоянию на 1 января 1853 года в наличии имелось только 532 835 из положенных 1 014 959 пехотных мушкетов [Зайончковский 1952: 25]. Утверждение Пинтнера о том, что в дореформенную эпоху нехватка мушкетов не являлась серьезной проблемой, вероятно, можно счесть справедливым только для мирного времени.

Очевидно, что с учетом ограничений, налагаемых бюджетом и системой закупок, внедрение современных ударных мушкетов или нарезных казнозарядных затворных устройств не увеличило бы доступность оружия в полевых условиях. Еще одно ограничение на современное военное оружие для пехоты накладывалось природой тех, кто должен был им пользоваться, – крестьян-солдат. Обреченный вплоть до военной реформы 1874 года на 25 лет службы крестьянин-солдат XIX века и его семья, оставшаяся в деревне, считали эту повинность едва ли не худшим из возможных бедствий. Исследования жизни и службы крестьян-солдат, проведенные различными учеными, в первую очередь Джоном Бушнеллом [Bushnell 1985, esp. chap. 1], показывают, что обучить их использованию и обслуживанию сложного оружия было очень нелегко.

Многие обозреватели отмечали, что российские солдаты плохо умели пользоваться оружием и ухаживать за ним. Военный историк Федоров утверждал:

…естественно, что подобное отношение войск к своему вооружению могло существовать лишь в период малодействительного гладкоствольного оружия, с постепенным же введением в нашу армию в последние годы царствования Императора Николая I нарезных ружей, с введением штуцеров <…> стала очевидною настоятельная необходимость изменить отношение войск к своему оружию и распространить в них более правильные понятия о его сбережении и уходе – того требовала система нарезного оружия, более дорогого, но зато и более действительного и требовавшего большего попечения и заботы о себе [Федоров 1911: 119].

В своих книгах тот же автор приводил множество примеров некачественного и даже причиняющего вред ухода. Для тренировок по стрельбе солдаты использовали глиняные пули, повреждающие стволы. Винты часто были негодными, при их закручивании отвертками повреждались ложи и стволы. Пристрастие к парадному внешнему виду требовало, чтобы оружие было чистым и блестело, и поэтому солдаты не видели необходимости «пачкать» его жиром и маслом. От постоянной полировки снаружи стволы истончались, частая чистка приводила к растачиванию канала ствола, а от недостатка смазки приходили в негодность замки [Федоров 1904: 123–125]. Что еще хуже, солдат должен был платить за смазку из собственного кармана. Впрочем, эти недостатки отмечались не только в более поздних исторических трудах, но и в официальных документах того времени.

Таким образом, оружие, в устройстве которого не были строго соблюдены все законы <…> и притом приготовленное не так тщательно, как бы того требовать должно, поступало на руки к солдатам, незнакомым с правилами содержания оружия и не имеющим ни средств для смазки его, ни принадлежности, хорошо приспособленной; понятно, что при таких условиях оно портилось весьма часто, и требовало частых поправлений, а следовательно и частой отсылки в мастерскую [Яковлев 1859: 182][91].

Полковые оружейники справлялись с ремонтом оружия лишь немногим лучше самих солдат. По данным «Военного сборника», до Крымской войны оружейники, приписанные к полковому штату, учились своему ремеслу только в полку. До службы они были механиками, колесниками или плотниками, а не слесарями или мастерами по изготовлению прикладов. Понятно, что им в полку не хватало и надлежащей подготовки, и необходимых инструментов.

Вот эти-то искусные слесаря и плотники, нередко сооружавшие домашними средствами мебель и экипажи, прочную кухонную посуду, эти-то знаменитые маляры и колесники, чинившие оружие теми же долотами, молотками и пилами, которыми работали колеса и ковали лошадей, довели оружие наше до того состояния, в котором мы его видели еще весьма недавно [Яковлев 1859: 183].

Иностранные оружейники – по большей части это были не мастера, а всего лишь немецкие подмастерья, соблазненные перспективой высокой заработной платы в России, – как показывала практика, были ничуть не лучше доморощенных, хотя в народе ходили легенды о якобы почти сверхъестественных умениях иноземцев. Хотя распоряжение от 1855 года предусматривало, что работой в полковых ремонтных мастерских должен руководить штатный мастер-оружейник под общим надзором штабного офицера, ремонт, наряду с изготовлением оружия и его поставкой в армию, все так же оставался серьезной проблемой [Яковлев 1859: 185–186].

Критики новых винтовок и револьверов часто ссылались на трудности в их обслуживании и ремонте. В учебнике по артиллерии 1859 года утверждалось, что сложность ремонта револьвера обесценивает его военные преимущества, и рекомендовалось использовать новое оружие очень экономно. Другие отмечали, что малейшее повреждение сводит на нет самое главное качество винтовки – меткость стрельбы. Даже кавалерийские офицеры якобы не заботились о револьверах должным образом, а сложный ремонт не всегда можно было выполнить в полковых ремонтных мастерских. Исходя из всего этого, Оружейная комиссия Военного министерства в начале 1860-х годов рекомендовала вооружать младших кавалерийских офицеров менее сложными нарезными пистолетами, а не револьверами[92].

Оружие, тактика и обучение

Тактическая доктрина России была сформирована исходя из состояния людских и материальных ресурсов страны в XVIII и начале XIX века. Людские ресурсы считались важнее материальных, а военное искусство и «сила духа» – важнее умозрительной или научной тактической системы. Основной наступательной тактикой являлась массовая штыковая атака сомкнутым строем под прикрытием артиллерии и ударная атака кавалерии; основными боевыми добродетелями, обеспечивающими штыковую и кавалерийскую атаки, считались доблесть, слепое послушание и стойкость. Господствовало мнение, что ружейный огонь подрывает храбрость солдат. Такова в очень общих чертах тактическая доктрина России вплоть до середины XIX века и даже позже[93]. Она мало чем отличалась от тактических доктрин других значимых в военном отношении европейских стран, однако хорошо сочеталась с менталитетом не особо надежного солдата-крестьянина, бюджетными ограничениями, остаточным принципом в приложении к закупкам оружия, отсталостью в системах вооружений и невниманием к обслуживанию и ремонту оружия.

Для нашего исследования важнее, что в докрымскую эпоху недооценка эффекта стрелкового огня оставалась характерной для русской военной мысли. Часто цитировался афоризм А. В. Суворова: «Пуля – дура, а штык – молодец». Барон Н. В. Медем и полковник Ф. Ф. Горемыкин, профессор тактики Санкт-Петербургской военной академии, утверждали, что мушкетный огонь неэффективен с расстояний более 150 ярдов, что одного огня из стрелкового оружия для преодоления противника недостаточно и что сокрушить его можно только штыковой атакой. Массированный стрелковый огонь отнюдь не отодвигал «холодную сталь» на вторые роли и требовал еще большего укрепления «силы духа». Генерал Н. Н. Муравьев полагал, что казнозарядные мушкеты, потворствуя предполагаемой склонности солдата стрелять как можно больше,

сделают совершенно противное тому, что надобно (ибо и ныне уже пехота наша без меры и надобности стреляет), что привычку сию надобно бы извести в войсках, а не усиливать оружием, дающим способ к сему; что у нас с сим ружьем войска перестанут драться, а не достанет никогда патронов [Муравьев-Карский 1894: 149].

Этот и подобные аргументы, выдвигавшиеся в Николаевскую эпоху, ни в коем случае не следует считать заблуждениями. Технология огнестрельного оружия в первой половине XIX века находилась в зачаточном состоянии. Стрелковое оружие было крайне ненадежным, особенно в боевых условиях. Дальность стрельбы русских гладкоствольных мушкетов не превышала 300 ярдов. По словам Федорова,

при тех невысоких баллистических качествах, которыми отличалось наше гладкоствольное оружие во время Крымской кампании, при его незначительной меткости, дальности и скорости стрельбы вполне естественно, что войска наши, воспитанные еще на заветах Суворова, не обращали серьезного внимания на стрельбу с дальних дистанций и смотрели на свое оружие как на «машину для приемов», придавая притом штыку первостепенное значение [Федоров 1904: 123].

Однако такие аргументы сохранялись даже в эпоху реформ, в обстановке быстрого совершенствования технологий огнестрельного оружия.

Определенные особенности подготовки русской пехоты были прямым результатом доступности человеческих и материальных ресурсов и применяемых тактических принципов. Согласно Федорову,

в то время, как на Западе <…> главное внимание было обращено <…> на одиночное образование солдата, <…> у нас войска преимущественно обучались действию в массах. <…> Вместе со введением в войска нарезного оружия в европейских армиях было обращено громадное внимание на одиночное образование солдата, на развитие его ловкости, подвижности, на действия в рассыпном строю и на применение к местности, между тем как в русской армии, воспитанной на заветах Суворова, предпочитавшей силу удара в штыки меткой стрельбе с дальних дистанций, не придавалось еще столько значения одиночному обучению солдата и возможно скорейшему введению нарезного оружия [Федоров 1904: 9].

При Николае I строевая подготовка пехоты состояла в основном из демонстрации ружейных приемов и парадов – Джон Шелдон Кёртисс назвал эту обстановку «русской парадоманией». Полевой подготовки практически не существовало, и солдатам приходилось практиковаться в стрельбе из ружей во время отдыха [Curtiss 1965: 120–121].

Слабо развитое разделение труда в российском обществе в целом еще сильнее ограничивало время, отводимое на полевую и техническую подготовку. Армии приходилось выполнять много неквалифицированного труда, который в обществах с большим разделением труда мог быть передан гражданскому сектору. Полковая экономика, столь тщательно изученная Джоном Бушнеллом, отражала общество, из которого произошла. Согласно «Военному сборнику», каждый полк уделял непомерно много времени «экономическим» обязанностям – сельскому хозяйству, заготовке древесины и сена, строительству, – так что времени для овладения военно-техническими навыками солдатам не хватало [Bushnell 1985: 11–23; Яковлев 1859: 172–173].

Одна из причин, по которым в российской тактической доктрине пуля была «дурой», заключалась в том, что ее наличие побуждало солдат расходовать боеприпасы. По мере повышения скорости стрельбы во второй половине XIX века эта проблема становилась все серьезнее. Боязнь пустой траты солдатами дорогостоящих боеприпасов сказывалась в докрымскую эпоху на всей организации подготовки и снабжения армии, а руководящими принципами стали экономия и строгая отчетность в снабжении. Это еще сильнее сузило и без того ограниченные тактические преимущества, которые давала стрельба. В Николаевскую эпоху пороха и свинца, выделяемых на человека для зарядов, хватало лишь на десять патронов с пулей и 60 холостых патронов. Артиллерийские подразделения, которые выдавали порох и свинец, несли ответственность перед казной за превышение сумм. По словам одного американского официального лица,

от каждого солдата, которому выдают сорок патронов, требуют строгой отчетности, он несет за них личную ответственность и, если только не происходит настоящего столкновения с врагом, должен каждый вечер сдавать пустые гильзы оружейнику, который возвращает их ему утром перезаряженными, что непременно проверяет офицер [Norton 1882: 301][94].

Стрелковая практика оставляла желать лучшего. Для учебных занятий вместо свинцовых пуль использовались глиняные, царапавшие стволы мушкетов. На тренировках и стрельбах пули применялись по несколько раз. (После Крымской войны выделять патроны для стрельбы стали более щедро: вместо трех патронов каждый солдат получал 50 для гладкоствольных ружей и 225 – для винтовок.) «Главная масса пехоты почти вовсе не умела стрелять, иначе как залпами холостыми патронами при какой-либо церемонии. В год на стрелка отпускалось 10 боевых патронов, да и те не расходовались на прицельные стрельбы» [Федоров 1938–1939,1: 5–6][95]. Неудивительно, что обучение русских солдат шло очень тяжело и что они особенно медленно обучались обращению с огнестрельным оружием; даже в первоклассных частях, скажем гвардейских и гренадерских, меткость ружейной и артиллерийской стрельбы была совершенно неудовлетворительной.

Поражение в Крыму

Поражение непобедимой, казалось бы, России в Крымской войне потрясло всю державу. В числе главных причин неудачи были недостатки стоявшего на вооружении огнестрельного оружия. К тому же его неэффективность усугублялась недостатками в обучении солдат, неудовлетворительным техническим обслуживанием и ремонтом. Более того, вооружение русской пехоты технически отставало от вооружения союзников. К 1852 году Россия справилась с переделкой кремневых ружей в ударные мушкеты, но «переделочных» мушкетов хватало лишь для действующей армии. По словам британского обозревателя, «мануфактуры Тулы, Златоуста и Санкт-Петербурга вряд ли способны восполнить ежедневные потери». Многие солдаты все еще были вооружены кремневыми ружьями, причем находившимися в столь плачевном состоянии, что российское правительство вот-вот «могло увидеть свои армии с непригодными для стрельбы мушкетами»[96]. Однако главная слабость заключалась не в системе замков, а в устройстве стволов: в то время как западные державы перешли на нарезные стволы, обеспечивавшие более меткую и дальнюю стрельбу, русская пехота была вооружена почти исключительно гладкоствольными мушкетами. По оценкам генерала Тотлебена, не более 5 % российских войск в Крыму имели нарезное оружие, в то время как треть французской и половина британской пехоты были вооружены винтовками [Зайончковский 1852:25; Beyrau 1984:100; Showalter 1975:99]. К концу войны британские полки снабжались энфилдовскими винтовками, использовавшими пули Минье, – последним, высшим достижением дульнозарядной системы ружей. Часто приводятся данные о том, что в битве при Альме у русской армии численностью 35 000 человек имелось 2 000 винтовок, а у французских и британских солдат – 15 000 винтовок. К концу войны винтовки получили 13 % российских пехотинцев, тогда как 80 % оставались вооружены ударными гладкоствольными ружьями, а 7 % все еще воевали кремневыми ружьями. Военный историк Федоров негодовал: «…все эти недостатки были немыслимы у союзников, прекрасно вооруженных и обильно снабженных всем необходимым» [Федоров 1904: 145][97].

Это означало, естественно, что в бою русские солдаты оказывались в заведомо проигрышном положении. Их гладкоствольные ружья били всего на 300 ярдов, причем в цель попадала только пятая часть пуль. Союзники, чьи винтовки имели дальность действия до 1200 ярдов, могли вести огонь по самым удаленным артиллерийским позициям. Даже у гладкоствольных французских ружей дальность стрельбы достигала 600 ярдов. Описывая катастрофическое для русских сражение у Черной речки, американский посланник в Санкт-Петербурге Томас Харт Сеймур сообщал: «Русские потеряли нескольких своих лучших генералов: до них дотянулись кровожадные [пули] Минье»[98].

Крымская война продемонстрировала возрастающую роль стрелкового оружия. Но русская тактика, основанная на старом оружии и устоявшихся методах обучения, не соответствовала требованиям нового оружия, подобного тому, каким обладали англичане и французы. По словам Сирила Фоллса, превосходство британцев в стрельбе (не только в качестве оружия, но и в умении им пользоваться) позволяло пехоте действовать тонкими линиями. У французов передвижению колонн предшествовали застрельщики. Русские, напротив, продолжали отдавать предпочтение скоординированному движению глубоко эшелонированных масс в тесном строю и не придавали значения меткости стрельбы и действиям отдельных отрядов вне строя. «Их пехота была храброй и выносливой, но при этом медлительной и тупоголовой, а действия в плотном строю не позволяли ей полноценно использовать свою огневую мощь» [Falls 1953: 26; Showalter 1975: 99].

Не лучше было и состояние артиллерии. Поскольку британские и французские винтовки могли поражать цели на больших расстояниях, пушки потеряли возможность прикрывать пехоту. Пехота же из-за той же малой дальнобойности не могла защищать свою артиллерию при Альме и Инкермане, и поэтому, как писал Брюс Меннинг, «вражеские стрелки безжалостно расстреливали русские артиллерийские расчеты, которые осмеливались сопровождать пехоту в атаку» [Menning 1984: 39]. Неудивительно, что артиллеристы несли мало потерь от снарядов противника – почти все жертвы среди них пали от винтовочных пуль.

Как сформулировал Б. Лидделл Харт, «русские практиковали громоздкие построения в стиле плац-парада и перемещались по полю боя плотными массами, не принимая во внимание усовершенствования в огнестрельном оружии» [Liddell Hart 1960: 322][99].

После начала Крымской войны российское правительство приняло ряд мер по увеличению поставок большего количества современного огнестрельного оружия. Во-первых, определенный технический прогресс был достигнут собственными силами уже в ходе войны: был уменьшен калибр российских гладкоствольных мушкетов. В 1854 году армия начала переоборудование гладкоствольных стволов в нарезные под пулю Минье, а в 1855 году была принята на вооружение цилиндрическая пуля Нейслера. Новая система, хотя и не без проблем, удвоила дальность стрельбы – до 600 ярдов – и повысила огневую мощь пехоты[100]. Количество винтовок, выдаваемых пехоте, было увеличено с 26 на полк до 26 на батальон. В дополнение к этим техническим изменениям была организована дополнительная учебная подготовка офицеров по обращению с винтовками и уходу за ними [Циркуляр 18576:196; Федоров 1904:30–31]. Хотя дальнобойность и меткость русского гладкоствольного оружия все еще отставали от этих же характеристик винтовок противника и хотя использование дульнозарядных ружей не позволяло вести быструю стрельбу, но даже эти относительные успехи заставили «Таймс» всего через год после завершения боевых действий предсказать, что, «если Россия будет вовлечена в новую войну, ее армия в применении стрелкового оружия не будет уступать остальной Европе столь же сильно, как это было в прошлом»[101].

Во-вторых, правительство усиленно приобретало оружие за рубежом. Одной из причин таких закупок являлась недостаточная мощность всех трех казенных заводов по производству стрелкового оружия и нехватка частных заводов, которые могли бы исправить положение. Заграничные закупки сами по себе не были редким явлением. Британцы в это время тоже обращались к иностранным источникам, и довольно скоро, во время Гражданской войны, так же повели себя США. И в прошлом российское правительство было вынуждено размещать за границей крупные военные заказы, а на российских заводах по производству стрелкового оружия было принято собирать продукцию из деталей, закупленных за границей [Вешняков 1870: 133]. Однако условия военного времени значительно затруднили закупку оружия у традиционных поставщиков. В 1854 году российское правительство заказало 50 000 гладкоствольных ружей и 10 000 винтовок у льежской фирмы Фаллиса и Трампана, но англичане чуть раньше заказали там же 60 000 винтовок. Льежские оружейники, пользуясь острой нуждой России, подняли цены на российские заказы, а оружие поставили некачественное. Российские военные историки по сей день недоумевают по поводу высокой стоимости и низкого качества выполнения того заказа [Федоров 1904:13–14][102]. В довершение всех проблем Пруссия в апреле 1855 года запретила экспорт оружия в Россию через свои границы; Балтийское море в тот период считалось весьма небезопасным в отношении ценных перевозок на судах. До конца войны в Россию поступило всего 3000 бельгийских винтовок [Федоров 1904: 13–14; Curtiss 1965: 127].

То, что с началом войны российское правительство обратилось с заказом на стрелковое оружие именно в Льеж, было вполне естественно. Льеж, один из старейших и известнейших центров оружейного производства, долгое время поставлял в Россию огнестрельное оружие и оружейных мастеров. Однако по разным причинам Льеж не мог удовлетворить потребности российской армии в стрелковом оружии, и правительству пришлось обратиться в другое место. Британский специальный парламентский комитет по стрелковому оружию рекомендовал своим властям заказывать оружие в Соединенных Штатах, и Россия тоже обратилась к этому относительному новичку в производстве огнестрельного оружия, и в частности к самому известному американскому производителю оружия Сэмюэлу Кольту.

Закупки оружия в Соединенных Штатах: Россия и Кольт

В первые 100 лет после обретения Америкой независимости коммерческие контакты между Россией и Соединенными Штатами были хоть и ограниченными, но проходили на фоне дружественных политических отношений. Этой атмосфере способствовали общая враждебность к Англии, стремление молодого американского правительства избежать затруднений в международных делах и безразличие американского общественного мнения к деятельности России в Центральной Европе. Министр Томас Харт Сеймур резюмировал официальную позицию Вашингтона:

Как бы мы ни относились к деспотической сути Российской державы, ее правительство неизменно дружелюбно к правительству Штатов, и мы можем продолжать торговлю с ней и развивать ее, если захотим, не одобряя ее политику и не вступая в компромисс с нашими республиканскими принципами[103].

Республиканские принципы не препятствовали бизнесу, и благодаря интересу России к американским технологиям и мнению американских государственных деятелей и бизнесменов, что россияне также привержены прогрессу и процветанию, возникла атмосфера взаимовыгодного сотрудничества. Предполагалось, что русский царь, как и американские предприниматели, стремится пустить в дело неиспользованные ресурсы.

В настоящий момент царь искренне желает соединить телеграфом и железной дорогой все важные пункты своих обширных владений. <…> Таким образом, определяя свой путь, Россия поможет Америке следовать своим. Николай уже продемонстрировал не только готовность, но и рвение импортировать американские предприятия в свою империю, и ни наши интересы, ни интересы республиканских принципов, которые мы поддерживаем, не требуют от нас отступления. Мы знаем, что для врачей, инженеров, механиков и производителей из Соединенных Штатов открылось широкое поле для деятельности; и кто может предвидеть все многочисленные выгоды, которые будут извлечены из такой связи для продвижения либерализма в одной стране и прогресса торговли – в обеих?[104]

Если обратиться к более низким ступеням общественной иерархии, бизнес обещал счастливый союз мужика и механика:

Кто знает сегодня, сколь великое и доброе влияние для дела Свободы и Реформ оказывает слияние нашей механики с крестьянством Российской империи? Кто знает, может быть, через несколько лет крепостной ныне русский будет стоять вольным человеком у дверей своего коттеджа и, увидев, как проплывает мимо паровоз, снимет фуражку <…> и возблагодарит Бога, что механикам с вашингтонской земли было позволено разбросать в дремлющей России семена общественной свободы[105].

Несмотря на благоприятный политический климат, стремление американских предпринимателей продавать продукты или инновации россиянам и любопытство россиян к американским технологиям, на путях взаимовыгодной торговли существовало множество препятствий. Ни та ни другая страна не вела крупной внешней торговли. Например, объем внешней торговли России составлял примерно 30 % от внешней торговли Франции, 18 % – от Великобритании и лишь немного превышал объем торговли Австрии с населением втрое меньшим российского. Правление Николая I характеризовалось высокими таможенными тарифами; торговля с Америкой увеличилась только после снижения тарифов в 1857 году [Pintner 1984:3; Blackwell 1968:173–174][106]. Социальное, политическое и экономическое устройство государства представляло собой серьезное препятствие для российского предпринимательства, и получить официальную регистрацию было очень непросто как иностранцам, так и русским. Корпоративные уставы подлежали одобрению в Министерстве финансов и Государственном совете и утверждению лично царем, затем их следовало официально опубликовать, и лишь после всего этого корпорация могла начать свою деятельность. Хотя российское патентное законодательство не проводило различий между российскими подданными и иностранцами при выдаче патентов и предоставлении прав на создание мануфактур, мануфактура, принадлежащая иностранному владельцу, облагалась более высоким налогом, если патент не был передан российскому подданному или если иностранец не принял – хотя бы временно – русского подданства. Кроме того, хотя процедура приема заявок на патенты в Министерстве финансов казалась простой, рассмотрение дел, по словам американских представителей в России, затягивалось на долгое время в ущерб американским изобретателям. «Американские изобретения ценятся настолько высоко, что при наличии больших возможностей для их внедрения для многих достойных изобретений, которые ежегодно публикуются в Соединенных Штатах, открылось бы прибыльное поле применения»[107].

Крымская война осложнила деловые отношения, а поставки товаров сделались из-за нее рискованным и ненадежным делом. С другой стороны, война превратила Россию в особо привлекательный рынок для производителей оружия и боеприпасов. Сотрудники американского консульства в Санкт-Петербурге определенно смотрели на состояние торговли оружием с оптимизмом:

Имеется возможность для заключения договоров на поставку нарезных мушкетов станочного производства, которые были бы предпочтительнее ручных льежских. <…> Это правительство легко можно было бы убедить заказать обширный набор оборудования для производства стрелкового оружия, что было [ранее] достигнуто с английским правительством[108].

«Таймс» уверяла:

Русские получают большие запасы оружия и боеприпасов из [Новой Англии]. <…> Если «Самуэль Эпплтон» – судно, часть груза которого, по всеобщему мнению, составляли оружие и боеприпасы, – сможет войти в [Балтийское море] раньше англичан, можно резонно предположить, что ему вполне хватит времени, чтобы какой-нибудь лихой шкипер успел до конца сезона доставить в Балтийский порт столько пороха, чтобы хватило разнести всю Европу на куски[109].

В действительности проницательный консульский чиновник чуть-чуть опоздал, поскольку у русского правительства уже наладилась связь с Сэмюэлом Кольтом. Крупнейший из американских производителей оружия уже отправился в Санкт-Петербург, чтобы встретиться с императором всероссийским Николаем I.

Первые контакты Кольта с Россией

Российские военные обратили внимание на Кольта задолго до Крымской войны. С 1837 по 1840 год русские военно-морские инженеры изучали американские методы постройки и вооружения кораблей, руководили строительством парового фрегата «Камчатка» в Нью-Йорке и следили за экспериментами Кольта по береговой обороне и подводным взрывчатым веществам[110]. В 1841 году российский посланник в Вашингтоне Александр Бодиско, узнав о револьверах Кольта и их использовании во Флориде, организовал через капитана Мэтью С. Перри, исполнявшего в то время должность коменданта Нью-Йоркской военно-морской верфи, посещение российской военно-морской миссией завода Кольта в Патерсоне. По имеющимся сведениям, капитан И. И. фон Шанц, которому вскоре предстояло стать командиром «Камчатки», предложил Кольту «поставить свои изобретательские способности на службу Николаю I». Кольт воспользовался возможностью подарить Российской военно-морской комиссии один из револьверов, чтобы тем самым усилить рекламу своей продукции [Lundeberg 1974: 18, 25][111].

В начале 1850-х годов русские использовали множество каналов для ознакомления с американским оружием в целом и с продукцией Кольта в частности. Помимо этого первоначального контакта, установленного военно-морской миссией, русские следили также за разработками и испытаниями новых систем оружия через иностранную военную прессу, налаживали связи через иностранных коммерческих агентов в Санкт-Петербурге, отправляли военных агентов в Европу и Соединенные Штаты и поддерживали деловое общение по дипломатическим каналам. Никакими доказательствами того, что эти усилия были хорошо скоординированы, мы не располагаем, но все же после Крымской войны они открыли путь для более систематических закупок оружия и внедрения новых систем.

К 1850 году русские офицеры, как и их европейские коллеги, были хорошо знакомы с документами, касавшимися револьвера Кольта. Капитан А. П. Горлов, сыгравший важную роль в русских закупках и разработке стрелкового оружия, уделил много внимания Кольту в статье о револьверах в «Артиллерийском журнале» в 1855 году. Горлов признал Кольта изобретателем первого годного для практического применения револьвера. Такое же мнение можно найти в других статьях русских офицеров того времени, и уже один этот факт прибавил уважения к револьверу. Горлов рассказал читателям историю револьвера Кольта и представил перевод технического описания из патента Кольта на его усовершенствования от 1849 года. Резюмировав результаты испытаний и сведения, доступные из патента, Горлов сравнил модели Кольта с их «многочисленными воспроизведениями», в частности с английским револьвером Адамса. Хотя считалось, что последний обладает большей скорострельностью, Горлов в целом дал преимущество Кольту, прежде всего потому, что его оружие позволяло достичь более высокой меткости стрельбы [Горлов 1855][112].

В другом обзоре систем револьверов, существовавших на 1855 год, его автор К. Костенков отмечал, что, хотя честь изобретения револьвера не принадлежит Кольту, именно ему мы обязаны усовершенствованиями конструкции: надежность и прочность механизма, плавность и бесшумность взвода, меткость прицельной стрельбы, ударная сила пули являются достоинствами столь важными, что рядом с ними недостатки – вес и некоторое неудобство – уже несущественны. И даже эти недостатки не столь заметны, как у предшествовавших моделей [Костенков 1855: 16].

В заметке в «Морском сборнике» читателей, предположительно впервые использующих револьверы, уверяли, что модель Кольта также прекрасно обеспечивает безопасность[113]. Еще один офицер отметил, что револьвер Кольта, который энергично рекламировал сам Кольт, «явился повсеместно в продаже и употребляется ныне везде, где только происходят военные действия» [Константинов 1855: 48–49].

Русское правительство воспользовалось существующей связью с иностранной производственной фирмой, чтобы установить личный контакт с Кольтом. По иронии судьбы, несмотря на дипломатическое и военное соперничество, именно английская фирма обеспечила первый личный контакт (за исключением российской военно-морской миссии) между Кольтом и российскими военными. «Ферт и сыновья», известные производители стали из Шеффилда, продавали высококачественную сталь для стволов как Кольту, так и российскому правительству. По словам их петербургского агента Джеймса Фретвелла, посетившего лондонскую фабрику Кольта в 1853 году, «русские, особенно император, любят все новое в огнестрельном оружии». Что еще важнее для Кольта, у русских «много денег, и они благосклонны к американцам». Фретвелл предложил свои услуги на тот случай, если Кольт распространит свой патент на Россию[114].

С началом Крымской войны российские военные агенты были отправлены в Европу для заказа винтовок и пороха. Как отмечалось выше, оружие в Россию давно поставлялось из Льежа. Генерал Г. А. Глинка, сторонник льежского оружия, критиковавший американское за его якобы сомнительное качество, был отправлен в Льеж для заказа винтовок [Константинов 1855: 48–49][115]. Кольт, по своему обыкновению, оказался готов воспользоваться удобным случаем, когда его бельгийский агент, патентный поверенный Дж. Сейнтхилл, представил российскому посланнику в Брюсселе чертежи револьвера Кольта, копию доклада о боеприпасах и статью самого Кольта. В свою очередь посланник познакомил Сейнтхилла с генералом Глинкой. Две недели спустя Сейнтхилл написал Кольту: «Я видел русского Глинку, имел с ним долгую беседу и устранил несколько заблуждений, которые он питал по поводу оружия полковника Кольта». В то же время Кольт встретился с Эдуардом Стёклем, русским поверенным в делах в Вашингтоне, который уже получил от Сейнтхилла заявку на патентование револьвера Кольта. Стёкль не только выразил желание помочь Кольту в получении заказов на оружие от своего правительства, но и организовал первый визит Кольта в Россию[116].

Закупки оружия в Америке в военное время

Известность Кольта и его личные контакты произвели впечатление на российское правительство, и оно запросило от американского промышленника винтовки, револьверы, лицензию на производство его моделей в России и станочное оборудование. О серьезности намерений российского правительства свидетельствует тот факт, что оно трижды приглашало Кольта в Россию; во время каждого визита он имел аудиенцию у царя, встречался с великими князьями и офицерами. Когда Кольт в октябре 1854 года впервые приехал в Россию, Николай I, живший тогда в Гатчинском дворце в полусотне верст от Санкт-Петербурга, специально приехал в Зимний дворец, чтобы встретиться с американцем. Второй раз Кольт был приглашен в 1856 году и присутствовал на коронации Александра II. Во время своего последнего визита в 1858 году он провел свои самые обширные демонстрации собственных изделий и подарил 14 гравированных и инкрустированных золотом револьверов моделей 1851 и 1855 годов с императорской монограммой Александру II и великим князьям Михаилу и Константину[117]. Кольт в свою очередь хотел массовых продаж, гласности, патентов и применения своих револьверов. Хотя ни Кольт, ни русские не получили всего, чего хотели, российское правительство начало важные деловые и производственные отношения, которые должны были окупиться в ближайшие десятилетия.

Российское правительство, вынужденное с началом Крымской войны искать новых поставщиков оружия, направило с секретной миссией в Соединенные Штаты эксперта по стрелковому оружию капитана Отто Лилиенфельда для закупки мушкетов. Узнав, что многие американские оружейные заводы работают на полную мощность, выполняя английские заказы, Лилиенфельд решил, что российское правительство может заключить договор только с Кольтом, который в то время переделывал гладкоствольные ружья в нарезные и имел в Лондоне и Хартфорде заводы, производственные мощности которых намного превосходили возможности любого другого частного производителя оружия. 12 июля 1855 года Лилиенфельд и Кольт заключили контракт на поставку в Россию к 28 апреля 1856 года 50 000 нарезных стволов, переделанных из гладкоствольных[118]. Британцы внимательно следили за происходившим, и некий капитан Джервис из управления артиллерии докладывал в министерство иностранных дел: «Насколько я понимаю, Кольт переделал в нарезные 25 000 старых мушкетов, которые Кошут заказал в Штатах, но не оплатил, и теперь они ожидают отправки в Россию»[119].

Российское правительство интересовалось также и теми самыми револьверами, с которых начался путь Кольта к всемирной славе. Перед отъездом из Санкт-Петербурга в 1854 году он принял заказ на поставку для русского флота 3000 револьверов образца 1851 года. К несчастью как для русских, так и для Кольта, в апреле 1855 года Пруссия запретила ввоз оружия в Россию через свои границы[120]. Это не остановило изобретательного Кольта, и 29 мая его секретарь из Хартфорда сообщил Стёклю, что заказ был отправлен в Антверпен. После этого и Кольт, и российское правительство вновь услышали об этом оружии лишь в августе от бдительной «Таймс», сообщившей, что в Ахене на границе с Пруссией была конфискована партия из 145 тюков хлопка, следовавшая из Антверпена в Санкт-Петербург, и в каждом тюке было обнаружено по 24 револьвера[121].

Конфискация оружия, предназначенного для России, привела к расторжению июльского контракта русских с Кольтом. По настоянию Лилиенфельда в контракте полная оплата была предусмотрена после доставки заказа в Россию. Кольт попросил о продлении контракта, утверждая, что после конфискации револьверов в Ахене разработал дополнительные меры предосторожности[122]. Лилиенфельд отказался, заявив, что условием заказа переделки гладкоствольных мушкетов была максимально быстрая поставка винтовок в войска. Через два месяца после истечения крайнего срока русские сообщили Кольту, что контракт нарушен и заказ будет аннулирован. Кольт потребовал от российского правительства компенсации за разрыв контракта, утверждая, что Лилиенфельд отложил приемку оружия. По словам Федорова, задержки с приемкой действительно имели место, но их причиной являлось низкое качество нарезов. Этот предлог представляется правдоподобным в свете оценки одного из собственных агентов Кольта, Чарльза Сизара: «…партия оружия по [русскому] заказу была наихудшей <…> в продукции Хартфордского оружейного завода» из-за «грубой небрежности в части доводки и проверки»[123].

18 марта 1856 года был подписан Парижский мир, положивший конец Крымской войне. Хотя у России уже не было насущной потребности в переделанных мушкетах, Кольт энергично преследовал Лилиенфельда, пытаясь пересмотреть условия контракта или убедить российское правительство взять оружие «без изменений» – эта фраза могла означать для русских либо принятие переделанного оружия любого качества, либо вывоз гладкоствольных мушкетов без нарезов. Кольт надеялся, что Лилиенфельд, тогда находившийся в Нью-Йорке, даст своему правительству благоприятный отчет о состоянии мушкетов. «Его отчет может быть полезен для меня <…> в том, чтобы убедить его правительство закупить мушкеты в их нынешнем состоянии <…> и оплатить их в Нью-Йорке»[124].

Но Лилиенфельд не мог отмахнуться от назойливого Кольта, поскольку планы российского правительства не ограничивались простыми закупками оружия. Трудности, с которыми было сопряжено приобретение оружия в военное время, еще в 1854 году побудили русских приобрести у Кольта нечто более ценное в долгосрочной перспективе – лицензию на производство или сборку его револьверов на Тульском и Ижевском оружейных заводах. Согласно отчету Комитета по усовершенствованию штуцеров и ружей, к 1855 году Тульский оружейный завод начал выпуск трех моделей револьвера Кольта, а первые упоминания об офицерах, вооруженных револьверами, появились в приказе Военного министерства от 14 сентября 1855 года[125]. В своем отчете за 1855 год Горлов признал, что револьверы Кольта уже производились на российских заводах стрелкового оружия:

В тех государствах, у коих г. Кольт не взял привилегии, револьверы этой системы изготовляются на различных оружейных заводах, по американским чертежам и образчикам. Так и на наших оружейных заводах приготовляются американские пистолеты-револьверы г. Кольта трех сортов… [Горлов 18566: 445][126].

Лицензионное соглашение предполагало еще одну покупку, представлявшую особый интерес для русского правительства: оборудование. По словам советского историка Тульского оружейного завода, ссылающегося на неопубликованные материалы из советских архивов, Кольт еще в 1855 году предлагал предоставить станки и инструменты, необходимые для производства 80 000 винтовок ежегодно [Ашурков 1983: 50][127]. В военное время русские, определенно удрученные ходом событий и не уверенные в возможности такой закупки, были осторожны. Но в июне 1855 года Лилиенфельд начал переговоры с Кольтом об экспериментальной установке нескольких станков. Официальная военная миссия Соединенных Штатов, посетившая Россию в 1855 году, подтвердила, что «русские офицеры сейчас находятся в Соединенных Штатах, чтобы закупить оборудование для изготовления ружей-мушкетов того же калибра, что и те, которые используются сейчас, под бельгийские [Минье] пули для нарезного канала»[128]. По контракту, подписанному 1 октября 1856 года, незадолго до отъезда из России Кольт обязывался установить на Сестрорецком оружейном заводе 34 станка для изготовления деревянных частей оружия и нарезки стволов [Ашурков 1983: 58]. Совершая поездку в Россию в 1856 году, Кольт надеялся получить дополнительные заказы на инструменты и оборудование:

Я пытался вбить в их мозги, насколько важно для них иметь полный комплект оборудования по изготовлению винтовок, а не обходиться какими-то его частями, а также что они не смогут устроить здесь хорошую мануфактуру дешевле, чем это обошлось бы в Англии; по нынешним официальным сообщениям, на это требуется 150 000 фунтов стерлингов, и подготовка к производству винтовок будет стоить примерно на 50 000 фунтов стерлингов дороже.

Позднее Кольт уверял, что оборудование для нарезки каналов, «предоставленное нами Императорскому правительству России, изготовлено из материалов высочайшего качества, снабжено самыми совершенными механизмами и имеет самое высокое качество из всех используемых в наши дни»[129].

Для наблюдения за установкой оборудования Кольт отправил в Тулу своего шурина. Хотя в письме в «Таймс» корреспондент нервно утверждал, что Кольт посетил Тулу и что «российское правительство решило реорганизовать Тульский оружейный завод» и, насколько ему известно, «поставить во главе американца», этого так и не произошло[130]. Крупномасштабная передача технологии оставалась делом будущего. Тем не менее российские закупки не только самого оружия, но и техники стали важным шагом в модернизации российского оружейного дела. При всем этом ни Россия, ни Кольт не получили ощутимой прямой выгоды от закупок военного времени, что говорит о наличии важных факторов, ограничивавших модернизацию вооружений в России.

Россия и Колот: ограничения на закупки оружия в военное время

По причине изоляции России во время Крымской войны закупка оружия у традиционных поставщиков, таких как Бельгия, усложнилась и стала обходиться дороже. Хотя американские производители оружия, особенно Кольт, обладали избыточными производственными мощностями и были всемерно готовы продавать оружие (как выяснилось, всем участникам боевых действий), использование новых источников было столь же трудным и дорогостоящим, что и традиционных. Как уже отмечалось, партию револьверов Кольта конфисковали на границе с Пруссией, а заказанные мушкеты из-за промедлений с производством вовсе не пригодились в войне. Хотя русское правительство и демонстрировало готовность использовать новые источники оружия, документов, свидетельствующих, что новое оружие сыграло сколь-либо заметную роль на поле боя, не имеется.

Любопытно, что, невзирая на высокую оценку в российской военной прессе винтовок и револьверов Кольта, правительство после первой неудачной попытки не стало заказывать их, тем более в военное время. От новых заказов его удерживали дороговизна и опасности, связанные с транспортировкой. Но крупным заказам препятствовали еще четыре причины: сомнения в эффективности нового оружия, техническая критика инноваций Кольта, иностранная конкуренция и радужные перспективы отечественной промышленности.

В 1861 году Оружейная комиссия сочла револьверы слишком дорогими и сложными для вооружения ими нижних чинов. Кроме того, револьверный механизм, требующий особого ухода, был подвержен повреждениям и сложен в ремонте. Хотя комиссия и признала желательным снабдить кавалерийских офицеров револьверами, как только дальнейшие испытания позволят выбрать наилучшую систему, в то время на вооружении для них состояли нарезные казнозарядные пистолеты бельгийской конструкции [Перечень занятий 1861в: 22; Воробьев 1864: 125].

Хотя присущая российским чиновникам осторожность и консерватизм так и подмывают историка поиронизировать, тем не менее новое оружие и в самом деле проходило серьезные исследования и испытания. В 1856 году Комитет по усовершенствованию штуцеров и ружей рассмотрел модели карабинов и револьверов нескольких оружейников, в том числе Кольта. Кольт надеялся запатентовать в России свой новый прицел, но комитет дал на него отрицательный отзыв. Шестизарядный карабин-револьвер Кольта также сочли несовершенным: казнозарядность не искупала его тяжести и ненадежности запирания пороховых газов в казенной части[131]. Спустя пять лет Оружейная комиссия рассмотрела несколько револьверов для принятия на вооружение. Модель одинарного действия была сочтена слишком сложной по конструкции и очень неудобной при заряжании и извлечении гильз. Оружейный комитет пришел к выводу, что Кольт переживает не лучшие времена. Его разработки кажутся более сложными и не столь удобными, как вновь появившиеся другие системы [Перечень занятий 1861 г: 427–428][132].

Такая критика новинок Кольта отрицательно сказалась на отношении к ним военных. Есть свидетельства (хотя и весьма скудные), что револьверы Кольта нашли некоторое применение в гражданских целях. Из циркуляров и приказов следует, что к началу 1860-х годов револьверами Кольта были снабжены охранники тюремного конвоя и офицеры Третьего отделения (политической полиции Российской империи). К середине 1860-х годов несколько петербургских торговцев оружием держали запас револьверов Кольта для продажи офицерам. В отчете 1858 года, подготовленном американским консулом Ф. С. Клакстоном, говорится о потенциальной возможности использования револьверов Кольта дополнительно к военным потребностям:

Опасения, вызванные ажитацией от «проблемы Освобождения», побуждают путешественников и владельцев собственности запасаться многозарядным огнестрельным оружием; в Москве в настоящее время не имеется в наличии ни одной из пяти моделей револьверов Кольта <…> любой производитель в США сможет с ходу продать здесь более 1000 пистолетов с подобными характеристиками[133].

Однако документальные свидетельства указывают на то, что частные лица довольно редко пользовались этими револьверами.

Поскольку русские отставали в разработке новых систем вооружения, таких как револьверы, они имели возможность сравнивать многие зарубежные модели; наличие такого международного соревнования, конечно, не пошло на пользу Кольту. Хотя Горлов и Костенков ссылались на предварительные испытания револьверов модели Кольта, произведенных в России, в 1855 году такого материала было мало – в значительной степени они основывали свои статьи на результатах собственных испытаний Кольта. Год спустя Горлов пересмотрел свою оценку револьвера Адамса, узнав из журнала Colburns United Service Magazine, что тот улучшил револьвер, чтобы сделать его более удобным в использовании. Кольт же, добавил он, лишь только работает над усовершенствованиями [Горлов 1856а: 17–22]. Оружейная комиссия и российские специалисты по стрелковому оружию в целом обнаружили, что у револьвера двойного действия Адамса-Дина выше скорострельность, а у французского «Лефоше» «много преимуществ» перед кольтовской моделью одинарного действия [Перечень занятий 18626: 58][134].

Правительство России, конечно, не пребывало в полной зависимости от иностранных поставщиков оружия даже в военное время. Конструкторы отечественного оружия ответили на вызов появлением новых систем оружия и предложили собственные усовершенствования. Хотя русские цари принимали Кольта и высоко ценили его револьверы, при налаживании крупносерийного производства предпочтение было отдано револьверу тульской модели с приподнятым прицелом, обеспечивающим большую точность боя [Мавродин 1975: 36].

В своей осторожности касательно иностранного оружия и принятия новых систем винтовок и револьверов российское правительство руководствовалось тремя главными соображениями. Во-первых, бюджетные затруднения резко ограничивали расходы на новое оружие. Хотя в мирное время закупки не составляли серьезной проблемы, в военных условиях неотложные потребности удовлетворялись медленно или совсем не удовлетворялись. Во-вторых, менталитет и подготовка солдата-крестьянина требовали от принятой системы вооружения простоты в использовании и долгосрочности службы. Это тоже было оправданно для мирного времени и периодов медленных технических изменений в вооружении. Однако в середине века все обстояло иначе. Газета «Американ обсервер», рассказывая об отношениях Кольта с русским императорским двором, сделала вывод, что

на все заявления о важности усовершенствованного оружия следовал ответ: «Наши солдаты настолько невежественны, что им нельзя доверить ничего, кроме старой “Смуглой Бесс”». В результате русские солдаты гибли тысячами, а одной из главных причин итогового поражения оказалось их слабое вооружение [White 1905: 454].

Последним из критериев была степень легкости налаживания отечественного производства при внедрении системы. Критика нововведений в отношении мушкетов Кольта не ограничивалась чисто технической стороной. Рассматривая предложенный Кольтом прицел, комитет Военного министерства констатировал, что на первый взгляд американский прицел действительно прост и прочен. Однако значительный его недостаток составляет сложность изготовления [Перечень занятий 1857а: 67–68; Перечень занятий 18576: 129][135]. Трудности, с которыми было сопряжено обеспечение потребностей России во время войны, позволяют предположить, что собственная российская оружейная промышленность была не в состоянии ответить на вызов, поставленный в середине века.

4. Русская индустрия стрелкового оружия

В обеспечении огнестрельным оружием российских военных важную роль играли иностранные оружейники, в первую очередь льежские. Но все же государство отнюдь не всецело зависело в своих военных нуждах от иностранных источников, поскольку в России имелась собственная индустрия огнестрельного оружия, хотя и заимствовавшая из-за границы системную организацию и инновации. Существовали и частные производители стрелкового оружия, но все же основой российской оружейной промышленности являлись казенные (государственные) предприятия. Глава британской военной делегации в 1867 году кратко сформулировал: «Почти полное отсутствие частных мануфактур, способных оказать помощь в случае чрезвычайной ситуации, возлагает на правительство двойную ответственность» [Turner et al. 1867: 32].[136] В этой главе мы намерены рассмотреть развитие государственных оружейных заводов, состояние рабочей силы в индустрии огнестрельного оружия и прогресс технологий в середине XIX века. Анализ таких аспектов, как правовой статус, корпоративная организация, процедуры найма, цеховая практика, заработная плата и условия труда, позволит осветить некоторые особенности отношений между правительством и трудящимися массами, структуры дореформенного российского общества и, что важнее всего, организацию самого производства. Как будет показано, в организации работы и применении новых технологий на государственных оружейных заводах важное место принадлежало самим оружейникам.

Наибольшее внимание привлекает к себе Тульский оружейный завод, самый старый и, следовательно, с самыми древними традициями, а также с самым большим количеством оружейников в штате. На центральной площади Тулы возвышается изваяние Петра Великого работы Р. Р. Баха. Этап работы завершен, молот остановился, упираясь в наковальню, и царь-мастеровой, с засученными рукавами, одетый в фартук кузнеца, переводит дух. Тульские мастера, ставшие крупными фабрикантами, – Баташев, Мосолов и особенно Демидов – это, как и Петр, нечто более масштабное, чем просто люди и их жизни. В 1812 году патриотически настроенные тульские оружейники вняли призыву российского самодержца и обеспечили осажденную нацию оружием [Кононова 1959: 121]. Согласно отчету XIX века о состоянии дел на оружейном заводе, «редкий проезжающий через Тулу не посещал его, не исключая даже дам, которые охотно обходили мастерские, несмотря на то, что на каждом шагу подвергались опасности испортить свой туалет…» [Чебышев 1869: 249]. Мы же теперь обратимся к истории правительственных оружейных заводов и управления ими.

Казенные оружейные заводы: история и управление

Поселения кузнецов, такие как район в Москве, получивший название Бронная слобода, возникли в XV и XVI веках. В них изготавливали оружие для частных заказчиков и в то же время выполняли работу по контракту для царя – эта особенность российской индустрии стрелкового оружия сохранялась и в XIX веке. В 1595 году Борис Годунов основал первый государственный оружейный завод вблизи месторождений железной руды, к югу от Москвы, в городе Туле. Более 100 лет спустя, 15 февраля 1712 года, Петр I издал указ о том, чтобы в Туле «построить заводы, на которых бы можно ружья, фузеи, пистолеты сверлить и оттирать, а палаши и ножи точить водою», а также построить новый каменный оружейный двор[137]. Таким образом появился первый казенный завод стрелкового оружия, начавший целенаправленный выпуск оружия для вооруженных сил. В 1724 году в Сестрорецке, на берегу Финского залива, недалеко от Санкт-Петербурга, открылся второй казенный завод стрелкового оружия. Третий подобный завод начал производство в 1807 году; его создали на базе чугунолитейного завода, основанного в 1760 году, но почти разрушенного во время восстания Пугачева в 1774 году, на реке Иж в Предуралье. Согласно законодательству Российской империи, заводы по производству стрелкового оружия относились к категории промышленных предприятий, действующих исключительно под эгидой государства[138].

Производство стрелкового оружия с самого начала было по сути государственной деятельностью, но такое подчинение ни в коем случае не являло собой единственно возможную стратегию промышленного развития. В этой отрасли действовали и частные предприниматели. По российским практикам XVII века, заключая с торговцем контракт на поставку товара, правительство выдавало ему аванс за будущую поставку. Этот аванс обеспечивал оборотный капитал, необходимый для предприятия, и правительство «выступало в качестве коммерческого и промышленного банка развития» [Baron 1983: 56]. Таким образом, подобное государственное стимулирование частного предпринимательства имело давнюю традицию, сложившуюся задолго до того, как пост министра финансов России занял С. Ю. Витте, прославившийся поддержкой промышленного развития страны.

Теоретически российское правительство могло бы предоставлять авансы производителям огнестрельного оружия, как это делало правительство американское, тем самым создав частную индустрию огнестрельного оружия, способную оказать помощь в случае чрезвычайной ситуации. Но вместо этого в XVIII веке возникла альтернатива частной промышленности для производства многих продуктов. Правительство создало так называемую посессионную промышленность – гибрид частных и государственных предприятий. Посессионные заводы являли собой компромисс между необходимостью принудительного труда для стимулирования российской промышленности и монополией дворянства на владение крепостными. Фабрика принадлежала предпринимателю, обычно купцу, а вот крепостная рабочая сила, приписанная к фабрике, являлась собственностью правительства. Правительство регулировало отношения между владельцами фабрик и крепостной рабочей силой. Владелец не имел права закрывать фабрику, продавать так называемых посессионных крепостных отдельно от фабрики, переводить крепостных на другую фабрику или изменять характер производства. Любое увеличение или усовершенствование оборудования и сооружений требовало одобрения правительства. Посессионные предприятия были обязаны предоставлять определенную производственную квоту правительству по фиксированным ценам; любой излишек был доступен по цене владельца. Владелец фабрики мог сократить производство, но вплоть до 1835 года был обязан обеспечивать рабочих работой и заработной платой, даже когда рыночные обстоятельства могли потребовать их увольнения [Туган-Барановский 1997: 175; Kaser 1978: 440]. Ясно, что все это недвусмысленно свидетельствует о практически полной зависимости от правительства. Хотя необходимость посессионных фабрик к концу XVIII века снизилась, а к началу XIX века их количество заметно сократилось, они предоставили альтернативную частному предпринимательству модель для развития новых отраслей промышленности.

Теоретически правительство могло поддержать создание посессионных заводов по производству стрелкового оружия, однако оно не предоставляло кредиты и авансы под создание таких заводов предпринимателям, чтобы стимулировать местное производство стрелкового оружия. Вместо этого со времен Петра I правительство полностью финансировало эту важную отрасль промышленности, владело и руководило ею. Как мы увидим, контроль над ресурсами, рабочей силой, закупками, заработной платой и ценами, а также инновациями был сосредоточен в руках центральных властей Санкт-Петербурга. Это создало значительный дисбаланс между центром и периферийными местными органами управления предприятиями. Поскольку альтернативы централизованному контролю определенно существовали, ясно, что государственные собственность и контроль над производством стрелкового оружия диктовались потребностями национальной безопасности в сочетании с недоверием правительства к своим подданным в отношении поставок оружия в военное время.

До создания при Александре I системы министерств три завода по производству стрелкового оружия находились в ведении разных правительственных структур. Сестрорецкий, например, изначально предназначавшийся для снабжения огнестрельным оружием военно-морского флота, находился в ведении Адмиралтейской коллегии. Ижевский подчинялся Горному департаменту. Только в 1808 году все три оружейных завода были переданы вновь созданному Военному министерству [Граф 1861:114–121]. Эти предприятия хоть и подчинялись на первых порах разным ведомствам, имели сходную внутреннюю организацию. Хороший ее пример являет собой старейший и самый известный из этих заводов – Тульский[139].

Завод находился в подчинении Главного артиллерийского управления, возглавляемого генерал-квартирмейстером. Командир завода выступал в качестве его директора и исполнительного руководителя, ответственного за все стороны жизни и работы завода, включая производство, рабочую силу и финансы. Командир возглавлял совет управляющих – высший административный орган предприятия. При этом совет управляющих мог действовать во многих случаях без одобрения командира – например, заключать контракты, – но командир не имел права принимать без одобрения совета сколько-нибудь значительных решений. При таком положении командир практически не имел возможности единолично внести существенные изменения в работу предприятия. У него было два помощника по деловым и техническим вопросам. Последний фактически являлся главным инженером, непосредственно отвечавшим за объем и качество работ, а также за различные оружейные цеха и мастерские. В подчинении главного инженера находились механик, архитектор, главный управляющий, главный инспектор и должностные лица различных цехов. Самыми важными из этих чиновников были старосты и смотрители цехов, являвшиеся фактическими начальниками цехов, назначаемые администрацией завода и носившие обычно офицерские чины. Они принадлежали непосредственно к заводской администрации, в то время как старосты цехов избирались оружейниками из своего числа.

Одним из главных доводов в пользу государственной оружейной промышленности является содействие закупкам оружия и даже контроль над ними. Правительство, не имеющее возможности легко закупать оружие или контролировать процесс закупок в военное время, в лучшем случае попадает в зависимость от хищных производителей и посредников, а в худшем – становится беззащитным. Но удалось ли российскому правительству создать надежную систему приобретения средств для успешного ведения войны?

Процедура закупки оружия была громоздкой, ее весьма отягощали централизованное планирование, неорганизованность бюрократии с дублирующимися функциями и неэффективные, близкие к автаркии производители. Учитывая слаборазвитую транспортную сеть России и отсутствие специализации производства, большинство заводов, включая государственные оружейные предприятия, пребывали в состоянии едва ли не полного самообеспечения. В Военном министерстве закупкой, получением и распределением оружия занималось Главное артиллерийское управление, а основная ответственность лежала на генерал-квартирмейстере артиллерии, под началом которого состоял директор Главного артиллерийского управления. За испытание всех новых систем вооружения отвечали комитеты по артиллерии и стрелковому оружию Главного артиллерийского управления, а определением возможностей заводов занимался инспектор оружейных заводов [Скалой 1902–1914, 6,1].

Военный совет Военного министерства ежегодно выделял Главному артиллерийскому управлению определенную сумму денег на стрелковое оружие. В то же время каждый завод предоставлял инспектору оружейных заводов информацию о количестве и типах оружия, которое мог производить. Основываясь на информации, представленной инспектором, а также на фактических потребностях в оружии, Главное артиллерийское управление ежегодно в сентябре представляло Военному совету для окончательного утверждения доклад, содержащий ежегодный заказ для каждого завода. Каждый оружейный завод, в свою очередь, подавал заказы на необходимые материалы из Артиллерийского управления, а также из других департаментов, например Департамента горных и соляных дел. Таким образом, это был годовой план (слово, используемое в то время) закупок, в котором определялись продукт, количество, цена и методы поставки [Граф 1861,1: 127].

Получая ежегодный заказ от Артиллерийского управления, правление каждого оружейного завода предоставляло информацию главному инженеру, который распределял работу по цехам в соответствии с количеством рабочих недель в году. Из этого расчета определялось количество готового оружия, которое каждый цех должен был производить за неделю. Затем главный инженер добавлял поправку на величину брака – обычно очень значительную, – и цеха получали окончательное еженедельное задание. И наконец, это задание как можно более равномерно распределяли между мастерами [Граф 1861,1:127]. Таким образом, хотя заказы и были инициированы сверху, оружейные заводы и даже отдельные цеха налагали значительные ограничения на сам процесс. Величина окончательных заказов Артиллерийского управления диктовалась докладами о возможностях заводов, и источники не содержат примеров несогласия управления с представленными докладами.

Данные о количестве вооружений, находившихся в боевой готовности накануне Крымской войны, свидетельствуют, что ежегодные целевые показатели не всегда выполнялись. Действительно, с 1825 по 1850 год, по данным советского историка Н. Н. Кононовой, три оружейных завода вместе производили в среднем 65 000 единиц стрелкового оружия в год, что составляло примерно половину среднего годового государственного заказа в размере от 105 000 до 135 000 единиц оружия. Случалось, что целый завод производил лишь несколько единиц продукции. Например, в 1847 году Сестрорецкий завод, при возможности изготовить 40 000 ружей, выдал лишь 190 [Кононова 1959: 142; Орфеев 1903: 31][140]. Хотя среди причин невыполнения поставок в источниках чаще всего упоминался брак, производственные проблемы были более глубокими. Например, несмотря на государственный контроль над тремя оружейными заводами, в производстве не существовало никакой стандартизации. Тульские детали не совпадали с ижевскими и т. д. В современных исследованиях неоднократно встречаются обвинения в плохом управлении. Хотя управление оружейными заводами будет рассмотрено в заключительной главе, мы все же приведем здесь наблюдение британца, посетившего Тулу в 1856 году:

…во время войны оружейные заводы работали там днем и ночью, и, поскольку над их продукцией не осуществлялся надлежащий контроль, поставляли они совершенно бесполезные изделия <…>, чему причиной мошенничества людей, руководящих производством оружия в Туле[141].

Система закупок – централизованная и вроде бы хорошо контролируемая – не могла компенсировать производственные проблемы, связанные с качеством наличной рабочей силы, используемой технологией, а также организацией труда.

Рабочая сила

В XVIII веке, при крайне низком уровне промышленных навыков у населения, русское правительство решило, что открытый рынок не сможет обеспечить рабочей силой развивающиеся местные отрасли промышленности. Государство разработало хитроумную систему для решения этой проблемы, закрепляя крестьянскую рабочую силу за посессионными фабриками. Именно таким образом правительство обеспечивало рабочей силой государственные оружейные заводы. Ее можно разделить на две отдельные группы: рядовых рабочих и мастеров-оружейников.

В качестве посессионных крестьян рабочие были приписаны к тем или иным заводам, производящим стрелковое оружие. Любому такому предприятию требовалось множество рабочих самых разных специальностей: кузнецы, плотники, механики, каменщики, маляры, пильщики и т. д. Неквалифицированные рабочие заготавливали дрова, пережигали древесный уголь и добывали каменный уголь, заготавливали железо и деревянные клепки для бочек и обеспечивали припасы. Их правовой статус и обязанности во многом соответствовали положению государственных крестьян. Побег с завода считался уголовным преступлением, за которое рабочих судили военным судом. Как и государственные крестьяне, рабочие в Туле платили заводу арендную плату (оброк); сестрорецкие рабочие выполняли определенную трудовую норму. В отличие от государственных крестьян, обычные рабочие, постоянно прикрепленные к заводам, были освобождены от призыва на военную службу. В Ижевске рабочие были в основном нерусскими – удмурты, татары, марийцы («черемисы»); среди русских было много ссыльных. Они жили рядом с фабрикой и имели небольшие участки земли. Кроме того, им было разрешено заниматься побочной торговой деятельностью; наиболее зажиточные люди Ижевска контролировали местную торговлю зерном и солью[142].

Организация сословия оружейников и их юридический статус

Учитывая профессиональные возможности оружейников, государство проявляло к ним вполне понятный интерес. В стране с малым количеством носителей ремесленных навыков, особенно в металлообработке, умения оружейников являлись дефицитным ресурсом. Можно было бы предположить, что обладатели требующей высокой квалификации и дефицитной профессии должны были пользоваться значительной профессиональной автономией и привилегией диктовать условия труда. В конце концов, государству необходимо было максимально использовать человеческий ресурс и добиваться того, чтобы этим ремеслом занимались лучшие оружейники. Однако вместо того, чтобы полагаться на рынок труда, который мог бы обеспечить его силами, обладающими этими дефицитными навыками, государство, как это было во многих других областях национальной жизни, предпочло прикреплять оружейников к заводу. Поэтому оружейники были не более автономны, чем другие работники, приписанные к оружейным предприятиям.

Оружейники трех государственных заводов по производству стрелкового оружия были организованы в гильдии или цеха и рабочие группы (артели). Цеха и артели являли собой важную особенность труда в России. Артели были объединениями равных и спонтанно формировались для выполнения тех или иных задач. Трудовые ресурсы и ответственность были коллективно распределены, и при крепостном праве рабочие бригады оставались самодостаточными. Цеха и артели имели внешнее сходство с западными корпоративными структурами, хотя в русских трудовых объединениях на первый план выступали взаимная поддержка и круговая порука [Брокгауз, Ефрон, 3:184–196 («Артель»); Kaser 1978: 428–430].

Цеха в оружейном производстве именовались в соответствии с производимым в каждом из них компонентом оружия; существовали также отдельные цеха для изготовления инструментов, оборудования и холодного оружия (armes blanches). В каждом цеху имелось по 20 рабочих артелей, состоявших, в свою очередь, из одного или двух мастеров, одного или двух подмастерьев и нескольких рабочих и организованных в соответствии с требованиями специализации. Кроме того, каждая артель выбирала начальника для контроля за работой и инспектора. Каждый цех избирал для себя собственного старосту, которому предстояло заниматься выдачей материалов и сырья, сбором готовых деталей у различных артелей и распределением заработной платы. Как уже указывалось, фактическим начальником цеха был бригадир, назначаемый администрацией завода. Главы артелей и старосты, хотя и получали зарплату от общества оружейников, были администраторами, а не оружейниками. Наконец, гражданские и уголовные корпоративные дела оружейников разбирал совет гильдии, аналогичный городскому магистрату, и его избранные представители[143].

В качестве своего рода вознаграждения за изготовление оружия для государства в XVIII и начале XIX века правительство предоставляло оружейникам некоторые привилегии и иммунитеты, каких не имели ни государственные, ни крепостные крестьяне. Важнейшими из них, несомненно, были владение землей и освобождение от подушного налога и воинской повинности. Оружейники Ижевска и Сестрорецка числились на военной службе, зато им, в отличие от рабочих из артелей, не приходилось платить оброк. Тульские оружейники имели более высокий статус. В соответствии с уставом Тульского завода от 1782 года тульские оружейники получили ряд серьезных прав и привилегий, хотя и не принадлежали к сословию мещан – юридической категории мелких производителей и торговцев, проживающих в городах. Они были освобождены от армейского постоя в своих домах, могли основывать собственные мастерские, заниматься другими ремеслами и уезжать из дома, чтобы продавать свои товары (именно данной привилегии Тула обязана тем, что стала центром производства самоваров и столовых приборов), могли закупать сырье (железо и уголь) у государства по оптовым ценам – то есть по тем же ценам, что и оружейный завод. Наконец, их нельзя было принуждать к выполнению неквалифицированной работы на заводе[144].

В правовом отношении тульские оружейники подпадали под три юрисдикции. В бытовых делах их судили мировой суд и фабричная полиция, за гражданские правонарушения – совет гильдии, а за уголовные преступления – военный суд. Администрация заводов по производству стрелкового оружия могла в любой момент свернуть побочные работы и обязать оружейников трудиться исключительно по государственным заказам. В результате образовалась довольно небольшая по численности каста: в 1861 году на трех государственных оружейных заводах работало 8353 оружейника и 1869 подмастерьев[145].

В то же время касту оружейников связывала с оружейными заводами и государством система обязательств и ограничений. До 1864 года оружейники сохраняли особую корпоративную организацию и собственность. В теории они были географически и юридически отделены от окружающего населения. Тульские оружейники, например, жили на левом берегу реки Тулицы в отдельном поселении, где запрещалось селиться посторонним. Оружейники, как и другие обыватели большинства населенных пунктов России, не всегда жили в отведенных для них кварталах, которые, тем не менее, оставались если не строго местами жительства или профессиональной деятельности, то административными образованиями. Долгое время производителям оружия запрещалось продавать свои изделия, кроме как по официальным каналам, что давало правительству фактическую монополию на приобретение их продукции. Закрытость корпорации усиливали непреодолимые ограничения на перемещение. Присвоенный статус передавался детям: сыновья оружейников должны были учиться ремеслу своих отцов. Присвоенный правовой статус «заводских жителей» не дозволял оружейникам Ижевска и Сестрорецка переходить в иные сословия. Хотя тульские оружейники теоретически могли, с разрешения правительства, переехать куда и когда угодно, на практике такое происходило очень редко[146].

Учитывая преобладающую трудовую систему крепостного права и идеал (если не всегда реальность) служивого государства, следует признать, что внедрение в российское общество хотя бы малой доли рыночных отношений и мобильности рабочей силы было преждевременным. Тем не менее семена законодательства, разрешающего как рынок, так и мобильность, были посеяны в первой половине XIX века, задолго до знаменитого указа об освобождении 1861 года. Что касается посессионных крепостных, то, например, в 1831 году Министерство финансов могло предложить перевести отдельных посессионных работников в купеческое или мещанское сословие. Четыре года спустя владельцам посессионных фабрик было предоставлено право увольнять посессионных работников при условии, что такие увольнения не уменьшат производительность фабрики [Туган-Барановский 1997: 209–210]. Существовали ли подобные пробелы в броне контрактной системы на казенных заводах стрелкового оружия?

Вопрос о разрешении избыточным тульским оружейникам перехода в купеческое или мещанское сословие обсуждался еще с эпохи Екатерины II. В 1823 году комиссия по расследованию путей улучшения положения тульских оружейников отметила, что большое число оружейников бездельничает и доведено до нищеты из-за отсутствия государственных заказов. Через десять с лишним лет комиссия рекомендовала сократить численность корпорации оружейников с примерно 7364 до всего 2200 человек, разрешив большинству покинуть корпорацию [Глебов 1862: 161–162, 176].

Возобладали доводы в пользу сохранения тульских оружейников в ведении оружейного завода, приведенные графом Аракчеевым и другими. Правительство сочло, что избыточное число оружейников будет полезно в случае острой потребности в оружии. Чаще всего приводился пример патриотической реакции тульских оружейников на призыв государя в 1812 году. На протяжении следующих трех лет Тула поставила стране 500 000 единиц оружия. По-видимому, о том, какова будет ситуация через полвека, о вероятности роста потребностей в вооружении и о быстроте изменения технологий тогда вовсе не задумывались. Однако у государства могли быть и более веские причины считать эту систему выгодной. Правительство предполагало, что, если оружейникам разрешат переписаться в другие сословия, лучшие мастера уйдут первыми, что нанесет ущерб возможностям корпорации в целом. Действительно, оружейники, которые уезжали, хотя и временно, для сторонних (отхожих) промыслов, были обязаны платить установленный налог. Хотя этот налог якобы помогал поддерживать корпорацию в целом – и как таковой был не более чем выплатой на нужды социального обеспечения, – его основным назначением было препятствовать долгосрочному уходу. Комиссия 1823 года сделала вывод, что удержание в корпорации желающих покинуть ее оружейников не принесло выгоды корпорации в целом. Очевидно, это мнение не разделялось большинством командиров, которые обязаны были дать разрешение любому оружейнику, желающему записаться в другое сословие. Обеспокоенность тем, что отъезд квалифицированного рабочего поставит под угрозу корпорацию и, следовательно, удовлетворение потребностей России в оружии, служила достаточным основанием для отклонения таких просьб. Похоже, что в любом случае вопрос был не очень актуальным: мало кто из оружейников мог накопить капитал, необходимый для вступления в мещане, не говоря уже о купечестве, а из источников видно, что администрация завода отнюдь не была завалена просьбами оружейников о выходе из корпорации [Глебов 1862: 171–172, 178; Майков 1861–1862, II: 59].

Одновременно с изучением вопроса об ослаблении контроля над тульскими оружейниками правительство усиливало контроль над их сестрорецкими собратьями. Там оружейники считались военнослужащими; статутом 1807 года для них был установлен тридцатилетний срок службы, после чего они освобождались от приписки к заводу. Однако в 1823 году был принят новый статут, согласно которому оружейники являлись постоянными работниками фабрики, приписанными к ней навечно. Десять лет спустя очередной статут приравнял оружейников в правовом отношении к солдатам и перевел всю работу на заводе в военный режим [Валк 1972: 81, 92].

Тот факт, что искусные оружейники и другие рабочие были накрепко приписаны к заводам, говорит о нескольких особенностях российской индустрии огнестрельного оружия в течение полутора столетий, предшествовавших Крымской войне. Во-первых, для страны с самым многочисленным во всей Европе населением количество оружейников было невелико; немного их было и в частном секторе, который в принципе мог бы восполнить недостаток мощностей казенных предприятий. Тем не менее в период, пока рост потребностей государства в оружии оставался умеренным, количества производителей для их удовлетворения хватало. Во-вторых, хотя с течением времени цифры менялись и имеющиеся оценки не совсем согласуются между собой, очевидно, что оружейники и подмастерья представляли собой не более, а скорее менее половины совокупной рабочей силы на оружейных предприятиях. Довольно значительное число низкоквалифицированных и неквалифицированных рабочих свидетельствует о технологической отсталости оружейных заводов [Кононова 1959: 129]. И наконец, рабочие были в значительной степени лишены мобильности. В результате рабочую силу, как неквалифицированную, так и квалифицированную, нельзя было ни купить, ни организовать рыночными методами, а можно было лишь рекрутировать изнутри, в данном случае из самих оружейных заводов.

Пополнение и обучение

Закрытость корпорации означала, что в ее состав не могли войти представители других сословий. И все же необходимо было придумывать какие-то пути для привлечения новых оружейников. Оружейные заводы и другие посессионные предприятия – в отличие от прочих государственных заводов, которые привлекали рабочих со стороны, – комплектовались рабочей силой принудительно. Многие годы государство набирало в корпорацию оружейников из трех источников. На протяжении большей части XVIII века казенные оружейные заводы полагались на трудовую повинность крестьянского населения, как правило, путем перевода крестьян с других казенных заводов на оружейные или путем покупки частных крепостных. Так, например, первые сестрорецкие оружейники были переведены с Олонецкого казенного завода – только в 1724 году таких оказалось 457 человек. Позже в Сестрорецк переводили также оружейников из Тулы. Ядро оружейников Ижевска сложилось в 1763 году благодаря покупке казной крепостных у графа Шувалова; в 1820 году Тула приобрела 350 крепостных у Нарышкина, а Сестрорецк купил большое количество крепостных у графа Салтыкова [Кононова 1959: 122–123; Валк 1972: 21]. Вторым важным источником пополнения оружейников, особенно в Ижевске и Сестрорецке, были армейские рекруты. Когда в 1807 году Ижевский чугунолитейный завод был преобразован в оружейный, к нему было приписано 700 новобранцев. (Тульский командир тогда отказался перевести в Ижевск кого-либо из своих опытных оружейников, и туда завербовали более 100 иностранных мастеров.) В Сестрорецк только с 1808 по 1810 год было доставлено 1206 новобранцев [Романов 1875: 20; Соловьев 1907: 13; Валк 1972: 81]. Несмотря на эффективность в обеспечении массового краткосрочного притока рабочих, этот метод позволял получить лишь неквалифицированных оружейников, требующих обучения на рабочем месте. В первой половине XIX века учениками оружейников все чаще становились их сыновья. К 1861 году в Ижевске насчитывалось 904 ученика, в Туле – 839, в Сестрорецке – 126. Иногда учениками становились и сыновья крестьян, приписанных к оружейным заводам. Сокращение числа обязательных повинностей домохозяйств перед фабрикой говорит о том, что правительство сочло необходимым перейти к политике привлечения учеников благодаря их личной заинтересованности. На заводе молодежь училась читать и писать и, по идее, обучалась своему ремеслу. Однако законодательная обязанность мальчиков учиться ремеслу своих отцов часто не соблюдалась, отчасти потому, что, как мы увидим, многие отцы (особенно в Туле) сами занимались чем угодно, но не своим ремеслом [Валк 1972: 81; Глебов 1862: 161–178; Майков 1861–1862, II: 59–61].

Как и повсюду, профессионально-технические училища при фабриках открылись только во второй половине XIX века. Таким образом, как и следовало ожидать, на оружейных заводах обучали и рекрутов, призванных в армейский набор, и купленных крестьян, и подмастерьев прямо в процессе работ. Квалифицированную рабочую силу оружейные заводы могли получить лишь в случаях покупки крестьян с частных мануфактур, как, например, было с крестьянами Шувалова, купленными Ижевском, или переводом с государственных мануфактур, как, например олонецких крестьян, переведенных в Сестрорецк[147]. Примечательно, что, судя по источникам, обучение редко ограничивалось какой-то одной формой. Мало имеется свидетельств и перехода оружейников с одного оружейного завода на другой или на частную фабрику для изучения новой техники или, напротив, для помощи в овладении ею. Отсюда можно сделать вывод, что эта важная форма обучения и распространения технологий либо применялась настолько широко, что не казалась современникам сколько-нибудь примечательной, либо, напротив, была редким явлением[148]. Мы еще вернемся к этому вопросу, а здесь лишь скажем, что последнее кажется более вероятным.

Заработки и условия труда

На всех казенных заводах характер работы, ее режим, размер заработной платы и продовольственного снабжения, продолжительность рабочего дня и количество нерабочих дней определялись различными уставами. В период с 1845 по 1849 год тульский оружейник, трудившийся полный рабочий день по государственному заказу, зарабатывал в среднем 24 рубля в год, а сестрорецкие кузнецы, изготавливавшие стволы, – более 120 рублей. Однако сестрорецким оружейникам приходилось самим платить за сырье для своей работы и провизию; кроме того, у них было мало возможностей для побочных заработков, способствовавших увеличению дохода [Глебов 1862: 182; Валк 1972: 104].

Считалось, что оружейники хорошо зарабатывали, но реальная заработная плата заметно снижалась под влиянием структурных факторов. Самым обременительным из них, буквально пагубным для русских рабочих во всех отраслях промышленности, была существующая система бесчисленных штрафов и вычетов. В источниках неоднократно упоминаются вычеты за бракованные детали оружия – накладывалось такое наказание по сдельному тарифу, и в годы с высоким (до 80 %) уровнем брака сдельная оплата практически съедалась ими. Производственный брак являлся также источником разногласий между Артиллерийским управлением, утверждавшим, что его причина в плохом качестве сырья, и Департаментом горных и соляных дел, настаивавшим на появлении брака из-за неквалифицированного и халатного изготовления. За этим спором, так и не получившим удовлетворительного разрешения, крылась необходимость и неотложность технологических инноваций, начавшихся в эпоху Великих реформ [Валк 1972: 182; Орфеев 1903: 30–31][149].

Как и повсюду в России, в первой половине XIX века заработная плата квалифицированных оружейников все чаще становилась сдельной. В Сестрорецке, например, статут 1823 года, разделяющий рабочих на оружейников и механиков, предусматривал, что если последним должна была выплачиваться фиксированная почасовая оплата, то первым полагалась оплата сдельная [Валк 1972: 104]. Защитники этой системы утверждали, что такое положение вещей заставляет оружейников ответственнее относиться к своей работе, а руководителям предприятий дает больше полномочий и возможностей для контроля качества. Якобы почасовой заработок с еженедельной выплатой слабо стимулирует оружейника к быстрой и тщательной работе. По словам одного историка казенных оружейных заводов, сдельная оплата выдавалась только два или три раза в год [Граф 1861,1: 128; Кононова 1959: 131]. Из-за столь редкой выплаты жалованья оружейники влезали в долги, а в их сознании непоправимо рвались связи между трудом и вознаграждением за него, тем самым сводя на нет главное обоснование сдельной оплаты труда.

На примере оружейной отрасли можно составить хорошее представление о контроле государства над промышленностью, его трудовой политике в ее комплементарности и, собственно, сути государственного патернализма в экономике. Такой патернализм не только компенсировал его политику в отношении оплаты труда, но и ограждал оружейников от превратностей судьбы или рынка. Благосостояние мастеров, особенно в Туле, подкреплялось возможностью брать побочные заказы. Ижевским оружейникам для получения дополнительного дохода разрешалось держать огороды и скот. Более того, в источниках часто упоминаются различные субсидии и выплаты пособий в дополнение к заработной плате. Оружейникам бесплатно предоставляли землю под жилые дома, а в Туле – под частные мастерские, они имели право заготавливать строительные материалы и дрова в государственных лесах. При заводах устраивались больницы, школы и богадельни. Например, в Сестрорецке с середины XVIII века имелась лечебница на 50 коек. К денежному жалованию добавляли продукты, в частности ржаную муку, а в годы неурожая муку продавали из заводских магазинов по оптовым ценам. Оружейники получали пособие на детей, а старики, проработавшие 25 лет, – пенсию. Оружейник, отличавшийся мастерством или особым благонравием, получал в награду парадный («государев») кафтан особого образца, утвержденного лично императором. Наконец, хотя оружейники работали по 10–12 часов в сутки шесть дней в неделю, им полагалась нерабочая неделя в Великий пост и две недели для покоса. В году насчитывалось всего 270 рабочих дней, что являлось обычным, хотя и прискорбным, с точки зрения руководства, свойством русской организации труда[150].

Государственный патернализм не ограничивался бытовой помощью субсидиями. Доиндустриальная культура труда в целом повсюду признавала, что должен существовать некий уровень оплаты труда, считающийся справедливым; в России власть и народ объединяли общие представления о правильной работе. Правительство предоставило рабочим право на удовлетворительное существование. Государственная политика, неизменно поддерживавшая закрытые корпорации, устраняла конкуренцию. Но, возможно, самым важным аспектом такого государственного патернализма было обеспечение занятости. В этом смысле оружейники походили на российских фабричных рабочих. Независимо от условий работы посессионный работник получал постоянную заработную плату. Владельцы фабрик могли сократить производство, но при этом они были обязаны обеспечивать работу и выплачивать заработную плату даже в тех случаях, когда выгоднее было бы уволить рабочих [Туган-Барановский 1997: 174]. Вполне вероятно, что, рекомендуя оставить оружейников прикрепленными к фабрике, Аракчеев имел в виду гарантии занятости и одновременно сохранение общественного порядка. В Своде военных постановлений 1838 года указывалось, что «цеховой смотритель обязан строго наблюдать, чтобы никто из оружейников не был обижен ни излишеством, ни недостатком работы»[151]. (Это узаконение можно сопоставить с рекомендацией от 1823 года занимать по государственному заказу не более 2200 из более чем 7000 оружейников.) М. Субботкин, публикуя материалы по истории Ижевска, ставил себе целью описать изменения, необходимые для усовершенствования производства оружия и лучшего обеспечения рабочих. Еще в 1870 году комиссия, назначенная для изучения модернизации Тульского оружейного завода, получила приказ рассмотреть такие способы механизации фабрики, которые не оставили бы оружейников без работы [Субботкин 1863: 150; Козырева 1973: 8].

Можно было бы предположить, что работники, имеющие такую надежную подстраховку со стороны государства, будут больше довольны жизнью и лучше проявят себя в труде. Однако по ходу деятельности комиссий 1823 и 1849 годов в этой среде было выявлено кризисное состояние, особенно в Туле. Государственный заказ оставался недостаточным, а частные мастерские простаивали; мало кто из оружейников имел лошадь или корову; согласно данным расследования 1849 года, две трети домов оружейников нуждались в ремонте. Возможно, самым обременительным для оружейников была система круговой поруки (коллективной ответственности); обычно ее связывают с русским крестьянством, но она характерна и для русской жизни в целом. Все сообщество оружейников несло коллективную ответственность за сырье, распределяемое для различных цехов, а также за готовую продукцию; за все остальное отвечали более квалифицированные или более способные оружейники. Такой принцип в результате мог порождать апатию, леность, нечестность, безразличие к работе и подавлять стремление к самосовершенствованию. Согласно отчету комиссии 1823 года, хоть оружейники и имели определенные привилегии и иммунитеты, но по общему материальному положению и моральному состоянию больше напоминали нищих, чем гордых мастеров [Глебов 1862: 165, 176–178][152]. Уровень брака свидетельствует о плохом знании оружейного дела. Опытные оружейники, которых в России было значительно меньше, чем в Европе, очевидно, даже не имели своей профессиональной гордости, в отличие от европейских коллег [Орфеев 1903: 30–31].

Согласно данным обследования Тульского оружейного завода, проведенного в 1850 году, на территории завода трудилось менее половины из общего числа оружейников [Афремов 1850: 240]. Остальные работали по контрактам с заводом в небольших частных мастерских.

Организация труда

Все оружейные заводы были организованы одинаково: они делились на цеха, в каждом из которых работало по несколько артелей; для объединения в одно целое элементов производственного процесса требовался многоуровневый управленческий аппарат. Разделение работ главным инженером было характерной чертой застойного мира закрытых корпораций оружейников. По традиции коллективистской культуры доиндустриального труда в целом и русского труда в частности рабочие задания выдавались не отдельным оружейникам, а целым цехам, причем, как правило, с привлечением как можно большего количества рабочих. Как отмечал один приезжий британский инженер: «На всех российских [железоделательных] заводах поражает, как много людей собирается, чтобы выполнить работу, которую с тем же успехом можно было бы сделать и меньшим числом» [Barry 1870: 41]. Работу делили понедельно в зависимости от количества имеющихся оружейников. Теоретически, если возникала необходимость резко увеличить выпуск продукции, достичь этого можно было всего лишь вовлечением в процесс избыточного количества оружейников, числящихся на заводе. После распределения недельных заданий каждый цеховой староста получал с заводского склада необходимое количество материалов и раздавал их начальникам каждой артели, а те в свою очередь распределяли их между отдельными мастерами-оружейниками. В конце каждой недели старосты собирали с артелей готовую продукцию, регистрировали ее и передавали управляющему следующего цеха, который распределял полуфабрикат среди своих оружейников, продолжая цикл. Бракованные изделия возвращали в артель или цеховому старосте. Таким образом, окончательной приемке и испытанию каждого изделия предшествовал предварительный осмотр деталей. Детали передавались из артели в артель, из цеха в цех, пока не набирался комплект, готовый к окончательной приемке, сборке, проверке и испытанию, причем эти работы выполнялись исключительно на заводе, даже в Туле. Ружья, успешно прошедшие приемку, поступали в заводской арсенал, где хранились в ожидании поставки в государственные арсеналы (в Санкт-Петербурге, Киеве, Брянске) или закупки в полки [Глебов 1862: 176].

На всех трех оружейных заводах работа выполнялась по субподряду различными цехами, отвечавшими за изготовление всего оружия или его частей. В Сестрорецке и Ижевске большинство цехов находилось на территории завода. В Ижевске, например, работы с ружьями производились в 14 каменных зданиях, входивших в состав завода и находившихся на одной территории. Собственных мастерских у оружейников не было [Ляпин 1980: 32]. На более крупном Тульском оружейном заводе, напротив, большая часть работ распределялась между оружейниками, имевшими свои мастерские и инструменты. Эти оружейники выступали в качестве субподрядчиков и, в свою очередь, нанимали других оружейников. Комиссия 1849 года, сформированная для расследования причин упадка оружейного производства и плохих условий, в которых повсеместно находились оружейники, установила, что в заводских цехах Тульского завода работало 1260 оружейников, а 2225 – дома; спустя 12 лет на дому продолжал работать 61 % из 3916 оружейников. Так, в частных мастерских выполнялись все операции по отделке и подгонке замков. Обследование 1865 года показало наличие 216 мастерских, только в пяти из которых работало более 15 человек [Исторический обзор 1873: 6–9; Гамель 1826: 87]. Более полутора веков центром оружейного дела Тулы являлся не завод, а слобода оружейников. Один английский визитер писал:

Мы изумились, обнаружив, что вместо одного большого предприятия, где можно было бы сочетать все стороны оружейного производства и где все рабочие могли бы при надлежащем контроле выполнять различные операции, кузнецы делают почти всю работу в собственных домах. Сделав с мушкетом все, что входит в его обязанность, мастер пересылает заготовку в другую мастерскую и так далее, пока она не объедет всю Тулу дюжину раз. В результате мы обнаружили, что по окончании рабочего дня сотни кузнецов носят мушкеты с места на место [Bremner 1839: 308–309].

Учитывая задачи правительства в области национальной безопасности, закрытую, корпоративную природу сообщества оружейников, отсутствие рыночных условий труда и патерналистский подход государства, необходимо было не только нанять избыточных производителей оружия, но и обеспечить их средствами к существованию. Одной из привилегий, предоставленных оружейникам, было право на побочные работы, например изготовление посуды, самоваров, топоров, иных изделий из железа, что позволяло увеличить доход. Многие тульские оружейники также занимались всяческим ремонтом и розничной торговлей, что часто приводило к их многомесячным отлучкам из Тулы [Граф 1861,1: 134–135; Гамель 1826: X; Кононова 1959: 135–136]. Отхожими промыслами зарабатывали не только относительно самостоятельные тульские оружейники. Брали заказы со стороны и многие сестрорецкие оружейники, работавшие почти исключительно на заводе стрелкового оружия. По некоторым данным, начальники, чье разрешение было необходимо для такой работы, заботились о том, чтобы в сторонние работы было вовлечено как можно больше оружейников [Граф 1861, II: 372; Кононова 1959: 135–136]: ведь они точно знали, что в любой момент могут отозвать оружейников от побочных заработков и переключить их на работу над официальным заводским заказом. Помимо всего прочего, дополнительная работа обеспечивала оружейникам оплачиваемую занятость.

В результате оружейники занимались самыми различными видами работ и лишь иногда, от случая к случаю, практиковались в своем основном ремесле. Похоже, что фабричная система хоть и сузила круг занятий рабочего, но сделала это явно недостаточно. Хотя стремление к различным побочным работам ради дополнительного дохода чаще всего ассоциируется с российским крестьянством, однако такая профессиональная «всеядность» была присуща также и одному из самых высококвалифицированных ремесел.

Побочные работы были связаны для оружейников с гораздо большим риском, чем государственные заказы. Содействовало ли соперничество между оружейниками за получение сторонних контрактов повышению конкурентоспособности мастеров и эффективности выполнения государственных заказов? По словам некоторых современников, в Ижевске и Сестрорецке рынок дополнительного труда был незначительным – в первом городе из-за его изолированности, а во втором – из-за слабой конкурентной позиции по сравнению с металлообрабатывающими мастерскими близлежащего Санкт-Петербурга; кроме того, в Ижевске и Сестрорецке оружейники, испытывая меньшую нужду в побочных заработках, меньше и искали их, чем тульские оружейники. Не имея средств, независимости, досуга и духа предприимчивости, сестрорецкие оружейники не могли производить ни высококачественную, ни дешевую продукцию [Глебов 1862: 165–175; Майков 1861–1862, II: 60–61][153]. Тульские оружейники, похоже, проявляли большую заинтересованность в побочной работе и имели большую склонность к конкуренции. По мнению Ф. Графа, очевидно, что более квалифицированный оружейник и на стороне мог заработать больше. В 1861 году он констатировал: «…конкуренция есть самое энергическое возбуждающее средство, и только посредством соревнования могут быть с успехом применяемы к фабричной промышленности новые изобретения» [Граф 1861: 372–373].

Мелким разрозненным мастерским ставилось в вину ужасающее количество брака при изготовлении стволов для стрелкового оружия. По словам чиновника Ижевского завода М. Субботкина, в отдельные дни негодной оказывалось до 90 % продукции [Субботкин 1863: 164]. Согласно одному исследованию, проведенному в Туле, у независимых производителей ружейных стволов были примитивные печи, представлявшие собой всего-навсего яму в земле. Дымоходом служило отверстие в потолке, а примитивные кожаные мехи приводились в действие вручную; кузнецы еще и старались экономить на древесном угле. В таких условиях нагреть железо до достаточно высокой температуры было сложно. Автор исследования пришел к выводу, что было бы предпочтительнее ковать стволы на фабрике, а не на дому у оружейников [Гамель 1826: 139–140, 145][154].

Оружие, выпускаемое казенными оружейными заводами, хотя в отдельных случаях и производило хорошее впечатление, в целом сильно уступало качеству подобной продукции, выпускавшейся в Льеже, Бирмингеме или Лондоне. В описании русских казенных заводов, сделанном английским наблюдателем, отмечаются несколько уже упомянутых недостатков:

…конечно, здесь, как и везде, ударные замки быстро выводят из строя все остальное. Однако очень мало внимания уделяется и выбору металла для стволов. <…> Высверливание [каналов] и их проверка тоже ведутся спустя рукава. Вследствие всего этого с ружьями часто случаются несчастные случаи; и, вероятно, так и будет продолжаться до тех пор, пока более широкое распространение пристрастия к ружейной охоте не побудит производителей выпускать оружие превосходного качества. <…> В общем, в работе тульских мастеров мы не нашли ничего достойного восхищения. Изделия очень ненадежны и плохо отделаны. Уже при непродолжительном использовании соединения всегда выходят из строя, а винты становятся негодными уже через неделю. Мало в какие безделушки, за исключением разве что табакерок, вкладывается здесь столько же труда, сколько в подобные модные товары в Англии. А вот крупные изделия – водопроводные трубы, фурнитура для простой мебели и т. п. – в основном сделаны прилично [Bremner 1839: 310–311][155].

Система цехов, субподряда и побочных работ способствовала децентрализации производства; современники не сходились во мнениях насчет того, благоприятна ли эта система для российской оружейной промышленности или нет. С точки зрения правительства, система мастерских, в которой не занятые на государственных заказах «избыточные» оружейники зарабатывают на стороне хотя бы часть средств к существованию, давала казне значительную экономию средств. По одной оценке, благодаря системе цехов государство сэкономило 1 000 000 рублей, притом что общие капитальные вложения в завод составляли всего 2 000 000. Кроме того, для обоснования децентрализованной системы мастерских часто ссылались на «удовлетворение от работы» (если воспользоваться современным термином): якобы сами оружейники предпочитали работать дома, со своими родственниками [Глебов 1862: 173–174; Граф 1861, I: 135–136]. Неоднократные попытки централизовать производство на Тульском оружейном заводе в XVIII и XIX веках были сорваны либо оружейниками, либо правительством, либо их совместными усилиями. Эти попытки, кроме того, выразительно иллюстрируют наличие комплементарности в интересах правительства и рабочих.

Первая неудачная попытка централизовать работу оружейников была предпринята еще в XVIII веке, вскоре после открытия Тульского завода. Указ Петра I о создании государственного оружейного завода гласил: «…для лучшего же на Туле в оружейном деле усмотрения и поспешения построить оружейный двор, дабы то ружье делать всеми мастеровыми людьми на том оружейном дворе безостановочно; а по домам, где кто живет, ружья вперед отнюдь не делать»[156]. Последующий запрет на обтирание стволов и подгоночные работы в частных мастерских встретил сопротивление оружейников и никогда не соблюдался [Гамель 1826: 47]. Спустя столетие правительство предприняло более серьезную попытку централизации. В 1824 году инженеры оружейного завода приступили к разработке проекта новой фабрики. Основное внимание при этом уделялось количеству и типу работ, которые должны были выполняться на самом заводе. Предложение о фабрике, концентрирующей всю работу в одном месте, поддержал начальник завода генерал Евстафий Евстафьевич (Густав Густавович) Штаден. Он утверждал, что, если отказаться от частных мастерских, вся работа перейдет под единый контроль и, следовательно, ее качество будет выше. Присутствие же оружейников в поле зрения начальства обеспечит постоянный и неослабный надзор за их поведением [Ашурков 1947: 51]. Хоть и принято считать, что российское правительство стремилось к постоянному и всестороннему надзору за своими подданными, такую степень централизации оно все же сочло слишком дорогостоящей. Разрешив выполнять большую часть работы в частных мастерских, казна сэкономила 4 000 000 рублей на строительстве, и в 1827 году Николай I утвердил проект нового завода, согласно которому на центральной территории выполнялись только самые важные доделочные и сборочные работы [Ашурков 1947:51].

Этот вопрос встал снова десять лет спустя, после того как пожар уничтожил фабричные здания. Опять появилась возможность централизовать производство. Впрочем, после пожара нашлись еще более серьезные аргументы против централизованного производства: восстановление завода обошлось очень дорого, и после катастрофического пожара сосредоточение производства в одном месте сочли рискованным. Правительство также упирало на то, что европейская промышленность стрелкового оружия, особенно в Англии и Бельгии, была децентрализована. В результате Николай I снова приказал осуществлять большую часть технологических операций при изготовлении оружия в частных мастерских, где оружейники могли использовать свои собственные инструменты и оборудование; на центральном заводе должны были выполняться только самые важные работы по отделке и сборке. Из суммы в 3 074 291 рублей, выделенной на строительство завода после пожара, только 65 917 рублей – 2 % – были потрачены на станки, причем 50 907 рублей израсходовали на ремонт имеющихся машин. В 1847 году вопрос о запрете работы в частных мастерских был поднят снова, но предложение о строительстве дополнительных рабочих площадей на территории завода было отклонено как слишком затратное [Ашурков 1947: 54]. Такое положение сохранялось до перевооружения армии в 1860-1870-х годах.

Говоря об организации работы на оружейных заводах, следует упомянуть еще два момента. Во-первых, различия в практике работы заводов и методах привлечения рабочей силы не способствовали созданию благоприятной конъюнктуры для российской стрелковой промышленности. Понятно, что набор крестьян и армейских рекрутов не обеспечивал притока квалифицированных оружейников. Прежде всего, новобранцы были неграмотными, неквалифицированными и, что самое главное, не были заинтересованы в результатах своего труда. То, что на первый взгляд казалось источником дешевой рабочей силы, в конце концов приводило к очень высоким затратам. Армейские рекруты были основным ресурсом пополнения рабочей силы в Ижевске и Сестрорецке – на наиболее централизованных оружейных заводах. Преобладало мнение, что из учеников, обучающихся на собственном рабочем месте, получается при меньших затратах более мотивированная рабочая сила. Такая форма пополнения использовалась на Тульском заводе, самом децентрализованном из оружейных заводов. В результате более централизованные и современные заводы готовили в больших цехах, с высокими затратами неквалифицированную и немотивированную рабочую силу, тогда как на более децентрализованном предприятии пополнение было более мотивированным при меньших затратах.

Во-вторых, оружейники в Туле в большей степени вступали в конкурентные отношения между собой в связи с побочными заработками и, следовательно, настоятельно нуждались в повышении квалификации, чтобы зарабатывать. Более конкурентоспособные и квалифицированные тульские оружейники, вероятно, должны были проявлять большую восприимчивость к инновациям. Тем не менее они работали в основном в своих небольших мастерских. Таким образом, даже если тульские оружейники изобретали технологические нововведения, оружейный завод не мог воспользоваться их преимуществами. Рабочие Сестрорецка, где трудовой процесс был централизован куда сильнее, находились в лучшем положении в вопросе внедрения новшеств на заводе. Но, как было замечено, они были далеки от конкурентных отношений и поэтому, по распространенному мнению, обладали не столь высокой квалификацией и не имели склонности к новаторству. Иными словами, лучше всего обученные оружейники работали на самых архаичных фабриках, менее склонных к инновациям и менее подверженных централизованному надзору.

Закрытость сообществ оружейников, организация работы в цехах, значительная децентрализация, особенно в Туле, и относительно большое количество низкоквалифицированных и неквалифицированных рабочих на оружейных заводах – все это предполагает технологическую отсталость. Но ведь задолго до второй половины XIX века в России существовала система планового производства и закупок, а в Ижевске и Сестрорецке имелись более или менее централизованные казенные оружейные заводы. И тульские мастера действительно были способны подковать механическую стальную блоху, как в повести Н. С. Лескова. Нельзя не признать, что в дореформенный период на трех казенных оружейных заводах был достигнут прогресс в технологии металлообработки. Но успевали ли российские оружейные заводы за инновациями, внедрявшимися тогда на Западе? В частности, проявляли ли российские оружейные заводы тенденцию к общей механизации, разделению труда, последовательному применению специализированных станков и унификации деталей?

Инновации

Петр I в указе от 1712 года об основании Тульского оружейного завода писал: «…для лучшего в оружейном деле способа, при оружейной слободе изыскав удобное место, построить заводы, на которых бы можно ружья, фузеи и пистолеты сверлить и обтирать, а палаши и ножи точить водой…» [Гамель 1826: 46]. И дореволюционные, и советские историки отмечали ранние примеры использования энергии воды в металлообрабатывающих промыслах. Согласно отчету 1826 года, токарные и сверлильные станки с водяным приводом, применявшиеся в Туле с 1714 года, были настолько надежны, что на них продолжали работать и 100 лет спустя. Вряд ли этот факт можно считать однозначно положительным [там же].

Хотя, согласно ряду источников, в российской промышленности использовались различные станки, но первый машиностроительный завод был основан только в 1790 году. Росту отечественного машиностроения в начале XIX века препятствовали беспошлинный ввоз станков в сочетании с непомерно высокими тарифами на импортный чугун. В 1855 году Л. Тегоборский писал:

Нельзя закрывать глаза на тот факт, что большинство наших фабрикантов железных изделий, благоденствуя на перине протекционизма, долгое время пренебрегали необходимостью следовать за развитием этой отрасли в зарубежных странах; все внесенные относятся к весьма недавним временам и очень редки. <…> Поступление чугуна из-за границы дало бы большой импульс отечественному машиностроению [Tegoborski 1855: ПО, 131].

По данным Министерства финансов, в 1850 году в России было всего 25 частных машиностроительных заводов. На них числилось лишь 1475 рабочих, а продукция оценивалась в 424 000 рублей. При этом общая стоимость импортированных машин, инструментов и приспособлений была более чем в три раза выше. Соответственно, до 1850-х годов машиностроение развивалось в основном на казенных заводах [The Industries 1893: 178–179; Розенфельд, Клименко 1961: 25].

На раннем этапе механизация производства способствовала трем нововведениям: разделению труда, внедрению специализированных станков и производству унифицированных частей оружия. Все три новшества были зафиксированы в описании Тульского оружейного завода, увидевшем свет в 1826 году и представляющем собой уникальный обзор достижений в области применения машин специального назначения и борьбы за унификацию. Этот труд, снабженный множеством иллюстраций с изображениями оборудования и содержащий описания используемых технологий, был признан настолько информативным, что в 1854 году его даже представили для Специального комитета по стрелковому оружию Британского парламента как официальный документ, описывающий методы производства в России.

Свое описание тульского оружейного завода И. X. Гамель начал с поразительного утверждения о том, что последние механические усовершенствования, сделанные в Туле, превзошли даже достигнутое лучшими английскими заводами стрелкового оружия и «что по части искусственной ныне ни один оружейный завод в свете с оным сравниться не может» [Гамель 1826: I][157]. Усовершенствования, о которых писал Гамель, были осуществлены английским механиком из бирмингемской фирмы James and Jones. В 1811 году фирма запатентовала оборудование для изготовления стрелкового оружия и, не встретив интереса со стороны британского правительства, обратилась к русским властям. В 1817 году Джон Джонс (ок. 1786–1835) прибыл в Тулу для руководства установкой доставленных из Бирмингема токарных станков и получил должность начальника механического цеха. Работая в значительной степени так же, как и внутренние подрядчики американских оружейных заводов, Джонс разработал для решения тех или иных производственных задач в Туле несколько токарных, штамповочных, прокатных и обточных станков. Согласно истории завода, составленной И. Ф. Афремовым, Джонс прожил в оружейной слободе 17 лет и умер вскоре после пожара 1834 года, погубившего результаты его многолетней работы [Гамель 1826: XV; Афремов 1850: 214–215]. Усовершенствования дали возможность эффективнее использовать сырье, осуществлять разделение производственных операций на отдельные элементы, применять специализированные станки и приблизиться к унификации изготавливаемых деталей.

Хорошим примером повышения эффективности использования материалов является ковка ствольных досок для изготовления стволов. Если прежде их ковали вручную в домашних мастерских, то теперь в цеху Джонса, оснащенном шестью специальными горнами, они «приготовляются на заводе под вододействующим молотом и в катальной машине» По словам Гамеля, расход металла уменьшился на 40 %: «Весь заварный цех признает введенный г. Джонсом способ за большое благодеяние, ибо <…> работа также весьма облегчена и ускорена…» [Гамель 1826: 117, 146].

Джонс разбил производственные процессы на дискретные операции, что повлекло за собой полноценное разделение труда. Как писал Гамель, процесс изготовления ружья состоял из 31 операции.

По всем отделениям завода существует совершенное разделение работ, так что один мастер делает всегда только одну работу. Я не думаю, чтобы на какой-либо фабрике в свете следовали по сему предмету столь выхваляемой Адамом Смитом системы более, нежели как сие делается на Тульском оружейном заводе. (Пехотное ружье переходит с лишком через сто рук.) [Гамель 1826: 131].

Разделению труда могло также способствовать наличие в различных цехах артелей. Вся артель отвечала за готовый продукт, а отдельный оружейник – только за определенную часть. Однако неясно, способствовало ли это нововведение достижению одной из тех главных целей разделения труда, которые обозначил Адам Смит.

Станки специального назначения также поступали из Бирмингема, но для русских оружейных заводов новинкой, конечно, не были. Советские историки описали использование специальных расточных и шлифовальных станков в XVIII веке. Станок конца XVIII века мог производить четыре ствола одновременно, тем самым устраняя наиболее трудоемкие ручные операции. Павел Захава, механик, пришедший на Тульский оружейный завод в 1810 году, изобрел станок, который мог высверливать 20 стволов в день. Эти станки по своим достоинствам далеко опередили тогдашние американские и английские станки сверления ружейных стволов. В 1812 году Захава построил специальный токарный станок для токарной обработки стволов. Бриткин завершает свое исследование похвалой в адрес отечественных машиностроителей:

Широкое использование ими отдельных деталей и узлов в качестве базовой модели для изготовления различных видов специальных станков (модификаций) является первым в мире, как и применение взаимозаменяемости и нормализации деталей. Замена Я. Батищевым ручных трудоемких операций специальными высокопроизводительными станками с механическим приводом, введение П. Захавой полуавтоматических специальных станков являются ведущим принципом машиностроения и в XX в. [Бриткин 1950: 47][158].

Джонсу чаще всего приписывают изобретение или применение нескольких специальных станков. Горн его конструкции сочли превосходным, поскольку там «на пробе бывает несравненно менее рвани» [Гамель 1826: 146]. В период с 1818 по 1821 год он заменил ручную ковку деталей замка механизированной штамповкой. Все компоненты замка, за исключением пружины и запальной полки, которые раньше производились в домашних мастерских на глазок, теперь были стандартизированы и изготавливались в одном цеху на специальных машинах. В результате

все части замка, кроме лодыжки, пружин и палки, приготовляются в формах, из коих с весьма малым трудом получаются вещи вдруг почти готовые и совершенно единообразные между собой, так что отдельщикам не остается почти другого дела, как только стирать черноту с таковых вещей пилами и полировать оные [Гамель 1826: 199].

К 1825 году были установлены 144 станка, в том числе и несколько специальных – для обточки. По словам Гамеля, изобретенные Джонсом превосходные станки

соделают имя его бессмертным в истории не только Тульского завода, но и оружейного искусства вообще. <…> Катальные машины едва ли кто и в Англии может сделать лучше г. Джонса. <…> Мастерская, где ныне поставлены штампы и прессы г. Джонса, представляет весьма приятное зрелище и есть одно из самых занимательных отделений всего завода [Гамель 1826: VIII, IX, 201, 262].

Имеются также свидетельства того, что унификация деталей оружия рассматривалась в числе приоритетов развития производства стрелкового оружия в России. Пожалуй, первым из таких свидетельств можно считать приказ Военной коллегии от 1798 года о единообразии. Оружейникам предписывалось при изготовлении деталей оружия «не иметь ни малейшей разноты ни в мере, ни в весу, ни в пропорции» [Демидова и др. 1968: 25]. Все детали должны были быть идентичными, чтобы их можно было заменить в полевых условиях в случае повреждения оружия. Такой стандартизации деталей следовало добиваться путем применения точных шаблонов. Через год Сестрорецкий оружейный завод изготовил для Преображенского полка 300 единиц оружия с взаимозаменяемыми деталями. Советские историки Сестрорецкого завода заключают: «Изготовление взаимозаменяемых частей было крупным успехом русских мастеровых, который мог быть достигнут в результате применения машинной техники» [там же].

Это было характерно и для Ижевска. По утверждению советского историка А. А. Александрова, первый начальник завода стрелкового оружия А. Ф. Дерябин в 1809 году докладывал Министерству финансов, что качество замков работы ижевских оружейников значительно повысилось.

Солдат может сего рода замок разобрать в одну минуту и сложить, притом без малейшей трудности, к сему потребна одна только отвертка или так называемая пружинная скоба особливого устройства. Все части замка утверждаются на одном только шурупе. В числе главнейших наружных усовершенствований есть приведение всех частей ружья в один размер с такой совершенной точностью, чтоб всякая часть от одного ружья годилась к другому ружью[159].

Но опять же, самые поразительные свидетельства о стремлении к унификации относятся к деятельности механика из Бирмингема. До 1819 года оружейники вручную ковали различные детали замков в своих небольших мастерских. В результате точность изготовления была очень низкой, и детали при сборке дополнительно подвергались трудоемкой опиловке. Как писал Гамель, благодаря использованию штампов

сии части выходят ныне всегда равные между собой <…> весьма совершенным образом. <…> Через сие самое <…> удалось г. Джонсу достигнуть столь желаемого однообразия в частях замка в большой степени, нежели сие кому либо до ныне удавалось. В других государствах, после многих опытов и после продолжительного старания, даже заключили, что единообразие в частях замка есть вещь невозможная.

<…> Конечно и при употреблении самых совершенных механических способов, могут замки выходить не совсем равные в частях своих, если мастера будут не радивы [Гамель 1826:202].

Еще поразительнее представляется степень взаимозаменяемости, якобы достигнутая методами Джонса в Туле, благодаря которым «с весьма малым трудом получаются вещи <…> почти готовые и совершенно единообразные между собою» [Гамель 1826: 199]. Обычным методом демонстрации взаимозаменяемости в то время было взять партию мушкетов, разобрать на части, а затем снова собрать мушкеты из случайно выбранных деталей. Гамель в своей книге утверждает, что сам присутствовал в Туле при таком опыте,

когда из находившегося в приемной палате большого количества замков, некоторые были разобраны и части оных перемешаны, а потом из сих частей вновь составлены замки, то при сем все части приходились с такой точностью, как будто бы оные с нарочным старанием одна к другой прилажены были. <…>

Сей решительный опыт лучше всего доказывает превосходно способов, ныне г. Джонсом для приготовления замков на Тульском заводе введенных [Гамель 1826: 202, XVIII][160].

Столь впечатляющие демонстрации качества видел не один только Гамель. В 1826 году Николай I, посетив Тульский оружейный завод вместе со своим братом, великим князем Михаилом Павловичем, занимавшим должность генерал-фельдцейхмейсте-ра, отобрал из арсенала 30 мушкетов. По приказу императора не только ружейные замки, но и все мушкеты целиком были полностью разобраны, их детали перемешаны, после чего мушкеты собрали заново из случайных деталей, явивших «полное единообразие». В 1837 году взаимозаменяемость деталей штуцеров подобным образом продемонстрировали наследнику престола Александру Николаевичу в Ижевске [Гамель 1826: XX; Соловьев 1907: 30][161].

Утверждение Гамеля подкрепляют и другие свидетельства. Хотя исследование российского производства оружия не входило в 1854 году в повестку дня Специального комитета по стрелковому оружию Британского парламента, отдельные отзывы британских наблюдателей позволяют предположить, что широкое использование специализированных станков и технологии штамповки позволяло обеспечить унификацию деталей. Джеймс Нэсмит и Ричард Проссер, обладатели патента на оборудование для изготовления гвоздей, пуговиц и трубок, высоко оценили машины и продукцию Тульского завода. Описывая усовершенствования в технологии штамповки кованого железа, Нэсмит рассказал, что поставлял паровые молоты в Россию, где его усовершенствования «были реализованы с большим успехом». Он полагал, что Тульский оружейный завод большую часть своих мушкетов производил с помощью машин, образцы которых он демонстрировал Специальному комитету.

Чтобы показать чистоту изготовления каждой детали, прислали мне экземпляры в том виде, в котором они сошли из-под штампа, а другие даже оставили с заусенцами, не опиливая их <…>; я считаю, что они используют такой же процесс, что и в Бирмингеме, но думаю, что это делается грубее[162].

Позже Нэсмит признал, что чистовая обработка изделий в Туле не связана с использованием его станков:

Нет, [машина] сделана русскими в Туле; но они настолько довольны результатами, что правительство решило значительно расширить [опыт], и, соответственно, запрос, смету для которого мы оценили в 12 000 [фунтов], предусматривал простое копирование и увеличение количества тех машин, которые уже есть в Туле. Я должен сказать, что они очень хорошо продуманы; мне было предложено исправить их по моему усмотрению, но я очень мало чего смог предложить. <…> Детали получались завершенными в полном смысле этого слова; механик назвал бы их качество наивысшим[163].

Проссер представил комиссии гравюры и описания тульской техники из исследования Гамеля и засвидетельствовал: «Сомневаюсь, что какая-либо часть ружья, кроме приклада, была изготовлена без применения трудосберегающих станков или инструментов». Он считал, что описанные машины и инструменты были произведены в России и продолжали использоваться на тот момент, когда он делал свой доклад, и что английский механик (предположительно Джонс) все еще находился в Туле. Более того, по его мнению, в России имелись станки, какими не располагала Англия. В завершение Проссер повторил известную легенду о сборке мушкета из перепутанных деталей от разных ружей:

Результаты этой механизации наблюдал в действии, примерно в 1822 году, лондонский инженер м-р Фейри, посетивший Тулу в ходе своей поездки по России. Ориентировочно в 1817 году <…> в его присутствии пришли двенадцать русских солдат с мушкетами, сделанными на местных станках; перед ними стояло двенадцать корзин, в которые они сложили ложи, замки, стволы и все прочее, а затем снова выстроились в ряд. Затем каждый подходил к корзинам, брал оттуда ложу, ствол, другие части, собирал их вместе и через две минуты стрелял [из собранного ружья][164].

Возможно, самым интригующим моментом в докладах как Нэсмита, так и Проссера было предположение о сходстве между станками из Тулы и с завода Кольта. Нэсмит отметил, что «они [тульские машины] были сконструированы в удивительном стиле, очень похожем на те принципы, которыми руководствовался полковник Кольт». Проссер охарактеризовал технику Кольта как «очень похожую на русский проект». Получается, что, если бы не ирония судьбы, название «русский проект» могло стать синонимом организации производства унифицированных деталей. Впрочем, Нэсмит не был уверен в том, что в Туле смогли достичь этой унификации. Он считал, что «те части, которые выходят из машины, можно будет собрать в том состоянии, в котором они есть», но не был уверен, что продукция действительно «собиралась таким образом»[165]. Однако, как указывалось выше, он был уверен, что Кольт не достиг даже такой степени унификации.

Таким образом, Джонс, по-видимому, обеспечил более эффективное использование материалов, значительную степень механизации, применение специализированных станков, сокращение чистовых операций и заметную степень унификации и взаимозаменяемости изделий. Но его вклад не ограничивался изобретением машин специального назначения. Джонс организовал производство в нескольких цехах, помогал обучению рабочей силы и способствовал разделению труда. Когда рабочие в цеху по ковке стволов «увидели, что на первой пробе ни одного ствола не разорвало, тогда все заварщики стали просить его обучать их сему способу» [Гамель 1826: 146]. Когда Николай I во время посещения оружейного завода поинтересовался мнением Джонса о технической компетентности тульских оружейников, Джонс ответил, «что хотя сначала даны ему были такие работники, которые ничего не знали, но теперь некоторые из них так искусны в приготовлении нужных <…> инструментов и машин, что <…> едва ли во всей Англии найдутся подобные им по сей части мастера» [Гамель 1826: XVIII].

Имеются данные о том, что разработки Джонса воспроизводили и в других местах, по крайней мере изредка. В предисловии к своему труду Гамель выразил надежду, что русские фабриканты возьмут в пример описание машин Джонса, «ибо многие из сих машин могут быть с выгодой введены в употребление на разных других фабриках и заводах» [Гамель 1826: XII]. Согласно данным исследования, проведенного Министерством финансов, Джонс обучил местных кузнецов новым методам ковки и формовки железа; они в свою очередь распространили их на другие отрасли металлообработки, такие как производство замков и фурнитуры [The Industries 1893: 150]. Более того, за время работы Джонса в Туле там построили несколько станков для Ижевска и Сестрорецка. «Таким образом, Тула, – утверждает Бриткин, – становилась одной из баз зарождавшегося русского станкостроения и родиной передовых способов оружейного производства» [Бриткин 1950: 55].

А. А. Александров утверждает, что технологии для Ижевского оружейного завода были заимствованы из Тулы. Например, установка сверлильного станка для одновременной обработки двух стволов позволила рабочему средней квалификации высверливать до 24 стволов за смену. Однако другие станки использовались недостаточно. В частности, был доступен станок для изготовления лож, но, по утверждению Александрова, руководство завода предпочитало более дешевый ручной труд. Ручной труд преобладал в изготовлении лож, штамповке замков и ковке стволов вплоть до 1870 года [Александров 1957: 57–60].

В Сестрорецке в первой половине XIX века также было организовано специализированное производство инструментов и калибров. Чтобы добиться большего единообразия ударных мушкетов ручной работы, была создана модельная мастерская по изготовлению форм для измерительных инструментов. Туда перевели 15 самых опытных оружейников, ив 1851 году цех заработал. Теоретически им руководили артиллеристы, на практике же техническую работу организовали сами оружейники. Целью работы модельного цеха было не только достижение стандартизации деталей, но и создание «школы», «выпускникам» которой предстояло распространять свои навыки и производственный опыт. К сожалению, как следует из истории Сестроредкого оружейного завода, модельная мастерская так и не смогла достичь своих достойных целей. Затраты на нее оказались непомерно высоки, но добиться единообразия продукции так и не удалось. Более того, по некоторым сведениям, администрация завода скептически относилась к нововведениям. В результате никакие из предложенных там новшеств так и не получили практического воплощения [Орфеев 1903: 27–29; Демидова и др. 1968: 29, 35].

Итак, создается впечатление, что к 1820-1830-м годам на Тульском заводе уже имелись станки специального назначения, соответствовавшие тогдашним требованиям к технологиям металлообработки. Здесь уместно критически взглянуть на источники, повествующие о методах изготовления оружия. Вряд ли можно считать беспристрастным обозревателем Гамеля. Результаты его исследования, предпринятого по заказу имперского правительства и посвященного Николаю I, несомненно, содержали то, что хотел бы прочесть новый император, и излагались в соответствующей форме. Такую же позицию, вероятно, занимал и Джонс, когда говорил, что «теперь некоторые из них так искусны в приготовлении нужных для различных его действий инструментов и машин, что <…> едва ли и во всей Англии найдутся подобные им по сей части мастера». Можно смело предположить, что, делая это утверждение, Джонс стремился польстить императору. Более того, таким образом Джонс хвалил не только и не столько тульских оружейников, но и их начальника-британца – самого себя. И действительно, «государь Император изволил изъявить Г. Джонсу Высокомонаршее благоволение свое в самых лестных выражениях» [Гамель 1826: XVIII–XIX] (курсив Дж. Б.).

Кроме того, Гамель не был специалистом по механическому оборудованию и, возможно, не имел личного опыта по части оружейного производства внутри страны или за границей, вследствие чего вполне мог преувеличить значение тульских новаций. Конечно, имеющиеся источники не могут подтвердить это предположение, но вполне вероятно, что Гамелю, как и царю, устроили хорошо подготовленную экскурсию и показали модельные мастерские, новые станки, упорядоченные рабочие процессы и трудолюбивых работников. Демонстрация сборки мушкетов из случайных деталей была распространенным фокусом, но никто не мог сказать с уверенностью, что детали действительно выбирались случайным образом[166]. Тульские оружейники имели репутацию искусных мастеров. В прессе отмечалось, что они любили делать всякие безделушки тонкой работы (вроде подков для механической блохи в рассказе Лескова) и изумлять праздных зрителей хитрыми трюками. Например, оружейник мог намеренно надломить ствол во время подгонки таким образом, чтобы неопытный глаз этого не заметил, а потом без усилия ломал его на колене. Автор одного из источников задается вопросом, давала ли «магическая» сборка замка из случайных деталей столь же надежный результат, как и его целенаправленное изготовление, гарантированно обеспечивавшее стрельбу [Чебышев 1869: 249][167].

Принципиальный вопрос заключался не в том, действительно ли Джонс вводил в производство серьезные новшества, были ли тульские мастера на самом деле столь искусными или же повествование Гамеля представляло собой набор преувеличений и приукрашиваний, преподнесенный ему предприятиями в своих интересах. Даже если предположить, что некоторые цеха и мастерские в Туле действительно были способны на все то, что было заявлено, России позднее не удалось освоить и воспроизвести ту технологию, которая у нее когда-то имелась. Почему несколько десятилетий спустя России пришлось заимствовать технологии за границей и почему к середине века отечественные механизированные технологии не смогли воспроизводить сами себя и успевать за иностранными инновациями? Глубокий анализ этой проблемы следует отложить до заключительной главы. Однако уже сейчас, завершая анализ состояния российской оружейной промышленности на пороге эпохи Великих реформ, можно сделать несколько предварительных замечаний, дающих часть ответов на поставленные вопросы.

Частичное объяснение состоит в том, что механизированная технология, применявшаяся на Тульском оружейном заводе, изначально не была полностью отечественной. Впечатляющий отчет о чудесах техники, представленный Джонсом, ставит перед советскими историками дилемму. Бриткин, например, считает, что местные новаторы, такие как Захава в Туле и Дерябин в Ижевске, опередили многие усовершенствования Джонса. В подкрепление своего утверждения о том, что в Туле в период между 1818 и 1826 годами были разработаны значительные инновации, он цитирует Гамеля, но не упоминает о том, что Гамель приписал все нововведения Джонсу. Более того, стремясь подтвердить высокий уровень навыков тульских оружейников, Бриткин цитирует похвальный отзыв Джонса о них, переданный Николаю I, однако умалчивает о первой части высказывания, где Джонс отметил, что выделенные ему оружейники сначала ничего не знали [Бриткин 1950: 46–57]. Впрочем, мы не ставим себе целью подтвердить или опровергнуть примеры проявлений гениальности у отдельных людей, а стремимся разобраться в широте распространения инноваций и новых методов.

Историки царских и советских времен отдают должное отдельным гениям и местным русским мастерам, однако и там и там мы сталкиваемся с полным молчанием о десятилетиях, прошедших после изобретений Джонса или какого-либо иного механика того периода. Читая различные труды по истории оружейного дела, задаешься вопросом, что же произошло. Советский историк из Тулы В. Н. Ашурков, например, отмечает, что после Крымской войны европейские армии были обеспечены новым улучшенным оружием, а перевооружение русской армии сдерживалось отсталостью царской России [Ашурков 1947: 66]. Дореволюционные авторы без подобного обвинительного пафоса, но столь же безапелляционно заявляют, что начиная с 1872 года штамповка и ковка деталей замков производились исключительно на станках [Орфеев 1903: 18] (курсив Дж. Б.). Интересно, что же случилось с «превосходными» штамповочными машинами Джонса или, если уж на то пошло, с кузнечно-штамповочными машинами, которые якобы использовались на Сестрорецком заводе еще до 1800 года?

Утверждение Гамеля о том, что все части оружия изготавливались на станках, не обязательно означает, что весь арсенал был механизирован. Загорский признает, что сверлильные станки XVIII века «ненамного пережили Петра I. Вскоре после его смерти <…> эти машины были оставлены без использования, обветшали и много ранее 1738 г. прекратили существование; тульские оружейники вернулись к ручной обработке всех частей оружия» [Загорский 1960: 187]. Бриткин, в целом воспевавший врожденный русский гений, утверждает, что первая паровая машина, полученная от российской – петербургской – фирмы Берда в 1811 году, простаивала 30 лет: «В действительности паровую машину не удалось пустить, и еще долгое время на заводе преобладало использование силы воды» [Бриткин 1950: 45][168]. Многие операции и на этом, и на других заводах по-прежнему выполнялись вручную. Это в особенности относится к этапам окончательной опиловки, подгонки и сборки – самым трудоемким, сложным и дорогостоящим операциям. Частые упоминания Гамелем практически одинаковых деталей позволяют предположить, что операции ручной опиловки и чистовой обработки отнюдь не устарели. Подобная двусмысленность характерна и для истории производства в Сестрорецке. Ни из приказа Военной коллегии 1798 года, процитированного ранее, ни из исследований советских историков нельзя четко понять, являлось ли целью внедрения станков обеспечение взаимозаменяемости деталей. Проблема усложняется тем, что штамповочные станки, установленные в 1810 году, дали «возможность изготавливать единообразные ружейные части» [Демидова и др. 1968: 25–27]. Если установка штамповочных станков в 1810 году позволила обеспечить высокую степень единообразия, то какой станок использовался для достижения взаимозаменяемости деталей 12 годами ранее? Термины «единообразие», «взаимозаменяемость» и «унификация» были относительными и менялись с ходом времени; то, что один изобретатель или один циркуляр Военного министерства именовал взаимозаменяемым, вполне могло не удовлетворять будущим стандартам на ту же продукцию.

Продолжавшиеся закупки машин за рубежом говорят о серьезных препятствиях на пути механизации и неспособности воспроизводить машины и интегрировать их в производственные процессы. Для Тулы Загорский выделяет три важных сдерживающих фактора. Во-первых, оружейники платили заводу за использование машин. «Плата эта была настолько высокой, что оружейники не получали прибыли от машинной обработки, ее поглощала казна. <…> Следовательно, механизация работ не повышала, а снижала заработки оружейников, и они, естественно, противились ее осуществлению» [Загорский 1960: 188]. Во-вторых, работать на машинах надлежало на территории завода. «В домашней мастерской, куда начальство заглядывало редко», работа контролировалась меньше; ее организация вполне могла предусматривать и сторонние приработки. В-третьих, государство не поощряло изобретательство. В отчете руководства завода перед военной комиссией в 1755 году, процитированном Загорским, говорилось:

За вымышляемые Тульскими оружейниками мастерами инвенции никаких из казны награждениев не бывает, потому каждый мастер состоит на задельных деньгах и работает оружейную казенную ординарную работу, а кто пожелает для своего прибытка и интереса в каких вещах вновь сыскивать какие инвенции, оные сыскивают своим капиталом и в том им от Оружейной канцелярии запрещения не имеется[169].

На первых порах такие препятствия на пути инноваций приводили к неспособности воспроизводить машины и интегрировать их в производственные процессы. По словам Загорского, «к концу XVIII в. оказалось, что оружейники опять обрабатывают стволы на дому, и пришлось вновь изобретать сверлильные и другие машины. Технологические процессы изготовления оружия в конце XVIII века немногим отличались от существовавших в начале века» [Загорский 1960: 189][170]. Другими словами, им пришлось заново изобретать велосипед. И машины Джонса точно так же производили впечатление, но не влияли на организацию производства или механизацию в целом. Из 122 операций, описанных Гамелем, механизированы были только 28 [Ашурков 1983: 53]. Один из свидетелей, выступавших перед Комитетом по стрелковому оружию Британского парламента сказал:

…еще в 1830 году я изумился, услышав, как обстоят дела у русских: имея машины, они, тем не менее, не могут с их помощью изготавливать продукцию с меньшими затратами; более того, я слышал, что они обладают полным комплектом оборудования, но, судя по всему, вряд ли умеют пользоваться им для изготовления [оружия], иначе они не стали бы ездить за ним в Бельгию»[171].

Проссер предположил, что за 20 лет, к 1854 году, российская техника сделалась «слишком сложной», тогда как английская значительно усовершенствовалась[172]. Как мы уже видели, в различных предложениях по реорганизации оружейных заводов в Николаевскую эпоху полная механизация никогда не ставилась на первое место: слишком сложно было интегрировать в производственные процессы технику, застывшую в состоянии 1817 года.

Заключение

Замкнутая структура сообщества оружейников, сохранявшаяся из поколения в поколение, в сочетании с отсутствием крупного частного рынка оружия сводила к минимуму контакты с внешним миром. Появлением новых методов производства Тула была обязана пришельцам со стороны, часто приносившим инновации со своей родины. В XVIII и начале XIX века несколько британских и немецких мастеров доставили туда европейскую технологию производства оружия. Самым выдающимся из них, конечно же, был Джонс. В Тулу ехали и отечественные механики, в частности Захава. Но такие примеры оказавших значительное влияние новаторов со стороны редки.

Хотя продукция оружейных заводов предназначалась «стороннему» потребителю, этим потребителем было государство, которое очень мало и редко проявляло заинтересованность в совершенствовании практики изготовления оружия, и в особенности это касалось крупнейшего завода в Туле. При этом в частном секторе оружейников всегда было недостаточно для того, чтобы дополнить имеющийся штат казенных заводов. Впрочем, и необходимости такой не возникало. Не занятые в производственном процессе мастера, поголовно приписанные к заводам, имели полное право заниматься побочной работой, но в любой момент могли быть привлечены к выполнению государственных заказов. Точно так же к заводам было приписано множество рабочих с низкой квалификацией и вовсе без квалификации, что полностью обеспечивало подсобный труд собственными ресурсами, без оплаты рабочей силы со стороны.

Значительное влияние на характер работы продолжала оказывать цеховая система ее организации. Изготовление различных частей огнестрельного оружия распределялось по нарядам, и большая часть работы с деталями выполнялась вручную на дому. Фактически на территории собственно завода осуществлялась лишь небольшая часть работы. У тульских оружейников, сильнее вовлеченных в конкуренцию и более опытных, по-видимому, положение в плане внедрения инноваций было лучше. Тем не менее, как мы видели, и они в основном работали в своих небольших домашних мастерских. Таким образом, даже если кто-то из тульских оружейников изобретал или применял новаторские методы, завод все равно не мог воспользоваться теми преимуществами, которые эти новшества давали.

Несмотря на то что в Сестрорецке и в меньшей степени в Ижевске работа была сосредоточена на заводской территории, фабричная система организации труда и сопутствующие ей преимущества в надзоре были просто привиты к существовавшей ранее цеховой организации. Поскольку нельзя было толком проконтролировать ни организацию работы, ни действия отдельных мастеров, главному инженеру было трудно обеспечить контроль качества работ, выполняемых в многочисленных мастерских. Управляющий обладал формальной властью над цехом, но трудно определить, всегда ли он был способен эффективно осуществлять свои полномочия. По мнению одного из ижевских руководителей, «надо быть чрезвычайно энергичным, справедливым и независимым цеховым офицером, чтобы решиться восстать против хищенства старост и прочих мелких властей» [Субботкин 1863: 159]. Возможно, наиболее невыгодным в долгосрочной перспективе было положение рассредоточенных оружейников, практически лишенных возможности учиться и учить друг друга. Этот фактор еще сильнее тормозил распространение технологий в отрасли [Глебов 1862: 164, 174, 179].

Опытные оружейники и другие рабочие, неразрывно приписанные к оружейным заводам, не сделались независимыми ремесленниками и не развили в себе гордости за свое ремесло. П. Глебов, комментируя официальный отчет Тульского оружейного завода, пришел к выводу, что оружейники оказались в бедственном положении, так как фактически являлись крепостными администрации завода. В статье, опубликованной через некоторое время после освобождения крепостных, горный инженер И. Котляревский утверждал, что «крепостной труд – по меланхолическому признанию инженеров того времени – как будто налагал на всех какую-то апатию»[173]. Многие исследователи рынка огнестрельного оружия XIX века в России предполагают, что оружейникам в целом не хватало квалификации, старательности и даже гордости за свое ремесло. Они производили оружие для армии, а не для коммерческой продажи, ну а торговле требовалось лишь незначительное число ружей, изготовленных на заказ. Даже лучшие ружья редко можно было считать произведениями искусства, как порой бывало с изделиями Льежа и Бирмингема. Малый объем частного рынка огнестрельного оружия в России не давал заметного стимула для выявления талантов многочисленных квалифицированных оружейников и развития в них профессиональной гордости. В истории Сестрорецкого оружейного завода утверждается, что у иностранных оружейников при переходе от ручной к станочной работе профессиональная гордость нисколько не снизилась. Более того, отмечалось, что льежские мастера и даже, пожалуй, все иностранные мастера привыкли к станкам, сделавшимся для них «частью жизни», что для русских оружейников отнюдь не являлось обычным явлением [Орфеев 1903: 30–31][174].

Тем не менее в первой половине XIX века русская оружейная практика идеально подходила для нужд императорской России. Закрытость корпорации соответствовала устройству российского общества, где преобладали корпоративные структуры, а также системе его служебных обязанностей и привилегий. Цеховая система способствовала сохранению имеющихся ремесленных навыков, особенно в Туле. Системы субподряда и надомной работы экономили казенные деньги, давали оружейникам как минимум возможность работать неполный рабочий день и предотвращали утрату навыков. Государственные оружейные заводы и система плановых закупок обеспечивали адекватное снабжение армии мирного времени. Для самой населенной страны Европы число оружейников было невелико, но все же в период незначительного роста закупок оружия их хватало для выполнения государственных заказов. Пока изменения в системах вооружения и в технологии обработки металлов происходили постепенно, оставаться на должном уровне помогали периодические закупки оружия и машин за границей вкупе с постепенными отечественными усовершенствованиями. Однако военные потребности России в эпоху реформ и быстрые принципиальные изменения в конструкции оружия ознаменовали резкий разрыв с прошлым. Внезапно возникли новые проблемы, связанные и с применением стрелкового оружия, и с источниками поставок, и с ролью ружейной стрельбы в тактической доктрине.

Рис. 1 Александр II, российский император в 1855–1881 годах. Сэмюэл Кольт присутствовал на его коронации в 1856 году. Начало его царствования часто называют эпохой Великих реформ.

Любезно предоставлено Эрмитажем, Санкт-Петербург.

Рис. 2. Граф Д. А. Милютин, военный министр в 1861–1881 годах. За время пребывания Милютина на посту Россия перешла ко всеобщей воинской повинности и системе резервистов. В этот период Россия также модернизировала вооружение своей армии и казенные оружейные заводы.

Любезно предоставлено Эрмитажем, Санкт-Петербург.

Рис. 3. Полковник артиллерии Александр Иванович Горлов (1830–1905). Выпускник Михайловской артиллерийской академии, Горлов был артиллерийским инженером и экспертом по огнестрельному оружию. Получив в 1867 году помещение для мастерской на заводе Кольта, Горлов вместе с капитаном артиллерии К. У Гунниусом собирал информацию об американском огнестрельном оружии, отбирал системы оружия, модифицировал американские образцы в соответствии с российскими спецификациями, а также организовал и контролировал производство русских заказов на заводе Кольта. Результатом стали три модернизации русского стрелкового оружия: «русская» пехотная винтовка Бердана, металлические патроны и «русский» револьвер Смита и Вессона. Фотография из книги «Столетие Военного министерства», 1802–1902. Т. 2. Императорская главная квартира. История государевой свиты. Книга 4. Царствование Александра II. Санкт-Петербург, 1914. С. 819. Коллекция Библиотеки Конгресса США.

Рис. 4. Сэмюэл Кольт (1814–1862), укутанный в меха, по возвращении из поездки в Россию, где он удачно продемонстрировал свои револьверы императорскому семейству и продал русскому правительству револьверы, ружья и станки для производства огнестрельного оружия.

Фотография из Elizabeth Hart Jarvis Colt Collection любезно предоставлена художественным музеем Wadsworth Atheneum (Хартфорд, Коннектикут).

Рис. 5. Полковник Хайрем Бердан (1823–1893), американский изобретатель нескольких усовершенствований стрелкового оружия и боеприпасов, в том числе механизмов заряжания с казенной части, модифицированных русскими офицерами и принятых на вооружение российской армией. Фотография из серии портретов офицеров Союза (федерации северных штатов в годы Гражданской войны), сделанной в студии Мэтью Брэди, около 1864 года; любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 6. Мемориал Сэмюэля Кольта, Хартфорд, штат Коннектикут, установленный в 1906 году. На вершине гранитного основания стоит фигура Кольта, изображенного в полной силе и славе. У основания статуи сидит молодой Сэмюэль Кольт, обтесывающий барабан револьвера. Рельеф слева озаглавлен Royal Presentation, St. Petersburg, 1854 («Королевская презентация, Санкт-Петербург, 1854»).. Скульптор: американский шотландец Джон Мэсси Ринд. Фотография: Детройтская издательская компания, 1907 год. Репродукция любезно предоставлена Отделом печатных изданий и фотографий Библиотеки Конгресса США.

Рис. 7. Основной завод фирмы Colt›s Patent Fire Arms Manufacturing Company. Полковник А. П. Горлов использовал завод «Кольт» в качестве исследовательского и конструкторского центра для тестирования многих новых систем казнозарядных винтовок, доступных после Гражданской войны в США. Когда завод «Кольт» начал производить пехотную винтовку «Бердан № 1» для российского правительства в 1868 году, здесь работали русские инспекторы по боеприпасам. Литография, напечатанная Л. Ширхольцем (6. д.), любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 8. Завод Colts Patent Fire Arms Manufacturing Company, Хартфорд, Коннектикут. На переднем плане река Коннектикут. Первоначальное здание, построенное между 1854 и 1855 годами, было уничтожено пожаром в феврале 1864 года. Небесно-голубой с золотыми звездами, освещаемый ночью купол в форме луковицы был добавлен после первой поездки Сэмюэля Кольта в Россию. Он по-прежнему является яркой особенностью горизонта Хартфорда, однако фигурка вскинувшегося жеребенка – реплика оригинальной статуи. Литография Э. Б. и Э. К. Келлогов из Proceedings at the dedication of Charter Oak Hall (1866), любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 9. Завод Smith and Wesson в Спрингфилде (Массачусетс). Полковник А. П. Горлов и другие русские офицеры работали здесь после того, как российское правительство в 1871 году заключило со Смитом и Вессоном контракт на изготовление 20 000 револьверов «Модели 3». Фотография, опубликованная Detroit Publishing Company в 1900–1910 годах, любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 10. Тульский оружейный завод на берегу реки Тулицы. Предприятие, основанное Петром Великим в 1712 году, неоднократно расширялась и, после пожара в 1835 году, было перестроено. Централизацию и механизацию работы ввели в 1873 году, после того как завод начал производить пехотную винтовку Бердана № 2 с помощью оборудования, приобретенного в Англии. Литография Фейермана с фотографии Бренке (Нива. 1877. № 4. С. 661), любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 11. Ижевский оружейный завод на берегу реки Иж. Предприятие по изготовлению стрелкового оружия было открыто в 1808 году, а механизировано в начале 1870-х под начало выпуска пехотной винтовки Бердана № 2. Литография М. Рашевского с фотографии Никитина (Нива. 1887. № 43. С. 1053), любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 12. Мастера-оружейники Ижевского завода, награжденные от царского имени почетными зелеными кафтанами. Каждый оружейник, заметно превосходивший других мастерством или благонравным поведением, награждался парадным кафтаном с вышитым названием мастерской. Литография Флюгеля с фотографии Никитина (Нива. 1887. № 43. С. 1072), любезно предоставлена Библиотекой Конгресса.

Рис. 13. Карманный револьвер модели 1849 года, деталь. Надпись «Sami Colt» староанглийскими буквами на верхней части ствола. Инв. номер 30-5987-007. Любезно предоставлено Эрмитажем, Санкт-Петербург.

Рис. 14. Карманный револьвер модели 1849 года в деревянном футляре, подаренный Сэмюэлем Кольтом императору Николаю I в 1854 году. Инв. номер 30-5987-002. Любезно предоставлено Эрмитажем, Санкт-Петербург.

Рис. 15. Револьвер «Кольт 1851 военно-морской», подаренный Сэмуэлем Кольтом Александру II в 1858 году, деталь.

Надпись на револьвере: «Его Величеству Александру II ⁄ Императору всея Руси ⁄ От изобретателя полковника Кольта». Инв. номер 30-5282-000. Любезно предоставлено Эрмитажем, Санкт-Петербург.

Рис. 16. Револьвер «Кольт 1851 военно-морской» ижевского производства. В 1854 году Кольт продал России лицензию на изготовление своих револьверов в Туле и Ижевске. На стволе сделано клеймо с надписью на русском языке, где указаны дата – 1856, название предприятия «Ижевский завод» и отчеканен двуглавый орел – герб императорской России. Экземпляр из коллекции Эла Уизерхеда; фотография предоставлена владельцем.

Рис. 17. «Смит-Вессон, модель № 3» (первая русская модель). Правительство России в 1871 году приняло его на вооружение для армии и заказало у Смита и Вессона 20 000 единиц оружия.

Рис. 18. «Смит-Вессон, модель № 3» (вторая русская модель, пехотный револьвер). Правительство России заказало у Смита и Вессона 70 000 единиц этого оружия.

Рис. 19. «Смит-Вессон, модель № 3» (третья русская модель, кавалерийский револьвер). Смит и Вессон в 1874–1878 годах изготовили по заказу русского правительства 41 138 единиц этого оружия. Фотографии предоставлены Роем Джинксом.

Рис. 20. «Бердан № 1», однозарядная пехотная винтовка с откидным затвором. Принята на вооружение русской армией в 1868 году; хартфордская фирма Colt Company изготовила по заказу правительства России 30 000 единиц оружия. Присмотревшись, можно разглядеть клеймо с наименованием завода на русском языке. Фотография предоставлена Отделом истории вооруженных сил Национального музея американской истории Смитсонианского института.

Рис. 21. «Бердан № 2», однозарядная пехотная винтовка с продольно-скользящим затвором. Была одобрена русским правительством в 1870 году, поэтому иногда упоминается как пехотная винтовка «модель 1870», хотя в просторечии обычно именовалась просто «берданкой». Первый заказ на 30 000 ружей был сделан у Birmingham Small Arms Company, а в дальнейшем Тульский, Ижевский и Сестрорецкий заводы изготовили свыше 1 000 000 единиц этого оружия. На клейме можно различить надпись, извещающую, что винтовка сделана в 1881 году на Сестрорецком оружейном заводе. Фотография предоставлена Отделом истории вооруженных сил Национального музея американской истории Смитсонианского института.

Рис. 22. Прицельный станок для винтовки Бердана. Два русских артиллерийских офицера испытывают винтовку Бердана. Горлов и Гуниус отправили в Россию множество американских моделей для проверки на предмет наиболее подходящего калибра, длины и веса ствола и количества нарезов. Фотография из собрания Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, Санкт-Петербург.

Рис. 23. Парадный армейский штандарт, вытканный на Даниловской мануфактуре в Москве. В центре изображены детали однозарядной пехотной винтовки «Бердан № 2» с инструкциями по сборке и разборке. По краям 16 виньеток из военной жизни. Гобелен был изготовлен для Московской политехнической выставки. Любезно предоставлено Калужским объединенным музеем-заповедником.

Рис. 24. Нарезка ствола на фабрике Кольта, Хартфорд, штат Коннектикут, середина 1850-х годов. Нарезной станок, управляемый одним рабочим, был одним из 400 станков, работавших на фабрике Кольта. Ремни передавали энергию пара к отдельным станкам. Нарезка была одной из 45 отдельных операций на стволе. Источник: Repeating Fire-Arms: A Day at the Armory of Colt’s Patent Fire-Arms Manufacturing Company // United States Magazine, vol. 4, no. 3. 1857, март. C. 229. Коллекция Библиотеки Конгресса США.

Рис. 25. Интерьер мастерской на заводе Кольта, где показана серия винтовых прессов, используемых для ковки рамы замка пистолета. Один ковочный винтовой пресс, изготовленный английской фирмой Greenwood and Batley и приобретенный российским правительством, показан на рис. 28. Источник: Interchangeable Mechanism: The Manufacture of Fire-Arms, Tenth Census of the United States (1880) // Manufactures, vol. 2. Washington, D.C., 1883. P. 21, Fig. 20. Коллекция Библиотеки Конгресса США.

Рис. 26. Ложевой станок, разработанный компанией Ames Manufacturing Company из Чикопи, штат Массачусетс. Машина приводилась в движение ремнем, соединенным с валом над машиной; режущее колесо приводилось в движение ремнем под машиной. Одни из самых первых зарубежных заказов на эти станки поступили из России. В 1858 году российское правительство заказало у Эймса 17 станков, они были установлены на Сестрорецком стрелковом заводе. К 1865 году такие станки практически устранили ручной труд при производстве лож. Источник: Interchangeable Mechanism: The Manufacture of Fire-Arms, Tenth Census of the United States (1880) // Manufactures, vol. 2. Washington, D.C., 1883. P. 15, Fig. 10. Коллекция Библиотеки Конгресса США.

Рис. 27. Штамповочный станок Тульского оружейного завода в начале XIX века. До 1819 года оружейники ковали детали ружейных замков вручную на дому с помощью простых кузнечных инструментов.

В результате продукция получалась неточной и требовала трудоемкой обработки и подгонки. Позже англичанин Джон Джонс изобрел машину для выковывания или штамповки деталей замка с помощью механического молота. Более высокая точность изготовления деталей позволяла экономить сырье и сокращала количество операций окончательной опиловки и чистовой обработки. Изображенная здесь машина состоит из тяжелой – около 100 фунтов – бабы, которая падает на станину. К бабе и станине прикрепляются соответствующие штампы; тяжелый удар массивной бабы придает нагретому металлу необходимую форму. На рисунке рабочий справа вставляет нагретую заготовку в нижнюю матрицу. Двое рабочих слева поднимают бабу при помощи каната и шкива и, отпуская канат, производят удар. В замочном цехе Тулы было четыре таких молота. Как видно из иллюстрации, операция была трудоемкой, и для подъема и опускания молота требовалось два кузнеца и до трех рабочих. Рисунок из [Гамель 1826: XXVII], предоставлен Библиотекой Конгресса.

Рис. 28. Ковочный винтовой пресс с четырьмя молотами, использовавшийся при производстве пехотной винтовки «Бердан № 2» на Тульском оружейном заводе. Россия приобрела этот станок у английской инженерной фирмы Greenwood and Batley в 1871 году и через два года ввела его в эксплуатацию в Туле. Илайе Руту, суперинтенданту завода «Кольт» в 1860-х годах, приписывают изобретение винтового молота, который выковывал детали замка с помощью пресс-форм или штампов для придания формы. Эта машина высотой от шести до десяти футов, способная одним ударом точно придавать форму металлической заготовке и требовавшая участия только одного или двух рабочих, представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с кузнечно-штамповочной машиной, применявшейся на Тульском оружейном заводе в 1820-х годах. Имея четыре молота, этот станок мог выполнять четыре ковочные операции подряд. Фотография предоставлена Архивной службой Западного Йоркшира, Лидс.

Рис. 29. Горизонтальный сверлильный станок, использовавшийся для первых, черновых сверлильных операций. Машина, приобретенная у Гринвуда и Бэтли в 1871 году, была введена в эксплуатацию в Туле в 1873 году. Фотография предоставлена Архивной службой Западного Йоркшира, Лидс. Инв. номер WYL/10/1/E/ 1306.

Рис. 30. Автоматический станок американского образца для нарезки каналов ствола пехотной винтовки «Бердан № 2» на Тульском оружейном заводе. Машина, приобретенная у Гринвуда и Бэтли в 1871 году, была введена в эксплуатацию в Туле в 1873 году. Нарезка – последняя из механизированных операций при изготовлении ружейного ствола – являлась тонкой работой и имела решающее значение для баллистических качеств винтовки; при неудачном выполнении она могла пустить насмарку всю предыдущую работу над стволом. Рабочий с помощью специального механизма, расположенного на левой стороне станка, автоматически настраивал фрезу, проделывающую в стволе нарезы. Поскольку резец не нужно было настраивать вручную, один рабочий мог обслуживать четыре станка, каждый из которых нарезал до десяти стволов за десять часов практически без дефектов. В ствольном цеху Тульского завода использовались также нарезные станки энфилдского и бельгийского образцов, которые могли нарезать столько же стволов, но там для каждого станка требовался один рабочий. Фотография предоставлена Архивной службой Западного Йоркшира, Лидс. Инв. номер WYL/10/1/E/ 1467.

Рис. 31. Станок для изготовления ствольной коробки, проданный в 1873 году российскому правительству английской машиностроительной фирмой Greenwood and Batley из Лидса. Станок аналогичен станку, изготовленному компанией Ames Manufacturing Company и показанному на рис. 26. Фотография любезно предоставлена Архивной службой Западного Йоркшира, Лидс, Великобритания, инв. номер. WYL298/10/1/E/1545.

Рис. 32. Набор калибровочных инструментов для проверки затвора пехотной винтовки «Бердан № 2». Эти калибры входили в состав станков и оборудования, проданного лидсской инженерной фирмой Greenwood and Batley в 1871 году российскому правительству. Калибры, позволявшие контролеру определить, правильно ли изготовлена та или иная деталь винтовки, были необходимы для изготовления оружия со стандартизованными, пригодными для любого экземпляра частями и для контроля качества работы. Фотография предоставлена Архивной службой Западного Йоркшира, Лидс.

Рис. 33. На этом рисунке изображены сверлильные и токарные станки, использовавшиеся на Тульском оружейном заводе для изготовления ствольной коробки пехотной винтовки «Бердан № 2». Гринвуд и Бэтли продали такие станки в Россию в 1871 году, и в 1873 году они были введены в эксплуатацию в замочном цехе. Ствольная коробка находится в казенной части ствола и служит для размещения основных деталей ружья и присоединения ствола к ложе. Горизонтально-расточный станок, показанный на фотографии, использовался для первых, черновых сверлильных операций. В замочном цехе имелось семь горизонтально-расточных станков, на каждом из которых, обслуживаемом одним квалифицированным рабочим, за десятичасовой рабочий день можно было изготовить до пятидесяти ствольных коробок. Другой расточный станок такой же конструкции использовался для более тонких операций. В замочном цехе было пять таких машин, каждая из которых, обслуживаемая одним квалифицированным рабочим, могла выдать шестьдесят ствольных коробок за день. Расточно-чистовой станок удалял шероховатости в канале ствола. На Тульском заводе с помощью двух таких чистовых станков ежедневно обрабатывали триста стволов. Для изготовления ствольных коробок использовались фрезы и калибры. Иллюстрация из статьи о производстве механизированных винтовок на Тульском оружейном заводе из: Оружейный сборник. 1875. № 1. Предоставлена Библиотекой Конгресса

Рис. 34. Револьверная и ствольная мастерские на Тульском заводе. На фото – станки с групповым приводом от водяных турбин, которые были установлены после возвращения ИТОЗ в казенное управление. На них могли вырабатывать как последние «Берданы», и «Смит-вессоны», так и первые «трехлинейки», и «Наганы». Хотя фотография была сделана через много лет после того, как в Туле были изготовлены винтовка Бердана и револьвер Смита и Вессона, вид двух цехов дает представление о полностью механизированном российском заводе стрелкового оружия. Любезно предоставлено Тульским государственным музеем оружия.

5. Америка и русская винтовка

После заключения непросто давшегося Парижского мирного договора все сошлись во мнении, что еще не пора перековывать мечи на орала. Напротив, никогда еще люди не стремились так к применению оружия по его прямому, смертоносному назначению и не оттачивали клинки настолько остро, насколько позволяет это сделать сталь. <…> Кто теперь ходит в бой с фитильным ружьем эпохи Кромвеля или возится со «Смуглой Бесс»? С тем же успехом можно было бы вооружиться пращой Давида. Оружейное дело и впрямь движется вперед громадными шагами – ежегодно, ежемесячно, ежедневно мы видим нечто принципиально новое, – и мы пребываем в растерянности, пытаясь разобраться, какое оружие лучше. Чем мы будем вооружаться – карабином, винтовкой или револьвером? Если револьвером, или винтовкой, или и тем и другим, то какими и чьими?

Firearms («Colburns United Service Magazine» September 1859)

В таких выражениях английский журнал охарактеризовал всеобщее стремление к перевооружению, охватившее Европу после Крымской войны. В период между Крымской и Франкопрусской войнами развернулась бурная деятельность по перевооружению пехоты и кавалерии скорострельным стрелковым оружием, производимым в огромных количествах. Тогда же наблюдалась наибольшая военная активность со времен Наполеоневских войн, и первыми полигонами для крупномасштабных испытаний новой технологии огнестрельного оружия послужили Гражданская война в США и прусские войны. Кремневый замок сменился капсюльным, поступили на вооружение пули Минье и другие конические пули, но вскоре их вытеснили унитарные металлические патроны, содержащие порох, пулю и фульминат; вместо гладких каналов ствола стали делать нарезные; малокалиберные стволы изготавливали теперь не из железа, а из стали; отказались от дульного заряжания в пользу заряжания с казенной части; и, наконец, в кавалерии широко распространились карабины и револьверы. В целом новые системы вооружения отличались гораздо меньшим временем для перезарядки и количеством осечек и при этом большей скоростью полета пули, обеспечивавшей более настильную траекторию, большую дальность и меткость стрельбы[175].

За год до того, как английский журнал Colberns United Service Magazine указал на лихорадочные темпы перевооружения, в передовой статье военного журнала, недавно начавшего издаваться на другом конце Европы, также отмечалось, что усовершенствования в стрелковом оружии привлекают всеобщее внимание.

Усовершенствования, сделанные в последнее десятилетие в ручном огнестрельном оружии и примененные к делу в течение минувшей войны, не могли не обратить на себя общего внимания всех военных людей. Во всех государствах принимаются теперь самые деятельные меры к снабжению пехоты новым, по возможности совершенным оружием, везде производятся испытания, составляются комитеты для обсуждения вопросов о вооружении и организации войск, всюду появляются сочинения и журнальные статьи, рассматривающие с различных сторон то влияние, которое должно произвести нарезное оружие на действия войск. Нигде однако же не заметно такого увлечения в мнениях, такого раздражительного тона в нападках на прошлое, как у нас.

<…> во всех статьях, которые были напечатаны об этом предмете, а особенно в разговорах, не было пощады ни прежним уставам нашим, ни прежним правилам тактики [Взгляд 1858: 1].

У россиян были веские основания для «такого раздражительного тона в нападках на прошлое»: поражение России в Крымской войне отчасти объяснялось неэффективностью вооружения ее армии. Редакция «Военного сборника» поспешила уточнить, что к моменту начала войны проблема выбора лучшей системы вооружения не была решена даже победителями, что никто не предлагает поголовного вооружения всей пехоты винтовками, что для перевооружения России во время конфликта потребовался бы миллион единиц оружия, а это обошлось бы непомерно дорого, и что перед лицом превосходящего оружия врага слава русского солдата сияет еще ярче. Однако было ясно, что подобные заверения больше не могут служить оправданием для бездействия [Взгляд 1858: 6–7]. Как было отмечено в докладе Артиллерийского управления военному министру, «Россия не может <…> да и не должна отставать от других первостепенных европейских держав в деле радикального перевооружения своей армии, каких бы чувствительных пожертвований это ни потребовало от государства»[176].

Военный министр Милютин в докладе 1862 года наметил планы всеобъемлющих военных реформ, базировавшиеся в основном на уроках Крыма:

При настоящем состоянии военного искусства артиллерийская техника получила чрезвычайную важность. Совершенство оружия даст ныне решительный перевес той армии, которая в том отношении опередит другие. В этой истине мы убедились горьким опытом последней войны. Войска наши, поздно снабженные нарезными ружьями, наскоро переделанными из гладкоствольных, должны были тяжкими потерями и обычно своей стойкостью выкупать несовершенство своего вооружения. <…> Война эта привела нас к сознанию необходимости в самых деятельных мерах к снабжению наших войск совершенным оружием. <…> Мы должны и теперь откровенно признаться, что в материальном состоянии артиллерии и в вооружении войск мы отстали от других европейских государств[177].

Крымская война подкосила сохранявшиеся в неизменности полтора века взаимоотношения между армией и обществом. Великие реформы, начатые новым императором Александром II и просвещенными бюрократами, такими как Милютин, включали в себя освобождение крепостных и введение всеобщей военной службы. Рабочий и солдат сделались лично свободными. Рабочий теперь не был приписан к казенному оружейному заводу. Фактически пожизненная служба солдата была заменена шестью годами действительной службы и девятью годами пребывания в запасе. В тактике и обучении все больше внимания уделялось стрелковому бою. Военное министерство принимало «самые энергичные меры» по оснащению пехоты современным вооружением, и в этом процессе государство стало более непосредственным образом участвовать в развитии военной промышленности, чем когда-либо прежде.

Начало перевооружения

Перевооружение предполагало снабжение войск новыми системами вооружения. Для распространения информации о военном деле, конструировании и совершенствовании стрелкового оружия правительство спонсировало несколько новых изданий. Первым частным военным периодическим изданием в России стал ежеквартальный журнал «Оружейный сборник», основанный и редактируемый В. Н. Бестужевым-Рюминым и В. Л. Чебышевым. Этот журнал специализировался на технологии стрелкового оружия – его истории и теории, описании различных систем, используемых российской и зарубежными армиями, а также состояния оружейных заводов в России и за рубежом. В 1861 году, рассказывая гвардейским артиллеристам о целях «Оружейного сборника», Чебышев утверждал, что стрелковому оружию придают очень мало значения и характерно это в первую очередь для пехотных офицеров. А еще он опасался, что, даже несмотря на резкий рост интереса к стрелковому оружию в конце Крымской войны, отношение к нему может снова охладеть. Таким образом, журнал поставил перед собой задачу ознакомить общественность с текущими разработками в области огнестрельного оружия и, что еще важнее, держать ее в курсе важных военных вопросов текущего времени [Чебышев 1861а: 479–480, 488].

Но с информированием общественности или без ее оповещения жизнь России определял самодержавный режим, осуществлявший свою власть через министерства и территориальные органы управления. Военный министр Милютин создал ряд комитетов для сбора технических описаний нового оружия, наблюдения за его испытаниями, оценки пригодности и рекомендаций о принятии на вооружение новых систем. Первый из них, Комитет по усовершенствованию штуцеров и ружей, созданный в 1856 году, рассмотрел вопрос о принятии на вооружение новых мушкетов по окончании Крымской войны. Пять лет спустя на смену этому комитету пришла Оружейная комиссия Временного артиллерийского комитета. В 1869 году, с началом наиболее интенсивного периода развития стрелкового оружия, министерство создало две временные комиссии, в обязанности которых входил, в частности, контроль за принятием на вооружение казнозарядных устройств и металлических патронов. Это были Главная исполнительная комиссия по перевооружению армии при Артиллерийском управлении под председательством генерал-лейтенанта О. П. Резвого и Главная распорядительная комиссия по перевооружению армии при канцелярии Военного министерства под председательством самого министра Милютина [Приказ 1869а].

Перевооружение России после Крымской войны проходило в два этапа. В течение десяти лет, до 1866 года, вместо гладкоствольного оружия на вооружение было принято нарезное, а после 1866 года дульнозарядные винтовки сменились казнозарядными. В ходе обеих фаз осуществлялось множество других изменений – за это время практически каждая система, используемая в Европе и Америке, была изучена на предмет целесообразности принятия ее на вооружение. Следует особо отметить, что практика внедрения более новых систем на выборочной основе означала, что разные воинские части в одно и то же время были вооружены ружьями разных систем. Например, в 1863 году, когда все пехотные батальоны должны были получить новые винтовки калибра.60 (в дюймовой системе; -15,2 мм)[178], стандартным вооружением драгунов оставался ударный мушкет калибра.70 (-17,8 мм), использовавшийся в Крымскую войну, а стандартным оружием регулярной кавалерии оставалось оружие образца 1818 года – мушкет с кремневым замком[179]. Эта непоследовательность в процессе перевооружения очень сильно повредила русским войскам во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

Важнейшей причиной поражения России в Крыму было наличие у ее противников оружия большей точности и большей дальности боя. Российское пехотное оружие проигрывало не в конструкции ударного механизма (дульнозарядный капсюльный мушкет был основным оружием у обеих сторон), а в устройстве стволов: практически все ружья были гладкоствольными. После Крымской войны российская армия при выборе конструкции системы уделяла большое внимание точности и дальности стрельбы. И уменьшение калибра без нарезов, и нарезка в канале ствола, и использование конической пули повышали меткость и дальнобойность оружия. Подобно другим правительствам, стремящимся к перевооружению с наименьшими затратами, русское правительство решило сначала производить винтовки путем переделки имевшегося в избытке гладкоствольного оружия. Контракты на переоборудование были заключены с «Кольтом» и бельгийской фирмой Фаллиса и Трампана. Последние согласились нарезать 100 000 новых стволов за два с половиной года в специально созданных для этого цехах на Ижевском и Тульском заводах, поставить России нарезные и расточные станки и инструменты и откомандировать 24 мастера, которые должны были обучить русских рабочих[180].

Правительство также начало принимать на вооружение новые винтовки как отечественного, так и зарубежного производства. В 1857 году была принята на вооружение пехотная дульнозарядная винтовка калибра.60; егерские подразделения получили первые 30 000 винтовок российского производства. Начиная с 1859 года казаков вооружали винтовкой калибра.60, изготовленной в Льеже [Очерк 1877: 279–280; Отчет 1860: 297–298; Воробьев 1864:40]. Поскольку бельгийская и российская винтовки калибра.60 были новыми, а не переделанными гладкоствольными, их называли винтовками, а не нарезными ружьями. Оружейная комиссия Артиллерийского управления придавала этому различию в названиях весомый смысл: «Название это [винтовка] скорее даст солдату убеждение в достоинстве ружья, которым он вооружен, тогда как название нарезного оружия оставляет в нем уверенность, что оно есть простое ружье, только с некоторыми измененями, не совсем ему понятными»[181].

Винтовки калибра.60 по-прежнему были дульнозарядными, и процесс их заряжания оставался продолжительным и опасным для солдат. После Гражданской войны в США и успехов Пруссии в боевых действиях против Шлезвиг-Гольштейна и Австрии уже нельзя было пренебрегать скорострельностью. По всей Европе начались лихорадочные испытания казнозарядных ружей с затвором, в середине 1860-х годов европейские армии быстро перешли от испытаний к принятию их на вооружение, и если русская армия еще была оснащена дульнозарядными винтовками, то крупные европейские державы уже вооружились казнозарядными. России ничего не оставалось, кроме как следовать за ними. Темпы изменений были головокружительными, и Милютин сетовал:

Только что успели мы закончить перевооружение всей нашей армии 6-линейными нарезными винтовками, как уже во всех государствах поднят был вопрос о ружьях, заряжаемых сзади металлическим патроном. Дело это было еще так ново, что везде приступали только к испытанию первых, весьма несовершенных, изобретений, которые вскоре потом забывались с появлением новых механизмов[182].

Изобретений и усовершенствований было так много, что испытывать их, как отмечал Милютин, можно было до бесконечности, но все же следовало выбрать и изготовить (или купить) оружие какой-либо системы и снабдить им пехоту и кавалерию. Поскольку изготовление новых казнозарядных устройств с нуля обошлось бы непомерно дорого, особенно в условиях стремительных изменений конструкции систем, большинство правительств пыталось найти наилучший замковый механизм, который можно было бы вмонтировать в имеющиеся дульнозарядные ружья, чтобы превратить их в казнозарядные [Очерк 1877: 286–287].

В 1866 году Военное министерство приказало оружейным заводам переделать 115 000 дульнозарядных винтовок калибра.60 в казнозарядные с использованием капсюльного замка, разработанного английским оружейником Терри и усовершенствованного тульским инженером И. Г. Норманом. Однако винтовка Терри-Нормана, где применялись бумажный патрон с порохом и пулей и отдельный капсюль, не обеспечивала скорострельности, доступной для игольчатых систем, и, как было признано, уступала европейским образцам[183]. Английский оружейный мастер Карле предложил российскому правительству свою модифицированную игольчатую систему с продольно скользящим поворотным затвором и унитарным круглым бумажным патроном. Оружейная комиссия ранее отклонила, несмотря на скорострельность, прусское игольчатое ружье на том основании, что его затворный механизм чрезмерно сложен, спиральная пружина, приводящая в действие иглу, подвержена поломкам, а сама игла слишком хрупка и заменить ее было довольно трудно, особенно на поле боя. А вот винтовку Карле признали удачной и по простоте конструкции, и по прочности, и по скорострельности и сочли, что она совершеннее как прусского игольчатого ружья, так и винтовки Терри-Нормана. Возможно, самым главным оказалось то, что старые ружья было проще переделывать под систему Карле, нежели под систему Терри-Нормана. К середине 1867 года переоборудование дульнозарядных ружей под систему Терри-Нормана было прекращено на выполнении половины заказа и заводам поступил новый приказ – переделать под систему Карле 200 000 дульнозарядных ружей.

В том же году Оружейная комиссия рассмотрела две другие переделочные (такой термин тогда использовался) системы, одна из которых была разработана лейтенантом Н. М. Барановым, директором Военно-морского музея в Санкт-Петербурге, а другая – австро-венгерским оружейником, чехом по происхождению, Сильвестром Крнкой, бароном Гогенбрюком (по давней традиции, порожденной правилами употребления имен и географических названий в военном делопроизводстве, в русскоязычной литературе фамилию Крнка часто употребляют не склоняя). Винтовка Крнки, считающаяся развитием английской винтовки Снайдера, имела затвор и использовала металлические унитарные патроны. Отвергнутая в Австро-Венгрии модель Крнки вызвала восторг во Франции и России. Как и другие переделочные системы того периода, она была не очень надежной, но на испытаниях проявила себя лучше винтовки Карле. Более того, хотя система Баранова была признана лучшей для боевого применения, комиссия Резвого все же сочла, что переделка винтовок по системе Крнки обойдется дешевле и пройдет быстрее, чем позволила бы система Баранова (его винтовку несколько позже приняли на вооружение в военно-морском флоте). И несмотря на то, что эту переделку было сложнее осуществить, чем под систему Карле, в 1869 году российские оружейные заводы получили приказ переоборудовать 183 000 гладкоствольных мушкетов и изготовить 120 000 новых винтовок[184].

Русский полковник среди оружейников-янки

Пока русская армия спешно переделывала гладкоствольные ружья в нарезные и дульнозарядные винтовки в казнозарядные, из Соединенных Штатов шли сообщения о последних усовершенствованиях в стрелковом оружии. Русский «Инженерный журнал» поместил сообщение английского корреспондента из Ричмонда, столицы Южной конфедерации, где утверждалось, что все специалисты сходятся в одном: никогда еще не было войны столь поучительной для артиллерийских офицеров и инженеров, как американская. Никогда прежде военная наука не давала такого множества интересных изобретений и не получала таких позитивных результатов [Американская артиллерия 1864: 9].

Гражданская война привела к быстрому внедрению в боевую практику малокалиберного казнозарядного оружия с металлическими унитарными патронами. Европейские офицеры, находившиеся в Северной Америке во время Гражданской войны, в том числе русские военно-морские офицеры, везли оттуда образцы новых систем, а комиссии по стрелковому оружию по всему миру испытывали разработки Пибоди, Ремингтона, Лэдли, Моргенштерна, Винчестера, Дженкинса, Грина, Бердана и множество других систем огнестрельного оружия. Один русский офицер в 1867 году писал:

Мы полагаем, что трудно оспаривать практичность североамериканцев вообще и в деле оружия также. Кажется, ясно доказали они всему свету, что в деле оружия они стоят впереди других. Трудно не согласиться с практичностью североамериканцев, особенно когда дело доходит до огнестрельного оружия. Они ясно показали всему миру, что они номер один в огнестрельном оружии [Воробьев 1867:116][185].

В Соединенных Штатах использовались самые передовые методы производства стрелкового оружия; другой русский артиллерийский офицер отмечал прогресс этой отрасли в «Америке, богатой знаменитыми механическими заводами и вызванной к усиленной деятельности по вооружению продолжительной междоусобной войной» [Экстен 1870: 92][186]. Однако в связи с резким падением внутреннего спроса на военную продукцию по окончании войны американские оружейники отчаянно стремились наладить торговлю за рубежом.

Сформулировав после тщательного изучения Оружейной комиссией множество претензий к устройству и функциональности прусского игольчатого механизма, русские быстро осознали потенциал американского металлического патрона. Достаточно указать, что в России металлический патрон с кольцевым воспламенением был известен как «американский патрон» [Экстен 1870:92]. Еще до завершения Гражданской войны в США русское правительство направило туда полковника артиллерии А. П. Горлова (1830–1905), специалиста по стрелковому оружию, с заданием изучить американские винтовки, наблюдать за испытаниями оружия и собрать подробную информацию об использовании металлических патронов. В процессе своей работы среди производителей оружия в долине реки Коннектикута Горлов практически в одиночку выбирал системы вооружения, добивался модификации американских конструкций в соответствии с российскими спецификациями, а также организовывал и контролировал выполнение российских заказов на американских заводах. В результате Военное министерство, которое очень осторожно и подчас непоследовательно подходило к выбору моделей для переделки, практически с ходу приняло на вооружение современные винтовки, патроны и револьверы.

О жизни Горлова, как и о бесчисленном множестве других российских гражданских и военных чиновников среднего и низшего ранга, известно очень мало подробностей. Он родился в 1830 году. После окончания Михайловской артиллерийской академии стал инженером-артиллеристом. С 1851 года занимал должность ученого секретаря Технического комитета Главного артиллерийского управления. Писать об огнестрельном оружии Горлов начал в 1850-х годах, а уже в 1859 году в «Артиллерийском журнале» был опубликован его небольшой «Англо-русский лексикон» из 340 технических терминов. В том же 1859 году он отправился в свою первую зарубежную командировку, вероятно в Англию. Несколько позже опубликовал в «Морском сборнике» статью, широко освещавшую деятельность Кольта; в ней Горлов одним из первых поместил информацию о револьверах. В 1866 году «Оружейный сборник» и «Артиллерийский журнал» опубликовали его обзор об использовании казнозарядных устройств и металлических патронов в американской армии и серию зарисовок с театра военных действий. Согласно архивам Государственного департамента, в 1867 году Горлов был прикреплен к российской дипломатической миссии в Вашингтоне; год спустя он был зарегистрирован в качестве военного атташе с местом пребывания в Хартфорде [Новицкий 1911–1915, 8: 403].

Из первой американской командировки Горлов привез винтовки и станки для изготовления металлических патронов. Как позже писал инспектор по стрелковому оружию В. О. Буняковский, вопрос о принятии на вооружение Россией металлических патронов был решен едва ли не сразу же по возвращении Горлова с приобретениями из США. Его отчет 1866 года об использовании винтовок и металлических патронов армией США убедил Артиллерийское управление в преимуществах малокалиберного оружия по части огневой мощи и меткости, а также в гораздо большей скорострельности казнозарядных устройств с металлическими патронами. Хотя и ружья, и патроны все еще находились на ранней стадии разработки – и Оружейная комиссия выявила недостатки в представленных патронах, – первые же испытания показали, что несколько американских систем превосходят игольчатые ружья [Чебышев 1871–1872, III: 29; Горлов 1866:13–16; Федоров 1911:162].

В 1867 году Горлов, на сей раз в сопровождении капитана К. И. Гуниуса, члена Технического комитета Артиллерийского управления и секретаря Оружейной комиссии, вернулся в Соединенные Штаты, чтобы найти подходящий металлический патрон для принятия на вооружение в России. Эдуард Стёкль, русский поверенный в делах в Вашингтоне, сообщил вице-президенту и генеральному агенту компании «Кольт» Уильяму Франклину, что Горлов отправляется в Соединенные Штаты с важным поручением: «Мое правительство намеревается заказать в Соединенных Штатах пятьдесят или сто тысяч новых мушкетов». Стёкль посоветовал Горлову обратиться прямо к Франклину – он честный человек и возглавляет крупнейшую оружейную фабрику в Соединенных Штатах[187]. Когда русские офицеры избрали базой для своей работы Хартфорд, Франклин предусмотрительно предложил им пользоваться оборудованием «Кольт» Patent Firearms, заложив таким образом начало дружеским отношениям, которые продлились почти два десятилетия [Экстен 1870: 155].

По прибытии Горлов и Гуниус имели возможность внимательно наблюдать за работой специальной комиссии армии США, которая испытывала новые модели винтовок в поисках наиболее подходящего калибра, длины и веса ствола, веса пули, патрона и пороха, а также количества нарезов. Кроме того, российские офицеры участвовали во многих частных и государственных испытаниях. В частности, уже через три дня после прибытия в Нью-Йорк они были приглашены для наблюдения за обширными испытаниями 25 систем переоборудования мушкетов для ополчения штата Нью-Йорк. Во время испытаний многие производители и патентообладатели представили российским офицерам образцы своей продукции, надеясь получить крупные заказы от правительства России. Таким образом Горлов приобрел много моделей, которые надлежало отвезти в Россию для дополнительных испытаний. И помимо всего прочего, Патентное ведомство США предоставило Горлову и Гуниусу открытый доступ к своей информации об изобретениях и усовершенствованиях. Горлов, судя по всему, был поражен открывшимися возможностями:

Успех Спенсеровского карабина показал всю важность, которую имеет для военного дела хороший образец скорострельного оружия. Обстоятельства эти, соединенные с надеждой изобретателей составить себе, в случае успеха, за один раз хорошее состояние, произвели, как это часто бывает в Соединенных Штатах, бешеный фурор. Огромное количество лиц всякого звания, часто имевших лишь самое неясное понятие о ружьях, даже некоторые особы женского пола, обратили все усилия своего воображения для составления образцов скорострельного ружья для армии. Число привилегий, выданных на этого рода изобретения, вдруг возросло невероятно [Горлов 1866: 17][188].

Выбор американских моделей винтовок и патронов был весьма широк. Оказавшись в Соединенных Штатах в разгар ведущейся там работы над металлическими патронами центрального боя, Горлов и Гуниус и сами занимались конструированием винтовок и патронов, проводили собственные испытания и заказали небольшое количество лучших винтовок, револьверов и патронов калибра.45 для окончательного выбора системы [Экстен 1870:152][189]. По результатам командировки полковника Горлова в Соединенные Штаты (откуда он вернулся генерал-майором) русская армия получила два новых вида стрелкового оружия – пехотную винтовку Бердана и револьвер Смита и Вессона, – а также металлические патроны.

«Русская винтовка»

Несмотря на «фурор (эксайтмент)», сопровождавший изобретения и усовершенствования оружия, Горлов и Гуниус не обнаружили среди испытанных ими систем ни одной, которую можно было бы назвать идеальной. Из имеющихся винтовочных систем наилучшим сочетанием затворного механизма и металлического патрона обладала конструкция полковника Хайрема Бердана (1823–1893), американского изобретателя нескольких усовершенствований стрелкового оружия, в частности затворных механизмов, запирающих казенную часть винтовки, в том числе откидного затвора, использовавшегося в США после Гражданской войны для переделки армейских дульнозарядных спрингфилдских винтовок в казнозарядные под патрон калибра.45[190].

В откидном затворе Бердана русские офицеры увидели несколько преимуществ. Начнем с того, что все предыдущие казнозарядные системы – Терри-Нормана, Карле и Крнки – были предназначены для переделки старых дульнозарядных ружей. Винтовка Бердана имела много общего с использовавшимися в то время российскими дульнозарядными винтовками, что обещало более простую и дешевую переделку их в казнозарядные [Экстен 1870: 154–155]. Бердан был готов внести некоторые изменения в механизм затвора и патрон и приспособить их к стволу калибра.42, который выбрали русские, – это обеспечивало более настильную траекторию, большие скорость и пробивную способность пули, более высокую точность стрельбы и меньший вес ружья. Испытав и сравнив много моделей, Горлов и Гуниус остановились на патроне центрального боя калибра.45 модели Бердана в качестве основы для модифицированной конструкции капитана Гуниуса, которая вскоре была использована в переделочной винтовке Крнка [Зайончковский 1952: 170][191]. По рекомендациям Горлова и Гуниуса в 1867–1868 годах в конструкцию винтовки было внесено 25 изменений, в число которых входили уменьшение калибра, устранение внешнего курка и совершенствование конструкции затвора, а также новый механизм выбрасывания гильз. По словам капитана Буняковского, проверявшего позднее ход выполнения русских заказов на заводе «Кольт», Горлов и Гуниус практически сконструировали новую винтовку[192].

В 1868 году российское правительство приняло на вооружение малокалиберную пехотную винтовку Бердана и приобрело у Бердана полные права на производство этого оружия в России, а также заказ по имеющейся документации у сторонних зарубежных изготовителей. Затем Россия заключила контракт с компанией «Кольт» на производство 30 000 винтовок и с Union Metallic Cartridge Company из Бриджпорта (Коннектикут) на производство 7,5 млн металлических патронов центрального боя. Поставка в Россию началась в начале 1869 года[193]. А затем Артиллерийское управление гордо докладывало военному министру Милютину, что у русской армии будет оружие, не уступающее лучшим образцам. Согласно авторитетному изданию Small Arms of the World, эта винтовка и патрон ознаменовали «начало эры мощных малокалиберных винтовок с большой дальностью, точностью и относительно настильной траекторией»[194].

Контракт открыл перед компанией «Кольт» прекрасные деловые перспективы. Компания, только что отстроившая завод после разрушительного пожара 1864 года, спешила наладить производство по российскому заказу. Уильям Джарвис считал, что российский заказ – первый крупный иностранный заказ после пожара – «надолго оживит дела завода». Возможно, именно расчет на это заставил «Кольт» согласиться на более низкую норму прибыли, чем компания обычно закладывала для компенсации затрат на рабочую силу и накладные расходы[195]. Буняковский предсказывал:

Очевидно <…> по окончании русского заказа Кольтовский завод будет изготовлять винтовки русской системы для других государств <…>. По всей вероятности, Кольтовский завод получит заказ от какого либо европейского государства, так как здесь появились очень много военных агентов иностранных правительств [Буняковский 1869а: 1-25].

Компания «Кольт» получила в 1868 году русский заказ благодаря целому ряду факторов, среди которых фигурировала и механизация завода, обеспечивавшая унифицированную продукцию. Важную роль сыграли и предыдущие поставки оборудования и мушкетов российскому правительству, которыми занимался лично Сэмюэл Кольт. Контакт был установлен уже давно, и, хотя отношения Кольта с русскими не были совсем уж безоблачными, факт остается фактом: Горлову было предписано по прибытии в Соединенные Штаты встретиться с вице-президентом компании Уильямом Франклином. По данным многих российских источников, компания «Кольт» стремилась овладеть методом проектирования оружейных систем, разработанным Горловым и Гуниусом; более того, там считали, что настойчивые требования российских офицеров о неукоснительном выполнении компанией всех своих обязательств стимулировали производство и даже привели к большей степени взаимозаменяемости изготавливаемых деталей, чем предполагалось изначально [Экстен 1870: 155; Буняковский 18696: 53, 59]. В пользу «Кольта» сработала также предусмотрительность Уильяма Франклина, заблаговременно предоставившего Горлову и Гуниусу место на заводе для испытаний винтовок и патронов. Но, пожалуй, важнее всего оказалось соответствие методов производства, применяемых компанией «Кольт», потребностям русских в испытаниях и усовершенствовании оружейных систем.

И все же Оружейная комиссия не была полностью удовлетворена моделью Бердана 1868 года (точнее, моделью Бердана-Горлова). В 1869 году Бердан посетил Санкт-Петербург и представил новую винтовку с продольно скользящим затвором, в конструкции которой были учтены усовершенствования Горлова и Гуниуса. Оружейный комитет счел новый образец удовлетворительным и после положительных результатов первоначальных испытаний предложил принять эту винтовку на вооружение. В октябре 1869 года российское правительство подписало с Берданом лицензионное соглашение на закупку у Birmingham Small Arms Company 30 000 пехотных винтовок Бердана со скользящим затвором, драгунских винтовок и кавалерийских карабинов. Усовершенствованное ружье Бердана обычно именовалось «винтовка Бердана № 2», «пехотная винтовка образца 1870 года», а в просторечии – берданка.

Компания «Кольт», конечно, надеялась, что российское правительство продолжит заказывать модель 1868 года. В декабре 1869 года Уильям Франклин посетил Санкт-Петербург, пытаясь получить больше заказов на винтовку образца 1868 года. По словам Франклина, Военное министерство решило

принять новую систему Бердана не потому, что старая модель признана плохой, а потому, что новое ружье оказалось лучше, проще по конструкции, легче в изготовлении и более скорострельным, так как при заряжании требуется на одно движение меньше. Серьезным недостатком старого ружья является сложность выброса гильз.

«У нашего ружья, – добавил Франклин, – не имелось друзей в Оружейной комиссии», которая «давным-давно отказалась от нашего ружья»[196]. В частности, получить подряд на изготовление винтовки «Бердан № 2» стремились Birmingham Small Arms Company и Greenwood and Batley из Лидса. Пытаясь выиграть в этом соревновании, Birmingham Small Arms Company сделала русским необычное предложение: после выполнения заказа на изготовление винтовок продать все оборудование и инструменты, используемые при их производстве [Greene 1879: 53; Федоров 1911: 245; Fries 1972: 239–241]. Бердан, приехавший осенью 1870 года в Санкт-Петербург для продвижения своей новой системы, также получил от фирмы «Кольт» право предложить «продать все имеющиеся сейчас станки, используемые для выполнения этого контракта, когда заказ будет завершен»[197]. Информация о ходе переговоров позволяет понять долгосрочные намерения России. По мнению Франклина, правительство могло бы согласиться на их предложение (изготовить 30 000 винтовок) «при достаточно низкой цене… но их идея заключается в том, чтобы в будущем наладить производство в России»[198]. Лондонский агент Кольта по своим контактам установил, что российское правительство «приняло решение в будущем производить все свое оружие и патроны дома»[199].

Винтовку хвалили со всех сторон. По мнению капитана В. Буняковского, инспектора стрелкового оружия по русским заказам на заводе Кольта, винтовка Бердана, благодаря прочности механизма, баллистическим качествам, простоте замены деталей, точности боя и долговечности, стала выдающимся явлением в военном оружии. Автор русского учебника по огнестрельному оружию В. Шкларевич заявил, что

возможность для линейной пехоты не употреблять в бою никакого другого выстрела, кроме прямого, меткость стрельбы, ловкость всех манипуляций, меньший вес оружия, прочность, простота устройства, дающая возможность производить сборку и разборку оружия без пособия отвертки, – все, что делает образец Бердана превосходным боевым оружием [Шкларевич 18696: 5][200].

Ему вторил капитан Н. Литвинов, которому впоследствии предстояло сыграть важную роль в кампании по установлению протектората над Хивинским ханством в Средней Азии:

При этом в заключение, все-таки нельзя умолчать о том лучшем впечатлении, которое произвело это ружье на баталион, о той глубокой уверенности в лучших качествах этого оружия, которую последнее успело вселить как в начальствующих, так и в солдат, и о том сознании, что части нашей армии, вооруженные ружьями Бердана, так удачно принятыми нашим правительством, едва не будут одними из лучших частей военных сил государств Европы, по крайней мере в настоящее время [Литвинов 1869в: 31].

Военный министр Милютин заявил, что «она [винтовка Бердана] может быть признана едва ли не самым совершенным из всех известных доселе скорострельных ружей»[201]. Став табельным оружием пехоты в 1868 году, винтовка Бердана зарекомендовала себя в качестве основного оружия в Туркестане в 1870 году, в ходе Русско-турецкой войны, в афганских кампаниях, и, хотя позднее ее сменила винтовка Мосина, она широко применялась и во время Первой мировой войны, Русской революции и Гражданской войны [Tarsaidze 1958: 30].

Русские офицеры ценили в системе Бердана еще одну особенность: так называемая винтовка Бердана № 1 была по сути русской винтовкой. Именно как «русскую винтовку» ее знали в Америке, хотя мало кому были известны имена русских офицеров, фактически разработавших это оружие. В стандартном обзоре американских систем огнестрельного оружия того времени и технологий его изготовления говорилось, что в отчетах об испытаниях различных винтовок часто упоминались названия «“Бердан” (русский)» или «“Бердан” (русский образец)» и что винтовка «никогда не носила какого-либо иного наименования, кроме имени своего изобретателя, хотя была спроектирована и изготовлена в Соединенных Штатах и Европе под наблюдением генерала Горлова, русского офицера, выбранного для этой задачи благодаря познаниям в области механики» [Norton 1882: 57, 96-105][202]. Иностранное происхождение часто придает продукту некую загадочность; название «русская винтовка» придавало ружью своеобразную ауру в Америке, на родине изобретателя, точно так же как название «берданка» придавало своеобразный ореол винтовке в России, на родине разработчика ее модификаций[203]. Американцы признавали и авторство винтовки, и, что было важнее, по мнению русских офицеров, ее высокое качество. Горлов отмечал, что первые призы на соревнованиях по стрельбе занимали лучшие снайперы Хартфорда, пользовавшиеся своей «русской винтовкой», хотя, как он считал, в других оружейных центрах Америки его винтовка не получила должного внимания[204]. Капитан Буняковский, бывший инспектором по выполнению заказа на заводе «Кольт», заявил:

…но только считаю себя обязанным высказать, как личный свидетель, что в Америке лучшим оружием и патроном считаются русские, называемые у нас в России Бердановскими, лучшими заводами – работавшие на русском заказе: а именно Кольтовский – приготовляющий наши стрелковые скорострельные винтовки, и Бриджпортский – приготовляющий наши малокалиберные патроны [Буняковский 1870: 53–54].

Металлические патроны

Перевооружение России после Крымской войны и интенсивный поиск новых систем вооружения в конце 1860-х и в 1870-х годах совпали с революцией в тактике огневого боя, причиной которой стало распространение металлических унитарных патронов. Высокое качество американских патронов и оборудования для их машинного производства были главными аргументами в пользу американской оружейной промышленности для русских специалистов по стрелковому оружию, прежде всего для полковника Горлова.

Россия начала исследования по использованию металлических патронов в военных целях в 1864 году. Горлов во время работы в Соединенных Штатах фактически первым из русских офицеров увидел металлический патрон, в частности его модель, разработанную Берданом. В середине 1860-х годов русская армия приняла на вооружение несколько видов казнозарядных винтовок, переоборудованных из оружия старых образцов. Когда же армия решила использовать для таких моделей металлические патроны, стало ясно, что их потребуется более 100 000 000 ежегодно. Поскольку отечественного производства практически не было, потребности армии можно было удовлетворить только за счет закупок за рубежом. Русское правительство часто размещало заказы на металлические патроны центрального воспламенения калибра.42 Бердана-Горлова-Гуниуса у Union Metallic Cartridge Company (UMC) в Бриджпорте (Коннектикут). Сам Горлов был направлен в UMC для контроля за выполнением первоначального заказа на 7,5 млн патронов. По словам одного американского эксперта по огнестрельному оружию и технике, «хорошо известный своими знаниями в области унитарных боеприпасов генерал Горлов из русской армии, находясь в этой стране, уделял особое внимание производству патрона Бердана» [Norton 1882: 309–310].

Из русских и американских источников ясно, что слова «уделял особое внимание» применительно к деятельности Горлова имеют прямой и конкретный смысл. В ходе конструирования, производства и тестирования винтовки и металлических патронов Бердана Горлов заработал репутацию требовательного контролера. Осматривая летом 1869 года в Хартфорде готовые винтовки, он пожаловался вице-президенту компании «Кольт» Уильяму Франклину, что рабочие заполировывают шов ствола, чтобы скрыть дефекты фертовской стали. Горлов заявил, что эта «незаконная работа» делается, несомненно, для того, чтобы обмануть русскую инспекцию. Дефект может стать причиной разрыва ствола в руках солдата, стреляющего из оружия, что приведет к смерти солдата и полностью подорвет доверие российских войск к казнозарядным устройствам, изготовленным на этом заводе и в Соединенных Штатах в целом. Горлов добавил, что Франклин наверняка уже знает о якобы существующем «недоверии Европы к товарам, производимым в Америке, особенно к оружию»[205]. Русский инспектор по вооружениям Буняковский гордо утверждал: «Еще я должен высказать, механики того и другого заводов [кольтовского и бриджпортского] скромно сознаются, что точностью их работы они обязаны русским офицерам» [Буняковский 1870: 54].

Американские источники согласны с этой оценкой. По словам Олдена Хэтча, историка компании Remington Arms Company, которая позже купила UMC, Марселлус Хартли, основатель и президент UMC, говорил, что «генералу Горлову принадлежит часть заслуги в высочайшем качестве боеприпасов UMC. Русский [контролер] установил стандарт, который компания всегда соблюдала впоследствии, – стандарт, превосходящий разумные ожидания». Хэтч делает сенсационное, хотя и не поддающееся проверке заявление о причинах стремления Горлова к достижению «почти невозможной степени совершенства». По его словам, Горлов, вызывавший своей придирчивостью определенное недовольство, несколько расслабился только через два года после прибытия в Соединенные Штаты. «Вы понимаете, – якобы признался он, – что нынче первый праздный вечер, который я позволил себе с тех пор, как приехал в Америку?» Объясняя причину столь напряженного образа жизни, Горлов заявил: «Я несу личную ответственность перед Его Императорским Величеством за успех этого контракта, за каждый патрон, который вы отправляете в Россию. Если этот контракт будет выполнен дурно, мне останется один выход – взять один из ваших превосходных американских револьверов и вышибить себе мозги» [Hatch 1956: 115][206].

Кульминацией пребывания Горлова на заводе UMC оказался визит туда 25 ноября 1871 года великого князя Алексея Александровича[207]. Горлов лично провел великого князя по заводу. По этому случаю все нарядились в парадные одеяния; каждый станок был украшен цветами. Великий князь, известный дамский угодник, был поражен тем, что молодые женщины, работавшие на станках, носили шелковые платья.

Русские заказчики остались довольны двумя с лишним миллионами металлических патронов, полученных от UMC, которые показали едва ли не сказочную надежность: согласно одному сообщению, партия патронов UMC несколько недель пробыла в воде, после того как корабль, перевозивший их в Россию, сел на мель во время шторма, но, оказавшись наконец на суше, эти патроны дали идеальные результаты при пробной стрельбе. Как сообщалось в прессе, «действие этим патроном из малокалиберного оружия [переделочной винтовки Бердана] дало такие превосходные результаты, что оружие последнего рода, вместе с патроном, успело вселить к себе в наших солдатах необыкновенное доверие» [Ховен 18776: 29][208].

Однако у русского офицера была еще одна миссия среди оружейников-янки. Российское правительство уже планировало наладить отечественное производство металлических патронов. Горлов осмотрел во Франкфортском арсенале станки для их изготовления и обратился к военному министру Стэнтону с просьбой о продаже набора прессов, резаков и фрезеров. Горлов докладывал своему начальству в России:

Г. Стантон немедленно дал полное согласие на поручение мне, от имени Американской Республики, целой серии просимых машин, для передачи российскому правительству, как знак искреннего сочувствия, которое одна страна питает к другой; в то же время г. Стантон отклонил сделанное мной предложение о возврате американскому военному ведомству стоимости этих машин [Горлов 1866: 32–33].

Револьверы «Смит-Вессон»

Но стреляют недолго. Непонятно, что они там видят – улица полна дыма. В тужурке у меня «смит-и-вессон», я спокоен. Держу руку в кармане. Вот это отчетливо и замечательно помню: я спокоен [Трифонов 1980: 24][209].

После визитов Сэмюэла Кольта в Россию испытания револьверов участились не только из-за распространения иностранных и отечественных образцов, но и потому, что вопрос о перевооружении кавалерии часто обсуждался наряду с перевооружением пехоты, хотя неизменно считался второстепенным. Уже в 1872 году английский наблюдатель писал:

По части вооружения русская кавалерия несколько отстает от века, хотя, как и в других родах войск, тут обещана скорейшая реформа. Изогнутая сабля, пистолет 1839 года выпуска, из которого никто не решился бы стрелять, и копье для солдат передней шеренги всех полков, включая гусаров и кирасиров <…> таков полный набор оружия русских кавалеристов. Однако ходят разговоры о карабине Бердана и револьвере на каждого человека [Vincent 1872: 302–303].

Несмотря на ограниченность комплекта кавалерийского оружия, выбор среди доступных револьверных систем на самом деле оказался сопряжен с большими трудностями, чем когда дело касалось пехотных винтовок. Во-первых, револьверы делали преимущественно частные компании. В Соединенных Штатах, где имелось множество частных производителей, это не мешало развитию данной отрасли оружейного дела, зато стало серьезным препятствием для России с ее плохо развитым частным рынком огнестрельного оружия. Во-вторых, испытания револьверов были менее стандартизированы и поэтому давали не столь надежные результаты, как испытания пехотных винтовок.

Будь кавалерия единственным потребителем револьверов, трудности действительно могли бы сильно задержать принятие современных револьверных систем. Но у российского правительства был дополнительный стимул для быстрых действий. Разочарование по поводу компромиссов и полумер Великих реформ, провозглашенных Александром II, активизировало немногочисленную, но чрезвычайно шумную группу радикальной российской молодежи. Таинственные пожары в Санкт-Петербурге, угрозы насильственных действий, крестьянские бунты, беспорядки в Польше и, наконец, покушение на царя в 1866 году сделали настоятельной необходимостью снабжение печально известных российских жандармов современным оружием. В ответ на предложение шефа корпуса жандармов найти альтернативу револьверу Лефоше Оружейная комиссия сообщила:

Ввиду необходимости в пистолетах для вооружения кавалерии, офицерам нашим, командированным в Америку, поручено тщательно следить за всеми усовершенствованиями и упрощениями, какие могут быть введены в подобное оружие и <…> определение наилучшего образца револьвера для жандармов [Перечень занятий 1868: П][210].

Многолетняя командировка Горлова в Соединенные Штаты вроде бы предоставила Оружейной комиссии прекрасную возможность и в этом отношении. Однако, хотя Горлов много времени провел на хартфордском заводе компании «Кольт», где производилась и модернизировалась винтовка Бердана, но револьверам Кольта, которые в 1860-х годах довольно плохо продавались в Европе, он, похоже, уделял мало внимания. А вот компания Smith and Wesson в 1860-х годах продавала свой револьвер в Санкт-Петербурге через нескольких агентов. Упоминания о российских испытаниях револьвера «Смит-Вессон» время от времени встречаются в военных источниках. Оружейная комиссия сочла его лучшим кавалерийским оружием по простоте конструкции, легкости стрельбы, прочности и точности, но требования к револьверу, годному в качестве штатного оружия, были настолько жесткими, что ни одна система, включая «Смит-Вессон», не удовлетворяла им полностью. В ходе более поздних испытаний предпочтение, по-видимому, отдавали модели пистолета «Ремингтон», который русское правительство было готово принять на вооружение в 1870 году. (По словам Хайрема Бердана, приехавшего в Санкт-Петербург для продвижения своих винтовок, а также пистолета, многие русские офицеры предпочитали пистолеты, пока не выяснилось, что пруссаки используют револьверы.) И, как говорит публикация «Оружейного сборника», как раз тогда Горлов представил на рассмотрение улучшенный револьвер «Смит-Вессон». Известие о том, что этот револьвер получил высокие оценки на американских испытаниях, произвело впечатление на Оружейную комиссию, и 1 мая 1871 года в Спрингфилде был подписан первый контракт на 20 000 экземпляров[211].

Покупка Россией револьверов «Смит-Вессон» положила начало взаимовыгодным отношениям между спрингфилдской фирмой и русским правительством. В то время как Россия получила более совершенное оружие, сделанное из взаимозаменяемых частей, компания Smith and Wesson выиграла как в коммерческом, так и в техническом плане. В 1850-х годах русские предпочли кольтовскому револьверу одинарного действия самовзводный револьвер, разработанный Адамсом и Дином в Англии. По словам историка компании Роя Джинкса, Смит и Вессон разработали самовзводный револьвер «либо по запросу правительства России, либо в ожидании появления на российском рынке интереса к такому оружию». Джинкс утверждает, что, в то время как армия США не спешила внедрять новейшие разработки компании, правительство России первым приняло на вооружение револьвер «модель № 3» с металлическим патроном, считавшийся тогда самым передовым. Кроме того, Горлов и его преемники К. Ордынец и Н. Кушакевич в Спрингфилде фактически являлись и конструкторами, и контролерами, и инспекторами производства «русской модели». По словам бывшего президента компании, вскоре цех заполнился чересчур усердными русскими, и в конце концов рассерженный Дэниел Вессон остановил работы и настоял на возвращении «специалистов» в царскую страну. Однако свидетельств каких-либо помех работам в Спрингфилде со стороны русских очень мало. Джинкс, более трезво оценивая ситуацию, считал русских офицеров, добивавшихся наилучшего качества продукции, в высшей степени требовательными и дотошными. Русские были намного требовательнее, чем турецкие или даже американские инспекторы: с оружия, забракованного русскими офицерами, Смит и Вессон обычно спиливали русскую маркировку, а потом продавали его на американском рынке. Компания мирилась с требовательными россиянами, объясняет Джинкс, потому что уважала их самих и их опыт[212].

Выгода от российского контракта для спрингфилдской компании отнюдь не ограничивалась коммерческой или технической стороной. Подобно тому как иностранные закупки продукции Кольта создали его револьверу известность в разных странах, зарубежные продажи Смита и Вессона также повысили престиж этой фирмы. Но если Кольт и до продажи мушкета в Россию имел несколько зарубежных заказов и завод в Англии, то для Смита и Вессона русский контракт стал первым крупным иностранным заказом. Приведем лишь один пример: тот факт, что револьвер «был принят российским правительством на вооружение для его кавалерии», послужил в глазах Нортона «доказательством его превосходных достоинств» [Norton 1882: 200]. Сам Горлов, конечно, согласился бы с этим. В ходе дискуссии по поводу оплаты запчастей Горлов написал Вессону:

Надеюсь, что вы не откажете в любезности дать указание мистеру Кингу не закладывать слишком большой маржи исходя из последней оценки, чтобы мы и впредь могли, работая рука об руку улучшать ваш пистолет и выпустить такую модель, которая будет в состоянии выдержать любую конкуренцию как здесь, так и в Европе[213].

По мнению Джинкса, русский контракт «открыл мир» Смиту и Вессону. Благодаря этому контракту в Америке повысился спрос на оружие, выпускаемое фирмой, Смит и Вессон преодолели финансовые трудности, с которыми столкнулись в конце 1860-х годов, и в итоге компания вышла на положение главного поставщика револьверов не только в Европе, но и во всем мире[214].

Горлов подсчитал, что с 1871 по 1881 год компания произвела 142 333 единицы оружия по русскому контракту; лицензия на изготовление еще 75 000 была продана берлинской фирме Ludwig Loewe & Company. «Смит-Вессон» оставался штатным револьвером российских армии и полиции до принятия на вооружение льежского нагана в 1895 году[215]. Его репутация, особенно в отношении превосходных баллистических качеств, конструкции и прочности, оставалась на протяжении 1870-1880-х годов неизменно высокой. Однако к концу 1880-х годов этот револьвер стал все чаще подвергаться критике, в первую очередь из-за веса. «Оружейный сборник» так резюмировал сложившееся в более позднее время отношение к револьверу «Смит-Вессон»: «В общем револьвер Смита и Вессона, как показал многолетний опыт, есть превосходное боевое оружие, но солнце не без пятен, что верно по отношению к револьверу Смита и Вессона»[216].

Во время пребывания в США Горлов выполнил еще одно задание. В 1867 году изобретатель прототипа пулемета Ричард Гатлинг отправил в Россию два варианта своего оружия. Находившийся в Хартфорде Горлов получил указание модифицировать его в соответствии с российскими спецификациями, в частности переделать патронник для использования металлического патрона калибра.42, уже запланированного для винтовки Бердана, что было бы очень полезно с точки зрения поставок либо в случае нехватки того или другого. Кроме того, Горлов увеличил количество стволов во вращающемся блоке с шести до десяти и удвоил скорострельность – до 200 выстрелов в минуту. В 1871 году российское правительство закупило 400 единиц оружия, произведенного Кольтом, а также лицензию на производство улучшенной «пушки Горлова» на заводе Нобеля в Санкт-Петербурге[217]. Новое и потому непредсказуемое оружие – ружье Гатлинга – использовалось весьма ограниченно, хотя вполне доказало свою полезность в ходе различных кампаний в Центральной Азии. Оружие, выделявшееся в том числе и своим необычным видом, перевозимое на верблюдах, было предметом обсуждений: «Русские митральезы были заказаны в панике после начала Франко-прусской войны, и [связанный с этим оружием] энтузиазм был настолько велик, что по доставке их в Санкт-Петербурге восторженные дамы устроили приветственные шествия» [Vincent 1872: 306].

Перевооружение в России: оценки

В 1872 году Военное министерство сочло, что Комиссия по перевооружению успешно выполнила свои задачи, и передало ее обязанности Артиллерийскому управлению. Полковник Горлов получил звание генерал-майора. Так закончился короткий период интенсивной деятельности по модернизации российского пехотного вооружения. Пытаясь подобрать наилучший механизм заряжания с казны, армия в 1866–1870 годах принимала на вооружение в среднем по одной новой системе винтовки в год. Учитывая, что основные европейские армии тоже лишь недавно приняли на вооружение казнозарядные устройства, Россию уже нельзя было назвать отсталой по части конструкции огнестрельного оружия. В 1871 году в прессе отмечалось, что большой прогресс, достигнутый в русской артиллерии, произвел благоприятное впечатление на двух американских артиллерийских офицеров, прибывших с визитом[218]. В неменьшей степени был впечатлен успехом и сам архитектор российской военной модернизации Милютин. Хотя внедрение новых систем и фактическое снабжение полков были слабо связаны между собой, военный министр был уверен, что пехота теперь будет вооружена современным оружием во время войны. Позже он не без гордости отзывался о проведенном под его руководством перевооружении конца 1860-х годов. Он заявил, что после 1866 года Россия полностью сменила вооружение своей пехоты, прежде всего внедрив винтовки вместо гладкоствольных мушкетов, а потом перейдя и к скорострельному оружию. В 1860 году, отметил он, в российских арсеналах имелось 216 000 мушкетов. В настоящее время там хранится более миллиона скорострельных винтовок[219].

Конкретные потребности российской пехоты и производственные мощности России определили выбор новых технологий вооружения и порядок принятия на вооружение новых систем оружия. Из-за многочисленности пехоты, состоявшей почти полностью из бывших крестьян, и географической рассредоточенности русской армии табельное оружие пехотинца должно было обладать двумя важными качествами: прочностью и удобством обслуживания. Неоднократно в военных печатных источниках при оценке достоинств и недостатков той или иной системы эти качества превалировали над баллистическими характеристиками, такими как скорость пули, дальность и точность стрельбы. Недостатки производственных мощностей страны продиктовали третью важную особенность: простоту производства. В своем докладе 1862 года Милютин признал наличие этой проблемы:

Между тем за границею, в последние годы, усовершенствования артиллерийской техники развивались так быстро и в столь разнообразных видах, что, при значительном составе нашей армии, нам трудно было остановиться на одной какой-либо системе, а при ограниченности у нас технических заведений и недостаточном развитии их – надлежало в принятии нововведений действовать с крайнею осторожностью.

Вот одна из причин, по которым, несмотря на самые действительные меры, принимаемые главным артиллерийским начальством, несмотря на усердные труды и знания дела наших ученых артиллеристов, мы должны и теперь откровенно признаться, что в материальном состоянии артиллерии и в вооружении войск мы отстали от других европейских государств [Милютин 1902: 135–136][220].

На начальных этапах перевооружения Россия заимствовала инновационные разработки в области оружия – например, нарезку канала ствола, изменение механизма замка, заряжание с казны, – а также принципиальную конструкцию системы из-за рубежа. Так что пехотная винтовка 1857 года, ударный затвор Терри-Нормана, игольчатый затвор Карле и казнозарядная винтовка Крнки под металлические патроны были, по существу, иностранными разработками. На этой стадии Россия предпринимала упорные попытки создать собственные переделки старого оружия, вместо того чтобы закупать оружие за границей. Но общая отсталость страны, особенно в техническом проектировании и машиностроении, на что особо указывал Милютин, затруднила процесс обновления в 1860-х годах; она же объясняет тщательность и осторожность специалистов по стрелковому оружию при выборе новых систем. Что еще хуже, этот этап перевооружения совпал с периодом административной нестабильности на государственных оружейных заводах. Следовательно, создание цехов, необходимых для переделки старого оружия, оказалось дорогостоящим и трудоемким делом. Но не успевали оружейные заводы подготовиться к выпуску какого-либо переоборудованного образца, как появлялась улучшенная модель. Переделка была лишь временным решением – необходимо было разработать и поставить в войска новые системы, обеспечивающие скорострельность. Как с иронией утверждал редактор «Оружейного сборника», нехватка квалифицированных механиков в России оставляет единственный путь для того, чтобы ускорить переделку винтовок, – принять простую систему с использованием металлических патронов. Наиболее рациональным казалось воспользоваться опытом, уже накопленным в зарубежных странах, то есть признать свою отсталость и отправить военных агентов за границу. Решение о том, куда направить агентов, было принято с учетом конструктивных и производственных соображений. Один артиллерийский офицер в разгар лихорадки перевооружения писал:

К тому же следует принять в соображение, что одна Америка со множеством своих новейших оружейных и патронных заводов и с улучшенными на них машинами, могла облегчить те постоянные переделки и усовершенствования, которые на каждом шагу должны были встретиться при изыскании образца и патронов к нему опытным путем [Экстен 1870: 152][221].

В 1866 году было принято решение использовать металлический унитарный патрон, что повлекло за собой несколько необычный выбор оружейных систем: новые винтовки, карабины и револьверы разрабатывались с учетом последних достижений в области стрелковых боеприпасов. Русские создали систему взаимозаменяемости патронов в оружии разных видов. В сложившемся положении логично было обратиться к США, которые в период после Гражданской войны были признаны лидером в разработке металлических патронов. Взаимозаменяемость патронов значительно облегчила последующие конструкторские и производственные решения, и, опять же благодаря этому принципиальному подходу, схема принятия оружия на более поздних этапах перевооружения тоже изменилась. Новаторские прорывы в проектировании систем происходили далеко от России, но, как ни парадоксально, русские теперь играли в них большую роль, чем раньше. После испытания и одобрения новой системы правительство разместило первые заказы в Соединенных Штатах и – в меньшем объеме – в Англии. Так, металлический патрон Бердана-Горлова, винтовка Бердана-Горлова и «русский револьвер» Смита и Вессона были разработаны и первоначально производились в Америке. Объем заказов, сделанных русским правительством за рубежом, был относительно невелик. Взаимозаменяемость патронов значительно упростила конструирование оружия и, что еще важнее, обещала упростить его изготовление.

Российское правительство решило не ограничиваться только закупкой оружия – пусть даже изготовленного на лучших заводах – в Соединенных Штатах и было полно решимости наладить собственное производство. Безусловно, конструкция системы могла определять будущее решение организации производства, но верно и обратное. Сравнивая две системы Бердана, Н. Литвинов указал, что при выборе соображения относительно возможности производства того или иного вида оружия в России имеют больший вес, чем оценки чисто технических качеств, и что превосходство «Бердана № 2» над «Берданом № 1» заключается не столько в его военных возможностях, сколько в обещанной высокой степени пригодности для крупномасштабного производства на российских оружейных заводах[222]. Он также заявил, что после выбора системы небольшие партии оружия можно получить быстро и с удовлетворительным качеством, сделав заказ за границей. Но долгосрочная цель – простое и доступное отечественное производство. По иронии судьбы, Горлов, сторонник русского «Бердана № 1», не принял «Бердан № 2» и отдал предпочтение британской разработке Мартини-Генри. Однако в отношении принятия на вооружение «Бердана № 2» и Горлов, оскорбленный тем, что власти не прислушались к его советам, и советские историки 1950-х годов, обвинявшие русское правительство в бездумном увлечении всем иностранным, похоже, упустили из виду важный аспект проблемы. На рапорт Горлова военный министр Милютин наложил пространную резолюцию:

Если г. Горлов имел в виду удобство заказа ружей Генри-Мартини в Англии, то одна эта причина едва ли может оправдать новую перемену образца – Россия не Египет, не Папские владения, чтобы ограничиться покупкой ружей за границей на всю армию. Мы должны же строить свои заводы для изготовления в будущем наших ружей, и вот существенный вопрос: не встретят ли наши заводы больших непреодолимых затруднений для изготовления ружей, обр. 1868 г., если бы даже признать вместе с Горловым, что эти ружья самые лучшие из всех до сих пор известных. Образец, так называемый Бердана № 2, соблазняет как в особенности своей простотой в фабрикации, а также и удобством манипуляции с его затвором[223].

Естественно, что необходимость полномасштабного отечественного производства сильно повлияла на решения о перевооружении. Из утверждений Милютина можно заключить, что важность новой военной тактики, основанной на быстрой стрельбе, получила всеобщее признание и что принятие и развертывание новых оружейных систем сдерживают лишь экономические причины. На деле же русские офицеры обсуждали не только технологическую и экономическую осуществимость производства новых казнозарядных винтовок и металлических патронов, но и влияние изменений в вооружении на военную стратегию и тактику, а также на подготовку и боевой дух солдат. Эти дебаты, отчетливо просматриваемые на страницах военных журналов, важны потому, что происходили в контексте более широкого обсуждения военных реформ – в ходе последней из основных Великих реформ, – а также накануне Русско-турецкой войны.

Стрелковое оружие в русской тактической доктрине после Крыма

Заметный рост значения стрельбы в ходе военных действий в XIX веке, связанный с качественным развитием ручного оружия, привел к появлению новых требований к разработчикам военной тактики и командирам. Наступление пехотных колонн в сомкнутом строю сменилось тактикой на основе рассыпных стрелковых цепей; традиционная массированная кавалерийская атака стала рассматриваться как самоубийство, а действия в открытых порядках многократно повысили значение личной инициативы. Впрочем, приверженцы старых обычаев не спешили уступать, и, хотя XIX век стал веком винтовок, даже в середине столетия нет-нет да и случались самоубийственные кавалерийские атаки в плотном строю. В 1860-х годах в России происходили быстрые изменения социальной, правовой, образовательной и военной структур, и оснащение пехоты современным оружием стало одним из главных приоритетов, так что не вызывает удивления и соответствующий пересмотр тактической доктрины и системы воинского обучения.

Логично было бы предположить, что и это изменение будет инициировано сверху, как и многие другие важнейшие явления в России того времени. По словам Брюса Меннинга, Милютин был сторонником тактической гибкости, быстроты расчета и действий. В офицерах он ценил готовность принять на себя ответственность и проявить инициативу. Кроме того, как решительный сторонник всеобщей грамотности Милютин восхищался этими качествами не только в офицерах, но и в солдатах [Menning 1984: 5]. Возможно, эти принципы могут показаться для той эпохи анахронизмом, но они описывают безупречные качества командира любого исторического времени и не обязательно должны отмечаться в той или иной тактической доктрине – тем более в тактической доктрине, основанной на огнестрельном бое.

Одна из таких тактических доктрин была сформулирована генералом А. И. Астафьевым. В своей книге «О современном военном искусстве», написанной сразу после Крымской войны, Астафьев начал с тактического предположения, что теперь недопустимо атаковать пехотной колонной противника, обороняющегося стрелковым огнем. Это положение основывалось на нескольких принципах. Колонны должны быть подвижными, чтобы уходить от огня противника. Подвижность колонн, в свою очередь, предполагала объединение функций линейной пехоты и легкой пехоты. Маневр в рассыпном строю обеспечивал свободу передвижения и скорость, а также облегчал быстрые фланговые операции, необходимые для защиты от огня. Атака пехоты начиналась рассыпным строем, а затем в действие вступал сомкнутый строй, наносивший массированный удар. Генерал Л. И. Зедделер также был сторонником открытых боевых порядков и независимой стрелковой линии. Короче говоря, Астафьев и Зедделер выступили против господствующей российской тактической доктрины, заявив, что огонь важнее штыка [Menning 1984: 34–35; Строков 1965–1967, 1: 611–612].

Однако, как следует из документов, в которых анализировалась состоявшаяся уже позже Русско-турецкая война, «вообще, господствовавшие в войсковых сферах и русской военной литературе идеи не были благоприятны использованию отличительных качеств нового оружия: дальнобойности и скорострельности» [Описание 1901–1912, 1: 123][224]. Примат штыкового боя продолжал доминировать в русской тактической доктрине, и наиболее последовательным его сторонником в эпоху реформ был профессор тактики, а затем начальник Николаевской академии Генерального штаба М. И. Драгомиров. Драгомиров пользовался в эпоху реформ значительным авторитетом среди офицеров, был главным представителем движения «назад к Суворову», а его учебник по тактике 1879 года оставался образцовым учебником для офицеров вплоть до Русско-японской войны.

Драгомиров отдавал предпочтение штыку не по тактическим или техническим соображениям, а исключительно с философской точки зрения. По его убеждению, огнестрельное оружие и штык соответствуют двум различным сторонам человеческой натуры. Огнестрельное оружие, порожденное ремесленным мастерством и точной работой, олицетворяет рассудок, в то время как штык – храбрость и волю. Драгомиров считал, что главные человеческие достоинства составляют два последних качества, а человек является наиважнейшим фактором в бою. Из этого следует, что штык нужно ставить превыше огнестрельного оружия. По мнению Драгомирова, огнестрельное оружие, сколь бы совершенным оно ни было, – это лишь дополнение к боевым качествам солдата («Действует не оружие, а человек»). Чтобы использовать штык, солдату «думать и соображать много не нужно, даже чем меньше думать, тем лучше» [Мещеряков 1973: 118].

Драгомиров, отнюдь не выступавший против использования казнозарядных винтовок, проводил различие между начальным этапом боя и решающей атакой. «Пуля и штык не исключают, но дополняют друг друга; первая прокладывает дорогу второму» [Драгомиров 1881: 295]. В рукопашном бою холодное оружие гарантировало бы быструю и решительную победу. Однако Драгомиров опасался, что усовершенствования ружей уменьшат значение холодного оружия. Во-первых, утверждал он, солдат должен быть уверен в своей непобедимости, но привычка к использованию огнестрельного оружия может внушить ему мысль, что залогом непобедимости является оружие, а не собственная доблесть. А озабоченность тем, как найти укрытие, откуда можно будет вести огонь, заставит солдата задуматься о своей личной безопасности. «Не нужно много ума, чтобы лезть на штык, и в то же время не нужно много храбрости, чтобы выстрелить в неприятеля из-за камня или куста с расстояния на 400,500 шагов, не говоря уже о 1000» [Драгомиров 1861: 53–94][225]. Во-вторых, как отметил Брюс Меннинг, увлечение стрельбой из винтовки может привести к тому, что солдат будет чрезмерно озабочен меткостью стрельбы, а это требует размышлений. Но избыток размышлений ведет к чрезмерной индивидуальности, расслабляет и деморализует массу. В-третьих, Драгомиров опасался, что чрезмерное использование огнестрельного оружия подорвет дисциплину. В сомкнутом строю офицеры и, конечно, солдаты – это машины, слепо и почти бессознательно подчиняющиеся командам, тогда как в рассыпном строю и офицеры, и солдаты должны сами выбирать для себя цель, хорошую позицию и подходящее время для открытия огня. Таким образом, использование винтовок ослабляет контроль офицера над своими людьми. А отсюда и излишние мысли, и растущая независимость: «…человеку мало-помалу предоставляется свобода, большая той, какая может быть предоставлена солдату» [Мещеряков 1973: 198][226].

Драгомиров отдавал маневрам в сомкнутом строю преимущество перед действиями в рассыпном порядке. Сомкнутый строй, характеризующийся единым движением плечом к плечу, означал примат массы и отрицание личности и права человека думать. Рассыпной боевой порядок, подразумевающий действия стрелков, стреляющих с больших расстояний и в разное время, отрицал массовость и подчеркивал личное право человека думать.

Усовершенствование метательного оружия, выдвигая вопрос уважения к личности, уясняя взгляд на значение формы, в крайнем выражении распускает последнюю и дает слишком много простора эгоистическим побуждениям человека. Увлечения в сторону метательного оружия должно опасаться тем больше, чем оружие совершеннее, и является настоятельная необходимость уравновесить стрельбу, слив ее с маневрированием [Драгомиров 1861: 94–95].

Драгомиров насмехался над стремлением к чрезмерному использованию стрелкового оружия, называл его «огнепоклонничеством» и утверждал, что, даже если в европейских армиях было бы уместно рассчитывать на интеллект, инициативу, меткость стрельбы, умение приспосабливаться к обстановке и вообще на индивидуальные действия солдата в рассыпном строю, российский солдат должен проявлять храбрость, выносливость, силу и верность долгу. И эти качества, составляющие в совокупности боевой дух, он считал куда более важными, чем обученность или владение оружием [Строков 1965–1967, 1: 618–621; Драгомиров 1861: 48–95][227].

Генерал Г. А. Леер (1829–1904), профессор тактики, заведующий кафедрой стратегии и преемник Драгомирова на посту начальника Николаевской академии Генерального штаба, поддерживал эту точку зрения: победа зависит от боевого духа, ружейная стрельба – это лишь подготовительный этап, а решает исход битвы штыковая атака в глубоком сомкнутом порядке. Такой подход повлиял, например, на оценку Леером прусского игольчатого ружья и военных успехов Пруссии в 1860-х годах: по его мнению, заявленные достоинства прусского игольчатого ружья не имели большого значения, а успехи были достигнуты благодаря таланту военачальников и хорошей подготовке войск[228]. Это предпочтение штыка пуле в русской тактической доктрине, по мнению американских историков Питера фон Вальде и Брюса Меннинга, свидетельствует о завышенной оценке эффективности холодного оружия и недооценке важности стрелкового боя, из-за чего Россия отстала в осознании влияния современного стрелкового оружия на тактику [Wahlde 1966:154; Menning 1984: 29][229].

Господствующая тактическая доктрина нашла в 1860-х годах отражение в структуре полков. Прекрасно изучивший тактику русских в этот период Меннинг показывает, что сама организация наступательных формирований базировалась на преувеличенной роли холодного оружия. Каждый пехотный батальон состоял из пяти рот – четырех линейных и одной стрелковой. В боевом строю батальона четыре линейные роты продвигались в сомкнутом порядке, чтобы перейти в штыковую атаку, позади передней линии, которую образовывала пятая, стрелковая рота. «При этом предписанном порядке атаки, – утверждает Меннинг, – четыре пятых всего отводится холодному оружию и лишь одна пятая – стрельбе». На практике перевес в сторону штыка был еще сильнее. Хотя в новых тактических наставлениях для пехоты начала 1870-х годов признавалась важность рассыпного строя и инициативы солдат по выбору целей, на практике, по словам Меннинга, «командиры старались строго контролировать ход боевых действий… доходившее до одержимости стремление к упорядоченным построениям заставляло командиров сопротивляться усилению стрелковой цепи» [Menning 1984: 32–34][230]. Русский солдат не привык действовать по собственной инициативе, а протяженность стрелковой цепи позволяла офицерам непосредственно руководить солдатами голосом и примером. По словам одного обозревателя, «в высоких и влиятельных кругах все еще существует предубеждение в пользу старой штыковой тактики, с постоянным движением плечом к плечу, в противовес новомодным теориям боя в рассыпном порядке и активного ружейного огня» [Graham 1883–1884: 233–234].

Тактическая доктрина штыковой школы нашла отражение и в подготовке солдат. Начнем с того, что всеобщая воинская повинность 1874 года не принесла с собой всеобщего образования, которое, по преобладавшему в верхах мнению, было бы неприемлемо для русского крестьянина. Невзирая на то, что плачевный исход Крымской войны иногда все же объяснялся недостаточной подготовкой и практикой в стрельбе, предложения по увеличению стрелковой подготовки неоднократно отклонялись, и солдат продолжали обучать залповому огню по команде. Кроме того, развитию стрелковой подготовки препятствовала повсеместно распространенная боязнь растраты боеприпасов. Это был один из самых употребительных аргументов против скорострельного оружия: «Стрелок, в волнении боя, имеет возможность выпустить мгновенно все свои патроны и остаться обезоруженным»[231]. Предполагалось, что солдат израсходует боеприпасы, стреляя издалека, и ему не хватит их, когда он сойдется с противником поближе. Утверждалось, что готовые патроны, которые можно потратить впустую, не годятся для офицеров в бою. Основным принципом в отношении ружейного огня в бою был завет Суворова: «Стреляй редко, да метко» [Драгомиров 1861: 37][232]. Военный историк Федоров сравнил подготовку российского солдата с обучением его европейского собрата:

В то время, как на Западе <…> главное внимание было обращено на цельную стрельбу и на одиночное образование солдата <…>, у нас войска преимущественно обучались действию в массах. <…> Вместе со введением в войсках нарезного оружия в европейских армиях было обращено громадное внимание на одиночное образование солдата, на развитие его ловкости, подвижности, на действия в рассыпном строю и на применение к местности, между тем как в русской армии, воспитанной на заветах Суворова, предпочитавшей силу удара в штыки меткой стрельбе с дальних дистанций, не придавалось еще столько значения одиночному обучению солдата и возможно скорейшему введению нарезного оружия [Федоров 1904: 9][233].

Сложилось убеждение, что среднему русскому рядовому нельзя доверять сложное оружие. По словам Потоцкого, в русской армии не хотели, чтобы новое оружие попадало к солдатам, не прошедшим хотя бы годичного обучения его использованию. До Русско-турецкой войны вооружались или обучались пользоваться винтовкой Бердана только в специально подготовленных подразделениях. Лишь в 1879 году началось широкое внедрение «берданок» в войска и вся пехота была поставлена на одну ногу со стрелками. Тогда выяснилось, что линейная пехота не была должным образом обучена использованию винтовок Бердана.

Хотя стрельбою занимались, и довольно усердно, и с 1871 г. она проверялась смотрами, но преимущественно преследовалось обучение стрельбе в цель на дистанциях не далее 600 шагов, и совсем не принимался массовый огонь с тактической целью. При отказе от дальнего огня и скорострельности не допускалась стрельба одиночным огнем из сомкнутого строя, а только залпы. В общем относительно тактической подготовки пехоты можно сказать, что, несмотря на усовершенствование техники ручного огнестрельного оружия, мы смотрели на огневой бой как на вспомогательное средство и главным считали удар холодным оружием; в огневом бою полное предпочтение отдавалось стрельбе залпами из сомкнутых строев, а одиночный огонь стрелковых цепей считался лишь добавлением к нему [Гришинский и др. 1911–1913, И: 43].

Да, русских офицеров-традиционалистов можно упрекнуть в приверженности устаревшим обычаям и предрассудкам, но для их скептицизма в отношении современного стрелкового оружия имелись некоторые практические основания. Начать с того, что дополнительным тренировкам по стрельбе препятствовала нехватка хороших стрелковых тиров и инструкторов. Но важнее была боязнь чрезмерного расхода боеприпасов – хоть в учебном процессе, хоть в полевых условиях, – порожденная финансовой скупостью русской армии: расточительство боеприпасов легко может привести к неприемлемо высоким расходам. Наконец, не следует забывать, что перевооружение в 1860-х и 1870-х годах происходило в контексте серьезных ограничений касательно нового оружия, частично проистекавших из скептицизма по отношению к технической эффективности нового оружия в бою и способности неграмотных солдат пользоваться казнозарядными устройствами. Подобный скептицизм, разделяемый многими европейскими офицерами, основывался на реальных трудностях использования оружия, которое, как ни крути, было совершенно новым.

Этот скептицизм был особенно распространен в отношении револьвера. Русские офицеры утверждали, что новое оружие имеет серьезные технические недостатки. При первом же рассмотрении револьверов Кольта генерал-майор К. И. Константинов заключил: «Отдавая полную справедливость остроумию и в некоторых частных случаях пользе, которую могут доставить револьверы, необходимо однако же сказать, что оружие это по непрочности и трудности его сбережения в исправности не имеет самых необходимых качеств военного оружия» [Константинов 1855: 52–53][234]. Более поздние авторы, например Н. Ф. Эгерштром, считали, что револьверы не могут заменить пистолеты в качестве военного оружия из-за сложности конструкции, высокой стоимости и трудностей в обращении, содержании и обслуживании в военное время. Составитель учебника по огнестрельному оружию А. Вельяминов-Зернов утверждал, что револьверы крайне ненадежны, поскольку

весьма нередко, в минуту необходимости, револьвер изменяет своему назначению, а иногда даже грозит опасностью стрелку; так например, если, вследствие порчи механизма (которую весьма нередко и предвидеть нельзя), камора подведена не совершенно точно в направлении ствола [Вельяминов-Зернов 1864: 30–31][235].

По уверению М. Терентьева, перезарядка револьвера оставляла кавалериста беззащитным, а точность стрельбы зависела главным образом от устойчивости лошади:

Излишнее распространение в кавалерии огнестрельного оружия скорее вредно, чем полезно, потому что даст, пожалуй, возможность заменять холодное оружие – в сущности, специфику кавалерии – огнестрельным и, таким образом, сомнительный успех предпочитать более вероятному [Терентьев 1865: 285–288][236].

Соответственно, револьвер рассматривался как пригодный для ограниченного применения подразделениями, выполняющими ту или иную миссию – штурм крепости, захват корабля, подавление мятежа.

Несмотря на распространенный скепсис, новое оружие имело преданных защитников. Одним из них был Горлов, который, естественно, руководствовался опытом, полученным во время пребывания в Америке, и тем вниманием, которое уделяли там винтовкам в ходе Гражданской войны. «Война в Америке, – писал Горлов в 1866 году, – показывает убедительно, что было бы весьма опасно выходить в настоящее время на войну без ружей скорой стрельбы»[237]. Солдаты, практически не обученные стрельбе из огнестрельного оружия, эффективно использовали казнозарядные винтовки для отражения или начала атаки. Отвечая на распространенный тезис о расточительном расходовании боеприпасов при использовании скорострельного оружия, Горлов заметил, что, «рассчитывая с доверием на свое ружье, солдат гораздо покойнее; он не так торопится стрелять, как при ружье прежней системы». Более того, Горлов утверждал, что благодаря казнозарядному оружию бой заканчивается быстрее, что в боевых действиях бывают длительные перерывы, когда выстрелов не производится вовсе, и в итоге расход патронов не увеличивается. // наконец, по мнению Горлова, необходимость уделять больше внимания заботе и уходу за дорогим новым казнозарядным оружием может способствовать общей военной подготовке солдата[238].

Мировоззренческое и тактико-теоретическое неприятие скорострельного стрелкового оружия, халатный подход к обучению солдат пользованию им, раздутая боязнь пустого расхода боеприпасов, предположение, что солдатам будет не под силу правильно хранить, обслуживать и ремонтировать сложное оружие, – все это препятствовало быстрому распространению казнозарядных ружей и револьверов в армии. В конце 1860-х годов российское Военное министерство активно искало наилучшую систему для переделки имевшихся ружей и постановки на вооружение казнозарядных винтовок, использующих металлические унитарные патроны; на деле же закупка, распространение и внедрение новых систем продвигались медленно.

Сообщений о задержках с распределением нового оружия более чем достаточно. Хотя в 1865 году Военное министерство заявило, что все пехотные дивизии вооружены винтовками калибра.60, по данным Артиллерийского управления, многие казачьи дивизии все еще продолжали использовать дульнозарядные гладкоствольные мушкеты. Согласно документам британского министерства иностранных дел, в начале 1872 года Военное министерство России заявило, что у армии достаточно винтовок с затвором для ведения войны, а именно 860 000 казнозарядных винтовок[239].

Приведенные числа кажутся впечатляющими, но анализ структуры вооружений заставляет умерить восторг. Из 860 000 казнозарядных устройств современными были только 30 000 винтовок «Бердан № 2», принятых на вооружение в 1870 году. Оснащение армии винтовками «Бердан № 1» и «Бердан № 2» шло постепенно и началось со стрелковых батальонов. Переделка дульнозарядных ружей на системы Карле и Крнки завершилась в 1873 году; тем не менее на всем протяжении 1870-х годов линейные батальоны, местные войска и иррегулярные части все еще были вооружены винтовками Карле и Крнки калибра.60. К 1 января 1877 года винтовками «Бердан № 2» были вооружены гвардейские, гренадерские и все стрелковые батальоны, тогда как все остальные пехотные дивизии использовали винтовки Карле и Крнки. В двух третях армии (32 из 48 пехотных дивизий) винтовками «Бердан № 2» были вооружены лишь стрелковые батальоны – и это притом что снаряжение данными винтовками линейной пехоты предусматривалось еще в начале Русско-турецкой войны. В арсеналах имелось около 230 ООО «берданок», но в пехоту их не передавали. Таким образом, хотя по плану перевооружение всей армии предполагалось завершить к сентябрю 1878 года, осуществили его лишь в 1884 году, а к тому времени «берданки» успели устареть[240].

Задержки поставок нового оружия были бы не столь заметны, если бы в 1877 году не началась война с Турцией. Хотя военный министр, возможно, считал, что по оснащению стрелковым оружием армия готова к войне, это было не так. Возможно, турецкая армия была даже лучше вооружена новым оружием. В 1873 году турецкое правительство заключило контракт с фирмой Providence Tool Company на поставку 600 000 казнозарядных винтовок системы Пибоди-Мартини с металлическими патронами кольцевого воспламенения, подобных тем, которые заказали правительства Швейцарии, Франции и Румынии. Это оружие прошло ряд испытаний в Соединенных Штатах и Европе (включая Россию), но ни одна европейская армия не приняла его на вооружение, пока этого не сделала в 1873 году турецкая армия. Винтовки Пибоди-Мартини дальнобойностью в 1800 ярдов и скорострельностью 30 выстрелов в минуту (у винтовки Бердана – 20 выстрелов в минуту) были мощным оружием. Помимо скорострельных дальнобойных винтовок турки заказали 39 000 магазинных винтовок Генри-Винчестер и первыми использовали эту многозарядную систему в бою[241].

По словам капитана Куропаткина, неудивительно, что российских солдат убивали с расстояния в 2000 ярдов. Дивизии численностью от 10 000 до 12 000 человек быстро сокращались до 4000 человек. Следует отметить, что отмечавшееся превосходство турецких вооружений было связано с тем, что турецкие «Пибоди» часто противостояли русским «Крикам». Американский источник передает рассказ безымянного унтер-офицера Владимирского полка, находившегося в 2000 ярдах от турецкого редута у Плевны, о потере офицеров и деморализации в результате стрельбы противника с дальней дистанции.

Едва мы успели расположиться в винограднике, как турки открыли по нам огонь. Многие из наших людей были ранены еще до того, как был отдан приказ о наступлении… и среди них наш ротный капитан, лежавший среди виноградных лоз. <…> Люди падали повсюду: как в передних рядах, так и в тылах. <…> Когда мы наконец двинулись вперед, пули посыпались на нас градом. <…> Мы прошли не более 50 шагов, и тут офицер моего подразделения получил ранение в грудь. Мы не могли стрелять. Наши винтовки «Крнка» доставали только на 600 ярдов, а турки находились в полутора верстах. Мы почти не приблизились к [турецким] окопам, а наступать было уже некому [Norton 1882: 71][242].

Русские офицеры были хорошо осведомлены о возможностях винтовки Пибоди, и некоторые российские эксперты по стрелковому оружию ставили его выше «Бердана». Тем не менее мемуары о Русско-турецкой войне богаты восхвалениями винтовки Бердана. Наиболее подробное описание принадлежит В. Ф. Аргамакову. В своих мемуарах, изданных в 1911 году, Аргамаков напомнил, что из-за плохой работы экстрактора винтовки системы Крнка «большинство людей считают себя безоружными после первого же залпа», когда им приходится поспешно выбивать гильзы шомполом. «А вот Крнок зачастую преобразовывался в дубину, только стеснявшую человека лишнею ношею. К этому ружью я потерял последние остатки доверия с тех пор, как слышал солдатские ему проклятия и видел справедливую причину этих проклятий». Позже Аргамаков, называвший винтовку Бердана оружием выдающимся, «прекрасным по меткости и замечательным по дальности боя», «жемчужиной» и даже «небесным» оружием, продолжал: «Пронесся слух, что нас снабжают берданками. Дай-то Бог. <…> Берданки не оставляют солдата без ружья, если только она в руках у него, да патроны не растрачены» [Аргамаков 1911, 4: 77; 7: 149, 166, 169, 179].

В опубликованных накануне Русско-турецкой войны результатах крупного отечественного исследования преобразований в российской армии был сделан вывод:

Приняв также [скорострельное] оружие, надобно было не только изменить вооружение, но и согласиться на коренные преобразования в обучении и тактике войск; старые порядки, имевшие за собой славное прошедшее, предстояло вытеснить для других, еще не оправданных боевым опытом [Очерк 1877: 283].

Неспособность русских войск координировать огонь и движение, неправильное расположение при стрельбе, приверженность сомкнутому строю, нежелание считаться с неприступностью вражеских позиций, обороняемых солдатами с казнозарядным оружием, и отсутствие личной инициативы на поле боя привели к катастрофе под Плевной. По оценке Меннинга, Русско-турецкая война продемонстрировала чрезмерную зависимость от скорости передвижения и боевого духа войск и пренебрежение стрелковым боем[243]. Аргамаков резюмировал критику российской тактики:

Почему-то, не додумав до способов применения прекрасного оружия и не попробовав употребления стрелков сообразно их специального назначения, мы обратили наши берданки в простое дубье, с которым вели свои стрелковые бригады и гвардию на штурмы, в надежде сберечь это дубье до рукопашки, где оно себя покажет. <…> Мы забыли, что нельзя отрицать пользы вещи, не понимая способов ее употребления <…> и чисто с петушьей дальновидностью не познали в стрелках наших с их берданками того жемчуга, которым действительно обладали [Аргамаков 1911, 7: 160–161][244].

Бытовало мнение, что

перед лицом возрастающей сложности современного оружия и тактики консервативные командиры отступили морально и умственно к оружию понятного им рукопашного боя, которое казалось одновременно и безопасным в использовании и героическим и имело тесную связь с общественным мифом, с помощью которого военные касты в Европе сохраняли политическую власть и экономическую безопасность [Wintringham 1943: 154].

Таким образом, культ «холодного железа», в котором штыку отводилась роль главного ударного оружия, был тесно связан с культом храбрости, дисциплины и силы воли. Нигде это не было так выражено, как в России. Полагаясь на штык, офицеры долгое время не хотели признавать глубоких изменений, вызванных развитием стрелкового оружия. Они опасались потери контроля над солдатами, если тем будет позволено проявлять инициативу и думать в бою. Они опасались, что снабжение солдат казнозарядными ружьями усугубит хронические трудности, поскольку приведет к расточительному расходу боеприпасов в бою. Однако сохранение штыковой школы в русской тактике лишь частично объясняет малочисленность русских малокалиберных винтовок на поле боя в 1877 и 1878 годах и их медленную интеграцию в тактическую доктрину. Россия, в отличие от своего противника, удовлетворяла свои потребности не за счет массовых поставок от иностранных производителей оружия. Большей частью ей приходилось довольствоваться оружием отечественного изготовления, производство которого было налажено совсем недавно. Временные трудности, связанные с производственными заказами военного времени, усугубили и без того тяжелое положение государственных оружейных заводов.

6. Трудовые ресурсы, организация производственного процесса и передача технологии. Реорганизация русских оружейных заводов

Россия не Египет, не Папские владения, чтобы ограничиться покупкой ружей за границей на всю армию. Мы должны же устроить свои заводы для изготовления в будущем наших ружей.

Военный министр Д. А. Милютин[245]

Учитывая давнюю приверженность русских офицеров к штыковому бою, понятно, что и стрелковая подготовка, и использование стрелкового вооружения в боевых действиях были подчинены устоявшейся тактической доктрине. Но основной пафос обсуждения новых нарезных казнозарядных ружей и револьверов был направлен не столько на боевую тактику, сколько на организацию производства. Появилась возможность снабжать пехоту серийным стрелковым оружием, состоящим из стандартизированных деталей и изготавливаемым на гигантских механизированных оружейных заводах, а это облегчало обслуживание и ускоряло ремонт оружия в полевых условиях. Но если бы Россия ограничивалась импортом оружия – хоть от традиционных поставщиков из Льежа, хоть от новых поставщиков из Америки, – она по-прежнему отставала бы от передовых технологий того времени. Кроме того, отечественные станкостроительная и машиностроительная отрасли не могли быстро удовлетворить растущий спрос на новые технологии массового производства унифицированного оружия. Вследствие этих причин российское правительство импортировало не только небольшие пробные партии нового оружия, но и новые производственные технологии, что положило начало переоснащению заводов стрелкового оружия и боеприпасов. На протяжении следующих десятилетий русское правительство старалось стимулировать производство нового оружия на отечественных специализированных заводах. В ходе этого процесса была предпринята попытка освоить иностранные технологии и реорганизовать рабочие процессы в отрасли производства стрелкового оружия.

Рабочая сила

Со времен Петра Великого все сословие оружейников было официально приписано к трем казенным оружейным заводам, то есть было обязано выполнять государственные заказы на изготовление оружия. Администрация заводов со своей стороны отвечала и за выполнение государственного задания, и за обеспечение занятости оружейников. Сложившиеся административная, экономическая и социальная системы хорошо соответствовали потребностям государства, поставляя оружие военного назначения и обеспечивая общественный порядок. А такие вещи, как производительность труда, технологические инновации и промышленный прогресс, в пренебрежении которыми в первой половине XIX века нередко обвиняли устройство отрасли, имели на фоне господствующей крепостной системы организации общества и медлительности технического прогресса второстепенное значение. Однако, как только эта социальная система перестала себя оправдывать, подверглась сомнению и приписная система труда на государственных оружейных заводах.

Комиссия Артиллерийского управления, созданная в 1856 году для изучения состояния казенных оружейных заводов, пришла к выводу, что Крымская война продемонстрировала отсталость российской оружейной промышленности, и подвергла критике некоторые аспекты системы крепостного труда, являвшиеся «постоянным препятствием к улучшению выделки оружия». Начать хотя бы с того, что система закрепления и принудительного пополнения рабочей силы сильно ограничивала источники квалифицированной рабочей силы в оружейной промышленности. Во-вторых, ни рабочие, ни руководящий состав не имели стимулов улучшать производство и приспосабливаться к механизированным операциям. Рабочие обладали гарантированной работой, но не имели подготовки и желания реагировать на инновации. Для руководства, от которого требовалось обеспечивать рабочих средствами к существованию, эта обязанность служила серьезным сдерживающим фактором для механизации производства. По мнению комиссии, внедрение машин, которые ускорили бы и облегчили бы труд, было невозможно: они лишали многих работы и, следовательно, средств к существованию. Приобретенные машины рассматривались скорее как обуза, чем как благо, – их применяли лишь для того, чтобы создать видимость занятости работника, и содержали крайне халатно [Ашурков 1983: 58–59][246]. Наконец, согласно распространенному мнению, крепостные оружейники были неэффективными, ненадежными и нечестными работниками: «…вообще, кажется, не может подлежать сомнению, что одни люди свободные способны к труду добросовестному; тот же, кто с малолетства работал из-под палки, неспособен к несению иной ответственности, пока не изменится общественный его быт» [Глебов 1862: 175][247]. Шесть лет спустя в знаменитом докладе, содержавшем предложения по изменениям в российской армии, военный министр Милютин вновь сказал о необходимости отмены приписного, фактически крепостного труда [Милютин 1902: 145].

19 февраля 1861 года царь подписал указ об освобождении помещичьих крестьян. За этим последовало освобождение других категорий крепостного населения, включая государственных крестьян (в 1866 году). Для предмета нашей работы важнейшим является освобождение тульских оружейников в 1864 году и ижевских и сестрорецких оружейников в 1866 году. Рабочих всех трех предприятий освободили от обязательного труда. Тульских оружейников приписали к мещанскому сословию, а их собратьев из Ижевска и Сестрорецка перевели в сельские обыватели с приданием тех же прав, что и только что освобожденным государственным крестьянам. На всех трех оружейных заводах государственные земли, на которых жили оружейники, стали частными владениями: за оружейниками остались их дома и садовые участки в качестве частной недвижимой собственности; пашня в целом стала общинной собственностью оружейников, пастбища отошли к домохозяйствам в качестве наделов. Тульские оружейники, состоявшие в ассоциации не менее 20 лет, были пожизненно освобождены от государственных налогов и призыва в армию; имевшие меньший срок получили эти льготы на шесть лет. В Ижевске и Сестрорецке оружейники, проработавшие на оружейной фабрике не менее 20 лет, могли получить паспорт в городской управе и уехать [Орфеев 1903: 1–3; Александров 1957: 95-105; Козырева 1973: 65–70].

Следует отметить несколько специфических особенностей общественного устройства и организации рабочей силы в российской оружейной промышленности сразу после ликвидации крепостной зависимости. Во-первых, как и в случае с освобожденными крепостными, правительство видело в связях с землей и сельских общинах основу общественного строя. Возможно, с его точки зрения, было разумно поощрять освобожденных крепостных к сохранению земли и продолжению работы на ней, но для оружейников определенно не было экономического смысла оставаться землевладельцами и тратить часть своего времени на профессиональную сельскохозяйственную деятельность. Во-вторых, правительство проводило несколько непоследовательную политику в отношении профессиональной элиты оружейников. Предоставив большие привилегии старшим по возрасту и опыту тульским оружейникам, правительство ясно выразило желание вознаграждать и удерживать наиболее квалифицированных рабочих. В Сестрорецке и Ижевске, напротив, самые опытные оружейники могли получить паспорт и уехать. Многие так и поступили. В Ижевске, например, в начале 1867 года на заводе работало 4125 оружейников; к апрелю из них осталось 2637 человек. Как сообщила администрация завода, «большая часть оружейников, терпя крайний недостаток в семейном быту, спешили удалиться в разные места на промыслы» [Александров 1957: 104–106][248]. Конечно, сокращение государственных заказов накануне грандиозной программы перевооружения привело к простоям, однако похоже, что прежние опасения консерваторов, что государство потеряет рабочую силу в годы затишья, не были такими уж необоснованными.

С точки зрения экономической производительности и инноваций ключевой вопрос заключался в том, какие оружейники ушли с завода – самые преуспевающие и квалифицированные или, напротив, беднейшие и наименее квалифицированные. Мы не располагаем данными для ответа на этот вопрос, но все же можем сделать два вывода. Глебов считал, что, по всей вероятности, с завода прежде всего уйдут и самые преуспевающие, и самые неудачливые оружейники. Он утверждал, что при таком развитии событий завод не пострадает: самые процветающие оружейники («оружейники-капиталисты», как он их называл) превратились в посредников и больше не занимались изготовлением оружия, а у беднейших мало способностей [Глебов 1862: 190–191][249]. Однако, учитывая различную политику в отношении ведущих оружейников, можно сделать вывод, что если в Туле старались удержать их на месте, то в Сестрорецке и Ижевске им была предоставлена возможность уехать. Такая модель развития событий содержала в себе важные последствия для будущих изменений в производстве. Рабочие с меньшим трудовым стажем и не столь высоким положением в обществе меньше сопротивлялись установлению фабричной дисциплины, ликвидации домашнего производства и мерам по централизации работы, а авторитетные и опытные рабочие – ровно наоборот. Фактически, как будет показано ниже, усилия по рационализации производства столкнулись с наибольшими трудностями как раз в Туле.

В российской глубинке освобождение крестьян сопровождалось значительными волнениями, что оказалось изрядной неожиданностью для тех представителей власти, которые считали, что освобождение, дарованное сверху, предотвратит настойчивые требования освобождения снизу. С самого начала, с весны 1861 года, возникла неразбериха, связанная с тем, что и после провозглашения отмены крепостного права бывшие крепостные оставались во временнообязанном состоянии вплоть до заключения выкупной сделки, а это привело к беспорядкам. Если не полномасштабные восстания, то волнения возникли и на Тульском оружейном заводе. Стихийный протест, хотя и не давший результата, свидетельствует о народном недовольстве в этот период и дает некоторое представление об административной практике и социальных разногласиях на заводе, а также о функции публичного обсуждения, или гласности, как это называлось тогда.

Летом 1862 года специальная комиссия приступила к подготовке «Положения об устройстве быта оружейников Тульского оружейного завода, освобождаемых от обязательной работы». Однако, опасаясь внезапно лишить фабрику рабочей силы и не имея четкого представления об альтернативной административной структуре, комиссия размышляла два года. Оружейники потеряли терпение, о чем говорит появившаяся тогда рукописная прокламация «Голос тульских оружейников». По утверждению автора или авторов «Голоса», целью протеста было «путем гласности добиться правдивого следствия о заводских порядках». Рукопись, первоначально предназначавшаяся для эмигрантского журнала А. И. Герцена «Колокол», была изъята властями у тульского лавочника; отрывки из нее сохранились только в показаниях, представленных в Сенат. В результате протест так и не стал публичным и «само сочинение осталось без гласности» [Ашурков 1933: 141].

У недовольства оружейников было три главных основания. Во-первых, оружейники, юридически принадлежащие государству, оказались даже в более угнетенном положении: фактически их хозяевами были и командиры, и инспекторы, и офицеры, и множество иных деспотов. Во-вторых, более бедные оружейники возмущались своими более преуспевающими и предприимчивыми собратьями.

В обществе оружейников есть люди богатые, имеющие большие ремесленные заведения и пресмыкающиеся при заводе, т. е. служащие по выборам. Эти последние способствуют различным проделкам командира завода [генерал-майора Стандершельда], заодно мошенничают с заводским начальством, подличают, кланяются, покупают у начальников выгодные работы, – в ущерб горькой бедности шпионничают и наушничают. Людишки эти усердно ратуют и всеми силами поддерживают теперешний порядок при заводе из личных видов и барышей, а за такие старания не забыты царскими наградами [Ашурков 1933: 143].

Помимо всего прочего, оружейники возмущались коррупцией и дурным управлением заводом. В том же «Голосе» отмечалось:

Вообще в Тульском оружейном заводе множество всякого рода подлости, насилий, смелого безнаказанного воровства, совершаемого перед глазами всех с воцарением антихриста (как называют, будто бы, оружейники упомянутого Стандершельда). Так, сам Стандершельд распоряжается заводом, как своей собственностью, тянет из него все, что можно [Ашурков 1933: 143].

Независимо от того, являлся ли этот «Голос» первым проявлением нарождающегося классового сознания, как утверждал советский историк, протест действительно выражал негодование против бесхозяйственности на фабрике, против более привилегированных рабочих и мастеров и против деградации класса оружейников. Лучше было бы охарактеризовать этот протест как первый знак тех осложнений, с которыми столкнулись труд и менеджмент в годы, последовавшие за отменой крепостного права. Но самым важным краткосрочным последствием раскрепощения государственных оружейников стали не волнения рабочих, а осознание того, что в условиях свободного рынка труда руководство казенными оружейными заводами уже нельзя вести по-старому. Когда на смену принудительному труду пришел труд наемный, правительство утратило возможность патерналистскими методами обеспечивать предприятия рабочей силой. Историк военных реформ П. А. Зайончковский указывал на неоднозначность отношения Артиллерийского управления к свободному рынку труда применительно к государственным оружейным заводам [Зайончковский 1952:141][250]. Освобождение рабочей силы оружейных заводов было частью сложного процесса, который, помимо всего прочего, включал в себя смену методов управления, технологии и организации производства.

Управление оружейными заводами

В эпоху Великих реформ правительство России, в стремлении возродить и укрепить нацию и государство, отказалось от контроля над многими сферами жизни. Учитывая частую критику в адрес государственного управления, казалось, что правительству пора отказаться от управления и оружейной промышленностью. Это создало несколько проблем. Кому можно передать управление? Откажется ли государство от своей собственности? Что изменится в системе закупок вооружений, поставок сырья, организации производства и во взаимоотношениях между персоналом и аппаратом управления?

В поисках ответов на эти вопросы правительство исходило из одной основной предпосылки: необходимости поставлять армии большое количество оружия с наименьшими возможными затратами в условиях быстро меняющихся систем вооружений и высвобожденной, а следовательно, более дорогой рабочей силы. Было ясно, что в оружейную промышленность следует привлекать частный капитал. В то же время Военное министерство, опасаясь полной зависимости от частных производителей, не желало передавать заводы в распоряжение частным лицам, как российским, так и иностранным, не говоря уже о передаче их кому-то в собственность. Поэтому министерство предложило сдать государственные оружейные предприятия в аренду их начальникам. Основные особенности управления арендными предприятиями заключались в том, что арендаторы не становились их владельцами – заводы оставались собственностью Военного министерства. Арендатор же, будучи офицером на государственной службе и получив должность управляющего, был обязан ежегодно поставлять Артиллерийскому управлению определенное количество оружия и запасных частей по фиксированным ценам. Управление устанавливало количество и типы производимого оружия. Таким образом, арендатор выступал в роли подрядчика, а производство и закупка оружия оставались монополией государства. Правительство предоставляло арендатору различные субсидии: металл поставлялся бесплатно, ежегодно выделялись установленные суммы для покрытия расходов на строительство, техническое обслуживание, закупку и ремонт оборудования, освещение и отопление, противопожарную защиту и заработную плату неквалифицированным рабочим [Зайончковский 1952: 141; Демидова и др. 1968: 34].

Правительство полагало, что, несмотря на определенную степень зависимости от государства, предоставленные привилегии и стремление к прибыли будут способствовать успешному управлению и взаимовыгодным отношениям между государством и арендатором. Главным стимулом была возможность получить прибыль. Цены на оружие зафиксировались на уровне немного ниже прежних государственных закупочных цен, но и затраты контролировались руководителем. Субсидии, предоставленные государством, обеспечивали значительную экономию средств. Управляющий имел также полную свободу в организации производства, внедрении инноваций и оплате труда рабочих. После ликвидации крепостной зависимости руководители избавились от бремени обеспечения средствами к существованию избыточного количества рабочих. Поскольку и запланированные поставки, и отпускные цены на оружие были фиксированными, снижение удельных затрат при больших сериях продукции должно было не только уменьшать фактические затраты, но и увеличивать прибыль.

Оказалась ли действенной эта гибридная – не частная и не государственная – система управления, которую Зайончковский лаконично назвал странной? Первый договор аренды был заключен в 1863 году с командиром (несколько позднее эта должность стала называться «начальник») Тульского оружейного завода генерал-майором К. К. Стандершельдом. Вскоре последовали договоры аренды с командиром Сестрорецкого оружейного завода О. Ф. Лилиенфельдом и Ижевского – П. А. Бильдерлингом. Условия аренды, обязательные для исполнения сроком на пять лет в каждом случае, незначительно варьировались в зависимости от количества и типов оружия, цен и условий. Похоже, что в Ижевске и Сестрорецке система работала достаточно хорошо. На этих заводах первоначальный договор аренды был продлен – с Лилиенфельдом сразу на десять лет. Но в в 1884 году и Сестрорецкий завод вернулся под государственное управление. Советские историки оружейного завода, у которых, естественно, не наблюдалось симпатий к капитализму, все же отмечали, что первоначальная цель аренды была достигнута: завод поставил государству 100 000 единиц оружия, работа была организована по капиталистическим принципам, производство стало приносить прибыль и достигнуто это было с минимальными затратами для государства[251]. Однако следует отметить, что производство в Сестрорецке и Ижевске уже было централизованным. В Туле же, где организация производства всегда являлась самой большой проблемой с точки зрения рентабельности, арендная система не сработала. Анализ этой неудачи многое говорит о трудностях, с которыми сталкивалась российская оружейная промышленность в это переломное время. Кроме того, опыт Тулы и связанные с ним дискуссии в русских журналах многое говорят об отношении к частной индустрии в России.

В Европе частные компании все чаще получали государственные оборонные контракты и поставляли оружие государству. Подобная модель вскоре должна была проявиться и в осуществлявшихся в России закупках для военно-морского флота [Kipp 1989]. Российским частным предпринимателям сложившаяся обстановка дала возможность вмешаться, чтобы заполнить ожидаемый вакуум в отрасли стрелкового оружия. Одно из первых предложений о возвращении оружейных заводов под государственный контроль поступило от сообщества тульских оружейников. Уже в 1865 году оружейники, возмущенные тем, что арендатор неумело управлял заводом, обратились в Военное министерство с ходатайством о передаче управления товариществу оружейных мастеров. В обращении утверждалось, что товарищество не только будет лучше управлять производством, но и сможет превышать рамки государственного заказа и продвигать оружейную отрасль в России.

Что будет с заводом и с оружейным искусством в России, а также с оружейными мастерами по миновании срока аренды, все это, понятно, не входит в круг его обязанностей. При таком положении дела рождается мысль, что с течением времени число тульских оружейных мастеров <…> может уменьшаться, и оружейное искусство на тульском заводе станет постоянно склоняться к упадку, так что на восстановление его, когда потребуют того обстоятельства, понадобятся снова чрезвычайные усилия правительства и большие издержки казны[252].

Военному министерству такая форма «рабочего контроля» показалась преждевременной, и, как указывают источники, всерьез она никогда не рассматривалась. А вот передача оружейной промышленности в частную собственность рассматривалась и обсуждалась как на страницах военных журналов, так и на собраниях Русского технического общества. Все сходились на том, что частная промышленность имеет определенные преимущества перед государственной. В докладе за 1862 год Милютин сетовал, что директора государственных оружейных заводов перегружены ведением финансовой и отчетной документации, и у них совсем не остается времени на инженерные и производственные вопросы [Милютин 1902: 144]. По словам редактора «Оружейного сборника» Чебышева, частные производители оружия способны действовать более оперативно, что весьма важно в условиях стремительных изменений систем вооружения [Чебышев 18696: 251–252]. Ф. Граф и П. М. Майков добавляли, что государственные оружейные заводы менее эффективны и производят более дорогое оружие. Оружие, изготовленное на частных предприятиях, на оружейных заводах, где владелец руководствуется получением прибыли, выше качеством; в частности, частные владельцы сократили количество бракованного оружия, что всегда было проклятием для российских оружейных заводов, так как брак уменьшал прибыль. Поскольку в Туле детали в основном производились в субподрядных мастерских, то не было никаких причин, которые могли бы препятствовать и окончательной сборке продукции на частных предприятиях. Наконец, утверждал Майков, пожалуй, самый энергичный сторонник частной промышленности, государство не может производить все: государственная продукция всегда будет хуже, и рано или поздно оружие придется производить в частном секторе [Майков 1861–1862, III: 144; Граф 1861, II: 388, 393].

По большому счету защитники государственной принадлежности оружейных заводов не смогли привести веских аргументов в пользу государственного предприятия как такового. Чебышев – не всегда последовательно – утверждал, что казенный завод может легче адаптироваться под производственные изменения, а М. Субботкин, государственный инспектор в Ижевске, заявил, что правительству «легче и естественнее» взять на себя ответственность за реорганизацию Ижевского завода [Чебышев 18696: 251; Субботкин 1863: 177]. Ни то ни другое мнение не подкреплялось объяснениями, почему государственные предприятия по своей сути лучше частных.

Самыми сильными доводами в пользу государственных предприятий были аргументы, направленные против частного предпринимательства как такового. Прежде всего, частных производителей в России было мало. Особенно остро это ощущалось при сравнении российского инженерного дела и машиностроения с европейскими. В. Н. Загоскин, говоря о производстве металлических патронов, отмечал, что во Франции имеется несколько частных предприятий, а «у нас в России, где механическая промышленность далеко не так развита, как во Франции, в критическую минуту вряд ли найдутся частные лица, которые примут на себя выделку предметов вооружения» [Загоскин 1875: 29] (курсив Дж. Б.). Этому аргументу вторил глава британской военной делегации, посетившей Россию в 1867 году:

В настоящее время, когда необходимо вводить новое вооружение… недостатки в военных учреждениях России наиболее очевидны. Следует также иметь в виду, что почти полное отсутствие частных предприятий, способных оказать помощь в чрезвычайных ситуациях, возлагает на правительство двойную ответственность [Turner et al. 1867: 32].

Более того, правительство, стремившееся удовлетворять потребности огромной армии посредством минимальных расходов, не желало платить высокие цены, которые запрашивали малочисленные частные предприятия. Неспособность или нежелание правительства платить породили «антикулацкий» аргумент против частного предпринимательства в оружейной промышленности. Критики частного предпринимательства, уверявшие, что частная промышленность не поддержит правительство в критический момент, на самом деле подразумевали, что она откажется поставлять продукцию по фиксированной цене.

Из-за особой природы заказов на оружие отношения между государственными потребителями и частными поставщиками бывают нестабильными. Всплески сверхвысокого спроса чередуются с продолжительными периодами небольших объемов производства или полным отсутствием заказов. Инженер-механик Тульского оружейного завода С. А. Зыбин заметил, что государству было бы невыгодно заказывать винтовки или даже отдельные части, например стволы, у частных поставщиков, потому что частным предприятиям пришлось бы останавливать производство в периоды отсутствия заказов. Это вызовет безработицу и социальную нестабильность. «Периодичность требований на предметы перевооружения армии составляет особенность неблагоприятную для производства таковых предметов на частном заводе» [Зыбин и др. 1898: 70]. Упомянутая проблема была очень серьезна, и это подтверждается волнениями рабочих на частных оборонных заводах в начале XX века.

Практика подтвердила предсказанную неспособность частных предпринимателей удовлетворить специфические потребности государства в современном стрелковом оружии. Когда у армии возник острый интерес к металлическим патронам и казнозарядным ружьям, частные предприятия, не имевшие производственных мощностей полноценного завода, не могли быстро выполнять крупные заказы. Правительству ничего не оставалось, как вновь обратиться к казенным оружейным заводам. Загоскин утверждал, что частные фабрики хорошо оснащены для поставки медной проволоки, полуфабрикатов, но не патронов и винтовок: «Чем специальнее производство требуемых изделий, тем более затруднений встретит частная промышленность в выполнении заказов Военного министерства и тем менее последнее может рассчитывать найти в ней хорошего помощника» [Загоскин 1875: 30–31]. Подразумеваемый в этом заявлении патернализм в отношениях с государством, которому частная промышленность должна «помогать», распространился на отношение к труду в частной промышленности. Чебышев выразил распространенное мнение, отметив, что частные владельцы оружейных предприятий будут эксплуатировать рабочих и вытеснять их из ремесла, оставляя тем самым правительство без оружейников. Также часто утверждалось, что, несмотря на возможный рост прибыли, частные предприниматели после успешного заключения государственного контракта на поставки не будут иметь стимула вкладывать деньги и идти на риск, связанный с модернизацией завода [Чебышев 18696:253]. Из всего этого ясно, что сторонники государственного предприятия вряд ли ожидали от частных собственников, что те проявят себя рациональными новаторами и борцами за максимизацию прибыли.

Дебаты о частном и государственном контроле над индустрией стрелкового оружия раскрывают важные особенности российской индустриализации и предпринимательства. Аргументы против частной собственности в этой отрасли промышленности основываются на двух предпосылках. Первая, лежащая на поверхности, заключалась в том, что частных заводов не хватает и поэтому у правительства нет иного выбора, кроме как обратиться к государственной промышленности. Вариантом этого тезиса была недостаточность в частном секторе технических возможностей и производственных мощностей для выполнения этой работы. По сути, именно к этому сводилась критика Загоскиным военной промышленности в конце 1860-х годов, когда Россия поспешно осваивала производство металлических патронов. Однако уже в 1875 году он отмечал, что благодаря государственной помощи технические возможности частных фабрик расширились. В 1860-х и 1870-х годах эта отрасль военной промышленности являла собой ранний пример «подкачки» частного сектора в духе Витте [Загоскин 1875: 32–33]. Один из основных доводов против частной собственности в оружейной промышленности основывался на том, что частных оружейных заводов слишком мало, однако, поспособствовав расширению частного сектора, правительство могло бы в дальнейшем все больше и больше обращаться к частным производителям, как это было сделано, в частности, Морским министерством с соответствующей отраслью промышленности.

Однако изобретатель и инженер Н. В. Калакуцкий доказывал перед Российским техническим обществом, что ни количество заводов в частном секторе, ни их техническое оснащение и производственные мощности не имеют значения: потребности армии в стрелковом оружии должны удовлетворяться исключительно силами государственных предприятий [Зайончковский 1952:141]. В основе этого аргумента лежала вторая предпосылка – фундаментальное недоверие к частным производителям и опасения, что правительство попадет в зависимость от частных производителей, которые «в критический момент» будут держать государство в заложниках своей корысти. Снабжение стрелковым оружием, в отличие от, например, постройки линкоров, было жизненно важным звеном национальной безопасности. Корень этого страха перед зависимостью от частных производителей – недоверие к частному интересу и заведомая жадность индивидуальных предпринимателей в условиях дефицитной экономики – глубоко прижился в русской культуре и разделялся как государством, так и общественностью.

Аргументы против частной собственности стали еще убедительнее с появлением информации о неудовлетворительной повседневной работе переданных в аренду оружейных заводов, особенно в Туле. Обрисовывая в 1862 году ожидаемые изменения в управлении отраслью, военный министр Милютин обратил внимание на необходимость быстрого и более дешевого производства оружия с использованием современного оборудования [Милютин 1902: 145]. Однако в действительности осуществленные перемены, похоже, не дали желаемого эффекта, и в 1868 году двум артиллерийским генералам – Б. Г. Глинке-Маврину и В. В. Нотбеку – поручили проинспектировать заводы и установить причины задержек с поставками, обстоятельств, препятствовавших переходу производства на переделочную винтовку Крнки, и извечной проблемы бракованного оружия. Годом позже Милютин лично посетил флагманский Тульский оружейный завод и был разочарован почти полным отсутствием прогресса. У арендаторов не имелось весомых стимулов к инновациям, что вызывало трудности с производством казнозарядных устройств. В Ижевске, где производство уже было весьма централизовано, арендатор не проявил заинтересованности в механизации, и на заводе все еще широко использовался ручной труд. Еще более обескураживающей была практика в Туле, где не применялись ни механизация, ни централизация; управляющий (арендатор) генерал Стандершельд сохранил систему субподрядных работ вне заводской территории. Точно так же как после освобождения крепостных сохранилась дореформенная неэффективность сельского хозяйства, после освобождения оружейников неэффективными остались труд и управление на заводе. В ходе подготовки крупных заказов на винтовку Бердана Милютин пришел к выводу, что государству больше не выгодна передача в аренду Тульского оружейного завода, и по истечении в 1870 году срока аренды для Стандершельда Тула вернулась под контроль государства. Милютин назначил новым командиром завода генерала Нотбека и отправил его за границу изучать деятельность оружейных предприятий[253].

Таким образом, российское правительство признало, что арендно-коммерческая система, во всяком случае в Туле, не достигла желаемой цели – мобилизации частного капитала и предпринимательства в интересах обновления, механизации и реорганизации производства[254]. Но и решение Милютина о национализации Тульского оружейного завода имело серьезные подводные камни. Во-первых, как заметил Нотбек, неусовершенствованные станки не годились для тонкой работы и поэтому детали можно было использовать только после значительной ручной отделки [Ашурков 1947:67]. Это подтверждает сделанный ранее вывод о том, что «превосходные» станки, установленные за полвека до того, не были должным образом налажены, а то и вовсе не включались в производственный процесс. Во-вторых, необходимость реорганизации завода и его адаптации к «рациональному производству», по словам Милютина, осознали не в то более раннее время, когда были приняты на вооружение первые казнозарядные устройства, такие как винтовки Карле и Крнки, а именно в тот момент, когда было решено наладить отечественное производство винтовок системы Бердана. Хотя «берданка» была выбрана не в последнюю очередь за простоту, изготовление этого ружья, тем не менее, представляло серьезную проблему для всей русской промышленности в ее состоянии в ту эпоху и конкретно оружейной отрасли. Наконец, необходимо отметить, что, хотя в Сестрорецке уже была достигнута централизация производства, Нотбек получил приказ искать образцы рационального производства в зарубежной оружейной практике. Рационализированное, централизованное производство видели прежде всего в той организации оружейной отрасли, которая сложилась в Новой Англии. Действительно, русские артиллерийские офицеры многократно посещали Новую Англию не только с целью испытаний, проектирования и закупки оружия, но и для того, чтобы наблюдать за практикой американской оружейной промышленности [Чебышев 18696: 257; Чебышев 1875: 1].

Россия и «американская система»

Хотя Соединенные Штаты не посещали никакие официальные делегации из Санкт-Петербурга, все же новости о механизации, централизации и полной стандартизации деталей достигали России и расходились по стране. Первое представление об этом российская публика получила из описаний Энфилдского оружейного завода. В 1861 году специализированная русская пресса отметила, что единственный в Европе завод, использующий «лучшие машины из Соединенных Штатов», – это Энфилдская королевская оружейная фабрика. В отчете о Парижской выставке 1867 года также отмечалось, что на Энфилдском заводе, считающемся одним из лучших в Европе, все работы выполнялись на американских машинах. В результате разделение труда прогрессировало настолько быстро, что для изготовления винтовки «Энфилд» требовалось в десять раз больше отдельных операций, чем для изготовления российского мушкета калибра.60 [Перечень занятий 1861а: 397–398; Бестужев-Рюмин 1867:61; Чебышев 1869а: 3]. В нескольких статьях редактор «Оружейного сборника» Чебышев утверждал, что в 1850-е годы американцы, видимо, «блестяще» решили проблему машиностроения. Он недвусмысленно определил американскую оружейную практику как работу последовательных машин и замену, насколько это возможно, людей машинами. В настоящее время, писал он, серьезное внимание уделяется так называемому американскому, или механизированному, способу изготовления. Как известно, суть этого метода заключается в широком применении фрез и фрезерных станков для производства огнестрельного оружия. Это позволяет не только осуществлять предварительную обработку металлических заготовок, но и доводить их до почти готового состояния. Вопрос улучшения работы на оружейных заводах, согласно этому мнению, должен был быть разрешен очень просто: все производство предлагалось сделать машинным [Чебышев 18696: 250].

Американская система казалась весьма многообещающей, но Чебышев сформулировал в ее отношении пять оговорок. Во-первых, американская система была принята только в Энфилде и отчасти в Сестрорецке, хотя она была хорошо известна уже более десяти лет. Уже сам по себе этот факт наводит на мысль, что американский подход в оружейной отрасли годится отнюдь не всегда. Во-вторых, машины не обязательно ускоряют производство. Чтобы доказать это, Чебышев отметил, что даже «лучшему американскому заводу» («Кольт»), когда к нему обратились русские агенты, на подготовку станков и инструментов потребовалось девять месяцев, и при всем при том в день удавалось производить не более ста единиц оружия. В-третьих, стандартизация изготовления не обязательно обеспечивает точную подгонку, следовательно, некоторые операции лучше выполнять вручную. Этот аргумент высказывался в Америке и Англии поколением раньше; особенно напирали на него те, кого не убедили доводы таких производителей, как Кольт. В-четвертых, фабричная дисциплина не всегда дает наилучшие результаты – трудолюбивый мастер, как гласит распространенный аргумент, может добиться большего дома, особенно с бесплатной помощью своих домочадцев. Наконец, малейшее изменение технических характеристик требует больших затрат, поэтому более высокая стоимость оружия, изготовленного на специальных станках, сводит на нет многие преимущества изделия, изготовленного машинным способом [Чебышев 1869а: 3; Чебышев 18696: 258–264; Чебышев 18616: 2][255].

Чебышев не просто выражал сомнения традиционалистов относительно новых методов производства. Для бедной страны, модернизирующей свое оружие, фактор его стоимости был определяющим. Таковым он являлся на этапе испытания и доработки конструкции – в наши дни этот этап называется научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими работами (НИОКР). Если, как утверждают и Ховард, и Хауншелл, механизация на первых порах увеличивала, а не снижала производственные издержки, что и помешало американским частным производителям, таким как Кольт, добиться полной идентичности деталей, то можно легко представить себе, с какими трудностями при внедрении станочного производства столкнулись русские [Howard 1979: 642; Hounshell 1984: 48–49]. Горлов и Гуниус, посетившие Соединенные Штаты, чтобы выбрать лучшую модель винтовки под металлические патроны, поначалу растерялись, и американская система ничем не помогла им. Не имея готовой конструкции, которую можно было бы передать производителю по лицензии, российские офицеры столкнулись с трудностями при заключении контракта, потенциально связанного с немалыми накладными расходами. Производство на американских заводах осуществлялось при помощи дорогостоящих специализированных станков, для которых требовались определенные оборудование и приспособления.

При этом условии, со всяким изменением противу изготовляемого заводом образца, необходима установка новых машин, а с ней и денежные затраты, на которые завод может, конечно, согласиться в том только случае, если будет рассчитывать на вознаграждение издержек при окончательном заказе в большом виде. Так как [наши] агенты не имели в руках окончательного образца, а, наоборот, предвидели всю возможность множества перемен, то и считали рискованным законтрактовать какой-нибудь завод [Экстен 1870: 155].

И все же у русских не было выбора. Несмотря на имеющиеся препятствия, Соединенные Штаты предоставили им насущно необходимую исследовательскую и конструкторскую лабораторию – средства для испытаний конструкций, станки и производственные мощности, – которую Россия не могла обеспечить сама.

Несмотря на сформулированные Чебышевым сомнения по поводу механизации, русские в конце концов осознали, что за этими методами – механизацией и стандартизацией продукции – стоит будущее производства стрелкового оружия. Нельзя забывать об основной причине стремления к стандартизации – обеспечении замены вышедших из строя деталей в боевых условиях. Русские были весьма практичны в этом отношении и не стремились заполучить идеально выглядящее внешне, тщательно обработанное и отполированное оружие. Взаимозаменяемость деталей, не будучи панацеей, тем не менее, очень важна. Буняковский весьма внятно изложил позицию России:

Но при всех усовершенствованиях, очевидно, нельзя достигнуть такого образца оружия, в котором все части были бы равномерной прочности. Начало, на коем основано изготовляемое в Америке для России оружие, а именно взаимно переменяемость его частей, даст средство содержать в войсках это оружие в большей исправности, нежели прежнее, с дула заряжавшееся оружие… даже не имея никаких станков и оружейных мастеров [Буняковский 1869а: 3].

Буняковский был убежден, что достичь можно не абсолютной, а лишь относительной универсальности деталей. Он признавал, что изготовить полностью унифицированное оружие невозможно, и пришел к выводу, что винтовка Бердана, производство которой он инспектировал, не гарантирует идеальной пригодности деталей при ремонте в полевых условиях, но починить ее будет гораздо легче, чем предыдущие модели.

Поскольку Хайрам Бердан, разработчик конструкции винтовки под металлические патроны, утвержденной и модифицированной Горловым и Гуниусом, не имел своих производственных мощностей, русские были вынуждены обратиться на завод. И то, что в 1868 году российский заказ на 30 000 пехотных винтовок «Бердан» в конечном счете достался именно компании «Кольт», отчасти объясняется умением фирмы продемонстрировать свои прекрасные деловые возможности, а также тем, что она и раньше выполняла заказы российского правительства. Сюда можно добавить два дополнительных фактора. Во-первых, конечно, это репутация завода «Кольт» как централизованного массового производства, с использованием последовательности специализированных станков и прецизионных инструментов, обеспечивающих взаимозаменяемость изготавливаемых деталей. Вторым и, возможно, даже более важным фактором было то, что практика внутренних подрядов Кольта удовлетворяла имевшуюся у русских потребность испытывать и совершенствовать конструкцию оружия и одновременно овладевать искусством централизованного массового производства. Уильям Франклин предоставил Горлову и Гуниусу возможность самостоятельно проводить испытания винтовок и патронов на заводе Кольта. Конечно, русские офицеры должны были оплачивать рабочую силу и замену станков и инструментов, зато им в качестве исследовательской и проектной лаборатории для конструирования и испытания систем, а также для реального освоения американской оружейной практики были доступны все ресурсы компании «Кольт». Этот опыт подкрепил несколько аргументов в пользу механизации в период ее активного обсуждения, приведенных в отчетах В. О. Буняковского – офицера, командированного в 1869 году в Хартфорд для наблюдения за производством винтовки Бердана.

Буняковский признавал, что изготовление «берданок» сопряжено с множеством трудностей. Во-первых, несмотря на относительную простоту этого ружья по сравнению с другими моделями, «механизм нашей 4-х лин. винтовки не приспособлен для ручной выделки и даже для машинной представляет не легкие задачи» [Буняковский 1869а: 13–14; Буняковский 18696: 53–79]. Конечно, в некотором смысле это было завуалированной поддержкой тех, кто хотел отказаться от ручного производства. Во-вторых, мелкокалиберный ствол был сложным объектом для обработки фрезерованием, и для его изготовления требовалась сталь самого высокого качества. Считалось, что американская сталь для оружейных стволов уступает европейской, что составляло постоянную проблему для компании «Кольт». Отмечалось также, что, хотя Обуховский металлургический завод недавно начал поставки стали для постройки флота, оружейная промышленность могла в любой момент оказаться в зависимости от иностранных поставщиков стали, что препятствовало полной доместикации производства стрелкового оружия[256].

По словам Буняковского, Кольт сумел разрешить различные производственные трудности. И в опыте созданной им фирмы Буняковский увидел четыре урока на тот случай, если Россия в конце концов начнет производство винтовки Бердана. Эти уроки дают представление о процессе передачи технологий и иллюстрируют рост сложности процесса заимствования от простой покупки оборудования до принятия всей культуры труда. Во-первых, Буняковский рекомендовал покупать и тиражировать станки: «…весьма полезно было бы ныне, не теряя время, выписать отсюда американские вертикальные сверлильные станки и нарезательные машины» [Буняковский 1869а: 14]. Во-вторых, он предложил пускать в действие купленные станки и инструменты на заводе «Кольт» перед отправкой в Россию, чтобы русский персонал мог заранее ознакомиться с ними. Русские также могли использовать внутренние подряды как лабораторию для отработки производственных процессов. Буняковский отметил, что по российскому заказу работали 22 отдельных подрядчика. Третий урок представляет собой хрестоматийный пример «преимуществ отсталости», когда опоздавший может пропустить этапы, пройденные лидерами в развитии промышленности. Буняковский посоветовал Военному министерству использовать станки Кольта, поскольку,

ежели было бы решено построить в России завод для точной машинной выделки оружия, но другой, отличной от изготовляемой ныне в Америке системы, – то это будет гораздо труднее и потребует гораздо более времени, нежели снятие копии с готового завода. <…> Для установления в России приготовления стволов малого калибра, потребуется весьма значительное время и много затрат на опыты, которые уже все обойдены здешним заводом. <…> Снять совершенную точную копию не только всех машин, но и инструментов, потребных для выделки 4-х лин. винтовок… не представится особых затруднений [Буняковский 18696: 60].

Несмотря на наличие положительной стороны, технологическая отсталость – в целом явление негативное, и это был четвертый урок, который имел далекоидущие последствия для культуры российского промышленного производства. Буняковский не ограничивался только установкой американских машин на русской земле: «…представляется весьма удобный случай применить точную машину и работу к русским оружейным заводам». Обоснование своего комплексного подхода к совершенствованию технологии Буняковский начал с утверждения, что прежде всего на заводе «Кольт» следует учиться «по предмету практической механики <…> и своеобразной организации». Подобно всем американским учреждениям, но в отличие от всех учреждений российских – несомненно, Буняковский обратил на это особое внимание, – завод Кольта имел очень малочисленную администрацию. А вот станков там было больше, чем рабочих. Именно механизация и высокая степень взаимозаменяемости изготавливаемых аналогичных деталей позволяли держать на заводе «Кольт» для окончательной отделки и сборки всего четверых рабочих, в то время как в России этим были заняты сотни. Преимущества завода «Кольт» выражались и в «аккуратности и чистоте рабочих», и в том, что, «чтобы получить репутацию хорошего механика, требуются не теоретические познания, но практические». Российская промышленность могла развиваться не только за счет копирования станков и инструментов завода «Кольт», но и за счет набора квалифицированных рабочих. Буняковский предлагал нанять «искуснейших мастеров, которые в два-три года передали бы свое искусство в России русским мастерам». Такая передача навыков, по его мнению, дала бы образование местным рабочим, улучшила бы качество инженерной мысли в России и повысила бы заработную плату и, следовательно, уровень жизни оружейников. (По крайней мере, один инспектор завода «Кольт» был откомандирован в Россию, хотя в документации компании не указывается, сколько времени он там провел и каковы были его обязанности.) Воспроизведение завода Кольта в России, привлечение механиков Кольта для работы на русских оружейных заводах – короче говоря, ни более ни менее как «устройство в России механического оружейного завода на американском ладе» [Буняковский 18696: 63, 64, 70] – предоставят прекрасную возможность революционизировать российскую промышленность стрелкового оружия.

Таким образом, компания «Кольт» с ее производственными мощностями не только позволила американским независимым субподрядчикам усовершенствовать конструирование систем и производственные процессы, но и предоставила русским насущно необходимую базу для НИОКР как раз в то время, когда российская оружейная практика, особенно в Туле, подвергалась пересмотру. В Новой Англии оружейники делали упор на процесс, а не на продукт, что породило модель обучения, которая до сих пор ускользала от русских, невзирая на все их усилия по рационализации производства стрелкового оружия. Хотя российские офицеры, будучи военными, а не обществоведами, не дали точной формулировки этого явления, они отметили также процесс-ориентиро-ванный подход и других американских производителей. Поразившись продуктивности Providence Tool Company, выполнявшей в 1877 году заказы турецкого правительства на винтовку Пибоди-Мартини, А. фон дер Ховен указал, что, когда разразилась Гражданская война, фабрика смогла быстро переключить производство с товаров для судоходства на огнестрельное оружие и для выполнения этой части работ были привлечены по подряду квалифицированные специалисты. Фон дер Ховен отметил, что, несмотря на внешнюю странность, «для американца этот переход не вызвал не малейшего затруднения <…> этот способ работ в Америке практикуется во многих заводах» [Ховен 18776: 17–18, 22].

Русские офицеры, посещавшие США часто, обычно одобрительно отзывались об увлеченности американцев машинами. И Буняковский, и Бильдерлинг отметили большое количество машин в сравнении с количеством рабочих и их приспособленность к производственному процессу, высокую репутацию механиков, полученную за счет практических, а не теоретических знаний, а также точность и методичность как инструментов, так и рабочих. В. Экстен выразился еще прямее:

Относясь враждебно к неточной и главным образом дорогой в Америке ручной работе, фабриканты этой страны почти всю разработку оружия ведут машинным способом и заменяют шарошными все те работы, на которые в других местах употребляются исключительно руки мастеровых [Экстен 1870: 155].

Бильдерлинг также отметил усердие американского рабочего, весьма необычное по сравнению с русским. «Американец не может стоять без дела при станке; приспособляет станок к самодействующей работе, а сам, в промежуток времени работы станка, займется другой работой» [Бильдерлинг 1870: 50][257].

Пристрастие американцев к станочной работе и результаты, которые она давала, впечатляли еще сильнее на фоне организации работы на заводе Birmingham Small Arms Company, с которым русские также заключили контракт на заказ винтовок Бердана. Штабс-капитан Бильдерлинг, инспектор по стрелковому оружию, производимому для России в Бирмингеме, докладывал в Артиллерийское управление о совершенно неудовлетворительной постановке дела в Бирмингеме:

Машинная выделка, виденная в Америке, еще далеко не принялась в Англии, работа от рук всецело царствует здесь. Здешний завод такой же новичок в деле малокалиберного оружия, как и мы. Они сами откровенно сознают, что они никогда малокалиберных ружей не изготовляли, а потому вынуждены на нашем же заказе учиться. Выучившись на наши деньги, они по окончании заказа перестанут быть сговорчивыми и заставят нас же платить большие деньги за лекала, инструменты и машины, которые мы же указывали, как им делать. Что же касается до качества английской работы, то она далеко ниже американской. Ужасный брак во всех частях нисколько не уменьшается: в стволах и ложах брак 50 %, в коробках 30 %, механизмах 25 %, шомполах 15 %[258].

На фоне отсутствия производственного опыта в Бирмингеме завод «Кольт» производил особенно выигрышное впечатление.

Для России преимущества создания механизированного завода по американскому образцу выходили за рамки введения какой-либо отдельной стрелковой системы. Превосходство «Бердан № 2» над «Бердан № 1» заключалось не столько в его военных возможностях, сколько в заявленной пригодности для крупномасштабного производства на русских оружейных заводах [Литвинов 1869в: 109–110][259]. Разместив заказ на стрелковое оружие в Америке, российское правительство решило, что получило возможность превзойти в вооружении Европу именно благодаря технологии его изготовления, использовав, таким образом, собственную отсталость себе во благо. Большие первоначальные капиталовложения должны были окупиться «впечатляющими результатами» [Буняковский 18696: 63]. Мясоедов позже вспоминал:

Машинный способ изготовления ружей заимствован нами преимущественно из Америки, где взаимозаменяемые изделия приготовляются с такой точностью, что наши офицеры, видевшие это производство в первое время, один за другим привозили нам об этом деле не только полное свое одобрение, но и выражали убеждение, что такая точная работа в нашем отечестве в настоящее время еще немыслима [Мясоедов 1875: 74].

Стоимость современного оборудования и приглашения иностранных инженеров будет высока, но затраты на обучение и оплату квалифицированных кустарей, вместо механизации производства, для такой бедной страны, как Россия, вероятно, окажутся еще выше. Сам Бердан указал новому командиру Тульского оружейного завода генералу Нотбеку, что «при той постановке работы, какая сейчас имеется в Туле, изготавливать взаимозаменяемые детали никак не удастся; разве что набрать на завод множество первоклассных мастеров из других стран»[260]. Позднее Мясоедов охарактеризовал это откровение как проявление новой концепции в организации труда:

…в первое время невозможно было заметить, что в Америке нет искусства для искусства, что взаимозаменяемые изделия приготовляли на машинах не сословные оружейники, как это было в то время у нас, но часто женщины и часто дети, что машина именно даст возможность обойтись без сословных оружейников, относительно с весьма только небольшим персоналом людей искусных не искусством, но пониманием хода и работы машин, точности измерений, распределения труда и проч., и что прочие работники суть только автоматы, так что машинная обработка именно выгодна там, где нет огромного числа искусных рабочих. Мало-помалу дело это, однако, выяснилось у нас настолько, что мы решились сами все наши оружейные и патронные заводы преобразовать для машинной работы [Мясоедов 1875: 74].

Чудеса, обещанные американской системой, конечно же, прямо или косвенно основывались на наблюдениях, сделанных российскими офицерами в Соединенных Штатах. Образно выражаясь, Горлов, Буняковский, Бильдерлинг и Мясоедов увидели машину в американском саду. Но конечной целью было привить механизированную централизованную оружейную практику США на российскую почву. Машину пришлось выращивать в русском саду. Реорганизация Тульского оружейного завода дает представление о том, как шел этот процесс.

Американская система в «русском саду»

Американцы не только поставили оружие и боеприпасы в больших количествах, но, похоже, оказали России гораздо более важную услугу, снабдив ее оборудованием, которое позволит ей изготавливать собственное оружие и таким образом не зависеть от внешней помощи[261].

Механизация и реорганизация труда в Туле

Перевооружение русской армии в конце 1860-х – 1870-х годах повлияло на организацию производства на всех трех казенных оружейных заводах. Российские артиллерийские офицеры пришли к выводу, что винтовку Бердана калибра.42 можно производить только механизированным способом. Хотя у Тульского оружейного завода был самый большой заказ на винтовки Бердана, большая часть работы по-прежнему выполнялась вручную в более чем 200 частных мастерских, а заводских зданий было недостаточно для удовлетворения потребностей крупного контракта на машинное изготовление оружия. С 1868 года трем казенным заводам было приказано начать механизированное производство по образцу самых известных американских и английских заводов [Очерк 1877: 309–310; Перевооружение 1871: 2–3]. Поэтому в 1869 году Военное министерство сформировало Комиссию по реорганизации Тульского оружейного завода во главе с генералом от инфантерии В. В. фон Нотбеком (1825–1894), который вскоре стал начальником (так теперь называлась эта должность) завода. В состав комиссии вошли артиллерийский специалист, помощник Нотбека в Туле, редактор «Оружейного сборника» генерал от артиллерии В. Н. Бестужев-Рюмин (1835–1910) и будущий министр финансов профессор кафедры машиностроения в Санкт-Петербургском технологическом институте И. А. Вышнеградский (1831–1895)[262]. В отчете по итогам работы комиссии были рекомендованы изменения, далеко выходившие за рамки неизбежной смены администрации. Наиболее важные рекомендации можно сгруппировать вокруг двух общих целей: массового производства огнестрельного оружия и использования стандартизованных компонентов – и двух основных средств их достижения: механизации и централизации.

Комиссия Нотбека рекомендовала механизировать завод с расчетом на ежегодное производство 75 000 винтовок Бердана со стандартизованными деталями. Решение правительства сменить систему изготовления огнестрельного оружия на казенных заводах с кустарного производства на машинное послужило для их начальников уведомлением о том, что целью производственного процесса должна стать полная стандартизация деталей, обеспечивающая их взаимозаменяемость [Буняковский 18696: 57; Очерк 1877:299–300]. В известном смысле это решение совпадало с более ранними действиями американского Департамента артиллерийского вооружения, еще в 1813 году заключившего с Симеоном Нортом контракт на производство винтовок с условием, что их детали должны быть взаимозаменяемыми. Однако у российского правительства не было времени на неспешное развитие отечественного станкостроения. Отсутствие частных производителей, способных принять крупный заказ на станки, вынудило его обратиться к иностранным поставщикам. Для оснащения только Тульского оружейного завода требовались сотни машин, которые государство старалось закупить по минимально возможной цене. Хотя Бердан лоббировал в Санкт-Петербурге интересы компании «Кольт», цены, предложенные ею, оказались слишком высокими и первый контракт на поставку машин был заключен в 1870 году с Birmingham Arms Company. Затем, в апреле 1871 года, самая крупная партия станков (854 штуки) была приобретена за 1,5 миллиона рублей у английской машиностроительной фирмы Greenwood and Batley из Лидса[263].

В 1872 году Green wood and Batley направила в Россию американца Джеймса Генри Бертона и группу английских рабочих для того, чтобы, как выразился Томас Гринвуд, «они приехали в Тулу, руководили запуском завода и помогали своим опытом в резцах, калибрах и других необходимых вещах для запуска работ»[264]. Бертон, мастер-оружейник и станкостроитель из Харпере-Ферри, сыграл важнейшую роль во внедрении американской системы производства на русских оружейных заводах. Перед тем как поступить на службу к Т. Гринвуду и Дж. Бэтли, он помогал внедрить американскую систему на Энфилдском заводе, затем работал в Birmingham Small Arms Company. Под руководством Бертона был ликвидирован ручной труд, механизированы расточные, отрезные и фрезерные операции и создана производственная линия из специальных станков. Более того, установка трех 360-сильных турбин позволила заводу работать круглый год, даже во время весеннего паводка на реке Уле. Реконструированный завод возобновил работу в 1872 году, и еще через год началось стабильное производство[265].

Централизация производства потребовала двух серьезных перемен. Во-первых, были перестроены и реконструированы заводские здания. После 1872 года здания завода образовывали замкнутый прямоугольник, окружавший литейный цех с 50 печами, 14 прессами и двумя паровыми молотами. Завод был разделен на десять цехов, среди которых появились новые: инструментальный, слесарный и переделочный, а также модельный механический. Благодаря такой рационализации производства завод стал пригоден для использования специальных станков, в цехах появились условия для прохождения изделий по технологической цепочке и наблюдения за работой, технология сделалась замкнутой и на заводе появилась возможность для ремонта самих машин [Исторический обзор 1873: 6–8; Ашурков 1947: 68–70].

Во-вторых – хотя, пожалуй, это оказалось даже важнее, – была значительно сокращена субподрядная работа в частных мастерских оружейников, и с тех пор все работы выполнялись на территории завода. Теперь оружейники в течение десятичасового рабочего дня пребывали под строгим надзором администрации завода. Более того, механизация лишила часть оружейников работы, несмотря на настойчивые предписания правительства избегать подобного развития событий. В течение первого года количество сотрудников сократилось вдвое – с 3000 до 1500. По словам советского историка Ашуркова, многие оружейники нашли новую работу у местных механиков. У тех же, кто остался на заводе, заработная плата подскочила на 30–40 %.

Дореволюционная «Российская военная энциклопедия» отвела немало места перечислению заслуг Нотбека: «В течение 6 лет Нотбек совершенно переоборудовал завод для производства малокалиберного оружия с громадной производительностью, поставив его во многих отношениях с технической стороны значительно выше многих известных заграничных оружейных фабрик» [Новицкий 1911–1915, 17: 45][266].

После 1873 года винтовка «Бердан № 2» стала основным продуктом Тульского оружейного завода. К 1884 году, когда перевооружение на «Бердан № 2» было завершено, в Туле сделали около 1 000 000 ружей. По иронии судьбы, Россия едва закончила выпуск винтовки Бердана, как европейские армии начали применять магазинные винтовки еще меньшего калибра. В 1878 году, в разгар Русско-турецкой войны, Тула произвела 154 000 винтовок Бердана – по 650 штук в день[267]. Кроме того, в Туле производили револьвер «Смит-Вессон» 3-й модели, принятый на вооружение российским правительством в 1871 году; в 1880-1890-х годах было изготовлено от 300 000 до 400 000 таких револьверов[268]. Себестоимость оружия снизилась почти на 50 %; благодаря только ежегодной экономии на заработной плате в размере 280 000 рублей правительство за десять лет сберегло 2,9 миллиона рублей. После реконструкции Тула уже никогда не срывала запланированных поставок вооружения правительству. Завод, укомплектованный опытными офицерами, выпускниками Артиллерийской академии, стал технологическим лидером казенных предприятий отрасли. В 1872 году Тульский завод отправил комплект станков на Московскую политехническую выставку. Год спустя для распространения опыта в области практического оружейного дела в Туле был открыт постоянный музей, что по тем временам было верным признаком удовлетворенности властей работой завода [Московская политехническая выставка 1872: 93; Ашурков 1972: 38–40][269].

Результаты произвели впечатление и на русских, и на иностранцев. Британский военный атташе Фредерик Уэллзли писал:

Настоящие работы целиком посвящены производству винтовок Бердана и еще не завершены. Они обошлись более чем в три миллиона рублей, более половины из которых потрачено на приобретение техники. Завод огромен, хорошо организован и хорошо снабжен оборудованием, закупленным по большей части у гг. Гринвуда и Бэтли из Лидса[270].

В каталоге Политехнической выставки 1872 года отмечалось, что токарные станки для ружейных стволов впервые были построены в Туле и что даже на заводе Кольта, с его высокой степенью механизации, до сих пор не смогли наладить подобную работу на самодействующих машинах [Московская промышленная выставка 1872: 38–40][271]. 20 лет спустя авторы обзора российской промышленности для Всемирной Колумбовой выставки в Чикаго 1893 года гордо провозгласили, что Тульский завод по праву считается одним из самых значительных и хорошо организованных предприятий среди европейских мануфактур: все части ружья производятся на станках, а точность изготовления, отделка и подгонка отдельных деталей не уступают таковым у лучших зарубежных производителей [The Industries 1893: 97][272]. Даже советские историки не сдерживались в восхвалениях достижений оружейной промышленности России. Тот факт, что Тула ни разу не сорвала государственные поставки оружия, предположительно свидетельствовал о том, что оружейники освоили новую машинную технику, хотя более поздние проблемы должны были бы заставить умерить пыл в похвалах. По мнению советского историка Ашуркова, после реорганизации завод ничем не уступал европейским предприятиям [Ашурков 1947: 69–70][273].

Тульский завод был крупнейшим из трех казенных оружейных предприятий и после реорганизации в 1872 году считался самым передовым, но стрелковое оружие, в частности пехотные винтовки Бердана, производили на станках и в Сестрорецке, и в Ижевске. Каждый из двух других оружейных заводов в значительной степени ввел централизованный заводской способ производства раньше, чем Тула. И у Сестрорецка, и у Ижевска имелись определенные достижения по части специализации в технологиях тех или иных деталей оружия: первый завод был известен своими достижениями в области изготовления лож, а второй усовершенствовал технологии изготовления стальных стволов. Наконец, металлические патроны производились на казенном патронном заводе в Санкт-Петербурге.

Сестрорецк, Ижевск и Петербургский патронный завод

Сестрорецкий оружейный завод, расположенный на северо-западе России, среди березовых и сосновых лесов, казалось бы, имел хорошие возможности для того, чтобы своевременно реагировать на развитие технологий деревообработки. К сожалению, богатство сырьевых ресурсов не соответствовало возможностям ранних деревообрабатывающих станков: береза хуже поддавалась машинной обработке и инкрустации, чем орех. Вручную резчик с огромным трудом мог делать одну ложу в неделю. Однако, когда в 1857 году капитан О. Ф. Лилиенфельд привез из Америки пехотную винтовку с березовой ложей, изготовленной на станке, Комитет по усовершенствованию штуцеров и ружей решил испытать в Сестрорецке несколько американских машин. Испытания показали, что заготовки из березы можно обрабатывать на станке с тем же успехом, что и ореховые, и что целую ложу можно вырезать за 15 минут[274].

В 1858 году русское правительство с необычной быстротой заказало у компании Ames Manufacturing Company из Чикопи (Массачусетс) комплект из 17 станков, которые были введены в эксплуатацию в 1860 году. Это было частью проекта по освоению в Сестрорецке американского машинного производства, который также включал в себя закупку ложевых и нарезоделательных станков фирмы «Кольт». Только шесть станков требовали отдельных операторов на каждый, остальные машины могли работать с одним оператором на каждые два – четыре станка. Используя машины, один рабочий мог сделать за день от 40 до 50 деревянных заготовок или от двух до трех готовых лож. К 1865 году машины практически вытеснили ручной труд, что привело к падению поденной заработной платы. Высказывались опасения, что использование станков со временем приведет к исчезновению искусства ручного изготовления деревянных частей для ружей[275].

Делегация британских артиллерийских офицеров, посетившая Сестрорецк в 1867 году, обнаружила, что

стругально-опиловочный отдел ложевого цеха по размерам не намного больше просторной спальни. Машины, в основном работающие по принципу копирования, хороши. Они американские и все, за исключением той, что высверливает отверстия для шомпола, точно такие же, как те, что используются в Энфилде [Turner et al. 1867: 64][276].

По словам Е. Гутора, автора описания оборудования для изготовления лож, американские машины были сложными и временами не столько полезными, сколько «умными» – их нелегко было интегрировать в производство. Как и специализированные станки с завода «Кольт», они были больше ориентированы на процесс, чем на продукт, и, выполняя с необычайной точностью самые сложные работы по деревообработке, объединяли в себе множество самых разнообразных трансформаций и передач движения, изучение которых, по словам автора, должно было принести действительную пользу для каждого инженера, конструирующего новые механизмы [Гутор 1868: VI, 35][277]. В этом, конечно, состояло значение машин Кольта и американской системы. Ранее в Сестрорецке были установлены отдельные станки, а данный случай оказался первым запуском станочной линии.

Последовательное выполнение операций с помощью машин ускорило разделение труда. С. А. Зыбин, инженер-механик и автор популярных «Историй…» государственных оружейных заводов на рубеже XIX–XX веков, восхищался тем, что нигде больше вы «не встретите такого совершенного разделения труда», и продолжал:

…здесь работа распределена таким образом, что каждому рабочему приходится только зажать вещь, пустить в ход станок, а после окончания работы, остановив станок, вынуть вещь. Все манипуляции просты до крайности: любой рабочий, взятый прямо от сохи, может, после предварительного объяснения о том, как обращаться со станком, свободно работать; в этой работе соображение, ловкость почти не играют роли: нужна только маленькая привычка, а с ней рабочий, работая все время на одном и том же станке, достигает просто поразительной иногда производительности [Зыбин и др. 1898: 52–53].

Как и Соединенные Штаты (хотя и по другим причинам), Россия испытывала недостаток квалифицированной рабочей силы, и подобное разделение труда открывало возможность для вовлечения в производственный процесс неквалифицированных рабочих с минимальным их обучением.

Долгое время производство стволов было самым значительным узким местом в отрасли стрелкового оружия. Ковка ствола вручную шла очень медленно (один рабочий мог делать три штуки в день) и приводила к большому количеству дефектов. Использование стали и распространение в Европе в середине XIX века механизированной нарезки каналов еще туже «сжали» это узкое место. Ижевский оружейный завод, расположенный сравнительно близко к уральским месторождениям железной руды и развитой на Урале горнодобывающей промышленности, должен был иметь возможность внести свой вклад в производство стволов. Однако долгие годы механизация там шла урывками, и подлинный прогресс был достигнут только после введения в 1870-х годах централизации оружейного производства.

С 1809 по 1866 год завод произвел около миллиона мушкетов, в основном с железными стволами. Хотя российские военные агенты в США сообщали, что там делали из русского железа стволы высокого качества, но для винтовок требовалась сталь, а не железо, обладавшее недостаточной прочностью. И русские, и американские производители оружия к 1860-1870-м годам пришли к выводу, что качество отечественной стали их не устраивает, и обратились к иностранным поставщикам, главным образом к вестфальской фирме «Бергер». Это, конечно, повысило цену и без того дорогой для небогатой страны продукции, а также поставило русскую армию в зависимость от поставок иностранной стали, а это было нежелательно в военное время, на что не уставали указывать оружейные эксперты [Бестужев-Рюмин 1863; Сирота 1950:15]. При использовании некачественных материалов даже применение машин отнюдь не гарантировало улучшения обстановки с производством. Двуствольный сверлильный станок и механизированная ковка стволов были представлены в 1840-х годах, но и в 1860-х годах стволы изготавливались в основном вручную. Механизированная ковка стволов, введенная впервые в 1856 году, только увеличила выход брака, вследствие чего машинную обработку сократили и вернулись к ручному труду. Аналогичными трудностями сопровождалось изготовление замков и лож. Машины для штамповки и изготовления замков, «появившиеся», по расплывчатой формулировке Александрова, в конце 1850-х – начале 1860-х годов, в производство не пошли. По его утверждению, эти операции не были механизированы до конца 1870-х годов, поскольку военные власти были заинтересованы в более дешевом ручном труде [Александров 1957: 57–61][278].

Модернизация производства в Ижевске проходила по трем направлениям. Во-первых, с созданием в 1870 году Ижевского сталелитейного завода Ижевск не только прекратил импорт иностранной стали, но даже начал экспортировать готовые стальные стволы на другие оружейные заводы [Ашурков 1962: 22]. Наличие отечественного источника сырья открыло возможность для второго направления модернизации – механизации. По состоянию на июнь 1872 года ручным изготовлением переделочных винтовок Крнки все еще занимались около 5000 рабочих. О том, что механизация стала для правительства главным приоритетом, прямо говорят условия второго арендного договора (1873 год), предписывавшие начальнику оружейного завода П. А. Бильдерлингу (1844–1900) механизировать производство стволов. Как и в Туле, толчком к механизации стала необходимость оборудовать завод для производства винтовки Бердана, и в период с 1872 по 1873 год завод был оснащен 486 новыми станками, многие из которых были американскими. Производство винтовок увеличилось до 60 000 штук в год. В 1875 году завод был оборудован для начала производства винтовок Бердана, а три года спустя на станках работали более 53 % рабочих, занятых на важнейших этапах производства оружия [Александров 1957:108; Зайончковский 1952: 143; Александров 1984: 41][279].

Использование стали и механизация работ ускорили третье направление модернизации – специализацию и централизацию. Однако изменения в организации труда были не такими кардинальными, как в Туле. После 1866 года – даты отмены крепостного права в Ижевске – структура цехов не изменилась и некоторые рабочие продолжали содержать небольшие мастерские дома. Тем не менее производственный процесс действительно стал более сложным, более механизированным и более зависимым от единообразия и точности изготовления деталей, требовавшихся для винтовки Бердана. Как и в Туле, все больше операций по производству комплектующих к оружию распределялось по разным цехам, что приводило к снижению значения ремесленных навыков. К концу 1870-х годов в процесс изготовления стволов были введены раздельные сверлильные и токарные участки, а в изготовление замков – раздельные штамповочные, фрезерные и слесарные участки [Александров 1957: 31, 34].

Рост специализации и механизации не обходился без неприятных побочных эффектов, а прогресс в машиностроении, как и в Соединенных Штатах, проявлялся медленно. Частые изменения моделей, особенно в конце 1860-х годов, вызывали приостановки производства. Например, в 1868 году численность занятых упала до 50 % от уровня 1864 года. Соответствующие калибры, инструкции и инструменты не всегда приходили на завод вовремя. И, несмотря на усложнение оборудования и производственных процессов, основным источником энергии оставалась река, течение которой зачастую оказывалось слишком слабым для того, чтобы вращать колесо, что опять же останавливало работу. Кроме того, внедрение фрезерных и токарных станков для изготовления стволов продолжало встречать значительное сопротивление со стороны военного ведомства. Чебышев, в частности, утверждал, что стволы машинного производства все же уступают стволам ручного изготовления. По-прежнему проблемой для Ижевска оставалась географическая отдаленность, затруднявшая новаторские изменения на предприятии, – даже после заключения повторного арендного договора в 1873 году и последовавшей механизации Ижевск продолжал заимствовать машинную технику у более совершенного оружейного завода в Туле [Александров 1957:32,36–37,58-59; Лилиенфельд 1861: 995]. Тем не менее в конце концов там был изготовлен 1 000 000 винтовок Бердана, и официальная армейская газета «Русский инвалид» восторженно писала о переменах в Ижевске, сообщая, что успешное обновление завода за такой короткий период и его адаптация к машинному производству самого лучшего огнестрельного оружия по образцу самых известных американских и английских заводов, несомненно, опровергают безверие России в собственные производственные силы [Ижевский оружейный завод 1873: 3].

Выбор системы винтовки для перевооружения и возможное принятие на вооружение конструкции Бердана во многом были обусловлены решением использовать металлические патроны. Как и в случае с винтовками, решение о принятии их на вооружение было принято с учетом будущих потребностей отечественного производства. Когда Военное министерство заимствовало у США технологию механизированного производства винтовок, оно также приняло меры для производства в России соответствующих боеприпасов. Первые станки для изготовления металлических патронов были созданы в 1866 году в капсюльном отделении Охтинского порохового завода в Санкт-Петербурге. Годом позже открылся Санкт-Петербургский патронный завод, в составе которого имелись два цеха по изготовлению металлических гильз, находившиеся в ведении комиссии перевооружения армии. Патронному заводу было поручено производить 1 000 000 патронов в год, наладить серийное механизированное производство, приобрести опыт изготовления специальной техники и организовать подготовку квалифицированных рабочих. Пока Union Metallic Cartridge Company выполняла крупный русский заказ на металлические патроны центрального воспламенения, Горлов заказал для оборудования завода в Санкт-Петербурге американские станки, шаблоны, инструменты, латунь и даже квалифицированных рабочих из Соединенных Штатов. Поскольку в России не было подходящего рабочего и измерительного инструмента, чрезвычайно важным шагом на пути к производству металлических патронов малого калибра было приобретение серии прецизионных калибров, шаблонов и пуансонов[280].

В 1871 году цех металлических гильз был перестроен для использования станков десяти типов, привезенных из США или изготовленных по американским образцам на русских заводах. Сначала на заводе делали патроны как для переделочной винтовки Крнки, так и для «Бердана», но после 1873 года все производство было переключено на «берданки». К 1874 году Санкт-Петербургский патронный завод ежедневно производил на станках 22 типов 25 000 патронов для винтовки Бердана[281]. Как ни странно, самой большой производственной проблемой, с которой столкнулось российское правительство в данном случае, была не установка машин – многие из этих потенциальных затруднений были решены еще в Соединенных Штатах, – но критически важное сырье: медь, необходимая для латунных гильз, ударных капсюлей и оболочек пуль. По словам Чарльза Нортона, американского специалиста по производству, Горлов «открыто признал, что успех и принятие патрона [Бердана] российским правительством в значительной степени были обусловлены замечательным качеством металла, поставляемого Сое Brass Company» [Norton 1882: 309–310][282].

Политика заключения контрактов русского правительства отличалась от американской в худшую сторону, что препятствовало более быстрому развитию отечественной патронной промышленности. Например, в 1873 году генерал Н. Г. Карташевский предложил построить для Артиллерийского управления частный патронный завод. Артиллерийское управление было готово заключить контракт на поставку 15 000 000 металлических патронов, но, тем не менее, отказалось предложить денежный аванс или субсидии. Первый частный патронный завод откроется лишь десять лет спустя в Туле [Королев 1969: 88–98].

Все данные свидетельствуют о том, что использование металлических патронов малого калибра оказалось одним из наиболее успешных элементов российской программы перевооружения и освоения иностранных технологий. Русские офицеры были убеждены, что Россия способна выпускать наилучшую продукцию и будет вооружена лучше любой другой страны. Один офицер, посетовав в статье 1880 года, что ему не удалось посетить американские фабрики патронов, добавил, что он «также не был и в Америке, но патронное производство там довольно близко нам знакомо, так как оно было целиком к нам пересажено и впоследствии улучшаемо и изменяемо» [Харинский 1880: 1].

Что еще важнее, импорт прецизионных измерительных инструментов и квалифицированных рабочих ускорил развитие индустрии прецизионных инструментов, столь важной для распространения технологий. До 1868 года, когда в России появились штангенциркули, даже механики и оптики не могли делать измерения точнее 0,06 мм. Однако металлические патроны требовали точности 0,006 мм [Мавродин 1981: 58]. П. П. Харинский заявил, что американские квалифицированные рабочие, трудившиеся на Санкт-Петербургском патронном заводе, «были первыми учителями нашими в деле изготовления патронов» и что на протяжении десяти лет петербургский завод «служил главной школой, где применена валовая работа к изготовлению металлических патронов» [Харинский 1883: 3–5][283]. В результате, согласно докладу В. Н. Загоскина Русскому техническому обществу, к 1870 году Петербургский патронный завод уже использовал инструменты российского производства с точностью до 0,0001 дюйма, то есть в пять раз выше точности инструментов, используемых на американских фабриках [Загоскин 1870: 157][284]. В обзоре российской промышленности, подготовленном для Всемирной Колумбовой выставки 1893 года, говорилось: «До какой степени точности достигла эта промышленность, можно увидеть, если учесть высокие требования к изготовлению патронов. Теперь уже нетрудно ограничить размеры патрона до 0,001 дюйма, а инструментов – до 0,0001 дюйма» [The Industries 1893: 136].

К началу 1870-х годов производство стрелкового оружия в России было окончательно преобразовано в централизованную отрасль, состоявшую из казенных предприятий, усовершенствованных поколением-двумя ранее с помощью и по примеру государственных и частных оружейных заводов Новой Англии. Производство, осуществлявшееся под строгим надзором и контролем, было сосредоточено на одной заводской территории, с субподрядными работами в частных домах и мастерских отдельных оружейников было покончено, производственные процессы были механизированы с внедрением поточных линий специальных станков, а оборудование и приспособления обеспечивали теперь высокую степень стандартизации деталей, которые после изготовления нуждались лишь в незначительной ручной инструментальной доводке. Дополняющим компонентом американской системы было развитое машиностроительное оборудование, способное производить сложные станки специального назначения. Технологическая конвергенция, обеспечиваемая станкостроительной промышленностью, способствовала распространению новшеств, освоению и распространению технологий, а также постоянному совершенствованию и расширению производственных возможностей. Но удалось ли этой составляющей американской системы успешно прижиться в «русском саду»?

«Чахлый саженец» в «русском саду»: станкостроение

Гениальность тульского мастера-левши из произведения Лескова проявилась в том, что он и его товарищи, не имея общего образования, соответствующего опыта и инструментов, смогли подковать английскую механическую стальную блоху. Иными словами, русский обыватель может компенсировать отсутствие рукотворных и институциональных инструментов наличием врожденных способностей и находчивости. Эта мифическая способность русских обходиться без преимуществ, которыми обладали одаренные хитрыми машинами европейцы, воспевалась не только в сочинениях русских писателей и философов-славянофилов. В одном из самых ранних описаний Тульского оружейного завода мастеров хвалили за умение изготавливать прекрасное оружие без использования хороших машин и хороших инструментов. Английские рабочие, как утверждал автор этого исследования 1818 года, не обладали высокими навыками – они просто использовали превосходные специализированные инструменты. Бедняк-русский, продолжал автор, не всегда и линейку имел из-за «затруднения и даже невозможности для мастеровых в России доставать хорошие стальные инструменты». Но, даже невзирая на эту скудость, русские ремесленники якобы могли создавать изделия, превосходящие то, что выходило из-под рук английских рабочих, причем за то же время. Русская самобытность проявлялась во многих формах, и автор этого описания Тулы рассказал историю, услышанную от государственного инспектора по стрелковому оружию. Во время обхода мастерских тот заметил, что у всех рабочих очень похожие молотки. Выяснилось, что молоток один-единственный и его передавали из рук в руки перед приходом инспектора. Здесь автор добавляет: «Вот характеристическая черта Русского народа! Чего не могут делать сии бесценные руки! Чего нельзя сделать из людей с такими способностями и дарованиями?» [Свиньин 1818: 111, 112][285].

Такое легкомысленное, даже пренебрежительное отношение к значению специализированных инструментов не способствовало благоприятному старту для отечественной инструментальной или станкостроительной промышленности. Историю централизованного станкостроения в России можно проследить с момента создания модельного цеха, открытого в Сестрорецке в 1851 году. Цех был предназначен для изготовления моделей стрелкового оружия, калибров и инструментов; он должен был поддерживать стремление к единообразию деталей оружия, служить школой, выпускникам которой предстояло распространять навыки и знания производственных процессов. Но в условиях кабального труда вероятность того, что выпускники этой школы отправятся куда-нибудь для распространения навыков и производственных процессов, была крайне мала. Более того, хотя Сестрорецкий завод действительно мог усовершенствовать производство инструментов, калибров и образцов оружия, из-за устройства централизованной системы военных закупок в России в выигрыше оказалось лишь Артиллерийское управление, а не другие оружейные заводы или частные металлообрабатывающие предприятия. Из истории Сестрорецкого оружейного завода видно, что надежды, возлагавшиеся на модельный цех, не оправдались: традиции завода оставались неизменными, администрация сопротивлялась внедрению инноваций, а приобретенные навыки и производственные процессы не получили распространения по всей российской металлообрабатывающей промышленности [Демидова и др. 1968: 27–29, 35][286].

Острая недостаточность распространения навыков и производственных процессов стала ощущаться спустя поколение, когда Россия приняла на вооружение казнозарядные винтовки и револьверы. Когда потребовалось восстанавливать после пожара Тульский оружейный завод – всего через несколько лет после освобождения оружейных мастеров от приписной повинности, – в России не нашлось частных станкостроительных предприятий, которые могли бы выполнить государственные заказы на высокоточное оборудование, и Военное министерство было вынуждено обращаться за границу. Среди всех квалифицирован – ных рабочих в Туле (по данным истории завода, в начале 1870-х годов там числилось 20 000 бывших оружейников) оказалось очень мало квалифицированных механиков и токарей и еще меньше станкостроителей и инструментальщиков [Исторический обзор 1873:11,30]. Американский историк российской оборонной промышленности более позднего периода метко охарактеризовал это как «изначально заложенную примитивность российских заводов» [Goldstein 1971: 90].

Недавнее исследование состояния металлообрабатывающей промышленности Санкт-Петербурга на рубеже XX века дает дополнительный ключ к разгадке проблем станкостроительной промышленности. Из-за прихотливости государственной контрактной системы и слаборазвитого, но дорогого частного рынка металлообрабатывающие заводы имели тенденцию к диверсификации. Обычный рабочий-металлист был универсалом, владеющим различными навыками металлообработки. Хотя перед самой войной в оружейной промышленности возникла некоторая специализация в ремесленных навыках и использовании специальной техники, промышленность в целом характеризовалась отсутствием механизации, зависимостью от ручных инструментов и тенденцией к производству разнородной продукции. Кроме того, управлению ею были присущи слабость контроля, отсутствие упорядоченного, стандартного рабочего процесса, а также примитивный подход к сдельной заработной плате и другим схемам прогрессивной системы оплаты труда [Hogan 1981: 14, 42–43]. Хотя использование специального оборудования для производства винтовки Бердана и металлических патронов началось раньше, чем предполагается в упомянутом исследовании, однако, если таковы были особенности этой важнейшей отрасли в годы, предшествующие Первой мировой войне, нетрудно представить себе, с какими трудностями сталкивалась оружейная промышленность на одно или два поколения раньше.

Слабость станкостроительной промышленности в сочетании с диктатом центральной власти в лице Артиллерийского управления по отношению к местным руководителям оружейной промышленности препятствовала исследованиям и разработкам на уровне завода. Так и не проявивший себя модельный цех в Сестрорецке мало чем помог заводу в целом и уж тем более другим металлообрабатывающим предприятиям того времени. Эти недостатки продолжали преследовать оружейную промышленность, когда в конце века появились различные системы автоматического оружия. В 1887 году Артиллерийское управление создало специальную комиссию, сходную с комиссиями 1860-х годов, для рассмотрения конкурирующих проектов автоматических оружейных систем и рассылки приглашений специалистам, а также для размещения заказов на опытные образцы на государственных оружейных заводах. Одновременно появились еще две комиссии, не имевшие отношения к Артиллерийскому управлению, но оказавшиеся на деле полезнее, чем его детище. Офицерская стрелковая школа вызвалась предоставить изобретателям и конструкторам наилучшие возможности для организации специального исследовательского и конструкторского бюро. Начальник одного из тульских цехов также предложил создать при оружейной мастерской особую группу конструкторов и оружейников. По этому поводу Зыбин писал, что «только в тесном контакте с заводом изобретатель может плодотворно работать, пользуясь богатым оборудованием завода и консультацией специалистов»[287]. От Военного министерства первые русские изобретатели, разрабатывавшие автоматические стрелковые механизмы, не получали весомой поддержки для создания экспериментальных моделей или установок. Оба предложения включали в себя предоставление значительно больших инициативы и полномочий по принятию решений периферийным предприятиям, в данном случае оружейным заводам и даже специальным конструкторским бюро при этих заводах. Полномочия центра, то есть Артиллерийского управления, сводились к выдаче разрешений на средства и оборудование. По действовавшим установлениям даже при наличии у конструкторов официального разрешения на работу над опытными моделями на государственных оружейных заводах их деятельность должна была сопровождаться подробными отчетами о каждом шаге работы; для любых, даже малейших изменений в конструкции требовалось согласование, а экспериментальные модели считались государственной собственностью [Мышковский 1958][288].

В зарубежной литературе того времени нечасто можно встретить осознание этих недостатков российской промышленности. В исследовании 1910 года, посвященном торговле станками в зарубежных странах, Годфри Карден из американского министерства торговли и труда обратил внимание на организационные проблемы российской тяжелой промышленности, но не предложил весомых объяснений, отметив лишь, что российское станкостроение находится в «зачаточном состоянии». По его мнению, развитию отрасли могли бы способствовать два фактора. Во-первых, высокие пошлины на импортные станки создали бы благоприятные возможности для роста отечественных станкостроительных заводов. Во-вторых, русский рабочий не уступал способностями своим коллегам из западноевропейских стран. «В некоторых отношениях, – писал Карден, – он лучше, чем люди из ряда стран, потому что русский вцепится в инструмент и станет тонким специалистом в обращении с ним». Но, продолжал он, «история станкостроения в России по большей части была неудачной». Там, где станкостроение имело успех, «завод, работающий строго по американскому образцу, следуя современным американским методам, может сегодня вести в России великолепный бизнес». Причины неудач же заключались в методах производства и организации производственных задач, в частности в том, «что механические цеха не имели специализации и не понимали термина “производительность труда” применительно к цеху» [Carden 1910: 119–120, 130–131][289]. Хотя применение стандартов американских экспертов по эффективности к российской инструментальной промышленности XIX века было бы анахронизмом, все же Карден точно указал на ахиллесову пяту российской промышленности – пренебрежение к специализации механических цехов, которые были бы в состоянии обеспечить важнейшие научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.

Если бы успехи, достигнутые Россией в производстве стрелкового оружия в 1870-х годах, распространились на всю отечественную металлообрабатывающую промышленность, то есть если бы России удалось освоить передовые производственные технологии, то можно было бы ожидать, что в ходе следующего цикла модернизации оружия, конструирования и принятия оружейных систем у нее появилась бы возможность больше полагаться на собственные ресурсы при разработке новых систем вооружений, а также при переоборудовании заводов для их изготовления и ускорения запуска серийного производства. К сожалению, сильная станкостроительная промышленность в русском саду не произрастала. По словам Ашуркова, советского историка Тульского оружейного завода, более широкая доступность рабочих и измерительных инструментов и, конечно же, квалифицированных станкостроителей означала, что изменения в станочном парке, вызванные обновлениями моделей, на Западе происходили проще и быстрее. «Но при значительных успехах русского машиностроения, – сетовал Ашурков, – его узким местом было производство сложных специализированных станков» [Ашурков 1962: 120][290]. Эта слабость российской промышленности, сводившая на нет достигнутый прогресс в рационализации отрасли стрелкового оружия, может быть проиллюстрирована кратким обзором внедрения и производства стрелкового оружия следующего поколения.

Предпосылки к появлению стрелкового оружия следующего поколения

Вскоре после того, как табельным оружием пехоты стала однозарядная винтовка Бердана, по всей Европе началось внедрение револьверов и магазинных винтовок под высокоскоростные патроны меньшего калибра, снаряженные бездымным порохом. За этим оружием вскоре последовал «смертоносный скорпион поля боя» – пулемет.

Первые магазинные винтовки в России были переделаны из однозарядной винтовки «Бердан» 1870 года. Советские историки уделяют большое внимание С. И. Мосину (1849–1902), конструктору магазинной винтовки калибра.30. После окончания Михайловской артиллерийской академии в 1875 году Мосин был направлен на Тульский оружейный завод, где изучил оружейную практику и методы производства и стал начальником инструментального цеха. Его первая конструкторская разработка – механизм для преобразования «Бердана» в магазинную винтовку уменьшенного калибра под патрон с бездымным порохом – датируется 1882 годом. В 1889 году его проект магазинной винтовки на пять патронов калибра.30 наряду со многими другими предложениями рассматривался Артиллерийским управлением уже на предмет постановки на вооружение, и через два года винтовку Мосина признали лучшей. Ближайшей ее соперницей была бельгийская винтовка системы Нагана. Артиллерийское управление решило, что винтовка Мосина проще в использовании, прочнее, надежнее в бою, дешевле и лучше подходит для крупносерийного выпуска на отечественных предприятиях[291].

Когда 20 годами ранее Россия приняла на вооружение винтовку Бердана, Военное министерство заказало первую партию оружия за границей; пока заказ выполняли, шло переоборудование медлительных русских заводов для внутреннего производства. В 1891 году ситуация повторилась. В ожидании переоснастки

отечественных арсеналов Военное министерство накануне заключения Франко-русского союза в 1891 году сделало во Франции заказ на 500 000 винтовок Мосина. (Это в восемь раз больше объема заказа на винтовки Бердана, сделанного 20 годами ранее в Хартфорде и Бирмингеме.) На момент принятия на вооружение винтовки Мосина производственные мощности трех государственных оружейных заводов России составляли чуть более четверти миллиона пехотных винтовок в год, тогда как три французских государственных оружейных завода могли выпускать в четыре раза больше: миллион винтовок. Несмотря на то что французские оружейные заводы только начали переоборудование для массового производства магазинных винтовок, Ашурков признал, что «при высоком уровне капиталистического развития и быстрых темпах технического прогресса они могли осуществить его скорее и легче» [Ашурков 1962:119; Горбов 1963:17].

Когда Россия приняла на вооружение винтовку Бердана, ее оружейные заводы столкнулись с трудностями не только в быстрой реорганизации производства (что потребовало поспешного «уточнения» зарубежных заказов на оружие), но и в обеспечении отечественного производства соответствующим высокоточным оборудованием. Практически то же самое повторилось через поколение. Пусть винтовка Мосина была проще в изготовлении, чем конкурирующая модель – винтовка Нагана, – все равно магазинная винтовка калибра.30 была значительно сложнее, чем ее предшественница, «берданка». Ствол и магазин малого калибра требовали большей точности, большего количества штампов и шаблонов и более мелких деталей. Для изготовления деталей с допусками в 0,001 дюйма (0,025 мм) требовались почти 1400 отдельных операций, а также специально сконструированные инструменты и измерительные средства. Как признают и В. А. Цыбульский, и Л. Г. Бескровный, такая точность была недоступна тогдашнему станкостроению России. Кроме того, нехватка квалифицированных рабочих и частных производителей стрелкового оружия даже в Санкт-Петербурге замедлила производство новых штампов. Нехватка отечественной техники задерживала переоснащение российских оружейных заводов, и в результате станки и вооружение пришлось заказывать за границей. Россия заказала 1853 станка из Англии, Франции и Швейцарии – приобретение французских нарезных станков было предусмотрено французским контрактом 1891 года (за границей было заказано вдвое больше станков, чем 20 годами ранее у Гринвуда и Бэтли для изготовления винтовок Бердана). Кроме того, для изучения опыта производства на французские оружейные заводы были направлены двое русских специалистов по стрелковому оружию [Цыбульский 1976:62–64; Ашурков 1962: 118–119, 122; Бескровный 1973: 315].

Имеющиеся документы говорят о том, что к тому времени русские стали проявлять больше интереса к новым технологиям. В 1870 году все штампы для изготовления винтовок Бердана были заказаны либо у Кольта, либо у Гринвуда и Бэтли. Спустя 20 лет Мосин сам сконструировал не только винтовку, но и калибры, штампы и шаблоны для ее изготовления. Ему было поручено организовать инструментальный цех и курировать производство калибров и штампов на Сестрорецком оружейном заводе и на Петербургском патронном заводе. Благодаря этому в 1890-х годах только одну из семи серий штампов пришлось заказывать за границей. Хотя переналадка российских оружейных заводов с производства «берданок» на винтовки Мосина потребовала значительного переоборудования, реконструкции и расширения, проблемы были решены быстрее, чем при подготовке к производству винтовок Бердана. К 1902 году в России было произведено почти 3 000 000 мосинских винтовок, и правительство сочло перевооружение своей пехоты на магазинные винтовки калибра.30 завершенным [Бескровный 1973: 319; Горбов 1963: 17][292].

Подобные изменения приоритета в зарубежных заказах произошли и при принятии на вооружение малокалиберных револьверов и пулеметов. Револьвер «Смит-Вессон» оставался основным табельным оружием до 1895 года, когда был принят на вооружение малокалиберный «Наган» бельгийской разработки. Компания «Наган», как и Smith and Wesson в 1870-х годах, выполняла первые русские заказы, а затем, начиная с 1898 года, производство этого револьвера начал Тульский оружейный завод. Чтобы облегчить производство в России, с компанией «Наган» был заключен контракт на передачу по завершении заказа всех штампов, шаблонов и чертежей в Тулу. В 1896 году российское правительство заказало 174 пулемета «Максим» у британской компании «Викерс». В 1902 году у «Викерс» была куплена лицензия на производство пулемета «Максим» в России, и через два года началось его производство в той же Туле [Бескровный 1973: 323].

Некоторые выводы о российской оружейной практике и освоении иностранных технологий можно сделать из опыта принятия на вооружение и производства в России магазинной винтовки Мосина, револьвера Нагана и пулемета «Максим». Во-первых (об этом не уставали напоминать советские историки), российские солдаты впервые получили винтовку, изобретенную и сконструированную исключительно русскими. О такой исключительности, конечно, нельзя было говорить применительно к предшествовавшей винтовке Бердана или к более ранним моделям переделочных ружей, таким как «Карле» и «Крнка». Во-вторых, если перевооружение – точнее даже сказать, время, необходимое для внедрения новой системы, – в случае Бердана растянулось на 16 лет, то в случае с винтовкой Мосина оно сократилось до десяти лет. Более того, недочеты, выявленные в течение первых нескольких лет производства, были устранены без полномасштабной перестройки предприятия наподобие той, что перенес Тульский оружейный завод в 1871 году.

И наконец, то, что опыт работы с винтовками Бердана косвенным образом способствовал появлению в России его выдающегося преемника и что большая часть калибров и штампов была произведена внутри страны, предполагает определенную степень доместикации производственных технологий. Ашурков пришел к выводу, что опыт, накопленный при изготовлении магазинной винтовки Мосина, впоследствии пригодился при создании пулемета, отечественное производство которого было налажено за короткий промежуток времени, с 1904 по 1906 год [Ашурков 1962: 123].

Имеются свидетельства того, что технологии 1870-х годов были в определенной степени доместицированы, но проблемы все еще оставались. Повторились ситуации 1860-х и 1870-х годов: правительство для испытаний заказало конструкции и небольшие партии оружия у иностранных производителей; после одобрения той или иной системы первые заказы на серийные партии размещались за границей, и в это время шла переоснастка русских оружейных заводов. Там же, за границей, заказывали прецизионные станки, инструменты, калибры и штампы, и в конечном результате производство было переведено на отечественные оружейные заводы. За рубежом было сделано гораздо больше винтовок Мосина и пулеметов «Максим», нежели ранее «берданок». Точно так же за границей было заказано больше станков для изготовления винтовок Мосина, чем для «Бердана». Комментируя изменение производственной технологии в 1890-е годы, Цыбульский отмечал потребность в замене ручных операций на машинные. С 1882 по 1891 год Сестрорецк не приобрел и не сделал ни одного станка [Цыбульский 1976:64][293]. Это говорит о том, что в 1870-1880-х годах дела с механизацией обстояли неважно. Даже Ашурков, который в целом хвалил достижения Мосина, пришел к выводу, что уроки перевооружения, в частности в случае с винтовкой Мосина, «не давали оснований для особого оптимизма в отношении возможностей русских оружейных заводов, при сопоставлении их с иностранными» [Ашурков 1962: 129]. Судя по значительному объему заказов на оружие и станки, сделанных за рубежом, трудности с запуском отечественного производства и нехваткой квалифицированных рабочих, с производственными навыками и технологиями, приобретенными в 1870-х годах, разрешились в лучшем случае не полностью и достигнутая доместикация была лишь частичной. Эти проблемы напрямую связаны с трудностями, свойственными процессу модернизации российской промышленности: медленным освоением, распространением и внедрением новых технологий и производственных процессов, а также слаборазвитостью станкостроительной отрасли.

Перевооружение русской армии и внедрение новых технологий в области стрелкового оружия совпали с фундаментальными изменениями состояния рабочей силы и производственных процессов в России. Переход от подневольного труда к наемному, последовавший после ряда императорских указов 1860-х годов, в оружейной промышленности, где раньше на казенных заводах работали приписные мастера, входящие в сословие оружейников, а теперь – вольнонаемные рабочие на коммерческих предприятиях, прошел трудно.

Политики и наблюдатели того времени отнеслись к этому переходу со смесью энтузиазма и боязни. Военный министр Милютин утверждал, что подневольный труд препятствует совершенствованию производственных процессов. Командиры оружейных заводов (в основном государственные служащие), погрязшие в бумажной волоките, вероятно, вовсе не участвовали в решении технических или производственных проблем [Милютин 1902: 145]. Не имея возможности или не желая увольнять рабочих, администраторы оружейных заводов обладали не большим стимулом к механизации, чем сами рабочие. Русские сторонники разделения труда также ссылались на нехватку в оружейной отрасли квалифицированной рабочей силы. С точки зрения производителей, такой дефицит, который имел место в Америке, фактически сделал руководителей заводов заложниками рабочих привычек квалифицированных мастеров. Большинство русских и иностранных наблюдателей полагало, что рабочие, имеющие правовой статус наемных гражданских ремесленников, будут работать лучше, чем имевшие статус крепостных или солдат. Приписные оружейники деградировали, не желали брать на себя ответственность за собственную работу и не имели стимулов к инновациям. С мнением Милютина были согласны и иностранцы. По словам одного из приезжих английских инженеров, рабочие «следовали путями своих предков и сейчас делают все точно так же, как было принято двадцать пять лет назад» [Turner et al. 1867: ЗЗ][294].

Освобождение крепостных решило одну проблему, но породило две новые. Трудовые ресурсы, уже не привязанные к сословию оружейников и не закрепленные за фабрикой, могли прибывать и убывать. Квалифицированные механики переходили не только из цеха в цех в пределах места жительства, но и с одного предприятия на другое, часто путешествуя на большие расстояния. По словам Чебышева, опасавшиеся активной конкуренции со стороны свободных оружейников опытные мастера, много лет подвизавшиеся на предприятии, очень хорошо знали себе цену. При малейшем выражении недовольства со стороны начальства они покидали рабочее место и уходили в другой цех, прекрасно зная, что нужны и их с распростертыми объятиями возьмут где угодно [Чебышев 18696: 249-74].

В то же время наемных рабочих, не принадлежащих к сословию оружейников, было значительно труднее контролировать, что негативно отражалось на критически важном процессе окончательной доработки деталей и сборки оружия. Это было особенно заметно в Туле, где весьма значительная часть таких работ выполнялась на дому или в рассредоточенных мастерских [Исторический обзор 1873: 4–5]. Чебышев также утверждал, что увеличение количества цехов для ускорения процесса переделки винтовок только усугубит проблему. Вдобавок идея восполнить нехватку квалифицированной рабочей силы за счет «привлечения на заводы первоклассных мастеров-инструментальщиков из других стран не получила одобрения»[295].

Решение проблемы контроля, казалось, позволило бы покончить с ручными работами, выполняемыми на дому, и ускорило бы внедрение машин и централизацию производственных процессов на фабрике. Но частный подрядчик, которому был тогда сдан в аренду Тульский завод, примерно как и приверженные патернализму и местничеству руководители «Харпере-Ферри», не был склонен к столь далеко идущей реорганизации, и правительство по истечении срока аренды вернуло завод под казенное управление. Лишь после этого Тульский оружейный завод оказался готов к внедрению импортной технологии. Таким образом, на смену правовому и сословному контролю старой системы пришел технический контроль новой фабричной системы. В результате русские казенные оружейные заводы перешли от крепостного положения к механизированному производству, очень быстро миновав этап привлечения независимых мастеров.

Русская гордость и великодержавные амбиции государства продиктовали необходимость импорта и доместикации технологий. Для того чтобы пехотное оружие могло производиться внутри страны, российское правительство приложило большие усилия для оснащения своих арсеналов новейшим оборудованием. Однако одно дело – импортировать серию машин, и совсем другое – внедрить и освоить совершенно новые технологии. Этот процесс был гораздо сложнее и отнюдь не ограничивался одной лишь технической стороной. Государство осуществляло внедрение технологий и рационализацию производства в эпоху неопределенности отношений между трудом и управлением. И именно в тот период инновации и технологические изменения встраивались в практику русской оружейной отрасли.

7. Заключение

Государство, технология и трудовые ресурсы в русской оружейной промышленности XIX век открыл эпоху «наций под ружьем», стрелкового боя и машин. Начиная с середины столетия правительства ведущих держав лихорадочно перевооружали пехоту дальнобойными казнозарядными винтовками. Увеличение огневой мощи пехоты, сопутствующее внедрению нового вооружения, повсеместно бросало вызов военной тактике и сложившейся практике командования. Консервативные командиры цеплялись за ценности героизма, дисциплины и воли, олицетворяемые в культе холодного оружия, и все же атаки пехотными колоннами в сомкнутом строю сменились свободной рассыпной линейной тактикой, а при таком ведении боя все большее значение приобретала личная инициатива. Сила армий теперь определялась не только численностью, но и в большей степени доступной огневой мощью, количеством, распределением и возможностями солдат, использующих новые системы вооружений, а также производственными мощностями отечественной оружейной промышленности.

В стороне от Западной Европы и Северной Америки рывок прогресса, который принято связывать с XIX веком, начался несколько позже. Например, в России эпоха военизированной, вооруженной огнестрельным оружием и оснащенной машинами нации началась после Крымской войны. Стремившаяся отомстить за поражение нация претерпела быстрые изменения в социальных, правовых, образовательных и военных структурах. К середине 1870-х годов Россия была на пути превращения в военизированную, вооруженную огнестрельным оружием и оснащенную машинами страну. Она приняла на вооружение дальнобойные казнозарядные пехотные винтовки и начала их производство на государственных оружейных заводах. Таким образом, накануне нового витка инноваций, вызванного использованием скорострельных магазинных патронов, бездымного пороха и пулемета, Россия обзавелась новейшими технологиями производства стрелкового оружия. По прошествии многих лет мы можем оценить влияние американской системы производства на русскую оружейную промышленность и роль, которую играли в ней правительство, технологии и рабочая сила.

В России, как и в других странах, решение правительства принять на вооружение казнозарядные винтовки станочного производства в значительной степени основывалось на факторах военного снабжения. Возрастающее тактическое значение ружейного огня, переход к всеобщей воинской повинности и системе приписки в запас, а также изменения в системах огнестрельного оружия увеличили потребность в исправном вооружении в полках. Добиться одинаковой прочности, износостойкости и долговечности разных частей одного ружья было практически невозможно, и поэтому одинаковые детали винтовок делались максимально стандартизированными, чтобы солдаты могли ремонтировать свое оружие в полевых условиях. Необходимо добавить, что в условиях быстрых темпов изменений систем огнестрельного оружия ограниченные технические и финансовые возможности России сильно тормозили ее деятельность по переоборудованию предприятий и быстрому развертыванию отечественного производства нового оружия.

Особые потребности пехоты и производственные возможности страны определили выбор новых технологий оружейного производства и характер внедрения новых систем вооружений. Из-за многочисленности пехоты, имевшей практически поголовно крестьянское происхождение, и географической рассредоточенности русской армии табельное оружие пехотинца должно было обладать двумя важными военными свойствами: надежностью и легкостью обслуживания. При оценке систем вооружения в военных источниках эти характеристики неоднократно ставились выше баллистических качеств, таких как скорострельность, дальнобойность и точность. По мнению Милютина, внедрение ружей новой системы замедлялось, затруднялось и удорожалось отсталостью России, в частности в машиностроении и конструировании. Поэтому наиболее рациональным путем представлялись использование опыта, уже накопленного в зарубежных странах, и отправка военных агентов за границу. А куда именно за границу? Этот выбор был обусловлен конструкционными и производственными соображениями. После того как в 1866 году было принято решение о применении металлического унитарного патрона, русские сформировали свои системы стрелкового оружия на основе взаимозаменяемости патронов. // вполне естественно было обратиться к США, которые в период после Гражданской войны являлись признанным лидером в разработке металлических патронов. Как только новая система была испытана и одобрена, правительство разместило первоначальные заказы в Соединенных Штатах и – в меньшем объеме – в Англии. Таким образом, металлический патрон Бердана-Горлова, «русская винтовка» Бердана-Горлова и «русский револьвер» Смита и Вессона были спроектированы и первоначально производились в Америке.

У инноваций есть одно важнейшее свойство: новые технологии более привлекательны, если имеют сходство с уже используемыми конструкциями или процессами. Большинство людей опасаются бросаться очертя голову неизвестно куда. Металлический патрон и система затвора, разработанные Берданом и усовершенствованные Горловым и Гуниусом, были аналогичны системам, которые использовались в переделочных дульнозарядных винтовках, уже применявшихся в России. Принимая на вооружение «берданку», русское правительство не совершало прыжка в технологическое неизвестное, – напротив, система Бердана потому оказалась привлекательной, что была знакома. Также, по мнению английских механиков Нэсмита и Проссера, техника Кольта соответствовала потребностям, диктуемым планами России. И, впервые заказывая во время Крымской войны у Кольта его продукцию, русское правительство искало нечто технологически знакомое, а не экзотику.

Согласно распространенному мнению, правительство России и русские офицеры были очень консервативны в отношении нового оружия [Федоров 1938–1939,1:6]. Безусловно, переход от дульнозарядных ружей к казнозарядным и от бумажных патронов к металлическим тормозился неверием в то, что солдат сможет должным образом обращаться с новым оружием, а не изведет впустую слишком много боеприпасов. Кроме того, российские офицеры не придавали особого значения стрелковому оружию в бою, куда больше полагаясь на пехотный штык – традиционное атакующее оружие войск сильнейших держав Европы. Русские офицеры опасались утратить контроль над солдатами, обученными проявлять инициативу и думать в бою. Русские военные и правительство действовали консервативно, но могут ли вообще высокопоставленные военные не быть консерваторами? Льюис Мамфорд точно определяет это противоречие: хотя война является основным стимулом для разработки новых технологий, военные неохотно принимают их. Считая себя главными защитниками национальной безопасности, они стараются не подрывать эту безопасность всякими сомнительными нововведениями [Mumford 1963: 95]. Как отмечает Деннис Шоуолтер, инновации дороги и требуют затрат времени; новое оружие должно явно демонстрировать, что представляет собой нечто большее, чем незначительное усовершенствование своих предшественников [Showalter 1975: 12–13,163]. Конечно, российское правительство относилось к технологическим инновациям крайне осторожно; «несчастная ружейная драма» [Федоров 1911:238], как Милютин назвал затянувшееся внедрение переделочных моделей винтовок, подтвердила чрезмерно осторожный подход к финансированию и поставкам.

Теоретически российское правительство могло бы принять на вооружение современное огнестрельное оружие, не импортируя и не осваивая его производство. Заимствование конструкции оружия за рубежом не было ни исключительной, ни дорогостоящей акцией, поскольку технология конструирования не сдерживалась национальными границами. А вот заимствование производственных технологий – импорт оборудования и оснащение государственных заводов – обходилось дорого, и можно было немало сэкономить, пустив эти средства на дополнительные закупки оружия. Более того, поскольку машиностроение было плохо развито, а квалифицированных оружейников в России не хватало, иностранные заказы, в общем-то, обходились не дороже, чем внутренние, и обычно выполнялись более оперативно [Милютин 1902:135–136; Федоров 1911:120]. Закупки иностранного оружия в военное время в дополнение к плановым поставкам, были обычным делом, и даже высокоразвитым индустриальным странам, таким как Англия и США, приходилось при необходимости искать дополнительных поставщиков за границей. Во время Русско-турецкой войны Турция практически зависела от иностранных поставщиков, и это не ухудшило ее положения. Если бы при закупке оружия учитывались только технические и экономические факторы, то вроде бы ничто не мешало России так же закупать оружие без импорта технологий.

Но у иностранцев можно было заказать лишь ограниченное количество вооружения. Российское правительство решило не ограничиваться только закупкой оружия в Соединенных Штатах, невзирая на то, что оно производилось на лучших заводах того времени. В конце концов, Россия и правда не была ни Египтом, ни Папскими владениями. Русское правительство было настроено на самоокупаемость в оборонной промышленности и быстрое массовое производство боевого стрелкового оружия с помощью небольшого количества квалифицированных оружейников и эффективных администраторов. Недостатки производственных возможностей страны в сочетании со стремлением к независимости в производстве оружия продиктовали еще одну важную особенность выбора системы – простоту отечественного производства. Предлагаемые механизированным массовым производством возможности обхода заскорузлых традиций, ограничивавших труд и управление, продиктовали принятие американской производственной системы.

В вопросе принятия на вооружение огнестрельного оружия станочного изготовления военные и снабженческие аспекты превалировали над чисто экономическими – проблемами увеличения объема производства, снижения удельных затрат и экономии за счет масштаба. Действительно, на первых порах механизация и переоборудование заводов давали только убыток. Например, хотя с внедрением машинного производства объем продукции в долгосрочной перспективе должен был увеличиться, во время установки и наладки станков выпуск оружия вовсе прекращался. Поначалу русских это удивляло – возможно, они ожидали от машинного производства чудес [Чебышев 18696:250]. Точно так же руководители русских оружейных заводов столь же настороженно, как и американские производители оружия полвека назад, относились к обещанному снижению удельных затрат и экономии за счет масштаба использования машин в сравнительно отдаленном будущем. В части примата военных соображений над экономическими опыт российского правительства очень походил на опыт других правительств, желавших перейти в производстве оружия на самообеспечение.

Таким образом, если судить с точки зрения снабжения армии, перевооружение России и ее прогресс в развитии отечественной индустрии стрелкового оружия были значительным достижением. К началу 1870-х годов производство стрелкового оружия в России окончательно преобразовалось в централизованную промышленную отрасль, над усовершенствованием которой на протяжении жизни двух, если не больше, поколений трудились правительство и назначенные им чиновники и инженеры, а также помогавшие им частные производители оружия из Новой Англии. Производство было сосредоточено практически на одной заводской территории и осуществлялось под строгим надзором и контролем; субподряд в частных домах и мастерских отдельных оружейников был почти ликвидирован; многие производственные процессы были механизированы с введением поточной работы специальных станков; увеличивающееся число операций по производству деталей требовало создания соответствующих специализированных цехов и намного снижало требования к профессиональной квалификации рабочих. Были приняты оборудование и приспособления, обеспечивавшие высокую степень стандартизации и значительно снижавшие потребность в ручной доработке изготовленных деталей; инструментальные цеха на территории завода начали специализироваться на важнейшем аспекте металлообрабатывающей промышленности – производстве станков для изготовления других станков. Если бы успехи, достигнутые Россией в производстве стрелкового оружия за предыдущее десятилетие, утвердились во всей отечественной металлообрабатывающей промышленности, то есть если бы России удалось не только освоить, но и повсеместно внедрить производственные технологии, то можно было бы ожидать, что во время следующей волны модернизации вооружений страна сможет больше полагаться на собственные ресурсы для разработки новых систем, переоборудования заводов для изготовления оружия и более быстрого запуска серийного производства.

Однако из того, что в 1890-х годах Россия делала крупные зарубежные заказы оружия и машин, из рассказов о трудностях с запуском отечественного производства, об отсутствии управленческого контроля, о хронической нехватке квалифицированных рабочих и низкой степени специализации производственных линий, о состоянии механизации и трудовых ресурсов в металлообработке, об уровне производственных навыков следует вывод, что технологии, приобретенные в 1860-1870-е годы, не были полностью освоены. Поскольку производственные процессы, внедренные ранее в Туле, также не получили широкого распространения, модель импорта и внедрения технологий в 1890-х годах оказалась удивительно похожа на модель предыдущего поколения. В 1867 году один британский артиллерийский офицер заметил: «В настоящее время, когда необходимо ввести новое оружие взамен старого гладкоствольного оружия, недостатки в военных учреждениях России наиболее очевидны» [Turner et al. 1867: 32][296]. Эти недостатки пронизывали всю российскую политику и практику промышленной модернизации и вредили освоению, распространению и внедрению новых технологий и производственных процессов, а также отношениям между государством и рабочей силой.

До середины XIX века российское экономическое сообщество представляло собой совокупность мало связанных между собой анклавов – самодовлеющих хозяйственных единиц. Результаты хозяйственной деятельности усадьбы, крестьянской деревни, пехотного полка или посессионного завода не покупались рынком и не организовывались им. В периоды медлительных технологических изменений такие единицы удовлетворительно мобилизовали человеческие и материальные ресурсы для поддержки имперских и великодержавных амбиций России. Они хорошо соответствовали недоверчивому отношению правительства к рынку и его желанию отдать кому-то на откуп контроль над своими подданными, не направляя финансовые ресурсы на долгосрочное развитие. На казенных заводах, как и в других анклавах, поддерживались местничество и избыточность рабочей силы, подавлялось чувство независимости и профессиональной гордости рабочих, сводились к минимуму контакты с внешним миром и связи между центральными и местными властями, усиливалась отраслевая сегрегация и всемерно тормозились инновации и распространение новых методов. Хуже того, оружейные заводы в таком качестве самодовлеющих анклавов совершенно не интегрировались в современное и динамичное общество, необходимое России для сохранения статуса Великой державы и национальных институтов. Сильные и слабые стороны заводов представляют собой парадигму дилеммы развития в эпоху быстрых перемен.

Цеховая организация работ, система субподряда и вынос большей части деятельности за пределы собственно завода, особенно в Туле, способствовали децентрализованной организации производства. Современники расходились во мнениях о том, хороша эта система или плоха для российской оружейной промышленности. Хотя на протяжении двух столетий на Западе централизованная работа ассоциировалась (обычно сторонниками) с большей производительностью и инновациями, теперь, когда мир уделяет повышенное внимание децентрализации рабочих мест, гибкому графику и другим мерам, вытесняющим конвейерное производство, не следует безапелляционно утверждать, что система цехов была непродуктивной или не способствовала инновациям.

Как бы то ни было, децентрализованная организация производства поддерживала ограниченность трудовых ресурсов России. Обучение изначально неквалифицированной и совершенно лишенной мотивации рабочей силы на более централизованных и современных оружейных заводах обходилось очень дорого, а вот база, на которой удавалось сравнительно дешево обучать более мотивированную рабочую силу (Тульский завод), была наиболее децентрализованной. Несмотря на то что Сестрорецк и в меньшей степени Ижевск сосредоточили производственные процессы в одном месте, фабричная система с сопутствующими преимуществами в управлении была просто привита к существовавшей ранее цеховой организации работы. Поскольку ни работой, ни осуществлявшими ее в многочисленных мастерских оружейниками нельзя было эффективно управлять, главный инженер не мог обеспечить контроль. Староста, на первый взгляд, имел власть над цехом, но неясно, всегда ли он мог эффективно использовать свои полномочия [Субботкин 1863:159; Глебов 1862: 173–174]. Возможно, самым невыгодным было то, что оружейники и другие мастера по металлу, рассредоточенные по замкнутым хозяйственным единицам, практически не имели возможности обучаться друг у друга. Это служило дополнительным тормозом для распространения технологий в отрасли.

Ремесленная культура, жизнь общины и относительная самообеспеченность быта, связанные с доиндустриальным состоянием производства, заставляли русского рабочего (как и рабочих других стран) с подозрением относиться к переменам. Как показали недавние исследования российской рабочей силы того времени, квалифицированные рабочие, особенно металлисты, работали в небольших, немеханизированных, автономных мастерских, производивших самые разные товары. Слабость и недисциплинированность цеховой структуры ограничивали интенсивность труда, укрепляли подход «главное – занятость хоть чем-нибудь, а не результат работы» и закрепляли косные обычаи и порядки. Для квалифицированных рабочих ограниченное разделение труда, чрезмерная значимость стажа и слабость управленческого влияния вылились в значительную автономию, практическое отсутствие стороннего контроля над трудовым процессом и общинное сознание[297].

Ремесленное мировоззрение плохо приживалось в оружейном деле. В условиях крепостного права Россия испытывала нехватку квалифицированных ремесленников. У квалифицированных оружейников и других рабочих не было стимула становиться независимыми ремесленниками или развивать в себе гордость мастера. Многие исследования по истории русского оружейного дела в XIX веке показывают, что оружейникам в целом недоставало виртуозного мастерства и гордости за свое ремесло. Русские оружейники производили свою продукцию для армии, а не для коммерческой продажи, а потребности частной торговли удовлетворяло небольшое количество заказного оружия [Обзор 1863: 80–82; Орфеев 1903: 30–31]. В России даже заказное высококачественное оружие с искусной отделкой редко считалось произведением искусства, в отличие от продукции Льежа и Бирмингема. Небольшой по объему частный рынок огнестрельного оружия в России не обеспечивал хорошего стимула для увеличения числа квалифицированных оружейников и развития ремесленного мастерства. Считалось, что оружейники не интересовались своей работой, не имели мотивации совершенствоваться и не гордились своим ремеслом. Кроме того, они были равнодушны и недоверчивы к инновациям. Такие претензии можно было предъявить не только рабочим. Директора, управляющие и другой персонал оружейного завода, как правило, не имели технической подготовки и специальных знаний. В обзоре состояния промышленности, составленном в первой половине 1860-х годов, отмечалось, что «этот недостаток познаний [в области производства] есть главный бич всех наших предприятий» [Обзор 1863: 81]. Управляющие пребывали на заводах скорее в качестве выразителей царской воли, нежели предпринимателей, озабоченных индивидуальной или корпоративной выгодой; их объединяла культура управления, а не производства.

Институциональное воплощение коллективистского сознания оружейников – артель – отражало стремление к самообеспечению, порожденное крепостным правом, и склонность рабочих объединяться, чтобы уравнять потери и разделить невзгоды. Как утверждает Майкл Кейзер, в артельном мироощущении отражались смирение перед неизбежными невзгодами, взаимозависимость и мораль эгалитарного коллективизма, а не культура производства и дух корпоративной выгоды [Kaser 1978:424–430][298]. Пожалуй, концепцию профессиональной гордости мастера можно было бы применить к представителям элиты российских независимых квалифицированных мастеров, а вот к российским оружейникам – вряд ли. Учитывая давнюю традицию насильственного прикрепления к производству большей части русской рабочей силы, оружейники, хотя и изолированные и малочисленные, во многих отношениях позволяют составить представление о типичной картине культуры русского труда в целом. Казенные оружейные заводы как самодовлеющие хозяйственные единицы характеризовались артельным, а не профессиональным сознанием.

В Западной Европе и Америке рост частного рынка и взаимозависимости между отраслями промышленности, а также между гражданским и военным секторами способствовал межотраслевому взаимопроникновению технологий. Однако в России замкнутость хозяйственных анклавов сводила к минимуму внешние контакты, усиливала отраслевую изоляцию и способствовала сохранению устойчивого дисбаланса между центральной и местной властью. Географическая и отраслевая изоляция элементов российской экономики препятствовала распространению информации, быстрому воспроизводству и освоению новых технических средств и заимствованных технологий. В частности, разделение гражданского и военного секторов экономики означало, что последний мало что вносил в первый.

Внутренний частный рынок стрелкового оружия практически отсутствовал, и в частном секторе никогда не имелось большого количества производителей, чьи возможности могли бы превзойти ограниченные возможности казенных оружейников. Положение усугублялось тем, что слишком мало было частных заводов, способных оказать помощь в случае чрезвычайной ситуации. Господствовало мнение, что, несмотря на перспективу прибыли, у частных владельцев не будет стимула нести расходы и соглашаться на риск модернизации завода после заключения контракта на поставки государству [Чебышев 18696:253]. Это негативное свойство, приписываемое частному предпринимательству, вынуждало правительство брать на себя двойную ответственность и заставило его сосредоточиться на промышленности, находящейся в государственной собственности. А вот частному сектору оно поддержки не оказывало. В отличие от американского правительства, авансировавшего частных производителей под свой заказ, русское неохотно тратилось даже на финансирование разработки экспериментальных моделей и оборудования, обучение конструкторов-оружейников и систематизацию организации труда. Необходимость именно государственной монополии на производство стрелкового оружия опиралась на фундаментальное недоверие к частным производителям и опасение впасть в зависимость от них. По общему признанию, индустрия стрелкового оружия – особый случай, но источник этого страха – недоверие к поборникам частной выгоды и предполагаемое хищничество индивидуальных предпринимателей в условиях дефицитной экономики – глубоко укоренился в российской культуре и в полной мере разделялся государством и обществом.

Существование самодовлеющих анклавов в сочетании с государственной монополией на производство стрелкового оружия усиливало разрыв между центральной властью и практической работой, идущей на периферии. Многие правительственные комиссии по разработке и испытанию оружия направляли предложения в центральные органы власти, в Артиллерийское управление и Военное министерство, но попытки добиться финансирования и поддержки исследовательских и проектных работ на периферии, то есть на самих оружейных заводах и связанных с ними предприятиях, последовательно отклонялись. Правительство с подозрением относилось не только к частной предпринимательской инициативе, но и к местной инициативе даже на собственных заводах. Такая несогласованность позиций центра и периферии замедлила рост станкостроительной промышленности, исследовательских и конструкторских центров, а также взаимопроникновение науки и практики, что является важной особенностью современной индустрии. Из самого факта наличия подобных несогласованностей можно было бы сделать очевидные выводы, но правительство не воспользовалось этой возможностью. Будучи собственником оружейных предприятий и контролируя централизованную систему закупок, оно лишь задним числом проявляло интерес к модернизации оружейной практики, особенно в Туле, на крупнейшем предприятии отрасли. Этим Россия отличалась от США, где Департамент боеприпасов в Вашингтоне проявлял стабильный интерес к рационализации производственных технологий завода «Харпере-Ферри».

Хотя внешний потребитель продукции у государственных оружейных заводов имелся, этим потребителем было само государство. Безусловно, к концу XIX века в Санкт-Петербурге возросла взаимосвязь между военной и гражданской отраслями, особенно в области производства боеприпасов, артиллерийских орудий и тяжелой промышленности; появился частный рынок стрелкового оружия. Однако на протяжении столь важных десятилетий – в 1860-1870-х годах – военная и гражданская промышленность существовали раздельно. Замкнутые на себя анклавы не допускали к себе посторонних, которые могли бы вносить инновации. Примеры появления влиятельных пришельцев со стороны, которым удавалось внести серьезные новшества в производство на заводах, весьма немногочисленны. Это особенно сильно сказалось на состоянии технологий в металлообработке и оружейной промышленности. Зачаточное состояние станкостроительной промышленности в России не позволяло произойти «технологической конвергенции», которая характеризовала развитие точных станков и сложных производственных процессов в Соединенных Штатах в первой половине XIX века. Человек, интересующийся историей технического развития и отдельных оружейных заводов, тщетно будет искать упоминания технологического взаимообогащения производителей оружия и инструментальщиков или сословия оружейников и металлистов, работавших в гражданских областях. Таким образом, распространению и освоению новых технологий препятствовал ряд институциональных барьеров.

Просто удивительно, что при наличии множества проблем развития Россия все же в целом успевала за быстрыми изменениями в технологиях оружия и его производства. Несмотря на то что замкнутость хозяйственных единиц препятствовала распространению технологий, государственная монополия на производство стрелкового оружия, тем не менее, давала некоторые важные преимущества при их внедрении. Государственные ресурсы можно было быстро мобилизовать и направить на решение одной задачи, а иногда компетентный и находчивый чиновник, такой, например, как генерал Горлов, мог прорваться сквозь институциональные барьеры. При возможности мобилизовать ресурсы в правильном направлении можно было заметно ускорить решение проблемы. Мы уже видели, что Военное министерство приняло решение о ренационализации Тульского оружейного завода. Комиссия Нотбека верно углядела необходимость не только в точных станках, но и в реальной централизации оружейного производства. Воспроизведение в России организации работы, принятой на заводе «Кольт», и создание механизированного оружейного завода по американскому образцу [Ашурков 1947: 67] дали возможность сделать революцию в отечественном производстве стрелкового оружия и осуществить переход от использования крепостных рабочих к станочникам, миновав этап независимых ремесленников. Оборудование завода «Кольт» не только позволило американским независимым субподрядчикам усовершенствовать процессы проектирования систем оружия и его производства, но также послужило для русских представителей отличной учебной лабораторией в то время, когда русская практика оружейного производства подвергалась пересмотру. Существовавший в оружейной промышленности Новой Англии упор на процесс, а не на продукт обеспечил модель обучения, которая раньше ускользала от русских в их усилиях по внедрению инноваций в производстве стрелкового оружия. В итоге решением правительства Тульский оружейный завод превратился в централизованное механизированное предприятие, ведущее крупносерийное производство винтовок с поточных станочных линий и специализированного оборудования. Если в США появление станочников позволило фабрикантам и инженерам компенсировать нехватку квалифицированных рабочих, то в императорской России оно нарушило самодостаточность сословного анклава квалифицированных оружейников. Сразу же после укоренения американской системы производства в «русском саду» правительство вернулось к традиционным и менее дорогостоящим поставкам из Европы для последующего заимствования конструкций и машин. Возникшие в результате производственные отношения составили в индустрии стрелкового оружия форму государственного капитализма, и, как ни странно, свою модель государственного капитализма русские нашли в практике американской оружейной промышленности.

Эпилог

Советская практика и русский подход

На первый взгляд кажется маловероятным, чтобы российская индустрия стрелкового оружия – небольшой и довольно обособленный сегмент промышленности в целом – могла серьезно повлиять на развитие промышленности советской. Кроме того, источником особенностей советской промышленности логичнее было бы видеть особые потребности Советского государства и сталинскую модель развития. Однако тот факт, что реализация сталинской модели централизованного планирования производства и закупок привела к созданию милитаризованной экономики и общества, предполагает, что источник многих признаков советской экономической практики можно найти не в советской идеологии, а в наследии дореволюционной военной промышленности.

Модель промышленного развития, которую часто выбирали для тех или иных предприятий в первой пятилетке, имела прецедент в дореволюционной оружейной практике. В своем исследовании советской металлургической промышленности Дэвид Граник выделяет две модели организации, доступные советским специалистам, составлявшим в конце 1920-х годов первый пятилетний план. Первая модель, восходящая к западноевропейским индустриальным традициям, основывала производственные процессы на высокой степени мастерства, готовности к сравнительной нехватке специализации и экономии на масштабе производства. Вторая модель олицетворяла американскую индустриальную традицию, восходящую к оружейной практике Новой Англии. По словам Граника, важными особенностями этой модели были массовое производство крупных партий, стандартизация продукции, технология непрерывного потока, широкое использование специального оборудования и приспособлений, а также низкий уровень ручного труда [Granick 1967:24]. Многие из советских экономистов в своих предложениях к плану называли более подходящей для советской промышленности западноевропейскую модель в том виде, какой она имела в 1929 году, и хотя интеграция американской модели представляла огромные трудности, все же она предлагала решение некоторых проблем развития. Чем больше серия продукции, тем меньше приходится переналаживать оборудование – в условиях нехватки капитала это важное соображение. Присущее этому организационному методу непрерывное движение изготавливаемой единицы продукции от одного станка к другому, требующее жестких графиков, жестких стандартов качества и дополнительного контролирующего персонала, хорошо подходило для не имеющей высокой квалификации рабочей силы. Достаточно большая степень разделения операций позволила сократить сроки обучения этих низкоквалифицированных рабочих, что, несомненно, является важным соображением, учитывая темпы предполагаемой индустриализации.

В металлообрабатывающей промышленности американская модель была заложена не столько в части отдельных видов специализированного оборудования… сколько в части организации производства. Такие формы организации, как массовое крупносерийное производство при необходимой специализации завода, с одной стороны, и поточной организации – с другой, олицетворяли современность. Они могли не гарантировать превосходных результатов в краткосрочной перспективе, но за ними определенно стояло будущее [Granick 1967: 25][299].

Из того факта, что русские считали эту практику исключительно американской методикой производства, можно сделать вывод, что первоначальные элементы этой технологии, заимствование которых началось полвека назад, не только не получили более-менее широкого распространения, но, напротив, оказались полностью забыты.

А какова же была судьба американских технологий, импортированных в 1930-х годах? Получили ли они распространение? Дело в том, что импортируемые технологии должны постоянно принудительно обновляться – в этом состоит одно из их слабых мест по сравнению с инновациями отечественного происхождения. Технология, предоставленная компанией «Форд» для американизированного автомобильного завода в Горьком, не распространялась по всей стране; советские источники указывают, что и современные технологии, используемые на образцово-показательном заводе легковых автомобилей в Тольятти, также не распространялись на другие предприятия и не обновлялись. Образ действий, предполагающий повторное обращение к западным поставщикам новых вариантов технологий, приобретенных ранее, говорит о неспособности развивать отечественные технологии [Hanson 1981:186; Zaleski, Wienert 1980:214]. Как отмечено в одной работе о торговых отношениях СССР с западными странами, «слабость советского копирования заключается в том, что исследования и разработки часто останавливались на дублировании западных прототипов. Далее за этим следовали лишь минимальные собственные инновации и усовершенствования продукции, и <…> [в итоге] советские усилия по усовершенствованию западных образцов часто оказывались безуспешными» [Brada 1985: 23]. Как отметил Майкл Кейзер, эта советская особенность развития продолжает практику Российской империи, стремившейся достичь экономии за счет масштаба производства путем копирования и умножения единиц производственной базы, а не за счет перехода к новым уровням технологий. Старую российскую и советскую модели объединяло стремление избежать риска, связанного с инновациями [Kaser 1978: 422].

Среди множества рассмотренных в современной литературе факторов, мешающих инновациям и их распространению в советской промышленности, в контексте данного исследования особенно важны три. Во-первых, при отсутствии материальных стимулов и конкуренции, а также препятствовании индивидуальной инициативе не имелось достаточной мотивации для выпуска новых продуктов или обновления производственных процессов [Hanson 1981: 63, 195; Zaleski, Wienert 1980: 195, 198–199]. Во-вторых, высокая стоимость новых технологий и сложного оборудования продиктовала особую модель развития. С одной стороны, в высокоприоритетных областях доступные технологии постепенно улучшались; с другой стороны, существующие производственные мощности в Советском Союзе выводились из эксплуатации медленнее, чем на Западе. В результате товары продолжали производиться даже после того, как начиналось производство новых товаров, которые должны были заменить прежний ассортимент. По словам Филипа Хэнсона, «это не всегда самоочевидно неэффективное явление, но так происходило часто, и это, безусловно, особенно характерно для советского производства» [Hanson 1981: 43][300]. В-третьих, советские и западные исследователи указывали на отрицательный эффект «ведомственности», недостаточность межотраслевой координации и распространения информации о новых процессах и сохранение автаркических тенденций предприятий [Hanson 1981: 55, 63, 195; Zaleski, Wienert 1980: 198–199].

Эти нежелательные признаки можно было наблюдать и в советской станкостроительной промышленности, и в советском конструировании оружия. Разработка автоматизированных станкостроительных технологий продвигалась медленнее, чем на Западе. Слабость сотрудничества станкостроительной и электронной отраслей промышленности сдерживала разработку высокопроизводительных инструментов и приводила к сохранению предпочтения более простых универсальных инструментов с длительным сроком службы [Amann et al. 1977: 58, 160–164, 194; Hanson 1981: 199]. Советские конструкторы оружия, подобно своим предшественникам в царской России, модифицировали существующие системы и вводили постепенные улучшения, а не разрабатывали новое оружие с нуля. Таким образом, новинки оказывались знакомы потребителю. Экономия на конструировании и использование компонентов прежних моделей удешевляют и разработку, и производство, и обслуживание продукции. Простота, прочность конструкции, долговечность и надежность, которые были главными приоритетами винтовок более 100 лет назад, оставались главными приоритетами для советских танков [Amann et al. 1977: 414–415,438; Amann 1986: 15; Herspring 1985: 73–76].

Недавние исследования в области советских технологий, опытно-конструкторской деятельности и разработок, а также передачи технологий показывают, что приобретение западных технологий позволило бы советскому правительству сэкономить миллионы долларов, потраченных на исследования и разработки, а также сократить время выполнения заказа, снизить инженерные риски и повысить производительность труда. По сравнению с другими заемщиками военных технологий Советский Союз проводил более самостоятельную политику, чтобы уменьшить свою зависимость от заграницы [Bertsch 1986: 124–126; Brada 1985: 30][301]. Однако, хотя отставание может быть в меньшей степени очевидным на этапах исследований и экспериментов, разрыв в освоении остается весьма велик на стадии распространения. Конечно, реформа в виде нового закона о предприятиях и самофинансировании должна была дать руководителям предприятий больше автономии и стимулов для повышения производительности. Впрочем, маловероятно, что это изменение принесет больше пользы, чем принесла некогда близкая по смыслу система арендного управления имперскими казенными оружейными заводами. Главным препятствием на пути эффективного освоения новых технологий по-прежнему остается сама экономическая система Советского Союза, прежде всего ее негибкость и замкнутость на самой себе – то же самое, что препятствовало внедрению и распространению технологического прогресса 100 с лишним лет назад.

Архивные фонды

Burton, James Н. Papers. Yale University Library. New Haven, Conn.

Colt Patent Fire Arms Manufacturing Company Records (CPFAM) 1835–1968. Record Group 103. Connecticut State Library. Hartford, Conn.

Colt, Samuel. Papers. Connecticut Historical Society (CHS). Hartford, Conn.

Colt, Samuel. Papers. Wadsworth Atheneum. Hartford, Conn.

Department of State Foreign Service Posts. Record Group (RG) 84. National Archives (NA). Washington, D. C.

Department of State Papers. Record Group 59. National Archives (NA).

Washington, D. C.

Foreign Office Records. FO 65. Public Records Office (PRO). London.

Greenwood and Batley Records. Leeds District Archives. Leeds, England.

Smith and Wesson Records. Private Collection of Roy Jinks. Springfield, Mass.

Источники

Александров 1984 – Ижевск, 1760–1985: Документы и материалы ⁄ Ред. А. А. Александров. Ижевск: Удмуртия, 1984.

Алексеев 1877 – Алексеев Н. Металлический малокалиберный патрон // Оружейный сборник. 1877. № 1. С. 1–36.

Американская артиллерия 1864 – Американская артиллерия И Инженерный журнал. 1864. № 4. С. 600–623.

Аргамаков 1911 – Аргамаков В. Ф. Воспоминания о войне 1877–1878 гг. // Журнал императорского Русского военно-исторического общества. 1911. № 2–7.

Афремов 1850 – Афремов И. Ф. Историческое обозрение Тульской губернии. М.: тип. Готье, 1850.

Бестужев-Рюмин 1863 – Бестужев-Рюмин В. Несколько слов о введении у нас литой стали для ружейных стволов // Оружейный сборник. 1863. № 1.С. 141–146.

Бестужев-Рюмин 1863 – Бестужев-Рюмин В. Несколько слов о введении у нас литой стали для ружейных стволов // Оружейный сборник. 1863. № 2. С. 49–53.

Бестужев-Рюмин 1863 – Бестужев-Рюмин В. Несколько слов о введении у нас литой стали для ружейных стволов // Оружейный сборник. 1863. № 3. С. 1–18.

Бестужев-Рюмин 1867 – Бестужев-Рюмин В. Ручное огнестрельное оружие на Парижской международной выставке // Оружейный сборник. 1867. № 4. С. 35–68.

Бильдерлинг 1870 – Бильдерлинг П. А. Изготовление стволов на Кольтовском оружейном заводе в Америке // Оружейный сборник. 1870. № 4. С. 32–57.

Бильдерлинг, Буняковский 1868 – Бильдерлинг П., Буняковский В. Русская игольчатая винтовка: В 5 ч. Ч. 1 // Оружейный сборник. 1868. № 1. С. 1–70.

Больдт 1863 – Больдт К. Руководство к изучению охотничьего оружия: В 3 ч. Ч. 3 // Оружейный сборник. 1863. № 4. С. 1–94.

Буняковский 1869а – Буняковский В. Несколько слов о свойствах русской 4.2-линейной винтовки // Оружейный сборник. 1869. № 4. С. 1–25.

Буняковский 18696 – Буняковский В. Устройство Кольтовского оружейного завода // Оружейный сборник. 1869. № 4. С. 53–79.

Буняковский 1870 – Буняковский В. О металлических патронах к русским малокалиберным винтовкам // Оружейный сборник. 1870. № 3. С. 53–70.

Вельяминов-Зернов 1864 – Вельяминов-Зернов А. Теоретический курс о ручном огнестрельном оружии, преподаваемый при учебном пехотном батальоне: В 4 ч. Ч. 1 // Оружейный сборник. 1864. № 1.

Вешняков 1870 – Вешняков В. И. Русская промышленность и ее нужды. Ч. 2 // Вестник Европы. 1870. № 10–11.

Взгляд 1858 – Взгляд на состояние русских войск в минувшую войну// Военный сборник. 1858. Т. 1. Отд. 2. С. 1–15.

Вооружение 1871 – Вооружение нашей кавалерии // Оружейный сборник. 1871. № 2. С. 141–146.

Воробьев 1864 – Воробьев С. Н. Новое ручное огнестрельное оружие европейских армий. Вып. 1. СПб., 1864.

Воробьев 1866 – Воробьев В. П. Револьвер как оружие строевого офицера // Оружейный сборник. 1866. № 1. С. 1–31.

Воробьев 1867 – Воробьев В. П. Какое оружие нам нужно // Оружейный сборник. 1867. № 4. С. 111–122.

Воробьев 1869 – Воробьев С. Н. Заметки о револьверах // Оружейный сборник. 1869. № 1. С. 1–22.

Гамель 1826 – Гамель И. X. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении. М.: Типография Августа Семена, 1826.

Глебов 1862 – Глебов П. Кое-что о тульских оружейниках // Артиллерийский журнал. 1862. № 2. С. 161–192.

Гончаров 1889 – Гончаров В. Револьвер Мервина по сравнению с револьвером Смита и Вессона // Оружейный сборник. 1889. № 4. С. 47–56.

Горлов 1855 – Горлов А. П. О повторительном огнестрельном оружии // Артиллерийский журнал. 1855. № 5. С. 1–34.

Горлов 1856а – Горлов А. П. Об усовершенствовании пистолетов-револьверов системы Адамса // Артиллерийский журнал. 1856. № 1.

Горлов 18566 – Горлов А. П. О повторительном огнестрельном оружии или револьверах // Морской сборник. 1856. № 2. С. 426–459.

Горлов 1866 – Горлов А. П. Об употребляемых в армии Соединенных Американских Штатов ружьях, заряжаемых с казенной части, и к ним металлических патронов // Оружейный сборник. 1866. № 3. С. 1–48.

Горлов 1872 – Горлов А. П. Мемория артиллерийского управления Соединенных Штатов Северной Америки об испытании скорострельных ружей // Оружейный сборник. 1872. № 4. С. 1–19.

Государственная внешняя торговля 1855–1865 – Государственная внешняя торговля в разных ее видах за 1854–1864 // М-во финансов Российской империи. Департамент внешн. торговли: В 19 т. СПб., 1855–1865.

Граф 1861 – Граф Ф. Оружейные заводы в России // Военный сборник. 1861. № 9. С. 113–136 (I); № 10. С. 365–394 (II).

Гришинский и др. 1911–1913 – История русской армии и флота: В 15 т. ⁄ Ред. А. С. Гришинский, В. П. Никольский, Н. Л. Кладо. М., 1911–1913.

Гродницкий 1875 – Гродницкий А. Н. Фабрикация бессемеровской стали для изготовления военного оружия // Записки Русского технического общества. 1875. № 2. С. 25–52.

Гутор 1868 – Гутор Е. Американские машины для выделки ружейных лож. СПб., 1868.

Деятельность 1873 – Деятельность Русского технического общества в артиллерийском отношении // Артиллерийский журнал. 1873. № 4. С. 482–495.

Драгомиров 1861 – Драгомиров М. И. Влияние распространения нарезного оружия на воспитание и тактику войск // Оружейный сборник. 1861. № 1.С. 48–95.

Драгомиров 1864 – Драгомиров М. И. Лекции тактики, читанные в учебном пехотном батальоне // Оружейный сборник. 1864. № 2. С. 1–74.

Драгомиров 1867 – Драгомиров М. И. О вероятных переменах в тактике вследствие распространения дально– и скорострельного оружия // Военный сборник. 1867. № 11.

Драгомиров 1869 – Драгомиров М. И. Винтовки, скорострельная и обыкновенная с тактической точки зрения // Оружейный сборник. 1869. № 2. С. 1–34.

Драгомиров 1881 – Драгомиров М. И. Сборник оригинальных и переводных статей. 1858–1880: В 2 т. Т. 1. СПб., 1881.

Дружинин, Миронов 1875 – Дружинин А., Миронов Н. П. Машинное изготовление малокалиберных винтовок в императорском Тульском оружейном заводе // Оружейный сборник. 1875–1881. [12 выпусков]. № 4. С. 5–28.

Журнал 1864 – Журнал оружейной комиссии Артиллерийского комитета за № 75 о производстве опытов над оружием, заряжающимся с казенной части и действующими готовыми металлическими патронами // Оружейный сборник. 1864. № 4. С. 19–28.

Загоскин 1870 – Загоскин В. Н. Введение металлического патрона. СПб., 1870.

Загоскин 1875 – Загоскин В. Н. О технических условиях дешевого производства металлических патронных гильз // Оружейный сборник. 1875. № 3. С. 28–35.

Зайончковский 1903 – Зайончковский А. М. Взгляд Н. Н. Муравьева на состояние нашей армии и собственноручные замечания Имп. Николая Павловича // Военный сборник. 1903. № 2. С. 255–268.

Заметки 1878 – Заметки о ружье Генри-Мартини, предложенном к принятию английского правительства особой комиссией // Оружейный сборник. 1878. № 1. С. 115–142.

Защук 1874 – Защук И. И. Малокалиберная скорострельная винтовка со скользящим затвором Бердана № 2-й. СПб., 1874.

Зыбин 1894 – Зыбин С. А. Перевооружение ружьями уменьшенного калибра // Оружейный сборник. 1894. № 3. С. 43–101.

Зыбин 1912 – Зыбин С. А. История Тульского оружейного завода. М., 1912.

Зыбин и др. 1898 – Зыбин С., Нехлюдов М., Левицкий М. Оружейные заводы: Тульский, Сестрорецкий, Ижевский. Кронштадт, 1898.

Игольчатые ружья 1866 – Игольчатые ружья в Западной Европе и у нас // Русский инвалид. 1866. 6/18 октября. № 254. С. 3.

Ижевский оружейный завод 1873 – Ижевский оружейный завод И Русский инвалид. 1873. № 263.

Извлечение 1882 – Извлечение из отчета Артиллерийского отделения Морского технического комитета: О введении во флот револьверов Смита и Вессона // Оружейный сборник. 1882. № 4. С. 21–24.

Испытания 1870 – Испытания ружей Бердана – старого и нового образца – и Вердера // Оружейный сборник. 1870. № 2–4.

Исторический обзор 1873 – Исторический обзор Тульского оружейного завода и настоящее его положение // Оружейный сборник. 1873. № 4. С. 1–31.

Ковалевский 1865 – Ковалевский, капитан. 06 испытаниях ружей двухпульной системы Грина// Оружейный сборник. 1865. № 1. С. 17–24.

Ковалевский 1903 – Ковалевский М. Совершенствование ручного огнестрельного оружия в течение XIX в. // Оружейный сборник. 1903. № 2. С. 65–86.

Колчак 1903 – Колчак В. И. История Обуховского сталелитейного завода в связи с прогрессом артиллерийской техники. СПб., 1903.

Константинов 1855 – Константинов К. Последовательные усовершенствования ручного огнестрельного оружия // Морской сборник. 1855. № 5. С. 1–53.

Коростовцев 1854 – Коростовцев А. Обзор исследований произведенных у нас над новейшими системами ручного огнестрельного оружия // Артиллерийский журнал. 1854. № 1. С. 1–64.

Коростовцев 1855 – Коростовцев А. Обзор исследований произведенных у нас над новейшими системами ручного огнестрельного оружия // Артиллерийский журнал. 1855. № 1. С. 41–50.

Костенков 1855 – Костенков К. Описание револьверов и правила обращения с ними. СПб., 1855.

Котляревский 1873 – Котляревский И. Кое-что из заводской практики // Горный журнал. 1873. № 8. С. 1–18.

Краткий обзор 1863 – Краткий обзор преобразований по артиллерии. СПб., 1863.

Крылов 1903 – Крылов А. И. Описание Императорского Тульского оружейного завода. Тула, 1903.

Курс тактики 1859 – Курс тактики. СПб., 1859.

Л. П. 1866 – Л. П. Револьвер как оружие для кавалерии // Военный сборник. 1866. № 9. С. 25–52.

Л. П. 1870 – Л. П. Кавалерийский пистолет полковника Лилиенфельда // Русский инвалид. 1870. 19 мая. № 109. С. 4.

Лесков 1958 – Лесков Н. С. Левша. Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 7. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. С. 26–59.

Лилиенфельд 1861 – Лилиенфельд О. Ф. Машинная и ручная заварка стволов // Артиллерийский журнал. 1861. № 12. С. 991–1022.

Литвинов 1869а – Литвинов Н. Наша переделочная шести линейная винтовка по системе Крынки и патрон Бердана // Русский инвалид. 1869. № 132. С. 3.

Литвинов 18696 – Литвинов Н. О сравнительном испытании, произведенном в учебном пехотном батальоне, ружей системы Бердана (новой) и Вердере (Баварской) // Оружейный сборник. 1869. № 3–4.

Литвинов 1869в – Литвинов Н. Описание скорострельной винтовки Бердана, калибром 0,42 дюйма // Оружейный сборник. 1869. № 3. С. 14–31.

Лукин 1862 – Лукин П. Коллекция ручного огнестрельного оружия иностранных образцов, принадлежавших Оружейной комиссии: В 3 ч. Ч. 3 // Оружейный сборник. 1862. № 4. С. 28–58.

Лукин 1865 – Лукин П. Новые образцы оружия, заряжающегося с казны // Оружейный сборник. 1865. № 1. С. 1–17.

Майков 1861–1862 – Майков П. М. О производительных силах оружейных заводов Ижевского, Тульского и Сестрорецкого // Артиллерийский журнал. 1861. № 8–9. С. 583–642 (I); 1862. № 1. С. 38–77 (II); № 2. С. 122–154 (III).

Мемория 1871 – Мемория артиллерийского управления США об испытании скорострельных ружей: В 2 ч. Ч. 1 // Оружейный сборник. 1871. № 3. С. 1–22.

Милютин 1902 – Милютин Д. А. Всеподданнейший доклад по Военному министерству 15 января 1862 года // Столетие военного министерства. 1802–1902: В 13 т., 34 кн. ⁄ Ред. Д. А. Скалой. Т. 1, прил.: Прил. к история. очерку развития военного управления в России. СПб., 1902. С. 70–183.

Московская политехническая выставка 1872 – Московская политехническая выставка с военной точки зрения. СПб., 1872.

Муравьев-Карский 1894 – Муравьев-Карский Н. Н. Из записок Николая Николаевича Муравьева-Карского // Русский архив. 1894. № 10. С. 145–206.

Мясоедов 1875 – Мясоедов И. Сравнительное описание ружей: Бердана № 2, Маузера, Гра и Гочкиса // Оружейный сборник. 1875. № 3. С. 27–82.

Новое ружье 1869 – Новое ружье и патрон генерала Бердана И Оружейный сборник. 1869. № 3. С. 32–40.

Обзор 1863 – Обзор различных отраслей мануфактурной промышленности в России: В 3 т. Т. 2. СПб., 1863.

Объявление 1856 – Объявление артиллерийского департамента Морского министерства № 95 от 9 апреля 1856 // Морской сборник. Постановления и распоряжения правительства. Циркуляры Инспекторского департамента. 1856. Июнь. Т. 23, № 8. С. LIII–LIV.

Огородников 1902 – Морское министерство. Исторический обзор развития и деятельности Морского министерства за 100 лет его существования ⁄ Сост. С. Ф. Огородников. СПб.: Типография Морского министерства при Главном Адмиралтействе, 1902.

Описание 1869 – Описание разработок, употребляемых на Сестрорецком оружейном заводе для изготовления замочных частей нашей 6-линейной винтовки // Оружейный сборник. 1869. № 1. С. 23–40.

Описание 1870 – Описание устройства и чертеж металлических гильз системы Бердана к патронам скорострельных винтовок Крынка и краткое описание установившейся у нас фабрикации их // Оружейный сборник. 1870. № 2. С. 1–17.

Описание 1872 – Описание русской малокалиберной винтовки со скользящим затвором второй системы Бердана, ее разборка, сборка, чистка, сбережение и пр. // Оружейный сборник. 1872. № 2. С. 88–111.

Описание 1901–1912 – Описание Русско-турецкой войны 1877–1878 на Балканском полуострове: В 9 т. ⁄ Воен. – ист. комис. Глав, штаба. СПб., 1901–1912.

Опыты 1872 – Опыты над малокалиберными ружьями Бердана, второго образца // Оружейный сборник. 1872. № 1. С. 26–48.

Орфеев 1903 – Орфеев А. История Сестрорецкого оружейного завода: В 8 ч. // Оружейный сборник. 1903. № 3. С. 1–34.

Островерхов, Ларионов 1859 – Капитан Островерхов, поручик Ларионов. Курс о ручном огнестрельном оружии, составленный по лекциям, читанным в стрелковой офицерской школе в 1858 и 1859 гг. И Военный сборник. 1859. № 7. С. 151–189.

Отчет 1860 – Отчет за трехлетнее управление артиллериею Его Императорским Высочеством генерал-фельдцейхмейстером с 25-го января 1856 по 25 января 1859 года // Артиллерийский журнал. 1860. № 1–6.

Отчет 1874–1879 – Отчет по Венской всемирной выставке 1873 года в военно-техническом отношении, пополненный сведениями, собранными составителями отчета на Лондонской международной выставке 1873 г. и при осмотре некоторых европейских военно-технических учреждений: В 2 т. СПб., 1874–1879.

Очерк 1877 – Очерк преобразования в артиллерии в период управления генерал-адъютанта Баранцова. 1863–1877 гг. СПб., 1877.

Памятная книжка 1888 – Памятная книжка Тульской губернии на 1888 г. Тула, 1888.

Парамонов 1867 – Парамонов, поручик. Отчет о сравнительном испытании ружей двухпульной системы Грина, с 6-линейными казачьими винтовками, в учебной сотне Кубанского казачьего войска И Оружейный сборник. 1867. № 4. С. 68–110.

Патин 1904 – Справочник. Полный и подробный алфавитный указатель приказов по военному ведомству, циркуляров, предписаний и отзывов Главного штаба и прочих главных управлений и приказов, приказаний и циркуляров по всем военным округам за 52 года, с 1859 по 1911 г.: настольная книга для штабов, канцелярий, управлений, учреждений и заведений ⁄ Сост. К. Патин; ред. Л. Васильев. Т. 2 ⁄ Сост. К. А. Патин. Тамбов, 1904.

Пеленкин 1871 – Пеленкин А. Фабрикация цельнотянутых металлических патронов системы Бердана 6-ти линейного калибра // Оружейный сборник. 1871. № 1. С. 26–48; № 2. С. 88–111.

Перевооружение 1871 – Перевооружение нашей армии // Русский инвалид. 1871. № 260. С. 1–3.

Перевооружение 1872 – Перевооружение Европы // Оружейный сборник. 1872. № 3. С. 41–45.

Перечень занятий 1857а – Перечень занятий Комитета об улучшении штуцеров и ружей за январь и февраль // Артиллерийский журнал. 1857. № 1.

Перечень занятий 18576 – Перечень занятий Комитета об улучшении штуцеров и ружей за январь и февраль // Артиллерийский журнал. 1857. № 2.

Перечень занятий 1857в – Перечень занятий Комитета об улучшении штуцеров и ружей за январь и февраль // Артиллерийский журнал. 1857. № 11.

Перечень занятий 1861а – Перечень занятий Артиллерийской комиссии // Артиллерийский журнал. 1861. № 9.

Перечень занятий 18616 – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1861. № 2.

Перечень занятий 1861в – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1861. № 3.

Перечень занятий 1861 г – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1861. № 9.

Перечень занятий 1862а – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1862. № 3.

Перечень занятий 18626 – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1862. № 4.

Перечень занятий 1863 – Перечень занятий Оружейной комиссии с первого января 1863 г. // Оружейный сборник. 1863. № 3.

Перечень занятий 1865 – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1865. № 3.

Перечень занятий 1867 – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1867. № 4.

Перечень занятий 1868 – Перечень занятий Оружейной комиссии И Оружейный сборник. 1868. № 2.

Перечень занятий 1870а – Перечень занятий исполнительной комиссии по перевооружению армии за 1869 г. // Оружейный сборник. 1870. № 1. С. 38–85.

Перечень занятий 18706 – Перечень занятий исполнительной комиссии по перевооружению армии за 1869 г. // Оружейный сборник. 1870. № 2. С. 54–108.

Перечень занятий 1876 – Перечень занятий Оружейного отделения Артиллерийского комитета. № 51,63,73 // Оружейный сборник. 1876. № 4.

Перечень занятий 1880 – Перечень занятий Оружейного отдела Артиллерийского комитета // Оружейный сборник. 1880. № 2.

Перечень занятий 1886 – Перечень занятий оружейного отдела Артиллерийского комитета // Оружейный сборник. 1886. № 2.

Пленниес 1863 – Пленниес В. фон. Новые исследования над нарезным пехотным огнестрельным оружием. СПб., 1863.

По вопросу 1866 – По вопросу о вооружении нашей армии скорострельными ружьями // Военный сборник. 1866. № 11. С. 33–43.

Положение 1870 – Положение о Тульском оружейном заводе И Оружейный сборник. 1870. № 3. С. 4–37.

Попов 1891 – Попов А. Необходимость замены револьверов Смита и Вессона // Оружейный сборник. 1891. № 4. С. 1–5.

Посещение 1862 – Посещение Великим князем Алексеем Александровичем Бриджпортского патронного завода // Артиллерийский журнал. 1862. № 2. С. 237–240.

Потоцкий 1878 – Потоцкий Н. П. Турецкие ружья во время войны 1877 г. Сравнение турецкого вооружения с русским. СПб., 1878.

Потоцкий 1880 – Современное ручное оружие: его свойства, устройство и употребление: Руководство, приспособл. к прогр. юнкер, уч-щ и теорет. курса учеб, батальона ⁄ Сост. Н. П. Потоцкий. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1880.

Правительственное распоряжение 1865а – Правительственное распоряжение № 81 (2 мая 1865 г.). 1865. № 2. С. 9.

Правительственное распоряжение 18656 – Правительственное распоряжение № 331 от 14 сентября 1865 г. // Оружейный сборник. 1865. № 4.С. 2.

Правительственное распоряжение 1866а – Правительственное распоряжение № 187 от 6 августа 1866 г. // Оружейный сборник. 1866. № 4. С. 10–11.

Правительственное распоряжение 18666 – Правительственное распоряжение // Оружейный сборник. 1866. № 4. С. 48–75.

Правительственное распоряжение 1868 – Правительственное распоряжение в приказе по артиллерии за № 45 // Оружейный сборник. 1868. № 1. С. 13.

Правительственное распоряжение 1869 – Правительственное распоряжение № 14 // Оружейный сборник. 1869. № 3. С. 11.

Правительственное распоряжение 1872 – Правительственное распоряжение в приказах по артиллерии № 40 // Оружейный сборник. 1872. № 3. С. 19–25.

Правительственное распоряжение 1874 – Правительственное распоряжение в циркулярах Главного штаба № 4, 51, 61 // Оружейный сборник. 1874. № 2. С. 8–10.

Правительственное распоряжение 1875 – Правительственное распоряжение в циркулярах Главного штаба № 1 // Оружейный сборник. 1875. № 1.С. 1.

Правительственное распоряжение 1878а – Правительственное распоряжение в приказах по Военному ведомству № 256 // Оружейный сборник. 1878. № 4. С. 3.

Правительственное распоряжение 18786 – Правительственное распоряжение в циркулярах Главного штаба № 116 // Оружейный сборник. 1878. № 2. С. 8–9.

Правительственное распоряжение 1880 – Правительственное распоряжение в приказах по Военному ведомству № 58 // Оружейный сборник. 1880. № 3. С. 2.

Приказ 1869а – Приказ по Военному ведомству № 94 от 20 марта 1869 г. // Оружейный сборник. 1869. № 2. С. 1–4.

Приказ 18696 – Приказ по Военному ведомству № 270 // Оружейный сборник. 1869. № 4. С. 7.

Приказ 1869в – Приказ по Военному ведомству № 287 // Оружейный сборник. 1869. № 4. С. 7–8.

Приказ 1869 г – Приказ по Военному ведомству № 334 // Оружейный сборник. 1869. № 4. С. 9.

Приказ 1871а – Приказ по военному ведомству № 94 // Перемены в обмундировании и вооружении войск. 1855–1881: В 25 тетр. СПб., 1857–1881. Ч. 90. 1871. С. 59–60.

Приказ 18716 – Приказ по военному ведомству № 261 // Перемены в обмундировании и вооружении войск. 1855–1881: В 25 тетр. СПб., 1857–1881. Ч. 91. 1871. С. 70–72.

Приказы 1882 – Приказы управляющего Морским министерством № 40 // Морской сборник. 1882. Т. 190. № 5. С. 29.

Продолжение 1871 – Продолжение опытов над малокалиберным ружьем второго образца // Оружейный сборник. 1871. № 3. С. 27–56.

Романов 1875 – Романов А. Ижевский оружейный завод: Медикотопографический очерк // Сборник сочинений по судебной медицине. 1875. № 3. С. 1–37.

Ружье Бердана 1867 – Ружье Бердана // Оружейный сборник. 1867. № 3. С. 35–39.

Сборник 1857 – Сборник новейших сведений о ручном огнестрельном оружии для г.г. пехотных и кавалерийских офицеров русской армии. СПб., 1857.

Сборник 1898–1911 – Сборник материалов по Русско-турецкой войне 1877-78 гг. на Балканском полуострове: В 97 вып. СПб., 1898–1911.

Свиньин 1818 – Свиньин П. П. Тульский оружейный завод // Отечественные записки. 1818. № 1. С. 95–122.

Свистунов 1862 – Свистунов А. А. Публичные лекции, читанные при гвардейской артиллерии в 1862 г. // Оружейный сборник. 1862. № 1. С. 65–118.

Систематический сборник 1886 – Систематический сборник приказов по военному ведомству и циркуляров Главного штаба. СПб., 1886.

Соловьев 1907 – Соловьев А. В память столетия юбилея основания Ижевского оружейного завода. Ижевск, 1907.

Скалой 1902–1914 – Столетие военного министерства. 1802–1902: В 13 т. ⁄ Ред. Д. А. Скалой. СПб., 1902–1914.

Субботкин 1863 – Субботкин М. Об Ижевском оружейном заводе И Оружейный сборник. 1863. № 2. С. 150–178.

Сухинский 1878 – Сухинский А. О новом ружейном порохе для малокалиберных винтовок// Оружейный сборник. 1878. №. 1. С. 31–83.

Теннер 1881 – Теннер Е. К. Патронное производство за границей и у нас // Оружейный сборник. 1881. № 5.

Терентьев 1858 – Терентьев М. Заметки о вооружении кавалерии И Военный сборник. 1860. № 2. С. 405–414.

Терентьев 1860 – Терентьев М. Взгляд на историю современного состояния повторительного оружия или револьверов // Военный сборник. 1860. № 12. С. 215–268.

Терентьев 1865 – Терентьев М. Кавалерийские вопросы // Военный сборник. 1865. № 8. С. 273–300.

Трифонов 1980 – Трифонов Ю. В. Старик. Другая жизнь. М.: Советский писатель, 1980.

Указатель 1872 – Указатель коллекции артиллерийского отделения Московской политехнической выставки 1872 г. М., 1872.

Указатель 1876 – Подробный алфавитный указатель приказов по Военному ведомству с циркулярами Главного штаба. СПб., 1876.

Филатов, Юрлов 1896 – Филатов Н., Юрлов Н. О трехлинейном револьвере образца 1895 г. и описание револьвера // Оружейный сборник. 1896. № 1. С. 1–46.

Харинский 1880 – Харинский П. П. Опыты над системой малокалиберных гильз со сплошной головкой и фабрикация гильз американской системы со внутренней чашкой // Оружейный сборник. 1874. № 2. С. 1–24.

Харинский 1883 – Харинский П. П. Литейный гильзовый отдел патронного завода // Оружейный сборник. 1883. № 1. С. 1–54.

Ховен 1873–1874 – Ховен А. фон дер. Заметки о венской всемирной выставке 1873 г. // Оружейный сборник. 1873–1874.

Ховен 1877а – Ховен А. фон дер. Заметка о Провиденском оружейном заводе и о ружьях Пибоди-Мартини, турецкого образца // Оружейный сборник. 1877. № 4. С. 16–30.

Ховен 18776 – Ховен А. фон дер. Материалы для очерка развития ружейной фабрикации в северо-американских соединенных штатах И Оружейный сборник. 1877. № 4. С. 13–39.

Ховен 1879 – Ховен А. фон дер. О значении быстрой стрельбы, о новейших образцах новых ружей и о приборах для ускорения ружейной стрельбы // Оружейный сборник. 1879. № 4. С. 81–160.

Циркуляр 1857а – Циркуляр Инспекторского департамента Военного министерства, № 3 (13 октября 1855 г.) // Сборник новейших сведений о ручном огнестрельном оружии для г.г. пехотных и кавалерийских офицеров русской армии. СПб.: тип. Якова Трея, 1857.

Циркуляр 18576 – Циркуляр Инспекторского департамента о том, что глиняные пули портят стволы // Сборник новейших сведений о ручном огнестрельном оружии для г.г. пехотных и кавалерийских офицеров русской армии. СПб.: тип. Якова Трея, 1857.

Чебышев 1861а – Чебышев В. Л. Обозрение русских военных журналов // Военный сборник. 1861. № 10. С. 479–512.

Чебышев 18616 – Чебышев В. Л. Опыт составления теории ружейного дела // Оружейный сборник. 1861. № 1. С. 1–20.

Чебышев 1869а – Чебышев В. Л. Перемена образца для переделки наших ружей // Оружейный сборник. 1869. № 2. С. 10–18.

Чебышев 18696 – Чебышев В. Л. По вопросу о новом административном и техническом устройстве Тульского оружейного завода // Военный сборник. 1869. № 12. С. 249–274.

Чебышев 1871–1872 – Чебышев В. Л. Описание устройства металлических патронов, принятых для военного оружия и последовательного их изготовления // Оружейный сборник. СПб., 1871. № 1. С. 1–14 (I); № 2. С. 1–69 (II); 1872. № 1. С. 29–69 (III); № 2. С. 77–87 (IV).

Чебышев 1875 – Чебышев В. Л. Об устройстве и наивыгоднейшем, с теоретической точки зрения, употреблении шарошек // Оружейный сборник. 1875. № 1. С. 1–32.

Шён 1858 – Шён Ю. Пехотное нарезное ружье. Краткое обозрение новейших систем оружия и применения их к вооружению пехоты в различных европейских государствах. СПб.: тип. Артиллерийского департамента Военного министерства, 1858.

Шкларевич 1869а – Шкларевич В. Санкт-Петербургская мастерская металлических патронов // Русский инвалид. 1869. № 23. С. 3–4.

Шкларевич 18696 – Шкларевич В. Современное состояние вопроса о вооружении пехоты // Русский инвалид. 1869. 22 февраля. № 25.

Эгерштром 1861 – Эгерштром Н. Сведения, относившиеся к введению в русской армии оружия уменьшенного калибра // Оружейный сборник. 1861. № 1. С. 21–49.

Экстен 1870 – Экстен В. Описание систем скорострельного оружия. М., 1870.

Яковлев 1859 – Яковлев Л. О сбережении оружия // Военный сборник. 1859. Т. 5, № 1. С. 173–192.

Anquetil 1854 – Anquetil Т. Notice sur les pistolets tournants et roulents, dits revolvers, ou leur passe, leur present, leur avenir, suivie des principes generaux sur le tir de ces armes. Paris, 1854.

Barnard 1866 – Barnard H. Armsmear: The Armory of Samuel Colt. Boston, 1866.

Barry 1870 – Barry H. Russian Metallurgical Works, Iron, Copper, and Gold, Concisely Described. London, 1870.

Bremner 1839 – Bremner R. Excursions in the Interior of Russia: In 2 vols. Vol. 2. London, 1839.

Carden 1910 – Carden G. L. Machine-tool Trade in Austria-Hungary, Denmark, Russia, and Netherlands, with Supplementary Reports on Italy and France // Department of Commerce and Labor, Special Agent Series. № 34. Washington, D. C., 1910.

Colt 1851–1852 – Colt S. On the Application of Machinery to the Manufacture of Rotating Chambered Breech Fire-Arms, and the Peculiarities of those Arms П Minutes of the Proceedings of the Institute of Civil Engineers. 1851–1852. Vol. 11. P. 30–68.

Colt and His Revolvers 1854 – Colt and His Revolvers // Colburn’s United Service Magazine. 1854. Vol. 1. P. 118–121.

Durfee 1893 – Durfee W. F. The History and Modem Development of the Art of Interchangeable Construction in Mechanism П Transactions of the American Society of Mechanical Engineers. 1893. Vol. 14. P. 1225–1257.

Durfee 1893–1894 – Durfee W. F. The First Systematic Attempt at Interchangeabilityin Firearms // Cassier’s Magazine. 1893–1894. Vol. 5. P. 469–477.

Firearms 1859 – Firearms // Colburn’s United Service Magazine. 1859. September. Vol. 370.

Fitch 1882 – Fitch С. H. Report on the Manufacture of Fire-Arms and Ammunition. Extra Census Bulletin. Washington, D. C., 1882.

Gamel’ 1988 – Gamel’ I. Description of the Tula Weapon Factory in Regard to Historical and Technical Aspects. New Delhi, 1988.

Graham 1883–1884 – Graham L. The Russian Army in 1882 // Journal of the Royal United Service Institutution. Nos. 119, 120, 121 (1884); № 125 (1885).

Great Exhibition 1851 – Great Exhibition of the Works of the Industry of All Nations, Official Description and Illustrated Catalogue: In 3 vols. London, 1851.

Greene 1879 – Greene E V Report on the Russian Army and its Campaigns in Turkey in 1878. New York, 1879.

Grierson 1873 – Grierson J. M. The Armed Strength of Russia. London, 1873.

Grierson 1883 – Grierson J. M. The Armed Strength of Russia. 2d ed. London, 1883.

Hamley 1878 – Hamley E. B. The Armies of Russia and Austria // Nineteenth Century. 1878. May. № 3. P. 844–862.

Kitchener 1886 – Kitchener H. E. C. Revolvers and their Use 11 Journal of the United Service Institute. 1886. Vol. 30, № 136. P. 951–995.

Latham 1875 – Latham J. Progress of Small Breech-loading Arms П Journal of the Royal United Service Institute. 1875. Vol. 9, № 83. P. 631–653.

McClellan 1861 – McClellan G. B. The Armies of Europe: Comprising Descriptions in Detail of the Military Systems of England, France, Russia, Prussia, Austria, and Sardinia. Philadelphia, 1861.

Norton 1882 – Norton C. American Inventions and Improvements in Breech-loading Small Arms. Boston, 1882.

Rigley 1893 – Rigley J. The Manufacturing of Small Arms // Proceedings of the Institute of Civil Engineers. 1893. Vol. 111. P. 129–225.

Smiles 1883 – James Nasmyth: Engineer / Ed. by S. Smiles. New York, 1883.

The Firearms Manufacture 1881 – American Industries № 75: The Firearms Manufacture // Scientific American. 1881. September. Vol. 3.

The Industries 1893 – The Industries of Russia ⁄ Министерство финансов. СПб., 1893.

The Military Power 1878 – The Military Power of Russia // Edinburgh Review. 1878. January.

Turner et al. 1867 – Turner N. O. S., Warren F. G. E., Nolan J. P. Tour of Artillery Officers in Russia. London, 1867.

Ure 1835 – Ure A. The Philosophy of Manufactures. London, 1835.

Vincent 1872 – Vincent С. E. H. The Russian Army // Journal of the Royal United Service Institution. 1872. Vol. 67, № 16. P. 285–308.

White 1905 – White A. D. Autobiography: In 2 vols. Vol. 1. New York, 1905.

Winchester 1869 – Winchester Repeating Arms Company. New Haven, 1869.

Библиография

Александров 1957 – Александров А. А. Ижевский завод: Научно-популярный очерк истории завода. (1760 – февр. 1917 гг.). Ижевск, 1957.

Ашурков 1933 – Ашурков В. Н. Голос тульских оружейников // Каторга и ссылка. 1933. Кн. 99. № 2. С. 141–145.

Ашурков 1947 – Ашурков В. Н. Кузница оружия: Очерки по истории Тульского оружейного завода. Тула, 1947.

Ашурков 1958 – Ашурков В. Н. Город мастеров. Тула, 1958.

Ашурков 1962 – Ашурков В. Н. Русские оружейные заводы во второй половине XIX века: Автореф. дис…. докт. историч. наук. М., 1962.

Ашурков 1969 – Ашурков В. Н. Русские оружейные заводы в 40-50-х гг. XIX в. // Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX в. ⁄ Отв. ред. В. И. Шунков. М., 1969. С. 204–215.

Ашурков 1972 – Ашурков В. Н. Тульский музей оружия: Путеводитель. Тула, 1972.

Ашурков 1983 – Ашурков В. Н. К истории промышленного переворота в государственном оружейном производстве // История Тулы и Тульского края: Сборник научных трудов ⁄ Отв. ред. В. Н. Ашурков. Тула, 1983. С. 51–62.

Бакулев, Соломенцев 1960 – Бакулев Г. Д., Соломенцев Д. Г. Промышленность Тульского экономического района. Тула, 1960.

Бескровный 1973 – Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX веке. М., 1973.

Бриткин 1950 – Бриткин А. С. Первые тульские строители сложных вододействующих машин. М., 1950.

Брокгауз, Ефрон – Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1890–1902.

Бубенков 1952 – Бубенков К. Д. Перевооружение русской армии в 1860–1870 гг.: Дис…. канд. ист. наук. Л., 1952.

Валк 1972 – История рабочих Ленинграда. 1703–1965 ⁄ Отв. ред. С. Н. Валк. Т. 1: 1703 – февраль 1917 г. Л., 1972.

Верховский 1921 – Верховский А. И. Очерк по истории военного искусства в России XVIII и XIX вв. М., 1921.

Волин, Кирьянов 1983 – История рабочего класса СССР. Т. 1: Рабочий класс России от зарождения до начала XX в. ⁄ Ред. М. С. Волин и Ю. И. Кирьянов. М., 1983.

Гнатовский, Шорин 1959 – Гнатовский Н. И., Шорин П. А. История развития отечественного стрелкового оружия. М., 1959.

Горбов 1963 – Горбов М. И. Ижевские оружейники. Ижевск, 1963.

Демидова и др. 1968 – Сестрорецкий инструментальный завод имени Воскова: Очерки, документы, воспоминания. 1721–1967 ⁄ Сост. Г. С. Демидова и др. Л., 1968.

Денисова 1953 – Русское оружие: Краткий определитель русского боевого оружия XI–XIX вв. ⁄ Ред. М. М. Денисова. М., 1953.

Ермошин 1957 – Путеводитель по Артиллерийскому историческому музею ⁄ Ред. И. П. Ермошин. Л., 1957.

Загорский 1960 – Загорский Ф. Н. Очерки по истории металлорежущих станков до середины XIX века. М.; Л., 1960.

Зайончковский 1945 – Зайончковский П. А. Военные реформы Д. А. Милютина // Вопросы истории. 1945. № 2. С. 3–27.

Зайончковский 1951 – Зайончковский П. А. Перевооружение русской армии в 60-70-х годах XIX в. // Исторические записки АН СССР. 1951. № 36. С. 64–100.

Зайончковский 1952 – Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М.: Изд-во Московского университета, 1952.

Зайончковский 1958 – Зайончковский П. А. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1958.

Зайончковский 1968 – Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. 3-е изд. М.: Просвещение, 1968.

Зеленцов 1934а – Зеленцов В. Д. Отмена крепостного права на Ижевском заводе в 1866 г. // Ученые записки Горьковского педагогического института. 1934. Вып. 97. С. 105–109.

Зеленцов 19346 – Зеленцов В. Д. Рабочие Ижевского завода в докапиталистическую эпоху // История пролетариата в СССР. 1934. № 4. С. 73–92.

Кашкаров 1902 – Кашкаров М. П. Статистический очерк хозяйственного и имущественного положения крестьян Орловской и Тульской губернии. СПб.: тип. В. Киршбаума, 1902.

Козырева 1973 – История Тульского оружейного завода, 1712–1972: под гнетом эксплуатации, рабочий класс у власти, завод завтра, тульское оружие ⁄ Ред. 3. П. Козырева. М., 1973.

Кононова 1959 – Кононова Н. Н. Рабочие оружейных заводов военного ведомства в первой половине XI в. // Ученые записки Ленинградского государственного университета. 1959. Т. 270. Вып. 32. С. 118–144.

Королев 1969 – Королев А. А. Из истории русской военной промышленности: Возникновение Тульского частного патронного завода И Исторические науки. Ученые записки исторических кафедр. Тульский гос. пед. ин-т. 1969. Вып. 2. С. 78–98.

Ляпин 1980 – Ляпин В. А. Рабочие военного ведомства во второй половине XIX в. // Генезис и развитие капиталистических отношений на Урале. Свердловск, 1980. С. 30–40.

Лященко 1927 – Лященко П. И. История русского народного хозяйства. М.; Л.: Государственное изд-во, 1927.

Мавродин 1975 – Мавродин В. В. Револьверы тульских оружейников // Сообщения Эрмитажа. 1975. Вып. 40. С. 34–36.

Мавродин 1976 – Рабочие оружейной промышленности в России и русские оружейники в XIX – начале XX в. ⁄ Ред. В. В. Мавродин. Л., 1976.

Мавродин, Мавродин 1981 – Мавродин Вл. В., Мавродин Вал. В. Из истории отечественного оружия: Русская винтовка. Л., 1981.

Мавродин, Смычников 1971 – Мавродин В. В., Смычников А. А. К вопросу о перевооружении русской армии в середине XIX в. // Проблемы истории феодальной России ⁄ Ред. А. Л. Шапиро. Л., 1971.

Мавродин, Сот 1976 – Мавродин В. В., Сот Р. Ш. Советская историография отечественного стрелкового оружия XIX – начала XX в. И Вестник Ленинградского университета. 1976. № 14. С. 45–51.

Малкин 1939 – Малкин М. К истории русско-американских отношений во время Гражданской войны в США // Красный архив. 1939. Т. 94, № 3. С. 97–153.

Маркевич 1937 – Маркевич В. Е. Ручное огнестрельное оружие: ВЗт. Т. 1. Л., 1937.

Мещеряков 1973 – Мещеряков Г. П. Русская военная мысль в XIX в. М., 1973.

Михеев 1910–1912 – Михеев С. П. История русской армии: В 6 т. М.: 1910–1912.

Мышковский 1958 – Мышковский Е. В. Русское автоматическое оружие: Работа русских оружейников, 1887–1917 гг. // Сборник исследований и материалов Артиллерийского исторического музея. Вып. 3. Л., 1958. С. 185–210.

Новицкий 1911–1915 – Военная энциклопедия: В 18 т. ⁄ Ред. В. Ф. Новицкий. СПб., 1911–1915.

Очерки 1957 – Очерки истории Ленинграда: В 7 т. Т. 2. ⁄ АН СССР. М.; Л., 1957.

Павлов 1937 – Металлургические заводы на территории СССР с XVII века до 1917 г. ⁄ Под общ. ред. М. А. Павлова. М.; Л., 1937.

Позднев 1955 – Позднев А. Творцы отечественного оружия. М., 1955.

Портнов 1962 – Портнов М. К. К истории принятия на вооружение русской армии 4.2-линейной винтовки образца 1868 г. // Ежегодник Государственного исторического музея. 1961 г. М., 1962. С. 63–70.

Рашин 1958 – Рашин А. Г. Формирование рабочего класса России: Историко-экономические очерки. М., 1958.

Розенфельд, Клименко 1961 – Розенфельд Я. С., Клименко К. И. История машиностроения СССР: (С первой половины XIX в. до наших дней). М., 1961.

Сирота 1950 – Сирота Ф. И. Перевооружение русской армии во второй половине XIX века: Автореф. дис…. канд. ист. наук. Л., 1950.

Строков 1965–1967 – Строков А. А. История военного искусства: ВЗт. М., 1965–1967.

Струмилин 1935 – Струмилин С. Г. Черная металлургия в России и в СССР: Технический прогресс за 300 лет. М.; Л., 1935.

Струмилин 1954 – Струмилин С. Г. История черной металлургии в СССР. Т. 1: Феодальный период (1500–1860 гг.). М., 1954.

Трутнева 1983 – Трутнева Н. Ф. Тульская оружейная слобода и казенный завод в первой четверти XVIII в. // Из истории Тулы и Тульского края: Сборник научных трудов ⁄ Ред. В. Н. Ашурков. Тула, 1983. С. 113–130.

Туган-Барановский 1997 – Туган-Барановский М. И. Избранное. Русская фабрика в прошлом и настоящем: Историческое развитие русской фабрики в XIX веке. М.: Наука, 1997.

Федоров 1904 – Федоров В. Г. Вооружение русской армии в Крымскую кампанию. СПб.: типолитография С. Н. Цепова, 1904.

Федоров 1911 – Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие. СПб.: Т-во художественной печати, 1911.

Федоров 1938–1939 – Федоров В. Г. Эволюция стрелкового оружия: В 2 ч. М.: Воениздат, 1938–1939.

Федоров 1959 – Федоров А. В. Русская армия в 50-70-х годах XIX века. Л.: Изд-во ЛГУ, 1959.

Фирсанова 1976 – Фирсанова Н. Ф. К истории сословия тульских казенных оружейников в период кризиса крепостничества // Рабочие оружейной промышленности в России и русские оружейники в XIX – начале XX в. ⁄ Ред. В. В. Мавродин. Л., 1976. С. 17–23.

Фуллер 2012 – Фуллер Дж. Оружие в истории: От пращи до ядерной бомбы ⁄ Пер. с англ. А. С. Цыпленкова. М., 2012.

Хромов 1967– Хромов П. А. Экономическое развитие России: Очерки экономики России с древнейших времен до Великой Октябрьской революции. М., 1967.

Цыбульский 1976 – Цыбульский В. А. Сестрорецкий оружейный завод и перевооружение русской армии в конце XIX в. // Рабочие оружейной промышленности в России и русские оружейники в XIX – начале XX в. Л., 1976. С. 60–69.

Шокарев 1977 – Шокарев Ю. В. Художественное оружие Тульского оружейного завода // Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология: Ежегодник 1976. М., 1977. С. 305–310.

Яцунский 1959 – Яцунский В. К. Крупная промышленность России в 1790–1860 гг. // Очерки экономической истории России первой половины XIX в. ⁄ Ред. М. К. Рожкова. М., 1959.

A Century 1937 – A Century of Achievement: Colt Patent Fire Arms Manufacturing Company, 1836–1936. Hartford, Conn., 1937.

Amann 1986 – Amann R. Technological Progress and Soviet Economic Development: Setting the Scene // Technical Progress and Soviet Economic Development. New York, 1986.

Amann et al. 1977 – The Technological Level of Soviet Industry I Ed. by R. Amann, J. M. Cooper, R. W. Davies. New Haven, 1977.

Askew 1951 – Askew W. C. Russian Military Strength on the Eve of the Franco-Russian War // Slavonic and East European Review. 1951. T. 30, № 74. P. 185–205.

Bailes 1978 – Bailes K. Technology and Society under Lenin and Stalin: Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917–1941. Princeton, 1978.

Baron 1983 – Baron S. H. Entrepreneurs and Entrepreneurship in Sixteenth– and Seventeenth-Century Russia // Entrepreneurship in Imperial Russia and the Soviet Union / Ed. by G. Guroff and F. V. Carstensen. Princeton, 1983. P. 27–58.

Battison 1979 – Battison E. A. Searches for Better Manufacturing Methods П Tools and Technology. 1979. Winter. Vol. 3–4. P. 13–18.

Beaver 1975 – Beaver D. R. Cultural Change, Technological Development and the Conduct of War in the Seventeenth Century // New Dimensions in Military History I Ed. by R. E Weigley. San Rafael, Calif., 1975.

Berliner 1978 – Berliner J. The Innovation Decision in Soviet Industry. Cambridge, Mass., 1978.

Bertsch 1986 – Bertsch G. K. Technology Transfers and Technology Controls: A Synthesis of the Western-Soviet Relationship // Technical Progress and Soviet Economic Development I Ed. by R. Amann, J. Cooper. Oxford, 1986. P. 115–134.

Beyrau 1984 – Beyrau D. Militar und Gesellschaft in vorrevolutionaren Russland. Koln; Wien, 1984.

Blackmore 1970 – Blackmore H. Colts London Armoury// Technological Change: U. S. and Great Britain in the Nineteenth Century / Ed. by S. B. Saul. London, 1970. P. 171–195.

Blackwell 1968 – Blackwell W. The Beginnings of Russian Industrialization, 1800–1860. Princeton, 1968.

Bonnell 1983 – Bonnell V. Roots of Rebellion: Workers’ Politics and Organizations in St. Petersburg and Moscow, 1900–1914. Berkeley, 1983.

Bonnell 1984 – The Russian Worker / Ed. by V. Bonnell. Berkeley, 1984.

Brada 1985 – Brada J. C. Soviet-Western Trade and Technology Transfer: An Economic Overview П Trade, Technology, and Soviet-American Relations / Ed. by B. Parrott. Bloomington, Ind., 1985.

Bradley 1985 – Bradley J. Muzhik and Muscovite: Urbanization in Late-Imperial Russia. Berkeley; Los Angeles, 1985.

Britannica 1910–1911 – Encyclopaedia Britannica. 11th ed.: 29 vols. 1910–1911.

Brooks 1984 – Brooks E. W. Reform in the Russian Army, 1856–1861 П Slavic Review. 1984. Spring. Vol. 43, № 1. P. 63–82.

Brown 1979a – Brown S. R. The Ewo Filature: A Study in Transfer of Technology to China in the 19th Century 11 Technology and Culture. 1979. July. Vol. 20, № 3. P. 550–568.

Brown 1979b – Brown S. R. The Transfer of Technology to China in the 19th Century П The Journal of Economic History. 1979. Vol. 39, № 1. P. 181–197.

Brown 1981 – Brown L. A. Innovation Diffusion: A New Perspective. London, 1981.

Burg 1976 – Burg D. Chicago’s White City of 1893. Lexington, 1976.

Bushnell 1985 – Bushnell J. Mutiny Amid Repression: Russian Soldiers in the Revolution of 1905–1906. Bloomington, Ind., 1985.

Buttrick 1952 – Buttrick J. The Inside Contract System // Journal of Economic History. 1952. Summer. Vol. 12, № 3. P. 205–221.

Carstensen 1983 – Carstensen E Foreign Participation in Russian Economic Life: Notes on British Enterprise, 1865–1914 // Entrepreneurship in Imperial Russia and the Soviet Union I Ed. by G. Guroff and F. V. Carstensen. Princeton, 1983. P. 140–159.

Carstensen 1984 – Carstensen F. V. American Enterprise in Foreign Markets: Studies of Singer and International Harvester in Imperial Russia. Chapel Hill, N. C., 1984.

Cesari 1970 – Cesari G. S. American Arms-Making Machine Tool Development, 1798–1855. Ph. D. diss. University of Pennsylvania, 1970.

Chandler 1981 – Chandler A. The American System and Modem Management II Yankee Enterprise: The Rise of the American System of Manufactures / Ed. by O. Mayr and R. C. Post. Washington, D. C., 1981.

Chinn 1955 – Chinn G. The Machine Gun. Washington, D. C. 1955.

Cleinow 1904 – Cleinow G. Beitrage zur Lage der Hausindustrie in Tula. Leipzig, 1904.

Crisp 1976– Crisp O. Studies in the Russian Economy before 1914. London, 1976.

Crisp 1978 – Crisp O. Labor and Industrialization in Russia // Cambridge Economic History of Europe. Vol. 7. Pt. 2. Cambridge, 1978. P. 308–415.

Crouzet 1974 – Crouzet F. Recherches sur la production d’armements en France, 1815–1913// Conjuncture economique, structures sociales: Hommage a Ernest Labrousse. Mouton; Paris; La Haye, 1974. P. 287–318.

Curtiss 1965 – Curtiss J. S. The Russian Army Under Nicholas 1,1825–1855. Durham, N. C., 1965.

Daumas 1979 – A History of Technology and Invention: Progress Through the Ages: In 3 vols. I Ed. by M. Daumas; transl. by E. B. Hennessy. New York, 1979.

Deyrup 1948 – Deyrup F. Arms Makers of the Connecticut Valley. Northampton, Mass., 1948.

Dupuy, Dupuy 1977 – Encyclopedia of Military History / Ed. by E. R. Dupuy and T. Dupuy. London, 1977.

Edwards 1953 – Edwards W B. The Story of Colt’s Revolver: A Biography of Samuel Colt. Harrisburg, 1953.

Emmons 1968 – Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge, 1968.

Esper 1982 – Esper T. Industrial Serfdom and Metallurgical Technology in 19th-Century Russia // Technology and Culture. 1982. October. Vol. 23, № 4. P. 583–608.

Falls 1953 – Falls C. A Hundred Years of Warfare. New York, 1953.

Field 1976 – Field D. The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861. Cambridge, Mass., 1976.

Floud 1976 – Floud R. The British Machine-Tool Industry. Cambridge, 1976.

Ford 1933 – Ford G. S. International Exhibitions // Encyclopedia of the Social Sciences. New York, 1933. Vol. 6. R 23–27.

Fries 1972 – Fries R. A Comparative Study of the British and American Arms Industries, 1790–1890. Ph. D. diss. Johns Hopkins University, 1972.

Fuller 1945 – Fuller J. F. C. Armament and History. New York, 1945.

Fuller 1956 – Fuller J. F. C. A Military History of the Western World: In 3 vols. New York, 1956.

Fuller 1985 – Fuller W. C. Civil-Military Conflict in Imperial Russia, 1881–1914. Princeton, 1985.

Gaier-Lhoest 1976 – Gaier-Lhoest C. Four Centuries of Liege Gunmaking. London, 1976.

Gatrell 1982 – Gatrell P. Industrial Expansion in Tsarist Russia, 1908–1914 II Economic History Review. 1982. Vol. 35, № 1. P. 99–110.

Gatrell 1986 – Gatrell P. The Tsarist Economy, 1850–1917. New York, 1986.

Gatrell 1989 – Gatrell P. The Meaning of the Great Reforms in Russian Economic History. Prepared for the conference «The Great Reforms in Russian History, 1861–1874», University of Pennsylvania, 25–28 May 1989.

Geyer 1986 – Geyer D. Russian Imperialism. Leamington Spa, 1986.

Golder 1926 – Golder F. A. Russian-American Relations during the Crimean War // Historical Review. 1926. April. Vol. 31, № 3. P. 462–476.

Goldstein 1971 – Goldstein E. R. The Military Aspects of Russian Industrialization: The Defense Industries, 1890–1917. Ph. D. diss. Case Western Reserve University, 1971.

Goldstein 1980 – Goldstein E. R. Vickers Ltd. and the Tsarist Regime // The Slavonic and East European Review. 1980. Vol. 58, № 4. P. 561–571.

Granick 1967 – Granick D. Soviet Metal-Fabricating and Economic Development: Practice versus Policy. Madison, Wis., 1967.

Gustafson 1981 – Gustafson T. Selling the Russians the Rope? Soviet Technology Policy and U. S. Export Controls. Santa Monica, 1981.

Gutman 1973 – Gutman H. Work, Culture and Society in Industrializing America // American Historical Review. 1973. Vol. 78, № 3. R 531–587.

Habbakuk 1962 – Habbakuk H. J. American and British Technology in the Nineteenth Century. Cambridge, 1962.

Hanson 1981 – Hanson R Trade and Technology in Soviet-Western Relations. New York, 1981.

Hass 1967 – Hass H. van der. The Enterprise in Transition: An Analysis of European and American Practice. London, 1967.

Hatch 1956 – Hatch A. Remington Arms in American History. New York, 1956.

Haven, Belden 1940 – Haven С. T, Belden E A. A History of the Colt Revolver. New York, 1940.

Hellstrom 1952 – Hellstrom C. R. «S. & W.»: One Hundred Years of Gunmaking! 1852–1952. New York, 1952.

Herspring 1985 – Herspring D. R. Technology and the Soviet System 11 Problems of Communism. 1985. January-February.

Hobsbawm 1964 – Hobsbawm E. Labouring Men. London, 1964.

Hogan 1981 – Hogan H. Labor and Management in Conflict: The St. Petersburg Metalworking Industry, 1900–1914. Ph. D. diss. Michigan, 1981.

Hogan 1983 – Hogan H. Industrial Rationalization and the Roots of Labor Militance in the St. Petersburg Metalworking Industry, 1901–1914// The Russian Review. 1983. April. Vol. 42, № 2. P. 163–190.

Holze 1953 – Holze E. Rutland und Amerika: Aufbruch und Begegnung Zweier Weltmachte. Miinchen, 1953.

Hounshell 1984 – Hounshell D. A. From the American System to Mass Production, 1800–1932: The Development of Manufacturing Technology in the United States. Baltimore, 1984.

Howard 1961 – Howard M. E. The Franco-Prussian War. New York, 1961.

Howard 1962 – Howard M. E. The Armed Forces // The New Cambridge Modern History: In 12 vols. Vol. 11: Material Progress and World-Wide Problems, 1870–1898 / Ed. by F. H. Hinsley. Cambridge, 1962. P. 204–242.

Howard 1979 – Howard R. A. Interchangeable Parts Reexamined: The Private Sector of the American Arms Industry on the Eve of the Civil War // Technology and Culture. 1979. Vol. 19, № 4. P. 633–649.

Jinks 1975 – Jinks R. G. Smith and Wesson, 1857–1945. New York, 1975.

Jinks 1977 – Jinks R. G. History of Smith and Wesson. North Hollywood, Calif., 1977.

Jones 1987 – Jones A. The Art of War in the Western World. Urbana;

Chicago, 1987.

Jones, Trebilcock 1982 – Jones G., Trebilcock C. Russian Industry and British Business, 1910–1930: Oil and Armaments // The Journal of Economic History. 1982. Vol. 11, № 1. P. 61–103.

Kaser 1978 – Kaser M. Russian Entrepreneurship // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 7. Pt. 2. Cambridge, 1978. P. 416–493.

Katz 1984 – Arms Production in Developing Countries: An Analysis of Decision Making / Ed. by J. E. Katz. Lexington, Mass.; Toronto, 1984.

Keegan 1976 – Keegan J. The Face of Battle. London, 1976.

Kennett, Anderson 1975 – Kennett L., Anderson J. The Gun in America.

Westport, Conn., 1975.

Kipp n. d. – Kipp J. The Russian Naval Ministry and the Introduction of the Ironclad: An Aspect of Russian Economic Development, 1862–1867. Unpublished paper.

Kipp 1989 – Kipp J. The Russian Navy and the Problem of Technological Transfer: Technological Backwardness and Military-Industrial Development, 1853–1876 II Conference «The Great Reforms in Russian History», University of Pennyslvania, 25–28 May 1989.

Kirchner 1964 – Kirchner W. Western Businessmen in Russia: Practices and Problems // The Business History Review. 1964. Vol. 38. № 3. P. 315–327.

Kirchner 1974 – Kirchner W. The Industrialization of Russia and the Siemens Firm, 1853–1890 // Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 1974. Bd. 22, № 3. S. 321–327.

Kirchner 1975 – Kirchner W. Studies in Russian-American Commerce, 1820–1860. Leiden, 1975.

Kirchner 1981 – Kirchner W. Russian Entrepreneurship and the Russification of Foreign Enterprise // Zeitschrift fur Unternehmensgeschichte. 1981. Bd. 26. S. 79-103.

Kirchner 1982 – Kirchner W. One Hundred Years of Krupp and Russia, 1818–1918 II Vierteljahrschrift fur Sozial– und Wirtschaftsgeschichte. 1982. Bd. 69. S. 75-108.

Kirchner 1986 – Kirchner W. Die Deutsche Industrie und die Industrial-isierung Russlands, 1815–1914. St. Katharinen, 1986.

Laue 1963 – Laue T. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York, 1963.

Liddell Hart 1928 – Liddell Hart В. H. The Remaking of Modern Armies. Boston, 1928.

Liddell Hart 1960 – Liddell Hart В. H. Armed Forces and the Art of War: Armies // The New Cambridge Modern History: In 12 vols. Vol. 10: The Zenith of European Power, 1830–18701 Ed. by J. P. T. Bury. Cambridge, 1960. P. 302–330.

Lundeberg 1974 – Lundeberg P. Samuel Colt’s Submarine Battery: The Secret and the Enigma // Smithsonian Studies in History and Technology. Washington, D. C., 1974. № 29.

Luvaas 1959 – Luvaas J. The Military Legacy of the Civil War: The European Inheritance. Chicago, 1959.

Marx 1964 – Marx L. The Machine in the Garden. New York, 1964.

Matloff 1975 – Madoff M. The Nature and Scope of Military History // New Dimensions in Military History / Ed. by R. E Weigley. San Rafael, Calif., 1975.

McKay 1970 – McKay J. P. Pioneers for Profit: Foreign Entrepreneurship and Russian Industrialization, 1885–1913. Chicago, 1970.

McNeil 1982 – McNeil W. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society since A. D. 1000. Chicago, 1982.

Menning 1984 – Menning B. Bayonets Before Bullets: The Organization and Tactics of the Imperial Russian Army, 1861–1905. Fort Leavenworth, Kans., 1984.

Miller 1968 – Miller F. Dmitrii Miliutin and the Reform Era in Russia. Nashville, Tenn., 1968.

Mitchell 1959 – Mitchell J. L. Colt, the Arms, the Man, the Company. Harrisburg, 1959.

Mumford 1963 – Mumford L. Technics and Civilization. 2d ed. New York, 1963.

Newman 1942 – Newman J. R. The Tools of War. New York, 1942.

Owen 1981 – Owen T. C. Capitalism and Politics: A Social History of the Moscow Merchants. Cambridge, 1981.

Parker 1974 – Parker J. E. S. The Economics of Innovation: The National and Multinational Enterprise in Technological Change. London, 1974.

Parson 1955 – Parson J. E. The First Winchester. New York, 1955.

Pintner 1984 – Pintner W. The Burden of Defense in Imperial Russia // Russian Review. 1984. Vol. 43, № 3. P. 231–259.

Pintner 1986 – Pintner W. Russian Military Thought: The Western Model and the Shadow of Suvorov // Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age I Ed. by P. Paret and F. Gilbert. Princeton, 1986. P. 354–375.

Rieber 1966 – Rieber A. J. The Politics of Autocracy: Letters of Alexander II to Prince A. I. Bariatinskii, 1857–1864. Paris, 1966.

Rieber 1981 – Rieber A. J. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill, N. C., 1981.

Robinson 1935 – Robinson J. R. A Kentuckian at the Court of the Tsars: The Ministry of Cassius Clay to Russia, 1861-62 and 1863-69. Berea, Ky., 1935.

Robinson 1967 – Robinson G. T. Rural Russia Under the Old Regime. Berkeley, 1967.

Roe 1916 – Roe J. English and American Tool-Builders. New Haven, Conn., 1916.

Rohan 1935 – Rohan J. Yankee Arms Maker. New York, 1935.

Rosa 1976 – Rosa J. Col. Colt: London. London, 1976.

Rosa 1985 – Rosa J. The KM Colts – A Few More Facts // The Gun Report. 1985. February.

Rosenberg 1963 – Rosenberg N. N. Technological Change in the Machine-Tool Industry, 1840–1910 // The Journal of Economic History. 1963. December. Vol. 23, № 4. P. 414–443.

Rosenberg 1969 – Rosenberg N. N. The American System of Manufactures. Edinburgh, 1969.

Rosenberg 1972 – Rosenberg N. N. Technology and American Economic Growth. New York, 1972.

Rosenberg 1976 – Rosenberg N. N. Perspectives on Technology. Cambridge, 1976.

Rosenberg 1979 – Rosenberg N. N. Technological Interdependence in the American Economy// Technology and Culture. 1979. Vol. 20, № 1. P. 25–50.

Rosenberg 1981 – Rosenberg N. N. Why in America? // Yankee Enterprise: The Rise of the American System of Manufactures / Ed. by O. Mayr and R. C. Post. Washington, D. C., 1981. P. 49–62.

Rywell 1952 – Rywell M. Samuel Colt, A Man and an Epoch. Harriman, Tenn., 1952.

Sartisson 1900 – Sartisson E. Beitrage zur Geschichte und Statistik des russischen Bergbau– und Huttenwesens. Heidelberg, 1900.

Saul N. E. 1972 – Saul N. E. Beverly C. Sanders and the Expansion of American Trade with Russia, 1853–1855 // Maryland Historical Magazine. 1972. Summer. Vol. 67, № 2. P. 156–171.

Saul S. B. 1972 – Saul S. B. The Nature and Diffusion of Technology 11 Economic Development in the Long Run. London, 1972. P. 36–61.

Schon 1855 – Schon J. Das gezogene Infantrie-Gewehr. Kurze Darstellung der Waffensysteme der Neuzeit u. ihrer Anwendung in der Armeen Europas. Dresden, 1855.

Schulze-Gavemitz 1899 – Schulze-Gavemitz G. Volkswirtschaftliche Studien aus Russland. Leipzig, 1899.

Scott 1974 – Scott J. W. The Glassworkers of Carmaux: French Craftsmen and Political Action in a Nineteenth-Century City. Cambridge, Mass., 1974.

Shanin 1986 – Shanin T. Russia as a «Developing Society». The Roots of Otherness: Russia’s Turn of the Century: In 2 vols. New Haven; London, 1986.

Shlakman 1935 – Shlakman V. Economic History of a Factory Town: A Study of Chicopee, Massachusetts. Northampton, Mass., 1935.

Showalter 1975 – Showalter D. Railroads and Rifles. Hamden, 1975.

Singer 1954–1978 – Singer C. J. A History of Technology: In 7 vols. Oxford, 1954–1978.

Smith 1973 – Smith W. H. B. Small Arms of the World. 10th ed. Harrisburg, Pa., 1973.

Smith 1977 – Smith M. R. The Harpers Ferry Armory and the New Technology: The Challenge of Change. Ithaca, N. Y, 1977.

Smith 1985 – Military Enterprise and Technological Change: Perspectives on the American Experience / Ed. by M. R. Smith. Cambridge, Mass., 1985.

Sutton 1968–1973 – Sutton A. Western Technology and Soviet Economic Development: In 3 vols. Stanford, 1968–1973.

Tarassuk, Blair 1979 – The Complete Encylopedia of Arms and Weapons / Ed. by L. Tarassuk and C. Blair. New York, 1979.

Tarsaidze 1950 – Tarsaidze A. Berdanka // Russian Review. 1950. January. Vol. 4, № 1. P. 30–36.

Tarsaidze 1958 – Tarsaidze A. Czars and Presidents: The Forgotten Friendship. New York, 1958.

Tegoborski 1855 – Tegoborski L. Commentaries on the Productive Forces of Russia: In 2 vols. London, 1855.

Thompson 1967 – Thompson E. P. Time, Work-Discipline and Industrial Capitalism // Past and Present. 1967. Vol. 38, № 1. P. 56–97.

Trebilcock 1975 – Trebilcock C. War and the Failure of Industrial Mobilization, 1899–1914 II War and Economic Development: Essays in Memory of David Joslin / Ed. by J. M. Winter. Cambridge, 1975. P. 139–164.

Tweedale 1983 – Tweedale G. Sheffield Steel and America: Aspects of the Atlantic Migration of Special Steelmaking Technology, 1850–1930 // Business History. 1983. November. Vol. 25, № 3. P. 225–239.

Uselding, Cain 1973 – Uselding P. J. An Early Chapter in the Evolution of American Industrial Management // Business Enterprise and Economic Change / Ed. by P. Uselding and L. P. Cain. Kent, Ohio, 1973. P. 51–84.

Uselding 1974 – Uselding P. J. Elisha K. Root and the American System // Technology and Culture. 1974. Vol. 15, № 4. P. 543–568.

Uselding 1977 – Uselding P. J. Studies of Technology in Economic Hi-sory II Recent Developments in the Study of Business Economic History: Essays in Memory of Herman Krooss / Ed. by R. E. Gallmann. Greenwich, Ct., 1977.

Wahlde 1966 – Wahlde P. Military Thought in Imperial Russia. Ph. D. diss. Indiana University, 1966.

Wildman 1980–1987 – Wildman A. K. The End of the Imperial Russian Army: In 2 vols. Princeton, 1980, 1987.

Wilkins 1970 – Wilkins M. The Emergence of the Multi-national Corporation: American Business Abroad from the Colonial Erato 1914. Cambridge, Mass., 1970.

Wilkins 1974 – Wilkins M. The Role of Private Business in the International Diffusion of Technology // The Journal of Economic History. 1974. March. Vol. 34, № 1. P. 166–188.

Wilson 1985 – Wilson R. L. Colt, An American Legend: The Official History of Colt Firearms from 1836 to the Present. New York, 1985.

Wintringham 1943 – Wintringham T. The Story of Weapons and Tactics from Troy to Stalingrad. London, 1943.

Woodbury 1972 – Woodbury R. S. Studies in the History of Machine Tools. Cambridge, Mass., 1972.

Zagorskii 1982 – Zagorskii F. N. A History of Metal Cutting Machines to the Middle of the Nineteenth Century / Transl. by E. A. Battison. New Delhi, 1982.

Zaleski, Wienert 1980 – Zaleski E., Wienert H. Technology Transfer between East and West. Paris, 1980.

Zelnik 1986 – A Radical Worker in Tsarist Russia: The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov / Transl. and ed. by R. E. Zelnik. Stanford, 1986.

Примечания

1

В настоящее время, соответственно, Российская государственная библиотека и Российская национальная библиотека. – Примеч. пер.

2

Эта точка зрения недавно была сформулирована в [Shanin 1986, 1: XI].

3

См. также [Федоров 1904: 5].

4

Цит. по: [Зайончковский 1952: 56–57].

5

О влиянии долговременных экономических и технологических изменений см. [Gatrell 1989].

6

См. [Rosenberg 1979: 41, 46; Parker 1974: 102; Brown 1981: 6–7; Gustafson 1981: 74].

7

Мерритт Роу Смит предоставил содержательный обзор публикаций и вторичных источников о взаимодействии между американскими вооруженными силами и промышленностью в предисловии к [Smith 1985]. Много полезного я почерпнул также из работ: [Smith 1977; Rosenberg 1972; Rosenberg 1969; Uselding 1973; Uselding 1977; Uselding 1974; Howard 1979; Hounshell 1984].

8

Обсуждение различных определений этого термина см. в [Hounshell 1984: 15–25, 35, 46–50]. См. также [Deyrup 1948; Uselding 1977: 168].

9

См. также [Falls 1953: 18].

10

См. также [Katz 1984: 5–9].

11

О контроле над иностранной деловой активностью см. [Kirchner 1981: 89; Carstensen 1984: 7]. По поводу предпринимательства в России см. также [Owen 1981; Rieber 1981; Kaser 1978].

12

См. [Curtiss 1965; Мещеряков 1973; Бескровный 1973; Строков 1955–1967; Федоров 1959].

13

См. [Зайончковский 1945; Зайончковский 1952; Miller 1968]. Например, Миллер, анализируя деятельность Милютина, совершенно не принимал во внимание ни вооружение, ни войсковую тактику, ни оборонную промышленность.

14

См. [Wildman 1980–1987; Beyrau 1984; Fuller 1985; Bushnell 1985; Menning 1984; Wahlde 1966; Brooks 1984]. Упомянутые исключения см. [Kipp n. d.; Goldstein 1971].

15

Cm. [Robinson 1967; Emmons 1968; Field 1976; Rieber 1966; Зайончковский 1968; Зайончковский 1958].

16

См. [Laue 1963; Rieber 1981; Owen 1981; Gatrell 1986; Geyer 1986; Gatrell 1982].

17

Cm. [McKay 1970; Kirchner 1974; Kirchner 1964; Kirchner 1975; Kirchner 1981;

Kirchner 1982; Kirchner 1986; Crisp 1976; Carstensen 1984; Goldstein 1980; Jones, Trebilcock 1982].

18

См.: [Туган-Барановский 1997; Хромов 1967; Рашин 1958; Лященко 1927; Волин, Кирьянов 1983].

19

См. [Sartisson 1900; Кашкаров 1902; Cleinow 1904; Бакулев, Соломенцев 1960]. Отдельные исключения см. [Афремов 1850; Бриткин 1950]. Игнорируют оружейную промышленность и две широко цитируемые работы того времени: [Tegoborski 1855; Schulze-Gavemitz 1899]. Даже авторы исследований в области железоделательной, металлургической и машиностроительной промышленности не замечают производства стрелкового оружия. См. [Яцунский 1959; Струмилин 1954; Струмилин 1935; Розенфельд, Клименко 1961; Павлов 1937]. В полезной в других отношениях дискуссии о «разъединении» крепостного права и технологической отсталости Томас Эспер не уделяет внимания военной промышленности. См. [Esper 1982].

20

См. [Crisp 1978; Bonnell 1983; Bonnell 1984; Zelnik 1986; Hogan 1981; Hogan 1983].

21

См. [Ашурков 1947; Ашурков 1969; Александров 1957; Мавродин 1971; Мавродин 1976; Мавродин, Мавродин 1981].

22

См. также [Мещеряков 1973: 171; Гнатовский, Шорин 1959: 79].

23

Brown Bess. – Примеч. пер. См. [Fuller 1945: 110–113; Rosenberg 1972: 168; Tarassuk, Blair 1979: 221].

24

United States Senate, 36th Congress, 1st session, Executive Document № 60, Military Commission to Europe in 1855 and 1856: Report of Major Alfred Mor-decai of the Ordnance Department. Washington, D. C., 1860. P. 172 (далее упоминается как Mordecai. Report…); [Liddell Hart 1960:305; Britannica 1910–1911, 23: 326–327 («Rifle»)].

25

См. [Schon 1855], в русском переводе [Шён 1858:209–210]; Mordecai. Report…

Р. 172. Мордекай приложил к своему докладу перевод работы Шёна на английский язык, озаглавив ее «Нарезное пехотное оружие» («Rifled Infantry Arms»), – этот документ будет цитироваться.

26

См. [Newman 1942: 44]. Много внимания уделено игольчатым ружьям в работе [Showalter 1975].

27

Mordecai. Report… Р. 172; [Tarassuk, Blair 1979: 224–225]; Schon J. Rifled Infantry Arms… P. 195; [Showalter 1975: 237–238].

28

См. [Liddell Hart 1960: 305; Smith 1973: 29; Tarassuk, Blair 1979: 224–225].

29

См. [Fuller 1945:112–113; Smith 1973:43–46; Tarassuk, Blair 1979:114–115; The Firearms Manufacture 1881: 148].

30

См. [Smith 1973: 43–46; Tarassuk, Blair 1979: 114–115; Norton 1882: 295–296; Чебышев 1871–1872, II: 25; Лукин 1865: 12].

31

The Daily Telegraph. 1877. 14 February.

32

См. [Smith 1973: 100–102, 109–110; Tarassuk, Blair 1979: 232–236; Liddell Hart 1960: 306; Chinn 1955: 180–181]. В 1867 году Гатлинг заключил контракт с компанией «Кольт», которая, хоть и не участвовала в конструировании и первоначальном производстве многоствольного пулемета, много лет продолжала выпускать это оружие. Метафору «скорпион» применительно к оружию ввел в обращение Б. Лиддел Харт [Liddell Hart 1928: 6].

33

См. [Rosa 1976: 16, 21; Britannica 1910–1911, 21: 655; Schon J. Rifled Infantry Arms… P. 197–198. После получения Адамсом патента в 1851 году его работодатели Джордж и Джон Дины поспешили взять его партнером в свое предприятие. Компания Deane, Adams and Deane начала выпуск револьверов Адамса. Выяснить, в чем состояла разница между кольтовским и британским револьверами, мне помогла переписка с Джо Розой.

34

См. также [Smith 1973: 160].

35

См. [Britannica 1910–1911, 21: 655; Norton 1882: 195; Jinks 1977: 1; Fries 1972: 174,200]. Двое советских историков утверждали, что патроны центрального боя были впервые разработаны в 1850-х годах русским оружейником Вишневским для револьвера его конструкции и усовершенствованы в 1866 году Ракус-Сущевским и Пацевичем, но я не смог найти подтверждения этой версии ни в одном другом источнике [Гнатовский, Шорин 1959: 105–108].

36

См. [Dupuy, Dupuy 1977: 733–734,820-824; Liddell Hart 1928:49; Newman 1942: 46; Howard 1961: 5–6,24,35; Falls 1953: 68, 78; Jones 1987:400; Luvaas 1959:2,4, 46, 108, 111; McNeil 1982: 252; Showalter 1975: 82, 110–112, 118].

37

Я также признателен Джекобуне Джейкобу Криппу за пояснения по этому вопросу.

38

Обе цитаты из [Smith 1977: 156, 217].

39

См. [Hounshell 1984: 15–25, 35, 46–50; Deyrup 1948: 3–5; Uselding 1977: 168].

40

См. также United States Senate, 36th Congress, 1st session, Executive Document № 59: Report on the Art of War in Europe in 1854, 1855 and 1856 by Major Richard Delafield, Corps of Engineers. Washington, D. C., 1960, xv (далее цит. как: Delafield, Report…).

41

Зависимость от иностранных источников подразумевала и поставку полуфабрикатов. До 1850 года на американских рынках доминировало английское железо и позднее – сталь из Шеффилда. См. [Tweedale 1983: 226].

42

О сокращении невмешательства и, напротив, повышении роли правительства в оружейной промышленности Британии см. [Trebilcock 1975].

43

См. [Fries 1972: 6–7; Rosenberg 1969: 68; Kennett, Anderson 1975].

44

См. [Rosenberg 1963; Rosenberg 1972:103–105,122-124; Rosenberg 1976:19–20]. См. также [Deyrup 1948: 3–5; Smith 1977: 250–251].

45

Данный тезис сформулирован в [Hounshell 1984], но та же мысль в разных выражениях прослеживается в [Fries 1972; Rosenberg 1963; Rosenberg 1969; Rosenberg 1972; Rosenberg 1976; Rosenberg 1979; Kennett, Anderson 1975; Deyrup 1948; Smith 1977].

46

См., например, [Smith 1977: 148–151].

47

См. [Fitch 1882, passim; Rosenberg 1969, passim; Woodbury 1972, passim].

48

См. также [Singer 1954–1978, 4: 426–427, 438–439].

49

См. [Fitch 1882: 5,6,13,15,26; Rosenberg 1969:60,71; Rosenberg 1963:414–443].

Розенберг говорит об этом также в [Rosenberg 1972: 103–105, 122–124] и в [Rosenberg 1976: 19–20]. См. также [Deyrup 1948: 3–5]. По данным Мордекая, пули для винтовок Минье прессовались в штампах, а не отливались в формы (Mordecai. Report… Р. 173–174). Пол Юзелдинг отмечает, что процесс съема металла фрезерованием был разработан в Соединенных Штатах до 1818 года. К 1830-м годам фрезерные станки стали непременной принадлежностью множества американских металлообрабатывающих предприятий. В Британии же, напротив, фрезерные станки не имели широкого распространения вплоть до 1890-х годов. См. [Uselding 1977:171]. В [Habbakuk 1962] содержатся интересные сравнительные данные двух стран. Родерик Флауд приводит более подробный обзор положения дел с внедрением станков в Британии [Floud 1976].

50

См., в частности, свидетельства Джосайи Витворта в [Rosenberg 1969:23–29, 48–49]. См. также [Rosenberg 1976, esp. chap. 2; Hounshell 1984; Rosenberg 1981; Deyrup 1948; Shlakman 1935].

51

Цит. по: [Hounshell 1974:25–26]. См. также [Rosenberg 1972:169; Durfee 1893; Durfee 1893–1894].

52

The Times. 1857. 15 June. Р. 12.

53

Цит. по: [Hounshell 1974: 21].

54

См. также [Hounshell 1974: 41; Fries 1972: 43–47; Smith 1977: 226–228, 249].

55

Как отмечал Хауншелл, в XIX веке этот термин так и не получил точного определения [Hounshell 1974: 15–25].

56

См. [Kennett, Anderson 1975: 87–88; Deyrup 1948: 11; Fries 1972: 16–17, 21, 26–27; Hounshell 1984: 28–32; Battison 1979].

57

Цит. no: [Hounshell 1984: 28].

58

Смит отмечает, что государственные контракты также обеспечивали в виде денежных ссуд столь необходимый частным производителям оружия оборотный капитал [Smith 1977: 189].

59

Report from the Select Committee on Small Arms. Q. 1514, 1516 (Parliamentary

Papers). London, 1854. P. 116.

60

Report from the Select Committee on Small Arms. Q. 1116,1120–1121,1166,1187, 1192; [Hounshell 1984. 19, 21, 23, 49].

61

Хауншелл отмечает, что система внутренних контрактов была «главным стимулом для производственной технологии XIX века» [Hounshell 1984: 49]. См. также [Chandler 1981: 156].

62

См. содержательную статью [Thompson 1967]. См. также [Hobsbawm 1964;

Gutman 1973; Scott 1974].

63

Цит. по: [Blackmore 1970: 182].

64

Report from the Select Committee on Small Arms. Q. 1367,108.

65

Report from the Select Committee on Small Arms. Q. 1367,1441,113.

66

См. также [Falls 1953: 18; Katz 1984: 5]. Это утверждение равным образом подходит к нынешним развитым странам применительно к тому моменту, когда у них, собственно, начался процесс развития, как это было в Соединенных Штатах в 1790-х годах.

67

Постепенная приватизация, начавшаяся во Франции в 1870-х годах, затронула производство артиллерийских орудий и боеприпасов – стрелковое военное оружие осталось в государственной монополии.

68

См. [Bertsch 1986: 116, 121; Brada 1985: 22–23; Wilkins 1974; Brown 1979: 181–182; Katz 1984: 43].

69

Браун приходит к выводу, что как институциональная форма современного предприятия куань-ту шан-пань (в дословном переводе – контроль у чиновников, управление у купцов) привлекали мало инвестиций, были коррумпированы и неэффективны и в целом не оправдали себя. Похожая русская гибридная форма показала себя разве что немногим лучше (см. главу шестую).

70

О трудностях, наблюдавшихся в иных условиях, см. [Brown 1979а; Brown 1979b].

71

Mordecai. Report… Р. 162.

72

Цит. по: [The Firearms Manufacture 1881: 148]. См. также [Fries 1972: 160, 260, 391].

73

Подобные биографии Кольта и книги по истории компании, не относящиеся к жанру научного исследования, см., например, [Edwards 1953; Haven, Belden 1940; Mitchell 1959; Rohan 1935; Rywell 1952; A Century 1937; Barnard 1866].

74

Samuel Colt to Elisha Colt, 18 July 1849, Vienna // Box 42. CPFAM Records. RG 103. CSL.

75

Все биографы Кольта отмечают значение для его деятельности выставки в Хрустальном дворце. Точно так же через 16 лет Ремингтону открыла широкий путь выставка в Париже. См. [Hatch 1856: 144]. Невзирая на наличие документов о множестве других знаменитых международных выставок, историю этого феномена только предстоит написать. См. [Ford 1933; Great Exhibition 1851; Burg 1976].

76

Colt to Kossuth, 20 March 1853, London // Samuel Colt Papers. Wadsworth Atheneum.

77

Last Will and Testament of Elizabeth Colt (1901) // Colt Box. Folder «Pre-1910». Samuel Colt Papers. Wadsworth Atheneum. См. также [Barnard 1866: 307]. Среди содержимого столь туго набитых карманов Кольта имелись также табакерки из Турции и России, бриллиантовые кольца от царей, экземпляр Корана и, помимо всего прочего, две иконы.

78

Colt to Prince Murat II Box 15 («1851-56»). Samuel Colt Papers. CHS. Письмо подписано: «With the highest respect Sir – Your Highness [most dutiful – зачеркнуто] Most [вписано карандашом] Devoted Servaent [с ошибкой]». В 1860-х годах Ремингтон, посещая королевские дворы, придерживался подобного же стиля поведения. См. [Hatch 1856: 143].

79

См. также заметку: The Times. 1851. 28 November. Р. 3.

80

Свидетельство Кольта можно прочесть в докладе Специального комитета по стрелковому оружию. Сведения о пребывании и деятельности Кольта в Англии заимствованы в основном из [Rosa 1976], в частности с. 66, 70, 74. См. также [Rosenberg 1969: 43–51; Rigley 1893: 131].

81

См. также [Rosa 1976: 27–29, 37–43, 54–57].

82

См., например, [Бестужев-Рюмин 1867;Ховен 1873–1874; Отчет 1874–1879].

Приведем другой пример: спрос на револьверы компании Smith and Wesson в Соединенных Штатах был настолько большим, что до 1867 года она не предпринимала никаких попыток продавать их за границей. На Парижской выставке был представлен стенд с различными моделями револьверов, что сразу привлекло внимание и пробудило спрос, который постоянно увеличивался, – в результате у компании наладились большие поставки в Японию, Китай, Англию, Россию, Францию, Испанию, Перу, Чили, Бразилию и на Кубу [Norton 1882: 195].

83

См. также [Алексеев 1877: 35].

84

Daily Telegraph. 1877. 14 February.

85

См. [Rosenberg 1972: 90]; Roe J. W. Interchangeable Manufacturing: reprint of address given before the American Society of Mechanical Engineers H Box 8. Folder «R». CPFAM Records. RG 103. CSL; [Norton 1882: 321].

86

Посещение музеев обычно производило на иностранцев глубокое впечатление. По словам англичанина Гринера, «музеи оружия в России не знают себе равных по полноте и разнообразию систем. <…> [Там] содержится больше механических устройств вооружения, чем можно себе представить». См. [Greene 1879, 1:76].

87

Mordecai. Report… R 157.

88

Среди основных источников того времени о состоянии вооружения в России упомянем [Потоцкий 1880: 335–385; Сборник 1857: 32; Шён 1858: 130, 208]; Mordecai. Report… Р. 157. См. также [Зайончковский 1903: 491]. Вторичные источники о вооружении русской армии в начале XIX века см., например, [Curtiss 1965, esp. 123–127; Федоров 1938–1939; Мавродин, Мавродин 1981:19–24].

89

См. также [Beyrau 1984].

90

Из вторичных источников см. [Зайончковский 1952:22; Curtiss 1965:123–125].

Свидетельства современников будут процитированы ниже.

91

См. также [Циркуляр 1857а: 51–52]. Даже после Крымской войны расходы на ремонт оружия регулировались Уложением от 1810 года. По этому вопросу см. также [Curtiss 1965: 121–126; Яковлев 1859].

92

См. [Островерхов, Ларионов 1859:176; Драгомиров 1861:37; Воробьев 1864:17].

93

Более подробно о тактической доктрине см. [McClellan 1861:116–199,211 -294; Строков 1965–1967; Мещеряков 1973; Menning 1984; Wahlde 1966; Pintner 1986].

94

См. также [Curtiss 1965: 120–121].

95

См. также [Зайончковский 1903: 12–15; Curtiss 1965: 121–123; Graham 1883–1884: 482].

96

The Times. 1855. 17 December. № 83; Frasers Magazine. 1854. September. № 50. P. 367; [Федоров 1911: 19, 22].

97

См. также [Федоров 1904: 8; Федоров 1938–1939, 1: 6; Мавродин, Мавродин 1981:27–29].

98

Thomas Hart Seymour to Department of State, № 45, 11 August 1855 // Despatches from U. S. Ministers to Russia. Roll 16. Microcopy № 35. RG 59. NA.

99

См. также [Федоров 1904: 8; Федоров 1938–1939, 1: 6]. Тот же вывод сделан в [Luvaas 1959: 2]. Быстрое внедрение англичанами энфилдовских ружей с пулями Минье могло проводиться, в частности, для того, чтобы преодолеть существовавшее превосходство русских в артиллерии. Согласно одной газетной публикации, «русская полевая артиллерия представляется не хуже, если не лучше, британской; пушки сделаны из более тяжелого металла. Нельзя ли в определенной степени свести на нет мощь русской полевой артиллерии?» (The Times. 1854. 27 December. Р. 5).

100

См. [Отчет 1860, 5: 301–308; Федоров 1904: 26; Козырева 1973: 449]. Как ни удивительно, перед самой войной русское правительство запросило и получило от Британского артиллерийского комитета комплект чертежей оборудования для производства конических пуль Минье, изобретенного англичанином Джоном Андерсоном. Однако сведений о том, что эта техника была изготовлена в России вовремя для того, чтобы использоваться в ходе Крымской войны, не имеется [Rosenberg 1969: 84–85].

101

The Times. 1857. 4 April. Р. 7.

102

См. также [Гнатовский, Шорин 1959; Зайончковский 1951].

103

Thomas Hart Seymour to Department of State, № 3, 8 May 1854 // Despatches from U. S. Ministers to Russia. Roll 16. Microcopy № 35. RG 59. NA. См. также [Малкин 1939: 97; White 1905: 454]. Кроме того, сведения, пусть и не всегда научно обоснованные, о дружественных отношениях между Россией и Америкой можно найти в [SaulN. Е. 1972:160; Holze 1953:194–203; Robinson 1935: 256–260; Golder 1926: 466; Tarsaidze 1958].

104

The Times. 1855. 12 January. Р. 10. Статья, перепечатанная из The New York Herald, обосновывала дружественное отношение Америки к России во время Крымской войны.

105

American Genius and Enterprise II Scientific American. 1847. September. № 2. P. 397. Цит. no: [Marx 1964: 205–206].

106

Официальные статистические данные по русской торговле не дают всеобъемлющей картины и структуры русско-американских торговых отношений. В них не отражены правительственные закупки, а также поставки оборудования, станков и инструментов. Кроме того, значительная часть торговли осуществлялась через посредников. См. [Государственная внешняя торговля 1855–1865]. Более подробный анализ проблемы см. в [Kirchner 1975: 44–45, 66, 69].

107

Е S. Claxton to Department of State, 2 October 1857, Moscow // Despatches from U. S. Consuls in Moscow, 1857–1906. Roll 1. Microcopy № 456. RG 59. NA. Cm. также [Carstensen 1984: 39; Kirchner 1981: 87; Crisp 1976: 11].

108

G. M. Hutton to Department of State, 17 November 1856. Despatches from U. S. Consuls in St. Petersburg, 1803–1906. Rolls 5–6. Microcopy № 81. NA.

109

The Times. 1855. 6 November. P. 6; [Kirchner 1975: 140]. Следует отметить, что британское правительство протестовало по поводу поставок оружия и боеприпасов в Россию, утверждая, что тем самым Соединенные Штаты нарушали закон о нейтралитете. См. United States Congress, Senate, 34th Congress, 1st session. Senate Executive Documents. № 27, 29, 34.

110

Nile’s National Register 61 (2 October 1841): 80; [Огородников 1902: 126–127];

Thomas Hart Seymour to Department of State, № 78, 28 May 1856 // Despatches from U. S. Ministers to Russia. Roll 17. Microcopy № 35. NA; The Times. 1855. 12 January. R 10; Ibid. 1857. 14 November. P. 8; [Lundeberg 1974: 4–5, 19].

111

Этот случай упоминается и в [Edwards 1953: 128]. Как пишет биограф Кольта Р. Л. Уилсон, «среди известных получаталей подарочного оружия Кольта периода его работы в Патерсоне были <…> русский царь Николай I». См. [Wilson 1985: 56, 50, 125–126, 132–136].

112

Годом позже эту статью перепечатали в «Морском сборнике» [Горлов 18566].

Горлов использовал для своей работы французские версии брошюры Кольта «Armes a feu a culasse tournante du colonel Saumel Colt» (Brussels, 1854) и описания патента.

113

Несчастия от револьверов // Морской сборник. 1855. № 6. С. 156.

114

Fretwell to Colt, 19 April 1853, London H Folder «Firth and Sons». CPFAM Records.

RG 103. CSL. Ферт начал выстраивать в России рынок своей стали для инструментов и напильников. См. [Carstensen 1983: 140–159].

115

См. также [Терентьев 1860; Ковалевский 1903: 75].

116

Sainthill to Colt, 27 October 1853,12 November 1853, and 2 March 1854, Brussels // Box 13. CPFAM Records. RG 103. CSL; [White 1905: 454; Федоров 1904: 19].

117

U. S. Legation, St. Petersburg, 29 October 1854, Documents Received, 1853-58, vol. 4342, «Department of State Foreign Service Posts», RG 84, NA; Alden to Colt. CPFAM Records, RG 103, CSL; Tarassuk L., Wilson, R. L. The Russian Colts // The Arms Gazette. 1976. August-Octob er. Уилсон и Тарасюк утверждают, что поездка Николая была «секретной». Однако кажется сомнительным, даже учитывая понятное желание не афишировать переговоры об оружии, что император путешествовал тайно. В. В. Мавродин описывает также револьверы Кольта из собрания Эрмитажа [Мавродин 1975: 36]. В ходе этих трех визитов Кольт получил от русских правителей множество подарков, в том числе табакерки, украшенные бриллиантами и царской подписью, и «двенадцать весьма своеобразных чайников разного размера, используемых в России для нагрева воды, кофе, чая и т. д., известных в Санкт-Петербурге под названием “самивар” (sic!)». Столь же богатые подарки Кольт получал от короля Сиама, принца Альберта, султана и других коронованных правителей по всему миру. (Colt to Joslin, 15 October 1856, St. Petersburg, Box 15, Samuel Colt Papers, CHS).

118

Catacazy to Hamilton Fish, 11 April 1870, Washington, «Notes from the Russian Legation in the U. S. to the Department of State, 1809–1906. Roll 4, Microcopy № 39, NA; [Федоров 1904:19–20]. Александр Тарсаидзе без документального обоснования утверждает, что визит состоялся «незадолго до Крымской войны» [Tarsaidze 1950: 32]. В ежедневной русской армейской газете указывалось, что Лилиенфельд, разработавший карабин собственной системы и ставший впоследствии директором Сестрорецкого завода стрелкового оружия, успешно совершенствовал свое техническое образование в Америке, но не сообщалось, когда и где именно он находился там. См. [Л. П. 1870].

119

Captain Jervis (Office of Ordnance) to Foreign Office, 16 July 1855. New York, Foreign Office Records, FO 65/464, PRO.

120

Colt to Sergeant, 20 April 1855. Hartford, Box 3, Folder «Colt», CPFAM Records, RG 103 CSL; [Объявление 1856]; [Федоров 1904: 15].

121

Joslin to Stoeckl, 29 May 1855. Hartford. Box 13, Cylinder 46, CPFAM Records, RG 103, CSL. Изъятие оружия грозило нанести ущерб репутации Кольта и его бизнесу с британцами, и в архивах компании есть несколько писем о том, как минимизировать ущерб: Sergeant to Colt, 24 August 1855, London. Box 9, Folder S, CPFAM Records, RG 103 CSL, с приложением вырезки из «Таймс» (недатированной, но с упоминанием письма от 11 августа); Sainthill to Sergeant, 17 August 1855, Brussels. Box 13, Cylinder 56, CPFAM Records, RG 103 CSL. См. также [Rosa: 1985: 48–50; Rosa 1976: 96].

122

Федоров цитирует письмо Кольта в Артиллерийский департамент [Федоров 1904: 20]. Текста этого письма не оказалось ни в Colt Papers, ни в CPFAM Records. Федоров в своей работе ссылается на неопубликованные материалы генерал-квартирмейстера Управления вооружений Главного артиллерийского управления № 2323 за 1854 год. Согласно путеводителю по архивам, переписка по поводу заказов ружей в Америке хранится в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге, который ныне именуется Военно-историческим музеем артиллерии, инженерных войск и войск связи (далее будет упоминаться как ВИМАИВиВС). См. [Ермошин 1957: 86].

123

Samuel Colt to Joslin, 3 September 1856, Moscow. Box 15, Samuel Colt Papers, CHS. Кольт добавил: «Время уходит без какой-либо очевидной пользы с точки зрения бизнеса. Я в стране уже более трех недель, но все, что мы успели сделать – это <…> поставить человека на ремонт сломанных или неисправных ружей из последних 3000, доставленных м-ром Сизаром» (Samuel Colt to James Colt, 21 September 1855, Hartford. Box 42, Folder «James Colt, 1850-55», CPFAM Records, RG 103, CLS). Одновременно русское правительство вело переговоры с другими американцами, но без особых результатов. Согласно Федорову, в 1855 году некий торговец Петерс вызвался поставить русскому правительству от 50 000 до 150 000 винтовок на неназванном, по соображениям секретности, пограничном пункте. Россия согласилась купить 50 000, но наотрез отказалась от авансирования заказа. Когда же Петерс стал настаивать на авансе в 100 000 рублей под предлогом того, что коммерческие агенты в Нью-Йорке требуют предоплаты за доставку, «стало очевидно, что американцы, не имея никаких средств для выполнения заказа, надеялись воспользоваться стесненным положением русского правительства для своих корыстных целей». По мнению Федорова, писавшего задолго до советской эпохи, «до чего вообще доходила бесцеремонность различных оружейных фабрикантов, желавших воспользоваться стесненным положением России, нагляднее всего характеризует попытка заказать оружие в Америке» [Федоров 1904: 18–19].

124

Colt to Joslin, 2 August, 18 August, 3 September, 30 September, and 4 October 1856, St. Petersburg and Moscow. Box 15, Samuel Colt Papers, CHS.

125

Первое сообщение о продаже такого оружия морским офицерам появилось в: Морской сборник. 1855. Т. 15, № 3. С. 292. По данным Федорова, револьверами Кольта были вооружены командиры полков в Севастополе [Федоров 1904: 39]. См. также [Зыбин и др. 1898: 1]. В [Мавродин 1975: 34–36] цитируются неопубликованные документы из ВИМАИВиВС. Описание тульских револьверов, хранящихся ныне в советских музеях, см. в [Денисова 1953:121].

126

Вполне вероятно, что флотская модель 1851 года, производившаяся на Ижевском заводе стрелкового оружия, экземпляр которой принадлежит ныне Элу Уизерхеду, относится к числу этих револьверов.

127

См. также [Исторический обзор 1873:5]. Позднее советский историк Ижевского завода стрелкового оружия косвенно указал, что станки для нарезки каналов стволов «появились» в конце 1850-х годов. См. [Александров 1957: 57–61].

128

Mordecai. Report… Р. 159; Colt to Joslin, 2 August and 4 October 1856. Box 15, Samuel Colt Papers, CHS – касательно станков и оборудования. См. также The Times. 1854. 11 December. Р. 10.

129

Colt to Joslin, 2 August and 4 October 1856, Stettin and St. Petersburg. Box 15, Samuel Colt Papers, CHS; Colt to C. F. Dennet, 27 September 1859, Hartford. Box 13, CPFAM Records, CSL; Box 41, Folders «Miscellaneous», «Colt Collections of Firearms», CPFAM Records, CSL. Похоже, Кольт наводил справки о состоянии дел со своей заявкой на патент (Colt to Caeser, 6 April 1857, Hartford. Box 15, Samuel Colt Papers, CHS).

130

«Jarvis letters», 5, 12, and 26 April 1858, Hartford. Samuel Colt Papers, CHS; The Times. 1857. 6 January, in Box 44, «Scrapbook, 1854–1860», CPFAM Records, RG 103, CSL.

131

См. [Перечень занятий 1857а: 67–68; Перечень занятий 18576: 129]; U. S.

Legation, St. Petersburg, 8/20 May 1857, Documents Received, 1856-59, vol. 4344. «Department of State Foreign Service Posts», RG 84, NA.

132

См. также [Воробьев 1864:125; Федоров 1904:146; Лукин 1862:29]. Подобное заключение было сделано и по поводу наставления к охотничьим ружьям. См. [Больдт 1863: 84].

133

Е S. Claxton to Department of State, 10 April 1858, Moscow // Despatches from U. S. Consuls in Moscow, 1857–1906. Roll 1, Microcopy № 456, RG 59, NA. Cm. также [Правительственное распоряжение 18656] (о тюремной охране); [Перечень занятий 1863: 13–15] (об офицерах 3-го отделения); [Правительственное распоряжение 1865а; Правительственное распоряжение 1866а; Сборник 1857: 560–563].

134

См. также [Лукин 1862: 29; Островерхов, Ларионов 1859: 174–175].

135

См. также [Александров 1957: 61].

136

См. также [Загоскин 1875: 29–30].

137

См. [Гамель 1826: X; Граф 1861:113–116; Ашурков 1958:47–49; Козырева 1973: 24–31].

138

Устав о промышленности // Свод законов Российской империи. Изд. 1857 г. Раздел II. Гл. 1. Отд. 1. Ст. 22.

139

Нижеследующее описание основано на [Граф 1861, I: 123–124; Майков 1861–1862; Субботкин 1863; Ашурков 1947]. Невзирая на случившиеся в 1870-х годах значительные изменения в технологии и ассортименте продукции, которые будут рассмотрены в главе шестой, административная структура в конце века осталась почти что прежней. См. [Памятная книжка 1888:33–34].

140

См. также [Beyrau 1984: 99].

141

Russia and the United States Correspondent. 1856. 30 August. № 3. P. 2.

142

См. [Граф 1861,1: 131; II: 367, 379; Субботкин 1863: 152; Демидова и др. 1968: 88; Горбов 1963: 19; Александров 1957: 65; Ляпин 1980: 36; Зеленцов 1934а: 74–75,81-86].

143

См. [Александров 1957: 59; Ашурков 1947: 50; Граф 1861,1:125; Афремов 1850:

205, 236; Глебов 1862: 176; Свиньин 1818: 113; Гамель 1826: 130–131].

144

См. [Гамель 1826:61–62; Граф 1861,1:129–130; II: 369,379; Глебов 1862:165–175;

Кононова 1959: 120; Фирсанова 1976: 17].

145

См. [Глебов 1862:161–178; Майков 1861–1862, II: 59–61; Кононова 1959:125].

146

См. [Глебов 1862: 165–175; Граф 1861,1: 129–130; II: 369, 379; Кононова 1989:

120; Трутнева 1983: 130; Ляпин 1980: 30–34].

147

В Ижевске в 1870 году открылась оружейная школа с четырехгодичным сроком обучения, а в 1877 году – ремесленная школа. См. [Александров 1957:111].

148

Существовала и еще одна форма обучения: на тот момент, когда тульских мастеров переселили в Сестрорецк, а Ижевский завод только начинал свою деятельность, рабочих для обучения кузнечной технологии посылали на Александровскую фабрику в Санкт-Петербург и Каменскую фабрику в Екатеринбург. Однако в истории заводов не отмечено повторения этой практики. См. [Горбов 1963: 22].

149

В ходе одного советского исследования истории Ижевска было установлено, что при изготовлении стволов брак порой достигал 70 %, тогда как в Льеже, где использовалось то же ижевское железо, доля бракованных изделий составляла в среднем 7,5 % [Ляпин 1980: 38].

150

См. [Граф 1861,1: 129–130; Романов 1875: 20–21; Кононова 1959: 120; Ляпин 1980: 34; Валк 1972: 115]. Рабочий год на русских предприятиях в среднем (261 день) был даже короче, чем у оружейников, и намного короче, чем на заводах Европы (305 дней).

151

Цит. по: [Глебов 1862: 164].

152

Работа Глебова отнюдь не случайно была написана именно в 1862 году.

153

См. также [Граф 1861: 372; Кононова 1959: 135–136].

154

О Сестрорецке см. [Орфеев 1903: 30].

155

Через 20 лет военная делегация из США отметила, что «русское оружие по качеству отделки превосходит любое другое». См. Mordecai. Report… Р. 91.

156

Цит. по: [Трутнева 1983: 117].

157

Коллежский советник доктор медицины Гамель по высочайшему повелению изучил состояние фабрик и заводов Тульской губернии. Я благодарен Эдвину Баттисону из Американского музея точности за помощь в поиске экземпляра этой редчайшей книги в библиотеках Смитсоновского института. Баттисон написал введение к недавнему английскому переводу труда Гамеля, увидевшему свет уже после того, как я завершил работу над данным исследованием. Перевод был выполнен каирской компанией Franklin Books Program, Inc. и опубликован для библиотек Смитсоновского института и Национального научного фонда (National Science Foundation). См. [Gamel’ 1988]. В фонде рукописей Смитсоновских библиотек имеется коллекция бумаг и писем И. Гамеля, в которой, к сожалению, нет ничего относящегося к оружейной промышленности.

158

Начальник нового Ижевского завода в 1808 году купил английское оборудование в Санкт-Петербурге [Соловьев 1907: 15]. Механический гений Захавы отмечен и в описании Тульского завода, сделанном в 1818 году. См. [Свиньин 1818: 104–108].

159

Цит. по: [Александров 1957: 50].

160

В 1937 году В. Е. Маркевич также утверждал, что стандартизация при изготовлении деталей даже дульнозарядных ружей была достигнута в России раньше, чем в других европейских странах. См. [Маркевич 1937: 184].

161

Подобные утверждения встречаются, хотя и не так часто, в советских работах по истории Сестрорецкого и Ижевского заводов. См. [Демидова и др. 1968: 28; Горбов 1963:27].

162

Q. 1371, 1372, 1375, 1376, Report from the Select Committee on Small Arms. P. 109. Сведения о Нэсмите см. [Smiles 1883]. Архив Проссера хранится в Лондонской научной библиотеке. Проссер начал, но так и не закончил перевод на английский язык «Описания Тульского оружейного завода» И. X. Гамеля.

163

Q. 1422, 1434, Report from the Select Committee. R 111–112.

164

Q. 2646, Report from the Select Committee. R 173.

165

Q. 1422, Q. 1514, 1515, 1516, Q. 2790, Report from the Select Committee. R 111, 116, 179.

166

См. описание подобной демонстрации для императора Николая I в [Гамель 1826: XVH-XVHI].

167

Автор упоминает подобные «технические» трюки оружейников. Ф. Граф высказывает сомнения в качестве собранного таким образом оружия [Граф 1861,11:394].

168

Об этом же сказано в [Афремов 1850: 211].

169

Цит. по: [Загорский 1960: 189].

170

Можно также добавить, что стрелковое оружие, изготовленное в конце XVIII века, мало чем отличалось от оружия начала века.

171

Report from the Select Committee. P. 350. Показания оружейника Д. У. Уиттона.

172

Q. 2647, 2650, 2697, 2698, Report from the Select Committee. P. 173, 175.

173

Цит. по: [Струмилин 1935: 222]. См. также [Котляревский 1873].

174

Хотя сопоставление Орфеевым русской и западной практики производства стрелкового оружия было в целом вполне обоснованным, однако в нем просматривается некоторая идеализация западных оружейников, у которых переход на станочное производство происходил отнюдь не так гладко, как ему представлялось.

175

См. [Liddell Hart 1960: 305]; Delafield. Report… R 6–7; [Kennett, Anderson 1975: 73–74; Dupuy, Dupuy 1977: 731].

176

Цит. по: [Федоров 1904:119]. Милютин повторил эту аргументацию в докладе 1862 года. См. [Зайончковский 1952: 144].

177

Цит. по: [Зайончковский 1952: 56–57, 138].

178

Здесь и далее калибр оружия указывается в дюймовой системе, как у автора, во избежание ошибок, неизбежных при переводе в метрическую систему при неполной информации. – Примеч. пер.

179

См. [Очерк 1877:279–280; Отчет 1860, 5:297–298; Воробьев 1864:40; Зайончковский 1952: 136].

180

Описание 30-летнего юбилея Ижевского завода // Артиллерийский журнал. 1857. № 1.С. 63.

181

Цит. по: [Федоров 1911: 131].

182

Цит. по: [Зайончковский 1952: 139]. Утверждение Милютина о том, что изобретения скоро забывались, вряд ли можно считать искренним: испытания различных образцов оружия продолжались и после того, как ту или иную систему признавали устаревшей. См. [Мавродин, Смычников 1971: 248]. К середине 1860-х годов российская армия также стала проявлять больший интерес к скорострельности и еще до 1860 года приступила к испытаниям казнозарядных ружей. Одной из первых казнозарядных систем, серьезно рассматриваемых в России, была система американца Грина. В 1859 году Грин предложил Военному министерству двуствольный кавалерийский казнозарядный карабин, в котором использовались бумажный патрон и цилиндрическая пуля. Первые испытания в Царскосельской офицерской стрелковой школе близ Санкт-Петербурга дали очень благоприятные результаты, особенно по меткости. Россия заказала для драгунов 3000 карабинов Грина. Однако результаты дальнейших испытаний, проведенных кубанскими казаками, оказались гораздо хуже, и кавалерийский карабин Грина так и не был официально принят на вооружение. См. [По вопросу 1866: 35; Перечень занятий 18576: 134; Перечень занятий 1857в: 179; Перечень занятий 1862а: 149–150; Перечень занятий 18626:31–42; Отчет 1860:310–311; Свистунов 1862: 103; Ковалевский 1865: 17; Парамонов 1867: 68].

183

Оружейная комиссия уже была знакома с карабинами Терри. См. [Перечень занятий 18616: 309–310; Перечень занятий 1861 г: 397–398; Правительственное распоряжение 18666; Орфеев 1903: 52]. Преимуществами системы Терри-Нормана были прочность механизма замка и наличие крышки, защищающей затвор от грязи и дождя. См. [Федоров 1911:159]. О недостатках см. [Бильдерлинг, Буняковский 1868: 3; Потоцкий 1880: 335–385; Ашурков 1972:33,35].

184

См. [Правительственное распоряжение 1869; Приказ 18696; Перечень занятий 1870а; Перечень занятий 18706; Greene 1879b, 1: 52, 54; Hamley 1878: 852; Мавродин, Мавродин 1981: 65–67; Бескровный 1973: 303; Ашурков 1983: 116–117; Smith 1973:60]. Нарекания вызывали, помимо всего прочего, высокая траектория полета пули и ненадежная работа экстрактора стреляных гильз.

185

См. также [Лукин 1865: 6–8; Экстен 1870: 105–114; Winchester 1869: 54–55].

186

См. также [Kennett, Anderson 1975: 73–74].

187

Stoeckl to Swift, 21 November 1866, Washington, Box 9, Folder 5, CPFAM Records, RG 103, CSL.

188

См. также [Экстен 1870: 153].

189

См. также [Горлов 1866: 13–16].

190

Первую информацию о Бердане, появившуюся в России, см. [Ружье Бердана 1867; Новицкий 1911–1915, 4: 480 («Бердан»)].

191

См. также [Перечень занятий 1867: 27; Игольчатые ружья 1866; Литвинов 1869а; Мавродин, Мавродин 1981: 73; Федоров 1938–1939, 1: 117–118].

192

См. [Очерк 1877:295; Гнатовский, Шорин 1959:115; Позднев 1955:123; Буняковский 1869а].

193

См. [Наставление 1868: 53; Экстен 1870: 160]; Schuyler to Department of State, № 59, 10 March 1869, Moscow. Despatches from U. S. Consuls in Moscow, 1857–1906. Roll 1, Microcopy № 456, NA. По утверждению советского историка, имевшего доступ к неопубликованным документам, лицензионное соглашение и доклад Горлова Главному артиллерийскому управлению хранятся в Военно-историческом архиве (РГВИА). См. [Портнов 1962: 69–70].

194

Доклад, поданный Главным артиллерийским управлением Военному министру 24 ноября 1866. Цит. по: [Федоров 1911: 163]. См. также [Чебышев 1871–1872, III: 30, 63; Экстен 1870: 150]. Более подробное техническое описание винтовки Бердана на английском языке см. [Smith 1973: 54; Tarassuk, Blair 1979: 227]. Как ни странно, Россия приняла на вооружение малокалиберную пехотную винтовку Бердана пятью годами раньше, чем армия США – малокалиберную спрингфилдскую винтовку [Мавродин, Мавродин 1981:73].

195

William Jarvis to CPFAM, 3 April and 14 September 1868, Hartford. CPFAM Records, RG 103, CSL.

196

Berdan to Franklin, 6 November 1870, St. Petersburg. Box 4, «Franklin Folder», CPFAM Records, RG 103, CSL. По мнению Федорова, преимущество винтовки «Бердан № 2» со скользящим затвором перед винтовкой «Бердан № 1» с откидным затвором и другими винтовками со скользящим затвором, проходившими тогда испытания в России, заключалось в том, что она была легче в изготовлении, проще в разборке, сборке, чистке, заряжании, извлечении стреляных гильз, имела лучший прицел, была безопаснее в использовании и дальнобойнее [Федоров 1938–1939, 1: 122–123].

197

Berdan to Franklin, 28 September 1870, St. Petersburg. Box 4, «Franklin Folder», CPFAM Records, RG 103, CSL.

198

Franklin to CPFAM, 3 December 1869, Hartford. Box 14, Folder «1858–1869», CPFAM Records, RG 103, CSL.

199

Von Oppen to CPFAM, 18 May 1872, London. Box 14, CPFAM Records, RG 103, CSL.

200

См. также [Потоцкий 1880: 363].

201

Цит. по: [Мавродин, Мавродин 1981: 77].

202

См. также [Latham 1875: 643].

203

Можно было бы и не говорить о том, что советские историки, работавшие в 1950-х годах, не придерживались полумистической версии о влиянии иностранного происхождения оружия на сознание и утверждали, что, несмотря на авторство Горлова и Гуниуса, российское правительство упорно считало единственным изобретателем Бердана и заплатило ему 50 000 рублей. Господствовало мнение, что американские ловкачи дважды продали царскому правительству изобретенную русскими офицерами малокалиберную винтовку. И причина этого якобы состояла в том, будто правительство гордилось тем, что российская армия вооружена винтовками с нерусскими названиями. См. [Сирота 1950: 23; Позднев 1955: 124]. К чести Зайончковского и Мавродина, следует отметить их более беспристрастный подход кистории. См. [Зайончковский 1952:176;Мавродин, Смычников 1971:90–93].

204

В 1869 году Комитет по испытаниям при Артиллерийском управлении армии США испытал несколько моделей огнестрельного оружия, в том числе «Бердан № 1» производства компании «Кольт». Из записи комитета следует, что «русский Бердан» успешно выдержал все испытания, но все же уступил моделям «Спрингфилд», «Шарпе» и «Ремингтон». Хотя у «Ремингтона» обнаружились дефекты, не указанные в протоколе комитета, его предварительное принятие на вооружение военно-морским флотом подсказало Горлову, что испытания в Сент-Луисе были организованы лишь для формального обоснования уже принятого решения в пользу «Ремингтона». Причину неожиданно низкой оценки «Бердана» Горлов увидел в том, что после того, как конструктор в 1866 году подал в суд на армию США за нарушение патентов, многие «американские военные и правительственные деятели не хотят иметь ничего общего с Берданом и не выкажут одобрения ни одной винтовке, носящей его имя». Кроме того, Горлов явно не без высокомерия заявил, «что по национальной гордости американцам нежелательно было бы одобрить ружье, составленное русскими офицерами». См. [Горлов 1872: 11–12, 16]. О дальнейших испытаниях «Бердана» в России см. [Испытания 1870; Продолжение 1871; Опыты 1872].

205

Gorlov to Franklin, 29 July 1869, Hartford. Box 4, Folder G, CPFAM Records, RG 103, CSL.

206

По мнению Хэтча, опубликовавшего свой труд в 1956 году, русские присылали шпионов, которые устраивались на завод UMC, чтобы следить за Горловым. Хэтч обосновывает эту версию тем, что, хотя Горлов и был «рафинированным джентльменом», «русские на службе государства были запуганы почти так же, как коммунисты наших дней» [Hatch 1956: 115].

207

Великий князь также наблюдал испытание торпед, посетил прием в свою честь, устроенный силами нью-йоркского ресторана «Дельмонико» и получил в подарок посеребренную табакерку, украшенную изображениями частей русского металлического патрона [Посещение 1862; Hatch 1956: 116–117].

208

См. также [Norton 1882: 300; Литвинов 1869а: 3].

209

Описание эпизода Гражданской войны в одном из русских городов из советского романа. В отечественной технической литературе более употребительна форма «Смит-Вессон».

210

Опубликованные источники, уделявшие пристальное внимание вопросам вооружения армии, практически умалчивали о состоянии снабжения оружием полиции и жандармерии.

211

Fiedler to Smith and Wesson, 8/21 May 1871, St. Petersburg. Russian contracts and correspondence, Smith and Wesson Records. Private Collection of Roy Jinks. К письму прилагается заказ на изготовление 160 пистолетов. В другом письме (30 марта/10 апреля 1871 года) Филдер признается: «Новый револьвер № 3 действительно очень хорош, но я пока не добился успеха: заказчики считают цену слишком высокой, а само оружие – слишком тяжелым» См. [Лукин 1865: 8-11; Перечень занятий 1865: 38]. См. также [Л. П. 1866]. Berdan to Franklin, 17 October, St. Petersburg. Box 14, CPFAM Records, RG 103, CSL; [Вооружение 1871: 146].

212

Из личной беседы автора с Роем Джинксом (Спрингфилд, Массачусетс, 28 марта 1979 года). В частности, в контракте, подписанном 15 декабря 1873 года, упоминается взаимозаменяемость и говорится, что изделие должно быть идентично в этом отношении аналогичной детали огнестрельного оружия, производимой на любом предприятии мира. В переписке компании имеется много дополнений к договорам в части изменения деталей. Из российских источников см. также [Мемория 1871: 17; Правительственное распоряжение 1874; Правительственное распоряжение 1875; Правительственное распоряжение 18786; Перечень занятий 1876: 29, 41, 48; Указатель 1876]. См. также [Greene 1879b: 73–75; Jinks 1975: 67,121–122; Hellstrom 1952; Rywel 1952: 75].

213

Gorloff to Wesson, 15 February 1872 // Springfield Russian Contracts and Correspondence, Smith and Wesson Records, Private Collection of Roy Jinks.

214

Из личной беседы автора с Роем Джинксом (Спрингфилд, Массачусетс, 28 марта 1979 года). См. также [Jinks 1975: 68].

215

Gorlov to Franklin, 21 November 1881, London. Box 14, Von Oppen Folder 1881, CPFAM Records, RG 103, CSL. По подсчетам Джинкса, до 1877 года было выпущено 131 138 револьверов [Jinks 1975: 103]. См. также [Потоцкий 1904: 34; Филатов, Юрлов 1896]. Отдельные заказы на револьверы «Смит-Вессон», возможно, делались до начала XX века. См. [Ермошин 1957: 119]. На протяжении нескольких лет револьверы выдавали офицерам пехоты и артиллерии, старшинам, барабанщикам и горнистам, кирасирам и передовым пикинерам в кавалерии, а к 1881 году еще и флотским офицерам. Ими вооружали также офицеров жандармерии, конвоя и тюремных надзирателей, однако об их использовании полицией сохранилось мало документов. См. [Правительственное распоряжение 1878а; Правительственное распоряжение 1880; Приказы 1882; Патин 1904: 60, 61, 86, 451–452; Систематический сборник 1886: 245–246; Извлечение 1882; Перечень занятий 1880: 81–82].

216

К середине 1880-х годов револьверами были вооружены все кавалеристы независимо от званий и, «как американцы, но, в отличие от нашей собственной и других континентальных армий, научились в значительной степени полагаться на них» [Гончаров 1889: 48]. Английский обозреватель даже утверждал, что английская кавалерия сильно уступает русской [Kitchener 1886: 991]. Осматривая Венскую выставку 1873 года, специалист по стрелковому оружию А. И. фон дер Ховен заметил, что маленькие карманные револьверы «Смит-Вессон» охотно закупались на месте и везде можно было слышать похвалы их конструкции, качеству, красоте и безупречному исполнению. См. [Ховен 1873–1874: 42; Отчет 1874–1879, 2: 285; Указатель 1872: 85]. Более позднюю критику см. в [Гончаров 1889: 47–48; Попов 1891: 2–3].

217

Gatling Gun Company to Gorlov 12 and 25 July 1871, Hartford // Box 36, Folder «Gatling-Contract and Letters with Russian Government, 1869-72», CPFAM Records, RG 103, CSL; [Зайончковский 1952: 161; Федоров 1938–1939, 1: 135–140, 180–190; Vincent 1872: 306].

218

См. [Правительственное распоряжение 1872; Игольчатые ружья 1866]; Andrew Buchanan to Granville, № 91,17 May 1871, London // Foreign Office Records, FO 65/821, PRO.

219

См. [Askew 1951: 200].

220

См. также [Пленниес 1863: 68–69].

221

См. также [Шкларевич 1869а].

222

См. также документы, цитируемые в [Федоров 1911].

223

Цит. по: [Федоров 1911: 237] (выделение курсивом в оригинале).

224

Из новейших источников, посвященных данной теме, можно особо выделить [Мещеряков 1973].

225

См. также [Menning 1984: 31].

226

См. также [Menning 1984: 31; Строков 1965–1967, 1: 618–621].

227

См. также [Драгомиров 1869: 32; Драгомиров 1867: 16].

228

См. [Pintner 1986: 368; Wahlde 1966: 137–138]; С. Е. Mansfield to the Foreign

Secretary, 25 July 1866, St. Petersburg // Foreign Office Records, FO 65/708, PRO; [Мещеряков 1973: 198; Очерк 1877: 284].

229

Ради справедливости следует отметить, что, как показал Шоуолтер, такой образ мысли был присущ не только русским офицерам, но и бытовал в армиях других европейских стран. См. [Showalter 1975: 103, 109–112, 123].

230

Цит. по: [Коростовцев 1955, 43]. См. также [Мещеряков 1973: 204].

231

Цит. по: [Драгомиров 1861: 58]. Не будучи сторонником нового оружия, Драгомиров все же понимал, что концепцию военного образования необходимо изменить. В стандартную военную подготовку он предполагал ввести новые предметы: стрельбу, фехтование, гимнастику, преодоление полосы препятствий. См. также [Федоров 1904: 156; Отчет 1860, 5: 336]; Артиллерийский журнал. 1855. № 1. С. 41–55; [Верховский 1921: 217; Pintner 1984; Menning 1984: 34–35].

232

В Европе тоже скептически относились к перспективе вручения казнозарядного оружия неподготовленным солдатам [Showalter 1975: 85, 93, 103, 124]. См. также [Воробьев 1869: 5, 19; Аргамаков 1911, 7: 181].

233

Следует упомянуть мнение одного иностранного обозревателя, полагавшего, что усложненная техническая подготовка не станет препятствием, поскольку молодые новобранцы уже более дисциплинированны и стремятся учиться. «Необходимо только увидеть – а в Москве это частое зрелище – новобранцев, только что привезенных из сельской местности, и тех же людей через шесть месяцев, чтобы ощутить огромную пользу, которую они извлекают из обучения, получаемого в гарнизонных школах, в обретенной привычке к порядку и аккуратности, а также в книжных знаниях. Часто повторяющиеся в зарубежных журналах сообщения об их полной глупости и неспособности научиться пользоваться казнозарядными ружьями совершенно ложны: мой личный опыт показывает, что русское крестьянство намного умнее и учится быстрее, чем представители тех же классов в Германии или Ирландии» (Schuyler, № 59, 10 March 1869, Moscow // «Despatches from U. S. Consuls in Moscow, 1857–1906». Roll 1, Microcopy № 456, NA).

234

См. также [Курс тактики 1859: 175–176].

235

См. также [Терентьев 1858: 70; Эгерштром 1861: 49].

236

См. также [Константинов 1855: 52–53; Курс тактики: 175–176]. В. П. Воробьев также доказывал, что револьвер – это чисто оборонительное оружие [Воробьев 1866: 3]. См. также [Мещеряков 1973: 211–213; Graham 1883–1884: 247].

237

Цит. в этом абзаце по: [Горлов 1866: 8-10].

238

К этому аргументу также обращается Экстен [Экстен 1870: 5]. См. также [Федоров 1904: 121].

239

Wellesley to Foreign Office, № 18, 12 December 1871, St. Petersburg // Foreign Office Records, FO 519/274, PRO. См. также [Grierson 1873: 112–113; Зайончковский 1952:139]. По данным французских источников, у России насчитывалось 870 000 казнозарядных винтовок. См. Revue d’Artillerie. 1874. Avril-septembre. T. 2, № 4. P. 92–93.

240

[Приказ 1869в; Приказ 1869 г; Приказ 1871а; Приказ 18716; Потоцкий 1880: 385; Grierson 1873:113–114; Grierson 1883:105–108; Vincent 1872:298; Graham 1883–1884: 232; Бубенков 1952: 21; Зайончковский 1952: 178; Гришинский и др. 1911–1913, 11: 40–41; 13: 26–29]. Даже в 1877 году в Кавказском, Оренбургском, Сибирском и Туркестанском военных округах имелась на вооружении винтовка Карле образца 1867 года с бумажными патронами. Винтовкой Крнки были вооружены войска Московского, Киевского, Харьковского, Одесского, Казанского, Финляндского, Виленского и части Кавказского военных округов. Британцы, по понятным причинам бдительно следившие за российским вооружением, сообщили, что, хотя власти намеревались выдать казакам 200 ООО «берданок», по состоянию на 1871 год были заказаны и будут поставлены только 20 000. Казачьи части лишь к 1876 году получили небольшое количество малокалиберных винтовок Бердана взамен Крнки. Большинство дивизий по-прежнему было оснащено дульнозарядными винтовками калибра.60, а в некоторых все еще массово использовались гладкоствольные кремневые ружья. Драгунов должны были вооружить «Берданом № 2», на деле же новое оружие имелось только у гвардейских драгунских рот, а у остальных – винтовки Крнки. Распространение револьверов «Смит-Вессон» шло быстрее – потому, несомненно, что они предназначались главным образом офицерам. См. [Описание 1901–1912,1:122–123, 126–127; Grierson 1873:103–122]; CoL Blane to Buchanan, № 3,23 January 1871, St. Petersburg // Foreign Office Records, FO 65/820, PRO; [Михеев 1910–1912, 5: 14–15]. См. также [Аргамаков 1911, 4: 77]. В ходе боевых действий в Центральной Азии русские войска были вооружены лучше, чем их местные противники. Пусть даже в русской армии преобладала устаревшая винтовка Карле, но войска туркестанских государств были вооружены кремневыми ружьями, ударными мушкетами, двуствольными дробовиками и, случалось, даже фитильными; у многих подразделений имелись одни лишь сабли [Гришинский и др. 1911–1913, 12: 113]. По утверждению Бейрау, полевая артиллерия туркестанских государств, поставленная Круппом, превосходила русскую [Beyrau 1984: 318–320].

241

К началу войны Турция располагала 325 000 переделанными снайдеровскими казнозарядными винтовками и 334 000 казнозарядными винтовками Пибоди-Мартини. См. [Гришинский и др. 1911–1913, 11: 36]. Согласно неопубликованным официальным документам, которые цитировал Зайончковский, у России имелось 150 868 игольчатых винтовок Карле, 372 700 пехотных винтовок Крнки, 270 962 пехотные винтовки Бердана № 1 и № 2, 74 454 карабина Бердана, а также драгунские и казачьи винтовки [Зайончковский 1952:178]. Подробнее о состоянии вооружения русской и турецкой армий см. [Гришинский и др. 1911–1913,11: 36,40–41,161; 13: 29–34; Потоцкий 1878:10–11. Norton 1882: 62; Экстен 1870: 94-104; Ховен 1877а: 3,65]. См. также [Верховский 1921: 220]. С этой оценкой согласны многие зарубежные авторы. Потоцкий доказывает, что утверждение о превосходстве вооружения турецкой армии над русской является преувеличением. См. [Потоцкий 1878: 120; Ховен 1879: 4]. Редакторы «Оружейного сборника» отмечали, что восхваления винтовок Пибоди-Мартини помещены в массовой, неспециализированной русской прессе. Желая исправить это ошибочное, по их словам, впечатление, они опубликовали в 1869 году перевод французской брошюры, содержавшей в основном данные английских испытаний, чтобы продемонстрировать, что винтовка Пибоди-Мартини, являвшаяся английским аналогом Генри-Мартини, не лучше винтовки Бердана [Заметки 1878]. О начальном периоде использования магазинных винтовок см. [Зыбин 1894: 43–44; Описание 1901–1912, 1: 33–34; Parson 1955: 87–90; Kennett, Anderson 1975: 94–95].

242

Подробную характеристику боевого использования винтовок Пибоди можно найти в многотомном своде, составленном Военно-исторической комиссией Главного штаба: [Сборник 1898–1911,3:272,292–293,325; 8:4,33; 33: 119; 53: 326, 328; 54: 63; 74: 27; 75: 180; 91: 102].

243

См. [Menning 1884: 98; Верховский 1921: 224, 228; Строков 1965–1967, 2: 573; Smith 1973:68].

244

Подробную характеристику боевого использования винтовок Бердана можно найти в [Сборник 1898–1911, 1: 113–116; 11: 7–9; 31: 294, 353; 47: 251; 49: 299; 52: 159; 54: 134; 56: Табл. 1,41–42; 57: Табл. 1, 3; 67: 358; 71: 10; 73: 192; 76: 14; 79: 84, 101; 90: 178; 91: 70, 155, 168, 175].

245

Цит. по: [Федоров 1911: 237].

246

См. также [Ашурков 1969: 207, 211–213].

247

Наверно, неслучайно эти слова были написаны в декабре 1861 года. Многие иностранцы, конечно, разделяли эту точку зрения. Британские артиллерийские офицеры, находившиеся в России с официальной миссией в 1867 году, отметили, что «солдаты», которые в настоящее время работают на оружейных заводах, вскоре будут заменены «гражданскими ремесленниками, которые, по-видимому, будут работать лучше» [Turner et al. 1867: 33].

248

После освобождения заработки увеличились на 67 %, но цены на продукты питания выросли на 133 %, а на муку – на 220 %. Одновременно возросли налоги, а поголовье крестьянского скота, напротив, сократилось.

249

Такая же миграция из деревни в город активно шла среди крестьян Подмосковья и ближних мест. См. мою книгу [Bradley 1985, chap. 4].

250

См. также [Глебов 1862: 190–191].

251

См. [Козырева 1973: 67–69; Демидова и др. 1968: 34–35; Александров 1957: 95; Орфеев 1903: 12,21,33].

252

Цит. по: [Зайончковский 1952: 142].

253

См. [Положение 1870; Исторический обзор 1873: 6; Ашурков 1983: 112–114; Ашурков 1947: 66–67].

254

Ср. с неспособностью добиться желаемых результатов сходной китайской системы куань-ту шан-пань — предприятий, действующих под частным управлением и государственным контролем. См. [Brown 1979b: 183].

255

Многие разделяли уверенность в том, что оружейники лучше работают на дому, чем на фабрике. См., например, [Субботкин 1863: 167; Майков 1861–1862, II: 60]. И. Мясоедов соглашался с опасением Чебышева насчет чрезмерно высоких накладных расходов, связанных с переменами систем [Мясоедов 1875:43].

256

Главными поставщиками стали для заводов «Кольт» были фирмы «Ферт» (Шеффилд, Англия) и «Бергер» (Виттен, Рур, Вестфалия). Русскую сталь считали непригодной для изготовления винтовочных стволов, испытывавших высокие нагрузки. См. [Гродницкий 1875: 25–26]. Наиболее содержательное изложение истории Обуховского завода содержится в [Колчак 1903]. К сожалению, Колчак не уделил внимания производству металла для стрелкового оружия.

257

См. также [Буняковский 18696: 55–56,58-59]. Бильдерлинг также восхвалял вертикальные сверлильные станки, несомненно, конструкции Илайи Рута, управлявшего заводом [Бильдерлинг 1870: 38,45]. Биографию Рута см. [Roe 1916: 169].

258

Цит. по: [Федоров 1911: 245].

259

См. также [Федоров 1911].

260

Berdan to Franklin, 28 September 1870, St. Petersburg // Box 4, Franklin Folder, CPFAM Records, RG 103, CSL.

261

The Telegraph. 1877. 14 February. Р. 3.

262

См. [Новицкий 1911–1915,4:517] («Бестужев-Рюмин»); [Новицкий 1911–1915, 17: 45] («Нотбек»).

263

Russian Government Contract // Order Books, Greenwood and Batley Records, Leeds District Archives, Leeds, England; Wellesley to Loftus, 3 May 1870 and 28 October 1873, St. Petersburg // Foreign Office Records, FO 802 and FO 519/277, PRO; Berdan to Franklin, 5 October and 6 November 1870, St. Petersburg // Box 4, Franklin Folder, CPFAM Records, RG 103, CSL; [Исторический обзор 1873:11, 20–21]; Русский инвалид. 1873. № 265. С. 2. Ежегодный выпуск продукции планировался в количестве 75 000 винтовок [Перевооружение 1872: 41–45].

264

Thomas Greenwood to James Henry Burton, 19 March and 25 April 1871, Leeds // James Henry Burton Papers. Vol. 2. Yale University Library. Среди нового оборудования имелись станки американской конструкции, в частности семь станков для нарезки каналов, 15 токарных станков Бланчарда и два универсальных фрезерных станка (Russian Government Contract, Order Books, Greenwood and Batley Records, Leeds District Archive).

265

[Дружинин, Миронов 1875: 1-13; Мясоедов 1875: 76; Ашурков 1947: 68; Московская промышленная выставка 1872: 93; Отчет 1874–1879,1:235–236]. Информация о деятельности Бертона в России весьма скудна. Его архив, хранящийся в библиотеке Йельского университета, малоинформативен; Эдвард Эзелл, по заказу Eleutherian Mills-Hagley Foundation, изучил его биографию – этот труд цитировался во введении к переводу на английский язык «Описания…» Гамеля, но я не смог получить доступа к данной работе.

266

См. также [Ашурков 1947: 68–70].

267

См. [Зыбин и др. 1898: 28–29; Правительственное распоряжение 1872; Крылов 1903: 8; Ашурков 1972; Ашурков 1962: 22; Защук 1874: 4].

268

Из личной беседы автора с Руно Курко, финским историком огнестрельного оружия (Хельсинки, июнь 1979 года). См. также [Перечень занятий 1886: 56; Ашурков 1972: 38; Ашурков 1962: 23; Маркевич 1937: 397].

269

Между тем и модельная мастерская тоже взялась за выполнение спецзаказов, особенно по части револьверов. См., например, [Шокарев 1977].

270

Wellesley to Loftus, № 66,28 October 1873, St. Petersburg // Foreign Office Records, FO 519/277, PRO.

271

См. также Русский инвалид. 1873. № 266. С. 4.

272

В русских описаниях огнестрельного оружия, сделанного в Туле и Ижевске, часто можно заметить гордость за неожиданное достижение, особенно если такое огнестрельное оружие выставлялось на международных выставках и было отмечено иностранцами. Типичную реакцию проявил Бестужев-Рюмин, наблюдавший за демонстрацией огнестрельного оружия Тулы, Ижевска и Сестрорецка на Парижской выставке 1867 года: «Мы, русские, так привыкли находить наши заводы отсталыми, произведения их плохими и преклоняться перед работой иностранных мастеров, что, вероятно, очень многие крайне удивятся впечатлению, произведенному упомянутыми образцами на иностранцев и на экспертную комиссию… работа наших заводов удивила всех понимающих дело, не видавших ничего подобного на иностранных казенных заводах» [Бестужев-Рюмин 1867: 48].

273

Впрочем, эту оценку можно счесть преувеличенной, и не только потому, что Ашурков писал данную работу в 1947 году, в период всемерного превознесения достижений России, но и потому, что оценка эта относится к Тульскому заводу 1820-х годов (см. главу 4).

274

Лилиенфельд возглавил Сестрорецкий завод в 1861 году. Техническую подготовку к новой должности он начал в Ижевске, где изучал изготовление стволов, и блестяще продолжил обучение в Америке. См. [Лилиенфельд 1861]. См. также [Орфеев 1903: 18, 21; Перечень занятий 1857а: 67–68; Тутор 1868].

275

См. [Орфеев 1903: 8; Краткий обзор 1863: 52–53; Гутор 1868: 2, 34; Демидова и др. 1968: 31, 35]. Проданные Кольтом на 1 октября 1856 года 34 станка были установлены в Сестрорецке. Они были бы пущены в эксплуатацию уже в 1858 году, если бы завод тогда не изготавливал крупнокалиберные ружья. На адаптацию новой техники к недавно принятым на вооружение русским дульнозарядным винтовкам потребовалось еще два года.

276

Ames Company также поставила станки британскому правительству, когда оно после Крымской войны взялось за оснащение Энфилдского королевского завода американской техникой. См. [Rosenberg 1969: Introduction, passim]. Было представлено также американское оборудование для изготовления замков, в частности винтовой пресс и вертикально-фрезерный станок, что привело к частичной механизации этих работ. См. [Описание 1869: 23].

277

Члены жюри Всемирной Парижской выставки 1867 года возлагали большие надежды на экспонаты из Сестрорецка, поскольку слышали, что в Сестрорецке были представлены американские станки для изготовления лож, а таких в Европе было немного. См. [Бестужев-Рюмин 1867: 51].

278

В труде, выпущенном к юбилею завода, сообщалось, что в 1842–1855 годах бракованными были 65 % изготовленных стволов. См. [Соловьев 1907: 28].

279

Стальные стволы делали на фрезерных станках, которые, по мнению историка машиностроения Эдвина Баттисона, очень походили на станки фирмы Howe and Springfield. Однако по имеющимся данным невозможно определить, были ли эти станки копией иностранных машин или оригинальной русской разработкой. См. предисловие А. Баттисона к переводу труда Загорского, выполненному им для Смитсонианского института, в [Zagorskii 1982: 11].

280

См. [Харинский 1883: 3–4; Пеленкин 1871, 1: 33; Описание 1870: 1; Деятельность 1873].

281

В работе Эскью приведены слова Милютина о том, что в 1868 году, когда Россия только начала производство металлических патронов, в работах участвовали несколько американцев, а некий А. Секстон вообще возглавлял один из цехов [Askew 1951: 193]. Позднее, когда на руководящие позиции поставили русских артиллерийских офицеров, а Секстон «увяз в волоките», ежедневная продукция упала с 20 000 до 5 000 патронов. Ни в каких других источниках автором не найдено подтверждения этому.

282

См. также [Харинский 1883: 5; Гнатовский, Шорин 1959:109]. Нортон утверждал, что Сое Brass Company «во время Русско-турецкой войны в неимоверных количествах продавала патроны обеим воюющим сторонам» [Norton 1882: 310]. Выяснилось также, что порох американского производства выше качеством, чем русский. См. [Сухинский 1878: 32].

283

Чебышев также утверждал, что это производство необходимо налаживать постепенно, поскольку рабочих обучали использованию машин последовательно, переходя от одного типа к другому. См. [Чебышев 1871–1872, II: 18].

284

См. также [Деятельность 1873: 485].

285

Вряд ли можно удивляться тому, что через восемь лет Гамель жаловался на трудности, которыми сопровождалось издание его труда, из-за того что «у нас нет еще ни чертежников, ни граверов, которые занимались бы механическими предметами» [Гамель 1826: XIII].

286

Фактически первое предложение о создании инструментального цеха для оружейной промышленности было высказано еще при открытии Ижевского оружейного завода в 1808 году. Однако такой цех появился в Ижевске лишь через 90 лет [Соловьев 1907: 45].

287

Цит. по: [Мышковский 1958: 195].

288

См. также [Зыбин 1912; Зыбин 1894].

289

Удачный пример, упомянутый Карденом, – это Санкт-Петербургская компания пневматических инструментов, которую возглавлял американец Джон К. Лемке.

290

См. также [Бескровный 1973: 315]. Авторы официальной советской истории Ленинграда приходят к такому же выводу в отношении машиностроительной отрасли, для которой импортировалось много станков. См. [Очерки 1957: 107].

291

См. [Ашурков 1947: 73; Орфеев 1903: 35; Козырева 1973: 84–85; Новицкий 1911–1915, 16: 444 («Мосин»)].

292

Ижевский завод испытал самые большие трудности при переоборудовании для выпуска винтовок Мосина и даже в 1895 году не был еще полностью механизирован.

293

Такой порядок осуществления иностранных заимствований наблюдался не только в оружейной отрасли, но был типичным для русской промышленности вообще. Относительно положения в химической промышленности см. [Kirchner 1981:82].

294

См. также [Barry 1870: 37].

295

Цит. по: Berdan to Franklin, 28 September 1870, St. Petersburg // Box 4, Franklin Folder, CPFAM Records, RG 103, CSL. В этом письме Бердан сообщал Уильяму Франклину о своей беседе с начальником Тульского оружейного завода генералом Нотбеком, в которой он пытался убедить русских заказать станки у Кольта.

296

См. также [Исторический обзор 1873: 5–6].

297

См., например, [Bonnell 1983: 62–67; Bonnell 1984; Zelnik 1986; Hogan 1981: 164–165; Hogan 1983: 165–166].

298

О «культуре производства» см. [Ашурков 1947: 70].

299

См. также [Bailes 1978].

300

См. также [Zaleski, Wienert 1980: 198–199; Amann et al. 1977: 58]. Наиболее содержательное исследование инноваций в советской экономике см. [Berliner 1978].

301

См. также [Sutton 1968–1973].

Content

Джозеф Брэдли
Ружья для царя. Американские технологии и индустрия стрелкового огнестрельного оружия в России XIX века

Предисловие к русскому изданию

Благодарности

1. Введение Оружейное производство и промышленное развитие

2. Огнестрельное оружие в индустриальную эпоху

Эволюция систем стрелкового оружия

Оружие и тактика

Рационализация производства оружия

Международный маркетинг и передача технологий

3. Стрелковое оружие в дореформенной России Русский кольт

Русское стрелковое оружие: системы и солдаты

Оружие, тактика и обучение

Поражение в Крыму

Закупки оружия в Соединенных Штатах: Россия и Кольт

4. Русская индустрия стрелкового оружия

Казенные оружейные заводы: история и управление

Рабочая сила

Организация труда

Инновации

Заключение

5. Америка и русская винтовка

Начало перевооружения

Русский полковник среди оружейников-янки

Перевооружение в России: оценки

Стрелковое оружие в русской тактической доктрине после Крыма

6. Трудовые ресурсы, организация производственного процесса и передача технологии. Реорганизация русских оружейных заводов

Рабочая сила

Управление оружейными заводами

Россия и «американская система»

Американская система в «русском саду»

«Чахлый саженец» в «русском саду»: станкостроение

7. Заключение

Эпилог Советская практика и русский подход

Архивные фонды

Источники

Библиография

Примечания