Ребекка Рэгг Сайкс

Родня. Жизнь, любовь, искусство и смерть неандертальцев

Переводчик Ольга Корчевская

Научный редактор Мария Медникова, канд. биол. наук, д-р ист. наук

Редактор Артемий Дановский

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Шувалова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Н. Витько, Т. Подгорная

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Р. Евсеев

В книге использованы иллюстрации Элисон Аткин

© Rebecca Wragg Sykes, 2020

This translation is published by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Об именах

Научный мир XIX столетия во многом отличается от научного мира века двадцать первого. Дело не только в кардинальных изменениях аналитических методов, но и в количестве исследований: с 1800 по 1900 г. вышло во много раз меньше научных статей, чем за одно лишь последнее десятилетие. В исчерпывающем повествовании о неандертальцах можно достаточно подробно остановиться на первых археологах, изучавших доисторическую эпоху, — главным образом потому, что их было мало. Кроме того, оценивая личные качества ученых XIX — начала XX в., мы лучше понимаем, какое влияние на науку и общество в целом оказали первые открытия, связанные с неандертальцами.

Однако примерно с 1930 г. количество специалистов по этой теме очень быстро росло, поэтому я приняла решение не указывать конкретных имен, а говорить обобщенно — «археологи» или «исследователи». Меня волновало удобство чтения — по-моему, перечни фамилий и лабораторий читатель обычно игнорирует, — а также краткость изложения. Мне как ученому этот выбор дался непросто, ведь в научных кругах каждое слово принято подкреплять ссылками на источники. Но «Родня» требовала другого стиля, и я стремилась к тому, чтобы в книге о неандертальцах каждое слово что-то значило. В ней просто не хватит места, чтобы перечислить имена всех исследователей с указанием их организаций для каждого археологического памятника или находки.

Вместе с тем я никоим образом не хочу преуменьшить значимость вклада тех людей, чьих имен я не указала, в наши знания о неандертальцах, полученные за последние 80–90 лет. Многие из ученых, не упомянутых в тексте отдельно, были и остаются моими коллегами, а некоторые — и добрыми друзьями. Их имена и публикации приведены в онлайн-библиографии к книге (rebeccawraggsykes.com/biblio), однако я хочу именно здесь отметить то, что без их преданности делу, упорства, вдохновения и работы в буквальном смысле до седьмого пота эта книга не появилась бы на свет.

Введение

Звук из глубины времен наполняет пещеру. Это не рокот прибоя и не шелест волн — море ушло, когда ударил мороз и горы сморщились под ледяной броней. Среди шероховатых стен едва уловимо дыхание, разгоняющее слабый пульс. Это конец мира неандертальцев — и в географическом, и в хронологическом смысле, — и последний из них наблюдает за тем, как над столь далеким теперь Средиземным морем мерцают первые лучи солнца. Пока небо цвета темного кремня светлеет с восходом, мягкое воркование голубей смешивается с причитаниями растерянных чаек, плачущих, словно голодные дети. Только ни младенцев, ни взрослых больше нет. Не осталось никого, кто сел бы рядом и смотрел, как исчезают звезды; никого, кто дождался бы, как последний вздох растает в холодном воздухе.

Спустя 40 000 лет, когда вновь поднялись океаны, а воздух стал солоноватым, в той же самой пещере звучат голоса и льется музыка — реквием по мечте предков.

Пещера Горама, Гибралтар, 2012 год. Археологи и антропологи каждый год собираются в этом напитанном пьянящими ароматами месте на южной оконечности Европы на одной из многочисленных конференций, посвященных неандертальцам. Но в этот раз произошло кое-что особенное. Среди гостей, посетивших огромные пещеры, похожие на кафедральные соборы, был музыкант Кид Кома, он же профессор биологии Дуг Ларсон. Перебирая струны гитары, он пел песню «Последний выживший»: самые поздние следы неандертальцев были найдены на Пиренейском полуострове, в этих самых пещерах. На несколько минут, пока его голос звучал в огромном каменном зале, отступило на задний план волнение в связи с предстоящими докладами, умолкли горячие споры о теориях и нюансах классификации каменных орудий. Коллеги, внезапно охваченные присущим человеку желанием соединиться с далеким прошлым, просто слушали. Вы тоже можете испытать это странное, волнующее чувство — кто-то снял выступление, и теперь оно есть на YouTube.

Та серенада погребенным в земле тысячелетиям ярким лучом высвечивает людей, на которых держится наука. Прослушав серьезные и беспристрастные доклады, коллеги (а они одновременно и друзья) перемещаются в кафе и бары, где ведут более свободные — даже пылкие — обсуждения, строят предположения и догадки. Беседуют об «археологических памятниках мечты», давно известных или еще не открытых; но все так или иначе возвращаются к вопросу о том, сможем ли мы когда-нибудь разглядеть еле уловимые очертания повседневной жизни неандертальцев.

Эта книга дает представление о тех дискуссиях. Она написана для тех, кто слышал о неандертальцах, и для тех, кто о них не слышал; для терзаемых смутным любопытством и для искушенных любителей; даже для ученых, которым посчастливилось заниматься исследованиями тех самых времен. Потому что задача становится все грандиознее: на извилистых путях, проложенных сквозь данные и теории, то и дело возникают новые факты, заставляя уходить в сторону или даже разворачиваться в обратном направлении. Огромный объем информации с трудом поддается обработке: мало кто из специалистов успевает прочитать каждую вновь вышедшую статью по своей теме, не говоря уже обо всех научных публикациях о неандертальцах. Новые открытия могут произвести неизгладимое впечатление даже на самых опытных исследователей.

Повышенное внимание и изобилие материалов объясняются тем, что проблема неандертальцев важна — и всегда была важна. Ни один другой вымерший человеческий вид не сравнится с ними в известности. Это настоящие звезды среди наших древних родственников (гоминин): о важных находках кричат обложки главных научных журналов и заголовки ведущих СМИ. Наш к ним интерес не демонстрирует признаков ослабления: по данным Google Trends, запрос «неандертальцы» в поисковиках обогнал по популярности «эволюцию человека». Впрочем, эта слава — палка о двух концах. Редакторы знают, что неандертальцы — хорошая приманка, и привлекают читателей пикантными материалами, поданными под соусами вроде «Неандертальцы вымерли из-за [вставьте что угодно]!» или «Неандертальцы не так глупы, как мы думали!».

Ученые, готовые рассказывать о результатах своей работы, испытывают разочарование от постоянных и противоречивых спекуляций на теме антропогенеза, из-за чего кажется, что специалисты запутались в собственных идеях. Наука заведомо идет путем соперничества; при этом новые данные и теории свидетельствуют не о неуверенности исследователей, а об их невероятно активной деятельности. Более того, само сочетание «новости о неандертальцах» становится клише, а это значит, что среднестатистический человек так никогда и не услышит о самых интересных открытиях современности.

Всю картину целиком охватить тоже непросто, поскольку с 1856 г., когда найденные в Германии необычные ископаемые останки предварительно отнесли к ископаемому предку человека, она кардинально изменилась. Ученые находили все больше следов подобных существ, и к Первой мировой войне растущее число костей неандертальцев со всей очевидностью показало, что, помимо нас, Земля дала жизнь многим нашим братьям и сестрам. Внимание привлекли и массовые находки разнообразных каменных орудий, после чего началось серьезное исследование неандертальской культуры. Ключевым фактором стала сама эпоха: к середине ХХ в., благодаря развитию методов датирования и геологической хронологии, археологические памятники, ранее «плавающие» во времени и широко разнесенные в пространстве, оказались связаны между собой. Семь десятилетий спустя мы на заложенном в те годы фундаменте знаний исследуем грандиозную панораму неандертальского мира, протянувшегося на тысячи километров и просуществовавшего более чем 350 000 лет.

И все же археология XXI в. бесконечно далека от своих истоков и, пожалуй, больше напоминает фантазии футуролога Викторианской эпохи. Для реконструкции древнего прошлого в распоряжении первых исследователей доисторического периода были в основном камни и кости. Современные же исследователи в своей работе используют методы, о существовании которых их предшественники еще не знали. Лазерное сканирование, фиксирующее облик всего памятника целиком, пришло на смену выполненным тушью чертежам, а специалисты теперь изучают предметы, которые сто лет назад никто даже и не мечтал обнаружить. От рыбьих чешуек и бородок птичьих перьев до собственной истории отдельно взятого кострища — получить ценные сведения можно с помощью как микроскопа, так и мастерка.

Мы можем словно заглянуть через плечо неандертальца и увидеть, как 45 000 лет назад булыжник за несколько минут превращался в острый отщеп. Некогда статичные, археологические данные приобретают динамику: мы видим, как орудия перемещаются по стоянкам и поглощаются ландшафтом. Нам по силам даже выяснить их происхождение вплоть до конкретного месторождения. Также теперь стало возможным получить весьма подробные данные об организмах неандертальцев. Взять хотя бы зубы: мы можем изучить линии ежедневного прироста, по мельчайшим потертостям эмали оценить диету и даже восстановить химический состав проникшего в зубные отложения дыма от костров.

Этим обилием информации и обусловлено возрождение интереса исследователей к неандертальцам в последние три десятилетия. Поразительные находки парадом прошлись по заголовкам журналов, в корне изменив основы нашего понимания того, где и когда жили неандертальцы, каким образом они использовали орудия, чем питались и каковы были символические аспекты их мира. Пожалуй, удивительней всего то, что из ничем не примечательных фрагментов костей извлекаются некогда исчезнувшие истории межвидовой любви, а в горстке пещерного грунта можно найти и выделить целые геномы.

Умные машины позволяют добыть терабайты данных из всего, что только можно вообразить, но этого недостаточно. Археологи знают, насколько важна форма объекта для понимания его содержания. В течение тысяч лет все предметы подвергались разрушению и старению, в результате чего дошли до нас в виде фрагментов. Прежде чем увлечься анализом, крайне важно зафиксировать положение артефактов, восстановив структуру каждого содержащего их слоя. Разлетевшиеся в стороны обломки, которые можно вновь соединить, особенности почвы, углы между поверхностями кремневых отщепов или степень воздействия природных условий на сохранность костей — все имеет значение для «расшифровки» информации об археологическом памятнике. Из таких осколков, нередко перепутанных между собой, мы и должны собрать историю.

Пока археологи с энтузиазмом продолжают раскопки, один полевой сезон приносит в среднем десятки и сотни тысяч тщательно отобранных предметов, каждый из которых нужно помыть, промаркировать и упаковать в отдельный пакетик. Со всей информацией о своем происхождении они хранятся также в цифровом виде внутри объемных баз данных, представляя собой бесценный ресурс, позволяющий изучать взаимосвязи между геологией, окружающей средой и поведением гоминин. Такое же повышенное внимание мы стали уделять и собранным в прошлом музейным коллекциям. Все чаще «классические» памятники — некоторые из них ежегодно посещают тысячи туристов — раскрывают новые и порой неожиданные тайны благодаря повторному исследованию с использованием новейших методов. Все это в совокупности позволяет нам ответить более точно, чем когда-либо прежде, на фундаментальные вопросы, например: «Чем питались неандертальцы?»

При этом даже краткий экскурс в неандертальскую диетологию показывает, насколько обманчиво прост этот вопрос. Дело не только в том, что существует множество материалов и методов для исследований: можно сравнивать пропорции костей животных, изучать под микроскопом степени стачивания зубов и следы использования каменных орудий или проводить химический и генетический анализ сохранившихся остатков пищи и окаменелостей. Для обоснованных предположений о том, как формируются памятники, требуется очень тщательное изучение рациона. Даже там, где полно костей животных, покрытых следами разделки каменными орудиями, картина не всегда ясна. Археологи прошли долгий путь, прежде чем стали учитывать, например, роль других хищников или то, что разложение разных частей тела происходит с разной скоростью.

Но по мере продвижения вперед общая картина меняется. Выяснилось, что меню состояло не только из крупных животных. Следующий вопрос: а все ли неандертальцы ели одну и ту же пищу, во все времена и повсюду? Всё в жизни неандертальцев было взаимосвязано, и переплетений с другими фундаментальными вопросами предостаточно: сколько еды требовалось их организмам? Подвергали ли они пищу тепловой обработке? Как они охотились? Насколько обширными были территории их обитания? Какими были их социальные взаимоотношения? С каждым вопросом становится все сложнее и сложнее.

В процессе систематизации множества артефактов и археологических памятников нужно смотреть вширь и вглубь, возводя мосты между временами и территориями. Жизнь неандертальцев проходила в четырех измерениях, так что, если мы реконструируем мельчайшие подробности их охоты на северных оленей в одном месте, мы должны думать также о том, чем они занимались в другом месте — и в другое время. Существует много разных памятников от непонятных скоплений камней вокруг скелетов до бесчисленных костей в мощных зольных напластованиях — следов погребальных костров сотен животных. Такое разнообразие заставляет нас учитывать причудливые временные ритмы прошлого: в зависимости от того, как формируются слои, два равных по толщине слоя отложений могут представлять и один день, и 10 000 лет. Есть хорошие методы для датирования отдельных предметов, если, конечно, мы уверены, что эти предметы не перемещались между слоями. Вся информация, извлеченная из отдельных артефактов, слоев или объектов целиком, собирается в общую картину, обнаруживая взаимосвязь между различными подходами к неандертальской действительности.

Люди редко задумываются о таких тонкостях, обсуждая неандертальцев или даже пытаясь вникнуть в проблему. Большинство имеют о них самое общее представление и почти не разбираются в научных деталях. Более того, образ неандертальцев зачастую связан с вечной мерзлотой и мамонтами. Между тем существовал другой неандертальский мир, выходящий за рамки устойчивых стереотипов о зябнущих фигурах в обледенелых шкурах, едва дождавшихся появления Homo sapiens, чтобы сразу после этого отдать концы. Несмотря на более широкий, чем когда-либо ранее, доступ к научным данным — есть и ученые, готовые напрямую общаться в социальных сетях, и онлайн-трансляции конференций для всех желающих, — объективные и по-настоящему современные представления сформировать трудно из-за слишком мощного потока новых данных и сложности их интерпретации. Особо яркие, интересные находки привлекают внимание журналистов новостных каналов и захватывают врасплох даже ученых, однако внешне эффектные сюжеты не всегда так уж интересны. Тщательно аргументированные теории и дебаты, длящиеся десятилетиями, сенсаций в прессе не вызовут, но именно так возникают самые удивительные выводы о жизни неандертальцев.

На самом деле, в большинстве случаев на самые значимые изменения в представлениях влияют какие-то мелочи. По мере накопления данных поле зрения расширяется, и разрыв между «нами» и «ними» становится все меньше. Благодаря этому постепенному процессу выяснилось, что неандертальцы производили орудия из разных материалов, а не только лишь из камня; они использовали минеральные красители и собирали предметы вроде раковин и орлиных когтей… и, значит, что-то знали об эстетике. Кроме того, неандертальцы оказались разнообразнее, чем мы думали: они не безликие представители одного из видов гоминин, а обитатели мира, размерами и богатством не уступавшего Римской империи. Грандиозная протяженность этого мира во времени и пространстве подразумевает культурное многообразие, сложность и эволюцию. Благодаря своему разнообразию и способности к адаптации неандертальцы успешно выжили как в затерянных краях, где ледники толщиной в километр соседствовали с тундрой, так и в жарких лесах и пустынях, на побережьях и в горах.

За 160 лет, прошедших после обнаружения (точнее, переобнаружения) неандертальцев, наша одержимость ими не ослабла. Эта история любви длится дольше человеческой жизни, но если сравнивать с тем огромным периодом, в течение которого они ходили по Земле — щурились от лучей восходящего солнца, дышали полной грудью, оставляли следы в грязи, на песке и снегу, — то на Великом циферблате истории за это время едва успела дрогнуть секундная стрелка. Наши представления о них постоянно меняются, причем это касается как обывателя, ищущего в интернете ответ на вопрос, являются ли неандертальцы людьми, так и тех, кто ежедневно работает с их останками. Неандертальцы преображаются у нас на глазах, каждое открытие подпитывает наше смешанное со страхом стремление знать, кем в действительности были эти древние люди. Что самое странное, они не могли и предположить о своей посмертной судьбе: вплетенная за эти почти двести лет в нашу науку и популярную культуру, теперь их история будет частью нашего далекого будущего.

На оставшихся страницах этой книги нарисован портрет неандертальцев на основе знаний XXI в.: это не жалкие неудачники с засохшей ветви генеалогического древа, а невероятно приспособленные и даже успешные наши дальние родственники. Вы читаете эту книгу, потому что они вам небезразличны, как и возникающие в связи с этим серьезнейшие, важнейшие вопросы: кто мы такие, откуда мы пришли и куда движемся.

Всматривайтесь в тени, вслушивайтесь в послезвучия; они могут рассказать о многом. Не только о других путях эволюции человека, но и о том, как взглянуть на самих себя по-новому. Самое замечательное в неандертальцах то, что они имеют отношение ко всем нам и они — не тупиковое явление, которое можно рассматривать исключительно в прошедшем времени. Они здесь, пока мои пальцы печатают слова, а ваш мозг их воспринимает.

Продолжайте чтение, знакомьтесь со своими сородичами.

Глава 1. Шоу начинается

Грязный песок скрипит под ногами — мы стоим на крыше космоскреба головокружительной высоты. Вавилонянам такое и не снилось. Эта трехсоткилометровая башня выросла из земли, как суперсталагмит, по метру за каждый год истории человечества. Международная космическая станция стремительно пролетает над ней — глазом не успеешь моргнуть. Загляни за край крыши, и увидишь, как из тысяч отверстий по всей высоте башни струится свет. Ближе к нам расположены сияющие светодиодами окна квартир, но, если посмотреть вниз — в глубь веков, — освещение изменится. После янтарных переливов люминесцентных ламп глаза постепенно привыкают к свету газовых фонарей, которым, в свою очередь, предшествует огромный хор свечей.

Нужно прищуриться, чтобы различить тусклое мерцание еще ниже. Это отблески десятков тысяч глиняных светильников, чад от них окутывает башню, но мы все еще не достигли глубин истории человечества. Ты достаешь небольшой телескоп, и твои зрачки расширяются, жадно улавливая отблески древних огней. Взгляд проникает сквозь 30 км дрожащего пламени очагов, но нам нужно еще десять раз по столько же — на 300 000 лет назад. Свет и тень трепещут и сплетаются, отражаясь на каменных стенах, пока не остается лишь тьма, в которой теряется счет годам.

Время коварно. То оно бежит пугающе быстро, то течет так медленно, что кажется нам грузом, тяжесть которого измеряется в ударах сердца. Жизнь каждого человека полна воспоминаний о прошлом и вдохновляется мечтой о будущем, пусть живем мы в непрерывном потоке «настоящего». Мы — существа, влекомые течением времени, хоть и способные, вынырнув, осознать свое бессилие перед этой стремительной рекой. Дело не в расчетах или измерениях; в современной науке вычисления ведутся с уму непостижимой точностью, идет ли речь о возрасте Вселенной или о планковском времени[1]. Но полноценное осмысление масштаба времени на эволюционном, планетарном, космическом уровнях все так же остается практически невозможным — мы как те первые геологи, потрясенные догадкой об истинном возрасте Земли. Установить связь с прошлым за пределами трех-четырех последних поколений (это та «живая память», в которой ориентируется большинство людей) — задача непростая. Еще сложнее сделать это в отношении более древних предков. Когда мы разглядываем старые фотографии, очертания реальности кажутся нам размытыми, хотя такой визуальный архив хранит память всего лишь пары предыдущих поколений. Фотографиям предшествует мир живописных портретов, и прошлое еще сильнее заволакивает пеленой. Осознать ошеломляющую бездну археологического времени гораздо, гораздо труднее.

Преодолеть разрыв между мимолетной реальностью и пучиной времени помогут психологические приемы. Сократив в уме те 13,8 млрд лет, в течение которых существует Вселенная, до одного года, мы удивимся, как близко динозавры окажутся к Христу, а первые Homo sapiens и вовсе появятся за несколько минут до рождественского фейерверка. Но гигантские, зияющие пропасти на линии времени никак не связаны между собой на такой наглядной шкале. Кое-что расставят по местам неожиданные сопоставления: к примеру, от Клеопатры до высадки на Луне прошло меньше времени, чем от строительства пирамид в Гизе до Клеопатры. Но это события всего лишь нескольких тысяч лет от наших дней. А если взять палеолит — археологическую эпоху перед последним ледниковым периодом, — то результаты окажутся более ошеломительными. Скачущие быки из пещеры Ласко ближе по времени к фотографиям в вашем телефоне, чем к изображениям лошадей и львов в пещере Шове. А где же место неандертальцев? За ними придется отправиться в еще более глубокое прошлое, чем те времена, когда чей-то палец выводил на каменных стенах силуэты животных.

Когда появился «первый» неандерталец, точно установить невозможно; отдельной популяцией они стали 450 000–400 000 лет назад. Ночное небо, нависавшее тогда над множеством вариантов гоминин, показалось бы нам чужим — наша Солнечная система в бесконечном галактическом вальсе сместилась на световые годы. К концу первой половины времени доминирования неандертальцев на планете — примерно через 120 000 лет от его начала — земля и реки в основном узнаваемы, однако ощущения от мира совершенно иные. Воздух теплее, а воды, образующиеся в результате таяния льдов в океанах, затопили сушу, из-за чего берега поднялись на много метров выше. Удивительно, но тропические животные бродят даже по огромным долинам Северной Европы. В общей сложности неандертальцы продержались впечатляющие 350 000 лет — и на отметке примерно 40 000 лет назад мы теряем их (или, по крайней мере, их окаменелые останки и артефакты) из виду.

Это было так давно, что не укладывается в голове. Но дело не только во времени: неандертальцы, помимо прочего, занимали необычайно обширное пространство. Будучи скорее евразийцами, чем европейцами, они жили на территориях от северного Уэльса до границ Китая, а в южном направлении — до пустынь Аравийского полуострова.

Чем больше мы узнаем о неандертальцах, тем разнообразнее и сложнее возникающая перед нами картина. За всем не уследишь: раскопаны тысячи археологических памятников. Поэтому мы будем держаться ориентиров — ключевых объектов, отражающих знаковые моменты истории неандертальцев, — и одновременно смотреть шире, учитывая необъятность темы. Некоторые из памятников — например, грот Абрик Романи в Испании или Денисова пещера в Сибири — рассказывают о невероятных открытиях нашего века. Другие, подобно гроту Ле Мустье в самом сердце региона Перигор на юго-западе Франции, иллюстрируют хроники жизни неандертальцев, переплетенные с историей самой археологии как науки. В этом гроте обнаружены чрезвычайно важные находки — два скелета, о которых мы еще поговорим позже, — а также каменные артефакты[2], позволившие отнести объект к характерным памятникам неандертальской культуры. Грот Ле Мустье был свидетелем исследований, длившихся более века, принимал в своих стенах целый ряд ученых, а незадолго до Первой мировой войны даже стал источником значительных геополитических проблем. Однако история с неандертальцами начинается не в Ле Мустье и не во Франции 1914 г. Нам нужно отступить еще на пять десятилетий назад, в 1850-е гг.

Точка отсчета

Все любят истории из серии «А как вы познакомились?». Замысловатый рассказ о наших отношениях с неандертальцами состоит из озарений и недоразумений: он рожден промышленной революцией, опален войнами, сияет блеском потерянных и найденных драгоценностей. Начиная с забытых ныне встреч десятки тысячелетий назад, когда мы увидели друг в друге людей, и до сравнительно недавнего открытия этих древних родственников наша страсть не ослабевает. Будь у нас машина времени, мы бы устремились обратно в плейстоцен[3], чтобы пройтись по инею и услышать дыхание мамонта. Но, чтобы ясно увидеть и начало, и конец этой грандиозной и запутанной истории, начинать нужно с середины.

Давайте перенесемся всего на пять-шесть поколений назад и посмотрим, как зарождалась наука, изучающая эволюцию человека. Будучи изначально нарциссической (как-никак дитя викторианского мировоззрения), она всегда касалась вопросов о том, кто мы такие и в чем наше предназначение. В условиях величайших, до той поры невиданных социально-экономических потрясений ученые XIX в. размышляли над диковинными костями, обнаруженными в европейских пещерах. С самого начала было ясно одно: неандертальцы породили нескончаемые споры о том, что значит быть человеком. На свете не так много фундаментальных, выходящих за рамки простого любопытства вопросов, ответы на которые имеют столь большое значение. Выяснив, каким образом первые исследователи доисторического периода решали проблему классификации этих неоднозначных существ, мы сможем понять противоречивость сведений о неандертальцах и объяснить, с чем связаны сохраняющиеся по сей день предрассудки.

Эта история началась в конце лета 1856 г. Карьеры, в которых активно велась добыча мрамора и известняка, постепенно добрались до глубокого ущелья, расположенного в красивейшем месте к юго-западу от Дюссельдорфа. Ближе к вершине скалы находилась пещера, известная как грот Фельдхофер. Она была заполнена тяжелыми, плотными отложениями, для удаления которых требовалось проведение взрывных работ. Внимание одного из владельцев карьера привлекли крупные кости, извлеченные рабочими из грота. Будучи членом местного общества естественной истории, он предположил, что кости могут принадлежать вымершим животным и представлять научный интерес, поэтому решил не выбрасывать этот разношерстный набор, включающий — что особенно важно — черепную крышку. Место находки посетил Иоганн Карл Фульрот, основатель общества, определивший, что кости принадлежат человеку. Он отметил и то, что кости успели окаменеть, а значит, были очень древними[4].

Судя по всему, находка из Фельдхофера поразила воображение местной общественности, а после сообщений в прессе загадочными костями заинтересовались ученые, занимающие более высокие ступени в интеллектуальной иерархии. В начале 1857 г. гипсовый слепок черепной крышки выслали в Бонн анатому Герману Шафхаузену, который, к счастью, не исключал того, что кость может принадлежать человеку. Сами окаменелости в конце концов также были упакованы в деревянный ящик и в сопровождении Фульрота отправились в Бонн по железной дороге, построенной всего десять лет назад. Окинув кости опытным взглядом, Шафхаузен сразу отметил их массивность — особенно это касалось черепа. В то же время другие признаки, к примеру покатый лоб, напомнили ему об обезьянах. Учитывая их явно древний возраст и пещерное происхождение, он склонялся к тому, что это останки примитивного человека. Тем летом они с Фульротом представили свои находки на заседании Общества естественной истории провинций Рейнланд и Вестфалия. Всего через несколько лет после этого неофициального дебюта в обществе еще более счастливая случайность позволила спасенным костям первыми среди ископаемых человеческих останков обрести научное название — Homo neanderthalensis.

Сегодня слово «неандерталец» знакомо всем, меж тем его история полна необычайных совпадений. Долина Неандерталь (букв. «долина Неандера»), где изначально покоились кости, была названа в честь Йоахима Неандера, педагога, поэта и композитора, жившего во второй половине XVII в. Будучи кальвинистом, он, бывало, черпал религиозное вдохновение в природе, в том числе во время прогулок в глубокой долине реки Дюссель. Живописные пейзажи этого места — утесы, пещеры, скальные арки — так полюбились художникам и романтически настроенным путешественникам, что вокруг него выросла целая туристическая индустрия. Йоахим Неандер умер в 1680 г., но оставил достойное наследство — его знаменитые гимны даже были исполнены три столетия спустя во время празднования бриллиантового юбилея правления королевы Елизаветы II. К началу XIX в. в его честь назвали одно из ущелий — Неандерхёле, — а еще через несколько десятилетий сам Йоахим уже не узнал бы этих мест. В результате активной разработки карьеров узкие теснины исчезли, а образовавшаяся долина стала именоваться Неандерталь. Вот что удивительно: изначально семья Йоахима носила фамилию Нойман, но, следуя моде на классические имена, его дед изменил ее на греческий лад — Неандер. Оба слова — «Нойман» и «Неандер» — в буквальном переводе означают «новый человек». Разве можно было подобрать более подходящее название для места, где впервые обнаружили новый вид человека?

Даже если с точки зрения анатомии все было очевидным, все-таки требовалось доказательство того, что кости действительно очень древние. Фульрот и Шафхаузен вернулись в карьер и побеседовали с рабочими, которые подтвердили, что останки лежали на глубине около 0,5 м (2 фута) в ненарушенном слое глины. В гибридной библейско-геологической трактовке Фульрота это указывало на времена до Великого потопа, то есть на чрезвычайно древний возраст скелета. Это придало первооткрывателям уверенности, и они опубликовали резонансное заявление о том, что до Homo sapiens существовал некий впоследствии исчезнувший человеческий вид. Кстати, еще одно совпадение: в том же 1859 г. научное сообщество испытало подобное потрясение от теорий естественного отбора Дарвина и Уоллеса. Но по-настоящему оглушительный успех находку из Фельдхофера настиг лишь два года спустя, когда замечательный биолог Джордж Баск перевел с немецкого оригинальную статью.

Сегодня о нем мало кто знает, но в XIX в. Баск был одним из ярких представителей научной элиты и интересовался столь разнообразными областями знания, что сейчас это кажется невозможным, а тогда такая универсальность была присуща многим ученым. Будучи членом Геологического общества, президентом Этнографического общества, а к 1858 г. — секретарем секции зоологии Линнеевского общества (передового научного общества по изучению биологии), в 1861 г. Баск перевел и прокомментировал статью о находке из грота Фельдхофер. Он отметил, что принадлежность человеческих останков к периоду глубокой древности была убедительно доказана артефактами, обнаруженными в разных местах рядом с вымершими животными, и особое внимание обратил на сравнение обнаруженного черепа с шимпанзе. Кроме того, он указал на насущную потребность в продолжении поисков подобного материала.

На самом деле такие находки ранее уже встречались, однако не были правильно распознаны. Человечество тысячелетиями не вспоминало о своих давно утраченных родственниках, а затем, в первой половине XIX в., — как автобусы на остановку — один за другим явились сразу трое кузенов. Череп первого из них в 1829 г. попал в руки Филиппа-Шарля Шмерлинга — одного из растущего числа любителей «окаменелостей», имевшего притом медицинское образование. В пещере Анжи (Бельгия) он обнаружил человеческие кости. Вместе с останками других животных и каменными орудиями они лежали под полутораметровым слоем сцементированных обломков породы[5].

Несмотря на свою необычную продолговатую форму, череп из Анжи{1} большого внимания не привлек, потому что принадлежал ребенку: как и мы, юные неандертальцы должны были «дорасти» до взрослого состояния. Череп взрослого индивида из грота Фельдхофер выглядел массивнее, к тому же вместе с ним обнаружились и другие части тела[6]. Ребенку из Анжи пришлось ожидать идентификации до начала XX в., однако, к счастью для Баска, на территории, контролируемой Великобританией, нашли другого неандертальца — на этот раз взрослого.

В 1848 г. в Гибралтаре в руки офицера с поразительно соответствующей случаю фамилией — Флинт{2} — попал череп. Дело снова было в добыче известняка (на этот раз для укрепления британских фортификационных сооружений), однако благодаря служебному положению лейтенанта Эдмунда Флинта и его увлечению естественной историей находку не выбросили[7].

Гибралтарская скала вздымается ввысь, как гигантский зуб гиены. Ее флора и фауна привлекали внимание увлеченных любителей природы из числа сослуживцев Флинта, а он сам был секретарем их научного общества. В протоколе заседания от 3 марта 1848 г. зафиксировано его выступление с демонстрацией «человеческого черепа», найденного в карьере Форбса, выше места размещения артиллерийской батареи XVIII в. Без сомнений, офицеры передавали находку из рук в руки, вглядывались в огромные глазницы, но, помимо того что череп (в отличие от фельдхоферского) был практически цел, ничего выдающегося, судя по всему, в нем не увидели. Возможно, детали скрывались под слоем отложений, но неспособность «увидеть» его экзотическую форму следует отметить особо.

Череп из карьера Форбса оставался неприметным экспонатом в коллекции офицерского научного общества, пока в декабре 1863 г. его среди других предметов не увидел Томас Ходжкин[8], врач и любитель этнографии, посетивший Гибралтар. По всей видимости, он читал выполненный его другом Баском перевод сообщения о находке из грота Фельдхофер, поэтому и заприметил нечто особенное в черепе, который к этому времени, вероятно, находился на попечении капитана Джозефа Фредерика Броума, уважаемого гибралтарского антиквара и начальника военной тюрьмы. Увлекавшийся геологией и палеонтологией Броум в течение нескольких лет посылал Баску собственные находки, а потому череп из Форбса также отправился в Британию и в июле 1864 г. был доставлен по адресу.

Должно быть, Баск сразу заметил, что большой нос и выдающаяся вперед лицевая часть на удивление схожи с чертами, на которые намекал фельдхоферский череп, включавший лишь черепную крышку с частью края глазницы. Он также понял, что эти исчезнувшие люди, скорее всего, жили на территории «от Рейна до Геркулесовых столбов». Буквально через два месяца череп из Форбса был впервые продемонстрирован ученым, хотя кое-кто удостоился специального предварительного показа. Благодаря замечательной привычке викторианских джентльменов вести переписку нам известно, что череп из карьера Форбса с большой долей вероятности побывал в руках Чарльза Дарвина. Доставил его коллега Баска, палеонтолог Хью Фальконер, поскольку состояние здоровья не позволяло Дарвину самому совершить поездку на торжественную церемонию. Дарвин счел находку «удивительной», однако поскольку он всегда был немногословен, когда дело касалось происхождения человека, то никаких сведений о его реакции на неандертальцев не осталось.

Чтобы установить геологический контекст, в котором находился череп, Баск и Фальконер вернулись в Гибралтар в том же году. Увиденное позволило им уверенно заявить, что это второе из известных чрезвычайно древних «дочеловеческих» существ. Впрочем, предложенное ими название вида Homo calpicus[9] не стало общепринятым. Уильям Кинг, бывший директор музея Хэнкока в Ньюкасле и глава кафедры геологии и минералогии в университете Голуэй, занимался изучением слепков останков из грота Фельдхофер, и предложенное им название было опубликовано, пока найденный в Гибралтаре череп плыл в Великобританию. По действующему в науке правилу первенства мы до сих пор используем название Homo neanderthalensis.

Однако наиболее жаркие споры разразились вовсе не по поводу присвоения имени этим необычным ископаемым останкам. Сильный общественный резонанс, вышедший за рамки научного сообщества, был вызван закреплением за ними звания вымерших членов нашего рода, Homo. Эта идея, резко противоречившая представлениям западного мира XIX в., натолкнулась на яростное сопротивление[10]. С резкой критикой незамедлительно выступил Август Франц Йозеф Карл Майер, вышедший в отставку коллега Шафхаузена, специалист в области анатомии и креационист.

Майер утверждал, что это были останки больного и травмированного — но в остальных отношениях обычного — человека. Чуть позже, в 1872 г., знаменитый биолог Рудольф Вирхов осмотрел кости из грота Фельдхофер и согласился, что анатомические особенности можно объяснить тем, что останки принадлежат страдающему артритом, рахитичному русскому казаку со сломанной ногой и искривленным из-за долгой верховой езды скелетом. Якобы он укрылся в пещере и там умер. Сегодня это звучит до смешного неправдоподобно — и, как ни странно, как раз подчеркивает схожесть костей с человеческими, — но Вирхов пользовался всеобщим уважением в медицинских кругах как основоположник теории клеточной патологии и разработчик первых методик патологоанатомического вскрытия. Наверное, неудивительно, что он связывал анатомию фельдхоферских костей с болезнью и ранением, предположив даже, что тяжелые надбровья сформировались потому, что человек, испытывая хроническую боль, постоянно хмурился[11].

Между тем Баск тоже был медиком. За десятилетия службы хирургом в военно-морском флоте он сталкивался с различными травмами, заболеваниями и инфекциями и, несомненно, в той же мере подвергался искушению рассматривать неандертальцев сквозь призму патологий, однако от этого его уберегли знания в области зоологии и опыт в классификации видов[12]. Баск был уверен, что строение увиденных им костей невозможно объяснить ни болезнью, ни физической травмой, и с удовлетворением заметил: те, кто отказывается принимать фельдхоферскую находку, должны признать, что хилый казак вряд ли дошел бы до Гибралтара, чтобы там умереть. Эти дебаты продолжились и в XX в., но так или иначе неандертальцы не возникли из тьмы, подобно горящим стрелам неприятеля. В западных интеллектуальных сообществах все чаще высказывались сомнения в том, что мир в точности воспроизводит библейские предания.

Разнообразные естественно-научные открытия, сделанные со времен Средневековья, — от неизвестных континентов до астрономических тел, которые раньше были невидимыми, — привели к перестройке системы знаний и философии. И хотя окаменелости попадались людям на глаза на протяжении тысячелетий, лишь к XVIII в. биологи начали относиться к ним как к некогда жившим существам, которых можно изучать. Ученые обращали все больше внимания на земные глубины: например, уже в 1771 г. была изучена огромная пещера Гайленройт в Германии. Возникло представление о «затерянных мирах», населенных исчезнувшими животными. Богословские теории о цикличности стихийных бедствий ничуть не утратили своего влияния, однако к началу XVIII в. стало очевидно, что представления о допотопной Земле не соответствуют действительности. Выяснилось, что арктические животные — например, северные олени — когда-то обитали на многие тысячи километров южнее. Было верно и противоположное: кости гиппопотамов были обнаружены в не имеющем никакого отношения к тропикам Йоркшире. В эволюцию живых организмов верили еще не все. Некоторые естествоиспытатели — в том числе приверженцы религиозных учений, как, например, Вирхов, — даже видели в таких теориях угрозу нравственности, опасаясь, что это приведет к социальному дарвинизму.

Между тем по мере обнаружения новых ископаемых останков появлялось все больше аргументов в пользу существования другой разновидности человека. Всего через год после того, как неандертальцам официально присвоили предложенное Кингом название, было выдвинуто предположение, что нижняя челюсть без подбородка, найденная в Бельгии вместе с мамонтом, северным оленем и носорогом, принадлежит тому же виду. Однако прошло еще два десятилетия, прежде чем были найдены почти целые скелеты. В 1886 г. в той же Бельгии, в пещере Бек-о-Рош близ селения Спи, были обнаружены останки двух взрослых особей, и стало ясно, что известные ранее уплощенные, продолговатые черепа со скошенными подбородками и мощные конечности принадлежали примерно таким же существам. Это убедило ученых в том, что неандертальцы являются исчезнувшей популяцией с характерной анатомией. Но, разумеется, ископаемые останки — это еще не вся история.

Время и камень

Перед первыми исследователями доисторического периода стояла фундаментальная проблема — время. Не располагая методами точного определения возраста, они опирались на относительную хронологию: окаменелости или артефакты, найденные вместе с останками вымерших животных, очевидно, были старше современного мира. Британский геолог Чарльз Лайель понимал, что древнее прошлое Земли простирается далеко за пределы нескольких библейских тысячелетий, и в своем великом труде «Основные начала геологии» доказал: если времени достаточно, то мир может быть «сотворен» в ходе простых, наблюдаемых геологических процессов. Всю историю планеты можно расшифровать с помощью метода стратиграфии: поскольку с течением времени осадочные породы накладываются друг на друга, то более древний возраст имеют пласты, залегающие на большей глубине. Лайеля очень заинтересовал грот Фельдхофер, и в 1860 г., не дожидаясь перевода Баска, он отправился туда с целью изучения сохранившихся отложений. Фульрот показал ему череп и подарил слепок: образец совместного использования данных в Викторианскую эпоху. К тому времени сама пещера уже была на грани разрушения, и экспертное мнение Лайеля сыграло решающую роль для признания ее древнего возраста в научной среде.

Более того, стратиграфический принцип Лайеля лег в основу археологии как научной дисциплины. Он давал возможность структурировать процессы, происходившие в далеком прошлом, установить относительный геологический возраст рельефа и проиллюстрировать, как формировались отложения в границах археологических памятников. Выявленные во время раскопок вариации цвета или текстуры грунта, а также содержимое каждого слоя — артефакты и кости животных — указывают на то, как с течением времени изменялись условия. В течение многих десятилетий доводы в пользу того, что неандертальцы были до неприличия древними, как многие и подозревали, опирались исключительно на такие рассуждения. Потребовалось почти столетие, чтобы ученые наконец разработали методы прямого датирования находок. Начиная с 1950-х гг., когда был изобретен радиоуглеродный метод определения возраста[13], появилось бесчисленное множество других способов, применимых практически ко всему: к костям, сталагмитам и даже отдельным песчинкам.

Некоторые категории каменных артефактов даже могут быть датированы напрямую, хотя ни одна из ранних находок ископаемых останков неандертальцев не сопровождалась, как думали тогда, рукотворными предметами. Сейчас-то мы знаем, что и в Фельдхофере было много орудий, но первооткрыватели не так хорошо разбирались в древних технологиях, чтобы отличить естественным образом расколовшийся камень от обтесанного преднамеренно.

Как и в случае с окаменелостями, люди интересовались древними артефактами задолго до того, как были обнаружены первые неандертальцы. В обществах эпохи металла случайные находки каменных массивных ручных рубил или изящных стрел требовали объяснения. Люди искали как естественные, так и сверхъестественные причины их появления, называли их «громовыми» камнями, верили в их способность притянуть к себе удар молнии[14] или сочиняли сказки про крохотных эльфов, использовавших такое оружие. Историки же, с другой стороны, связывали эти вещи с известной им хронологией. Одно из первых задокументированных описаний доисторического каменного орудия относится к 1673 г., когда в Лондоне на Грейс-Инн-Лейн рядом с костями якобы «слона» был обнаружен предмет треугольной формы. Хотя в то время уже начинало формироваться представление о геологическом возрасте, было все же решено, что найденные кости принадлежат слону римлян, атакованному кельтским воином. Самой мысли о том, что с момента изготовления этого изделия и до основания Рима прошло время жизни тысяч поколений, ни у кого не могло и возникнуть. Тем не менее спустя примерно столетие общество уже было готово к тому, что глубоко погребенные кости относились к «воистину весьма отдаленным временам, даже более ранним, чем сам наш мир»[15]. Однако истинное значение каменных изделий для понимания ранней истории человечества еще предстояло открыть.

Первым, кто целенаправленно, хотя и по незнанию, извлек из земли неандертальские артефакты, был француз Франсуа де Жуанне. В период между 1812 и 1816 гг. он проводил раскопки в гротах Пеш-де-лʼАзе I и Комб-Греналь на юго-западе Франции и обнаружил обожженные кости животных и остатки производства кремневых орудий. Принципиально важным было его замечание о том, что они залегали в древней брекчии, но поскольку даже до обнаружения черепа в Анжи еще должно было пройти больше десяти лет, то он понятия не имел о неандертальцах и о вымерших гомининах вообще. Де Жуанне не придумал ничего лучше, чем соотнести свои находки с «очень древними галлами», что на удивление похоже на стопятидесятилетней давности интерпретацию орудия с Грейс-Инн-Лейн[16].

После де Жуанне появлялось все больше свидетельств в пользу того, что такие находки невозможно втиснуть ни в исторические, ни в библейские временные рамки. На юго-востоке Франции в пещерах Бизе антикварий{3} Поль Турнал обнаружил кости пещерного медведя и северного оленя рядом с явно рукотворными предметами и в 1833 г. выдвинул предположение об эпохе anté-historique (доисторической). Примерно в то же время французский археолог Жак Буше де Перт обнаружил обработанные кремни, погребенные глубоко под галькой в долине реки Сомма на севере Франции. Трудно было себе представить, что они появились там в недалеком прошлом, хотя даже окаменелые останки слонов и носорогов не имели тогда достаточного научного признания. Что-то стало меняться лишь примерно в те же годы, когда распространились новости о находке из грота Фельдхофер.

Здесь мы вновь встречаемся с Хью Фальконером, доставившим найденный в карьере Форбса череп Дарвину. Как и Баск, Фальконер сегодня не очень известен, однако он стоял у истоков науки об эволюции человека. После многолетних палеонтологических изысканий в колониальной Индии он провел в 1858 г. раскопки в пещере Бриксхэм (графство Девон, Англия), где под сталагмитовой коркой на дне пещеры обнаружил каменные орудия и исчезнувшую фауну. В том же году Фальконер посетил галечники Буше де Перта и, убедившись в их почтенном возрасте, посоветовал съездить туда геологу Джозефу Прествичу. По стечению обстоятельств Прествич встретил там Джона Эванса, известного знатока каменных орудий, и Чарльза Лайеля, приехавшего к Буше де Перту по своей инициативе. В 1859 г. все они авторитетно заявили, что и каменные артефакты, и останки вымерших животных действительно относились к одному и тому же периоду глубочайшего прошлого. Итак, «scientificos»[17] свое мнение высказали, однако скептики не унимались: а может, все-таки те, чьими руками были изготовлены орудия, жили после того, как мамонты и им подобные уже вымерли?

Абсолютно неоспоримые — и интереснейшие — свидетельства, доказывающие, что люди действительно видели вымерших животных во всем их шерстистом великолепии, были найдены совсем скоро. Более чем в 560 км к югу от залежей гальки на Сомме в месте слияния рек Бон и Везёр находится деревня Лез-Эзи-де-Тайак. В январе там царит тишина, которую нарушают только сапсаны над высокими скалами, но летом по узким, разогретым солнцем дорожкам ходят толпы туристов: эта деревня, окруженная сотнями пещер и скальных навесов среди живописных известняковых ущелий и плато, является столицей первобытной страны чудес. Отведав омлет с трюфелями в Café de La Mairie, посетители идут в Национальный музей доисторической эпохи, построенный вокруг развалин замка под скальным навесом. Здесь сохранились сложной конструкции очаги, перекликающиеся с многослойными зольниками каменного века, уходящими на несколько метров вглубь земли. С древнего бастиона невозмутимо и пристально смотрит вдаль огромная скульптура неандертальца в стиле ардеко: как его сокровенные мысли, скрыты в этой земле ее многочисленные тайны.

Относительной изоляции Лез-Эзи пришел конец в 1863 г., когда при осуществлении амбициозного проекта железной дороги, соединяющей Париж с Мадридом, пустили ветку в Перигор. С этого момента сонная деревушка стала превращаться в эпицентр споров о происхождении западной цивилизации, что в конечном итоге привело к ее включению в список объектов Всемирного наследия. Сегодня недалеко от того места, где железнодорожный путь изящно сворачивает на юг от вокзала, можно взять напрокат каноэ и проплыть вверх по извилистому руслу Везёра. Через несколько километров напротив замка на вершине холма вашему взгляду предстанет скальный навес Ла-Мадлен. Нынче туристы бродят по знаменитым средневековым руинам в непосредственной близости от стоянки первобытных людей, до сих пор скрытой в зарослях так же, как и в 1864 г.

Тем летом Фальконер навестил археологические раскопки, которые вели здесь два пассажира прибывших годом ранее новеньких блестящих поездов. Богатство Генри Кристи, британского банкира, позволило ему собрать «одну из лучших частных археологических коллекций в Европе»[18], благодаря чему он необычайно хорошо разбирался в каменных орудиях труда. Его партнер, француз Эдуард Ларте, на тот момент уже был известен среди исследователей доисторической эпохи, поскольку занимался археологическими раскопками еще с 1830-х гг.[19] Когда появились слухи о коллекциях местного аристократа и о находках, попавших в парижский антикварный магазин, Кристи и Ларте предприняли совместные работы в долине Везёра. Обследовав сначала верхний грот Ле Мустье, на обратном пути они заметили на другом берегу реки еще один большой грот, открывшийся взглядам только потому, что была зима и на деревьях не осталось листьев.

Это место, получившее название Ла-Мадлен, изобиловало археологическими находками, изготовленными ранними Homo sapiens спустя десятки тысячелетий после неандертальцев. Тем не менее там было кое-что, имевшее решающее значение для признания места неандертальцев в эволюции человечества. Раньше те, кто скептически относился к идее древнего происхождения человека, объясняли нередкие во Франции находки рогов северного оленя с резьбой тем, что уже окаменевший роговой материал был найден и обработан гораздо позже исчезновения таких животных в этих местах. Этот довод был опровергнут в Ла-Мадлен, когда рабочие, нанятые Ларте и Кристи, обнаружили осколок бивня мамонта с насечками. Так случилось, что Фальконер — лучший в мире специалист по ископаемым останкам слонов — прибыл на место раскопок в тот самый день. Когда бивень очистили от земли, он сразу заметил, что вырезанные изогнутые линии образуют куполообразную голову мамонта со старательно изображенным шерстяным покровом[20]. Уже один этот артефакт доказывал, что люди сосуществовали с вымершими животными и что все их «старье», извлеченное из европейских пещер, на самом деле относится к невероятно древнему миру.

Открытие, сделанное в Ла-Мадлен, стало последним кирпичиком в фундаменте современной науки о происхождении человека. Пройдет еще около пятидесяти лет, прежде чем исследователи доисторической эпохи, собирая коллекции каменных артефактов, действительно начнут разбираться в том, кто, что и когда делал. Но они уже перешли Рубикон, разделяющий две космологические модели: прежнее представление о том, что Вселенная создана для нас, и новый мир, в котором мы все — дети самой Земли, обладающие множеством братьев и сестер. Наша книга продолжает вести читателя в этот новый мир, рассказывая, как неандертальцы из научного недоразумения превратились в каком-то роде бессмертных, странным образом притягательных существ, которых мы и открыли, и будто сами и создали. Но для начала давайте взглянем на наш семейный портрет, чтобы понять, где находятся неандертальцы, с учетом, скажем откровенно, необозримого периода эволюции.

Глава 2. Река побеждает дерево

Закрой глаза и сними обувь. Приглушенной краснотой солнце проникает сквозь веки, трава покалывает пальцы ног, под ступнями — пыль. Чувствуешь тепло, будто чья-то рука взяла тебя за плечо; откуда-то ты точно знаешь чья. Открой глаза — и увидишь свою мать под небом, одновременно солнечно-светлым и звездно-темным. Это место вне времени, где все люди находят друг друга. Слышны тихие шаги: подходит другая женщина — твоя бабушка, мама твоей мамы. Может, ты говорил с ней на прошлой неделе или двадцать лет назад или знаешь ее лишь по старым расплывчатым фотографиям. Бабушка берет за руку свою дочь и оборачивается: позади нее на бесконечной равнине, взявшись за руки и глядя в одном направлении, вереницей стоят женщины.

Сбившись со счету, ты понимаешь, что их здесь сотни и тысячи. Чем дальше, тем более чужими становятся лица, хотя порой мелькнет знакомый локон, походка, контур скул. Вереница уходит за горизонт, а твой взгляд поднимается вверх, где молочные брызги звезд перемешались за десятки тысяч лет. Затем ты ощущаешь, как по цепочке, образованной множеством рук, будто проходит ток: бесконечные циклы любви и потерь, полмиллиона лет бередивших души и кости, проникают в твою кровь, в самое сердце. Кружится голова, но мама сжимает руку, и лишь тогда, удивленно хлопая глазами, ты видишь это. Из одной материнской линии сплетается невероятное кружево (бессмертного) рода человеческого, превращаясь в едва различимое синеющее плато на границе времен. Они все здесь, эти другие. И всегда здесь были.

Все мы — воплощенное наследие женщин нашего рода. Глаза, схожие по строению с теми, что читают сейчас эти слова, впервые увидели свет более 500 млн лет назад. Пять проворных пальцев, листающих эти страницы, сжимали, хватали и скребли на протяжении 300 млн лет. Возможно, сейчас вы слушаете музыку или аудиозапись этой книги; гениальная трехкостная структура уха позволяла улавливать любовные вздохи и крики ужаса во времена, когда мы удирали от ископаемых ящеров. Мозг, обрабатывающий это предложение, вырос до своего нынешнего размера почти 500 000 лет назад — и им успели воспользоваться неандертальцы.

Нужно рассмотреть нас с ними в более глубоком биологическом и эволюционном контексте, чтоб осознать нашу общность. Это покажет и то, насколько ошибочными были преобладавшие в XIX в. представления о неандертальцах как о недостающем звене между нами и обезьянами. К тому времени о вымерших приматах уже было известно: в 1836 г. не кто иной, как Эдуард Ларте, обнаружил останки ископаемой обезьяны. Позднее — в том же году, в котором во время проведения взрывных работ в гроте Фельдхофер были извлечены кости неандертальца, — он обнаружил первую европейскую человекообразную обезьяну, получившую название дриопитек. Но вымершие люди? Это было шоком.

Рис. 1. Место неандертальца в подсемействе гоминин в контексте эволюции. (Основано на материалах, любезно предоставленных Дж. Хоуксом, и на рис. 2 из Galway-Witham, J. et al. 2019. Aspects of human physical and behavioural evolution during the last 1 million years. Journal of Quaternary Science, 34: 355–378.)

Сегодня ситуация кардинально изменилась. Хотя кое-что еще остается предметом для обсуждения, наше генеалогическое дерево оказалось гораздо разветвленнее, чем предполагали такие ученые, как Баск или Дарвин: идентифицировано уже более 20 видов гоминин, живших в последние 3,5 млн лет. Корнями оно тоже уходит глубже, чем казалось. На превращение мелких, проворных млекопитающих в гоминин, а затем в неандертальцев ушло невообразимо много времени. Огромные леса в течение 25 млн лет кишели обезьянами, из которых уже выделилась линия, ведущая к человекообразным. Первые представители этих бесхвостых приматов из рода Proconsul спустились с деревьев на землю в восточной Африке. Затем, когда образовалась Большая рифтовая долина и началось глобальное похолодание, человекообразные прибегли к масштабной диверсификации и рассредоточению. Ловкие пальцы дриопитеков и других приматов — в период 15–10 млн лет назад число видов выросло не менее чем до 100 — с одинаковым проворством отыскивали пищу во влажных лесах и открывали новые земли.

С этого момента появляются все более подробные антропологические и генетические данные, свидетельствующие о том, когда и в каком месте наши собратья — высшие приматы — выбрали собственный путь развития. Орангутаны в Азии делили джунгли с огромными гигантопитеками, ревом и битьем кулаками в грудь сотрясавшими туманные окрестности на заре[21]. В Африке же примерно 10 млн лет назад выделились гориллы, затем шимпанзе и приблизительно тогда же — первые существа, передвигающиеся на двух ногах. Не все они были гомининами, то есть непосредственными родственниками неандертальцев и нас, сапиенсов, но важный рубеж был пройден.

В редких костях гоминин, живших 7–3 млн лет назад, мы наблюдаем черты так называемой мозаичной эволюции, в которой зачастую обескураживающим образом сочетаются архаичные и прогрессивные анатомические признаки[22]. Вот плосколицый кениантроп (а также многие австралопитековые) — настоящий «проточеловек», передвигается строго в вертикальном положении и наращивает объемы головного мозга. А вот около 3,3 млн лет назад некто в Ломекви изготовил простейшие каменные орудия. Вероятно, здесь начинается интенсивный цикл обратной связи между мясом и камнем: соблазн отведать мяса, скорее всего, появлялся и раньше, но, имея острый нож, можно срезать больше плоти и жира с огромной туши.

Пока не ясно, из какой предшествующей группы гоминин возник род Homo, однако наш с неандертальцами первый достоверно установленный общий предок выходит на сцену приблизительно 2 млн лет назад. Это Homo ergaster («человек работающий»)[23], и уже примерно миллион лет назад эти древние люди определенно были самыми настоящими охотниками-собирателями и пользовались гораздо более сложными технологиями, чем предыдущие виды. Они первыми изготовили бифасы — обработанные с обеих сторон каменные орудия[24] — и переносили их на местности дальше, чем когда-либо. Значит, их жизнь была более спланированной, а социальные связи — более развитыми.

Тело Homo ergaster — это, по сути, уже тело человека. Они были высокого роста, прекрасно бегали, на их ступнях не оставалось и намека на способность цепляться за ветки деревьев, а аккуратные лица, мелкие зубы и конечности правильных пропорций однозначно говорят о том, что они приходятся прямыми предками неандертальцам и нам. Самое поразительное — заметно увеличившийся объем мозга. Это были самые хитрые, разносторонне развитые приматы из всех ходивших ранее по Земле. Они определенно выбрались за пределы африканского континента, хотя окаменелости и простые орудия этого времени в Евразии указывают на прежнее «суперархаическое» население[25].

Но откуда именно пришли неандертальцы? Самые древние останки гоминин в Западной Европе найдены в пещере Сима-дель-Элефанте (Атапуэрка, Испания), их возраст составляет около 1,2 млн лет, при этом они намного старше самых древних костей, похожих на неандертальские. Кости из Гран-Долина, более позднего памятника в той же Атапуэрке, датируются периодом 850 000–800 000 лет. Они вполне могли принадлежать предкам как неандертальцев, так и Homo sapiens или как минимум представителям близкой родственной группы. Эти гоминины, получившие название Homo antecessor («человек предшествующий»), обитали не только в Иберии, но выживали и в гораздо менее мягких условиях далеко на северо-востоке Европы. Это было доказано в 2013 г., когда в Хэпписберге на восточном побережье Великобритании в результате шквалистых ветров и приливов вскрылись древние глинистые отложения возрастом 900 000 лет. Странные отметины на их поверхности оказались десятками отпечатков ног: это были следы небольшой группы гоминин, двигавшихся вверх по Темзе от широкого устья вдоль исчезнувшего ныне северного русла[26]. Всего за две недели море стерло с лица земли этот потрясающий археологический памятник, однако фотограмметрия показала, что следы принадлежат как минимум одной взрослой особи и группе детей от подростков до малышей. Последним, судя по всему, с трудом удавалось не упасть на четвереньки в этой вязкой жиже, забивающейся между пальцами. Анализ сохранившейся пыльцы показал, что эту болотистую местность окружали холодные хвойные леса.

Следы мягких тканей из такого далекого прошлого встречаются крайне редко, и их недолговечность контрастирует с бесстрастными окаменелостями, по которым исследователям приходится определять происхождение неандертальцев. Генетика говорит о том, что их линия выделяется около 700 000 лет назад, и хотя люди из Гран-Долина жили всего за 100 000 лет до того, они с неандертальцами не слишком похожи друг на друга. Возможно, что в Европе в этот период было несколько разновидностей гоминин, но кости тех, кто жил в следующие несколько сотен тысячелетий, часто чем-то напоминают ископаемые останки их современников из Африки. Это касается и массивной нижней челюсти, обнаруженной в Германии в 1907 г., обладатель которой получил название Homo heidelbergensis («человек гейдельбергский»). Долгое время считалось, что он и есть вероятный предшественник неандертальцев, но окончательно прояснили картину последующие работы на третьем объекте в Атапуэрке — в пещере Сима-де-лос-Уэсос. Остается загадкой, каким образом останки минимум 28 гоминин — многие в безупречном состоянии — попали в эту глубокую «яму костей»{4}[27]. Но именно их возраст — от 450 000 до 430 000 лет — и анатомия указывают на то, что они и есть настоящие протонеандертальцы, что в 2016 г. было подтверждено анализом ДНК[28].

Почему важно знать уходящую в глубокое прошлое эволюционную историю неандертальцев? До сих пор широко распространено ошибочное мнение, что они напрямую связывают нас с обезьянами, несмотря на миллионы лет, которые разделяют и их, и нас с ближайшими родственниками из числа приматов. С точки зрения чистой антропологии мы «видим», что неандертальцы Сима де лос Уэсос появились на какие-то 200 000–300 000 лет раньше, чем древнейшие sapiens-подобные виды в Африке. Временнáя пропасть между ними заполнена тысячами поколений. Но в более широком эволюционном контексте это один из самых молодых видов гоминин, по-настоящему похожих на нас. Что не менее важно, разобравшись с местом их возникновения, мы видим, что эволюция гоминин — это не шоссе, по которому можно приехать только к нашему виду. Одновременно существовало множество путей, и некоторые оказывались в тупике, в то время как другие — например, неандертальцы — достигли больших успехов в развитии физических и умственных способностей, вполне соответствующих нашим собственным. Они были не одиноки: за последние лет десять или около того мы обнаружили, что в родословной Homo есть и другие интересные истории. Один из примеров — «хоббиты» индонезийского острова Флорес, появившиеся 700 000 лет назад и окончившие свое существование примерно 50 000 лет назад. На другой стороне земного шара, в Южно-Африканской Республике, в 2013 г. были сделаны еще более неожиданные находки. Скелеты гоминин, получивших название Homo naledi, имели очень примитивное анатомическое строение, поэтому сначала предполагалось, что им миллионы лет. Однако было установлено, что они жили на Земле всего около 250 000 лет назад, а значит, были современниками неандертальцев и наших собственных прародителей.

Но, пожалуй, из всех последних открытий в области эволюции человека самым поразительным для понимания неандертальцев является то, что они могли скрещиваться с нами — и делали это. Похоже, у большинства (если не у всего) современного населения Земли в уходящей в глубь веков материнской линии родословной — будто архив тел и крови, пульсирующей в них до наших дней, — присутствуют неандертальцы. Это открытие в корне изменило наши представления о неандертальцах, одним махом сделав из представителей тупиковой, примитивной линии полноценных предков, внесших вклад в то, чем и кем мы являемся сейчас.

На следующем этапе нам следует вновь обратиться к археологическим данным о неандертальцах. Эти революционеры выкорчевали старое династическое дерево, в ветвях которого мы гордо восседали. Оказалось, наша древняя история больше похожа на огромную реку, в воды которой опадают трепещущие на ветру листья. Кого-то увлекает стремительным потоком, другие неспешно плывут по течению. Они разделяются и вновь соединяются, скапливаются в омутах, пока воды не разольются и не объединят вновь глубокие, врезающиеся в сушу каналы.

Глава 3. Тела растущие

Вот солнце по утрам уже выглядывает из-за скал, ветви деревьев слегка позеленели, а ее сородичи засобирались на новое место. Те, покрытые шерстью, что живут рядом, стали более осторожными и не оставляют следов. Крошечное тельце, которое она вытолкнула из себя на свет, оставалось тощим, едва сосало, а вскоре затихло и окоченело, как будто высохло. Она продолжала носить его с собой, и за это время на тонких, как прутики, ножках и ручках кожа сморщилась, натянувшись на лопатках. Остальные собирают свой скарб, готовясь уйти, и ей хочется быть вместе с ними, но страшно выпустить из рук свою ношу. Запах, все еще прячущийся в темных волосиках младенца, одурманивает. Она пристраивается на корточках у входа в грот. Неподвижный сверток опущен на землю, впервые он лежит отдельно от нее. Сородичи с любопытством подходят, тянут руки, трогают, теребят, поглаживают; хотят знать. Скоро сюда придут звери, поэтому сокровище нужно защитить. Она выкапывает ямку, скатывает в нее покрытое пылью тельце, заваливает землей. Перепачкавшись в жидкой грязи пополам с каменной пылью, она медленно отходит назад и отправляется в путь вместе с остальными.

Мелькают дни, проходят годы и века. Слежавшийся грунт крепко держит хрупкие косточки. Какие-то чужаки топчутся поверху, затем звуки шагов исчезают. Даже ледяные щупальца лютого холода не могут добраться до крошечного скелета. Еще десятки тысяч зим, и вдруг в глубину проникают глухие отзвуки ударов. Груз земли уже не так велик. Слышны голоса: люди строят дом там, где так давно никто не жил. Стучат грубые башмаки, бегающие туда-сюда по деревянной лестнице прямо над крошечными останками, слышна колыбельная — для живых над мертвым. В одно мгновение исчезает и дом. Земля дрожит, чьи-то руки разгребают ее. Крошатся комья земли, и на белый, тонкий, как яичная скорлупа, череп на миг падает луч летнего солнца. «Arrête! Os!»{5} — кричит кто-то. Грубые и одновременно нежные ладони — подобные тем, что в последний раз касались этого одинокого малыша, — тянутся вниз, чтобы наконец забрать его оттуда.

19 мая 1914 г. Всего через месяц в Сараево автомобиль поедет по незапланированному маршруту, а выстрел из пистолета и смерть двух титулованных персон перевернут жизни 200 млн человек. На другом конце Европы, во французском Перигоре, обнаружена утраченная 40 000 лет назад жизнь. В полевом дневнике о раскопках у скального навеса Ле Мустье Дени Пейрони описывает находку — трогательно крохотные кости. Один из самых уважаемых археологов XX в., он, в отличие от своего более молодого и популярного коллеги Франсуа Борда, сегодня не так известен[29]. Пейрони родился в крестьянской семье как раз в то десятилетие, когда в новости попали неандертальцы Фельдхофера и Гибралтара, и с детства был близок к земле. Будучи учителем в деревенской школе Лез-Эзи, он проявлял живой интерес к древнему прошлому.

В 1894 г. Пейрони начал работать с Луи Капитаном, патологоанатомом и палеоантропологом. Спустя семь лет в пещере Фон-де-Гом они обнаружили удивительные памятники искусства ледникового периода. К концу весны 1914 г. у Пейрони был богатый опыт раскопок неандертальских памятников, в том числе захоронения под скальным навесом Ла-Феррасси. Когда в мае того года в Ле Мустье были обнаружены человеческие кости, он сразу понял, что они принадлежали младенцу. Погребение чудом уцелело после строительства и сноса здания прямо над ним. Останки ребенка, получившие обозначение Ле Мустье 2, были тогда утрачены и вновь обнаружены лишь спустя 80 лет. Это один из множества неандертальцев, история открытия которых завораживает.

Все кости гоминин — окаменевшие или нет — особенные. Поражает сам факт их наличия, ведь обладатели этих костей жили на Земле десятки или сотни тысячелетий назад. Правда, находят их очень редко. Количество артефактов, изготовленных руками неандертальцев, на миллионы превышает число костей тех самых рук, которые их когда-то касались. Тем не менее в целом мы знакомы с неандертальцами гораздо ближе, чем с любыми другими нашими близкими родственниками. Горстка останков, сто лет назад робко поведавшая удивительные истории о существовании другой разновидности человека, сегодня превратилась в гору из тысяч окаменелостей со множества археологических объектов. Теперь это пара сотен человек, от новорожденных до стариков, которые — по сегодняшним меркам не такие уж дряхлые — в своем обществе скорее всего считались древними старцами. Столь богатая выборка позволяет нам реконструировать биологические особенности и разнообразие неандертальцев.

Даже при таких впечатляющих цифрах каждая часть скелета все равно достойна хранения на бархатной подушке. Их берегут и перевозят в запирающихся на замок кейсах, как бриллианты или святые мощи. Это бесценные сокровищницы данных о жизни отдельных людей и одновременно окна, сквозь которые можно увидеть целые популяции. С помощью самых разнообразных методов, начиная с биохимического анализа и заканчивая высокотехнологичными системами визуализации, специалисты исследуют тело полностью или разглядывают ежедневно нарастающие слои дентина на зубах. Кроме того, содержащаяся в останках неандертальцев ДНК напрямую связывает нас с этими исчезнувшими людьми.

Пусть мы уже дважды отделены от этих высохших костей — временем и стеклом музейной витрины, — однако при встрече с ними по нашей вполне еще живой коже обязательно пробегут мурашки. Пожалуй, в первую очередь это касается миниатюрных косточек: внезапно оборвалась жизнь ребенка, и не имеет значения, когда это произошло.

Взросление неандертальца

Само по себе удивительно, что какие-то кости могут сохраниться со столь давних времен, а еще удивительней, если это хрупкие косточки младенца. Это как раз случай Ле Мустье — навеса под скалой, волнорезом вклинивающейся между двух долин. Больше ста лет эти утесы наблюдают за бурлящим у их подножия водоворотом теорий о неандертальцах. Ле Мустье столкнулся с болезнью роста истории первобытного общества как дисциплины, поскольку был найден прежде, чем стало по-настоящему понятно, что раскопки одновременно и обнаруживают, и разрушают археологическую летопись. Какие бы замысловатые методики ни использовались для изучения отдельных артефактов, они не играют большой роли, если памятник опустошен без вычерчивания критически важных схем, описывающих, где и в каком порядке располагались предметы.

Археология выделяет разные части или особенности памятника. На один уровень выше отдельной находки стоит скопление (или комплекс) — не что иное, как наименьшая идентифицируемая группа находок, которые явно имеют друг к другу отношение. Как правило, скопления связаны со слоями — осадочными отложениями, которые археологи различают по цвету, текстуре или их археологическому содержимому. Последовательность слоев называется стратиграфией. В слоях сохраняются все оказавшиеся в данном месте объекты, будь то следы человеческой жизнедеятельности или естественным образом скопившиеся после обвалов осколки горной породы, слежавшаяся грязь или наметенная ветром пыль. Суть раскопок — в удалении слоев, и каждый нижележащий слой старше предыдущего.

Среди часто возникающих сложностей — эрозия, переотложение слоев или даже нарушения более позднего, но все же первобытного времени. Выявление перемешивания или смещения слоев имеет решающее значение и достигается путем тщательного изучения не только артефактов, но и особенностей грунта и пространственных связей между предметами. Перефразируя слова Карла Сагана, чтобы понять, чем занимались неандертальцы в конкретной точке, необходимо воссоздать всю историю объекта[30]. Это и есть тафономия, признанная сегодня наиболее важной частью археологии.

В период между совместными раскопками Ларте и Кристи и работами Пейрони исследователи не оставляли Ле Мустье в покое. С 1907 г. в Перигоре, в том числе в Ле Мустье, проводил изыскания швейцарский археолог Отто Хаузер[31]. Каким-то чудом ни его деятельность, ни строительные работы XVIII в. не нанесли вреда крохотным косточкам, покоившимся на глубине всего 25 см от поверхности — толщина волоска по меркам геологии. Мы вернемся к Хаузеру позже; сменивший его Пейрони под снесенным домом обнаружил нетронутый слой. Именно там лежал младенец — призрак под лестницей. Хотя к тому времени Пейрони уже раскопал несколько скелетов неандертальцев, практически никаких подробностей об этой своей находке он не зафиксировал, если не считать констатации факта погребения.

Однако он немедленно отправил останки парижскому анатому Марселю Булю, уже заработавшему авторитет специалисту по неандертальцам. Спустя всего неделю от Буля было получено заключение, что останки действительно принадлежат новорожденному. С этого момента, как ни странно, о скелете нет никаких записей. В дневнике Пейрони о нем больше не упоминается, а через два месяца в связи с началом Первой мировой войны все полевые исследования в Европе были свернуты. В течение многих десятилетий считалось, что скелет младенца пал одной из жертв этого длительного военного конфликта.

На самом деле некоторая часть останков благополучно пережила это время, находясь всего в нескольких километрах от места раскопок. В 1913 г., за год до обнаружения костей, Пейрони основал в Лез-Эзи великолепный музей. Спустя примерно 80 лет во время инвентаризации его богатых коллекций среди коробок из Ле Мустье были найдены кости, помеченные как «скелет». Кости явно принадлежали одному новорожденному, и ученые лелеяли надежду, что это и есть утерянный неандертальский младенец, тот самый, который, по последним известным данным, был отправлен в Париж. Длившееся шесть месяцев всестороннее исследование показало, что состав почвы, все еще покрывавшей некоторые из костей и содержавшей мелкие включения камня, идентичен образцам из Ле Мустье.

Значит, частично скелет оставался в Перигоре, и со временем о нем по какой-то причине забыли[32]. А что же насчет тех фрагментов, которые отправили в Париж? С ними произошла путаница. В 1914 г. Пейрони занимался тремя стоянками неандертальцев, и на всех из них были найдены кости: это Ле Мустье и еще два скальных навеса, Пеш-де-лʼАзе I и Ла-Феррасси. Множество находок он отправлял Булю, оставляя часть из них прямо в блоке грунта, который предстояло удалить в лабораторных условиях. Спустя десятилетия была замечена подозрительная разница в цвете и состоянии двух костей, извлеченных предположительно из двойного захоронения младенцев в Ла-Феррасси. Анализ подтвердил, что приставший к костям грунт с мелкими фрагментами кремня относится не к Ла-Феррасси, а к Ле Мустье. Кроме того, у младенца из Ле Мустье отсутствовали именно бедренная и плечевая кости. Скорее всего, суета первых военных дней в буквально заваленной неподписанными останками неандертальцев лаборатории Буля и стала причиной путаницы и ошибочного отнесения этих костей к младенцу из Ла-Феррасси.

Это странное свидание двух потерянных детских душ, между жизнями которых пролегли многие тысячелетия, продолжается и сегодня, поскольку конечности мустьерского младенца остаются в Париже, за 160 км от остального его тела.

В наше время с костями неандертальцев обращаются как с бесценными реликвиями, так что эта история кажется удивительной. Однако счастливый финал не главное в повторном обнаружении крошечного скелета. Трагическая судьба ископаемых останков младенцев, реальная жизнь которых оказалась гораздо короче посмертного существования, открыла новые возможности. Нам нужна именно такая отправная точка, чтобы понять, протекало ли развитие физических и умственных способностей у неандертальцев так же быстро, как у современных детей. Их хрупкие останки напоминают еще и о том, что жизнь каждого неандертальца была уникальной и могла внезапно прерваться на долгом пути от рождения к старческому артриту.

Давайте познакомимся кое с кем из маленьких неандертальцев, ныне покоящихся в музеях по всему миру. Младенцу из Ле Мустье была бы впору одежда любого новорожденного, однако есть дети и других возрастов. Представьте себе групповое фото: в первом ряду едва научившиеся сидеть семимесячные малыши, рядом — те, кто чуть постарше и уже ползает, плюс непоседливые крохи, уже начавшие ходить, и неуправляемая ватага трехлеток. За ними стоят дети от четырех лет и старше, на лицах которых уже почти не заметны младенческие черты. Они приехали из Испании, Франции, Израиля, Сирии; есть даже восьмилетний уроженец Узбекистана.

Кто из них мальчик, а кто девочка, можно узнать только с помощью анализа ДНК, но возраст вполне определяется по зубам и костям. Именно это позволяет предположить, что неандертальцы росли несколько иными темпами, чем Homo sapiens.

Зубы состоят в основном из неорганических веществ, что делает их похожими на древние окаменелости, не подверженные, в отличие от костей, разложению. Подсчитав число перикимат — линий роста, заметных на срезе зуба, — ученые обнаружили, что суточная скорость формирования зуба у неандертальских детей выше. Кроме того, некоторые из них теряли молочные зубы примерно на один — три года раньше. Однако у остальных появление перикимат и развитие зубов шло в темпе, в среднем соответствующем сегодняшнему. Об этом свидетельствует один из наиболее полных экземпляров юных неандертальцев, обнаруженный в 1961 г. в пещере Рок-де-Марсаль, расположенной в нескольких часах ходьбы вдоль реки от Ле Мустье. Скелету было два с половиной — четыре года, но синхротронная микротомография (исследование с помощью суперинтенсивного рентгеновского излучения) показала, что его моляры более развиты, а передние зубы, наоборот, отстают в развитии по сравнению с зубами современных детей соответствующего возраста.

Аналогичное противоречивое впечатление производит и скелет мальчика из пещеры Эль Сидрон на северо-западе Испании. Его коренные зубы были менее развиты, чем можно предположить по перикиматам, а некоторые из костей выглядели так, будто принадлежали ребенку на два или три года младше. Возможно, мальчик сам по себе был низкорослым, но все это говорит о том, что у неандертальцев был свой диапазон вариативности и свои сложности в развитии.

Любопытно, что размер мозга мальчика из пещеры Эль Сидрон также был маловат для его предполагаемого возраста, и понимание этого аспекта взросления представляется особенно важным. Все помнят — наверное, из-за неожиданности этой новости, — что головной мозг у неандертальцев был, скорее всего, больше нашего. Без мумифицированных или замороженных тел мы не можем проверить; однако мозг оставляет отпечаток на внутренней поверхности черепной коробки. Современные высокотехнологичные сканеры позволяют реконструировать мозг с помощью инвертированных трехмерных моделей, полученных при обработке гипсовых слепков: исчезнувшее серое вещество возрождается в призрачной цифровой форме, и даже артерия, в которой некогда пульсировала кровь, змеится вновь. Как оказалось, заметно больший в среднем размер их головного мозга обусловлен полом, которому принадлежат образцы: если мы сравним между собой только мужские образцы, разница будет менее отчетливой, так что, скорее всего, дело в том, что наиболее полные скелеты неандертальцев принадлежали мужчинам[33].

Черепа новорожденных неандертальцев были примерно того же размера, что и наши, но, если бы вы обхватили ладонями покрытую пушком головку младенца из пещеры Ле Мустье, ее форма показалась бы вам слегка необычной. Изучая снимки этого и других неандертальских черепов, можно увидеть, что средняя часть лица у них уже немного выдается вперед, но милых подбородочков наших малышей еще нет. Сейчас идет много споров по поводу того, как развивался их мозг в решающие первые годы жизни, и, по некоторым оценкам, его размеры в точности совпадают с размерами нашего мозга, хотя в их случае темпы роста были немного выше. Cама структура развивалась не быстрее. Это говорит о том, что дети неандертальцев начинали улыбаться, захватывать предметы и гулить примерно в том же возрасте, что и наши. Были и определенные различия, из-за которых психологическое детство у них, скорее всего, заканчивалось раньше и оставалось меньше времени на обучение сложным социальным и техническим навыкам. Но происходящее с головным мозгом компенсировалось развитием всех остальных частей тела.

Кости внутри тел

Поразителен тот факт, что, хотя испытания временем и тафономией выдержали останки менее 0,01 % всех неандертальцев, когда-либо живших на Земле, мы кое-что знаем о двух-трех сотнях индивидов. От большей части из них осталась какая-нибудь одинокая кость или фрагмент челюсти с мужественно удерживающимися в ней зубами, однако 30–40 — это гораздо более полные скелеты, которые изначально оказались в грунте в нерасчлененном состоянии. В главе 13 мы затронем споры, касающиеся погребений, но, какой бы ни была предыстория, каждый скелет — это шанс ближе «познакомиться» с его обладателем. Для исследования популяций важна любая мелочь: характер травм, возраст на момент смерти, а также то, как обращались со своими телами эти мужчины и женщины.

Один из необычайно богатых окаменелостями археологических памятников — скальный навес Крапина в Хорватии. В нем найдено свыше 900 костей от 20 до 80 отдельных индивидов[34]. Но даже если взять в расчет меньшую из цифр указанного диапазона, то отсутствует примерно три четверти частей скелетов. Безусловно, в какой-то мере это объясняется тем, что в конце XIX в. раскопки велись чересчур быстро, однако незадолго до того была раскопана стоянка возле Спи, и там останки были гораздо более полными. Похоже, что многие кости из Крапины были раздроблены самими неандертальцами и, вероятно, никогда не лежали в земле в виде целых скелетов. Для контраста — почти через сто лет после Крапины, в 1994 г., была открыта пещера Эль Сидрон, на сегодняшний день наиболее изобилующее окаменелостями неандертальцев место в мире[35]. В результате тщательных раскопок было обнаружено более 2500 фрагментов костей, но они принадлежат всего 13 неандертальцам: четырем женщинам, троим мужчинам, троим подросткам, двум детям и одному младенцу. Их тела тоже подверглись разрушению, но, по всей видимости, изначально были более полными.

Эти случаи показывают, что двух одинаковых археологических памятников не бывает. С особой осторожностью следует оценивать характер смертности. Возрастной состав населения, как правило, отражает изменение рисков для здоровья в течение жизни: детей много, взрослых меньше, стариков мало. Но сохранившиеся останки не всегда являются зеркальным отображением древнего населения. Известно, что представителей определенных слоев общества запрещалось хоронить на церковных кладбищах; археологические данные говорят о том, что точно так же не все тела неандертальцев с одинаковой вероятностью могли оставаться в целости.

Итак, мы располагаем чрезвычайно разнообразными данными, достаточными, чтобы вполне исчерпывающим образом понимать, из чего сделаны — в буквальном и переносном смысле — неандертальцы. Более того, мы можем реконструировать, чем же они от нас отличались и даже как воспринимали этот мир.

Присмотритесь внимательно к неандертальцам, и вы поймете, что они были людьми, хотя и не соответствующими современным стандартам. Их рост был ниже среднего, грудь и талия — шире, они имели немного другие пропорции конечностей. Под массивными бедренными мышцами скрывались более толстые и округлые, чем наши, и слегка изогнутые бедренные кости; тем не менее, несмотря на бессчетное количество ложных реконструкций, неандертальцы совершенно точно были прямоходящими, как и мы.

При большем увеличении вы можете заметить массу специфических анатомических особенностей; некоторые из них вполне очевидны, другие — еле уловимы. Побудьте сами для себя удобной анатомической моделью представителя вида Homo sapiens. Потрогайте подбородок: под мягкой толщей кожи и мышцами находится твердая кость. Почти ни у кого из неандертальцев подбородочного выступа не было даже в младенчестве. Ощупайте голову: она вытянута вверх, но все же шаровидная. Лицо небольшое и не выдается вперед относительно лба. Неандертальский мозг, как и наш, был огромен по сравнению с мозгом других гоминин, однако по форме череп во многом отличался от нашего. Скошенная вниз макушка придавала ему более обтекаемый, рельефный вид, а чуть выше шеи был хорошо заметен затылочный бугор[36]. Глаза были крупнее и глубже посажены, нос и рот выдвинуты вперед, скулы же, напротив, скошены назад. Сверху лицо обрамляли массивные, изогнутые надбровные дуги, не разделенные по центру, как ваши, и гораздо более выпуклые. Но мозг, управляющий этими пристально глядящими вам в спину глазами, был не менее крупным и разумным, чем ваш собственный.

Отличия не только внешние. Нащупайте место, в котором нижняя челюсть крепится к черепу, и сделайте жевательное движение; это сочленение у неандертальцев имело совершенно иное строение, с неглубоким асимметричным зазором и более выпуклой костью. Проведите языком по тому месту, где находятся (или находились) зубы мудрости; у большинства Homo sapiens зубы направлены к челюстной дуге, а у неандертальцев они вытянуты вперед, создавая щель между рядами. Вероятно, в этот зазор они могли просунуть язык и пощупать им слегка скругленные кромки крупных резцов, по форме напоминающих лопату. Строение задних зубов внутри челюсти также было иным. Часто они имели массивные, сросшиеся корни. Даже зачатки зубов у новорожденных обладают достаточно характерной формой, чтобы опознать их при отсутствии других костей.

Протяните руку для приветствия, и вы увидите, что первая фаланга вашего большого пальца короче второй, а у неандертальцев — даже у младенцев — эти фаланги практически одинаковые по длине. Ладонь, решительно и крепко пожимающая вам руку, шире вашей, а пальцы расширяются к кончикам.

Тем не менее количество различий между их телами и нашими не говорит о том, что они были более примитивны в широком смысле этого слова[37]. И мы, и они унаследовали некоторые признаки предков, при этом в их роду сохранились черты, которые мы утратили, но верно и обратное утверждение. Дело в том, что неандертальцы и Homo sapiens представляют два расходящихся пути человеческого бытия, каждый из которых своеобразен. Характерные для нас узкие грудные клетки, особенности строения внутреннего уха или зубов в более широком контексте эволюции гоминин не менее несуразны, чем особенности телосложения неандертальцев. Тем не менее объяснение того, почему такие различия существуют и как они влияли на их жизнь, все еще остается ключевой целью исследований.

Рис. 2. Скелет типичного неандертальца (слева) и типичного современного Homo sapiens (справа). (Основано на рис. 3 из Caspari, R. et al. 2017. Brother or Other: The Place of Neanderthals in Human Evolution. In Marom, A. & Hovers, E. (Eds.) Human Paleontology and Prehistory: Contributions in Honor of Yoel Rak. Springer.)

Наши пытливые умы стремятся выяснить причины всех явлений, но, по сути, эволюция путем естественного отбора предполагает всего лишь успехи в репродукции, а не какую-то особенную способность к адаптации. Часто говорят о возможных преимуществах биологии неандертальцев, но в реальности из-за воздействия разнообразных факторов все обстоит намного сложнее. Формирование тела — комплексный процесс, при котором изменение в одном месте может вызвать реакцию в любом другом. Генетические мутации — это всего лишь случайные ошибки копирования. Порой они становятся причиной появления анатомических особенностей, которые сохраняются в небольших, изолированных популяциях, если не оказывают отрицательного влияния на выживаемость.

Хотя генетическая схема чрезвычайно важна, образ жизни гоминин также в значительной мере влияет на организм, начиная с костей и заканчивая клеточным уровнем. Воздействие окружающей среды и регулярной деятельности оставляет стойкие следы; можно провести параллель с тем, как мышцы выдающихся спортсменов со временем меняют их скелеты.

Разобраться, на что влияет генетика, а на что — поведение, важно для понимания и анатомии неандертальцев, и образа их жизни. Была ли, например, разница в длине конечностей заложена природой изначально или она обусловлена деятельностью? А может, действуют оба этих фактора? Именно по этой причине так ценны неандертальские дети, включая младенцев, а также те, кто дожил до трудностей подросткового периода. Биография одного из экземпляров, которому мы обязаны пониманием этого второго периода жизненного развития, заслуживает самого пристального внимания. Речь идет о самом первом скелете, обнаруженном в Ле Мустье.

Лед и пламя

После того как в 1860-х гг. Ларте и Кристи раскопали верхний грот Ле Мустье, эти скалы умолкли до тех пор, пока в начале XX в. мир не услышал две еще более причудливые истории из «посмертной жизни» неандертальцев. Одна — про младенца, обнаруженного Пейрони и официально названного Ле Мустье 2, поскольку Ле Мустье 1 — герой второй истории — был найден шестью годами ранее. На судьбу скелета Ле Мустье 1 также повлияла война: на протяжении десятилетий считалось, что он уничтожен. Изначально находка была обнаружена Отто Хаузером, а не Пейрони. В 1907 г. Хаузер начал раскопки между существующими постройками в большом нижнем гроте. Лишь весной следующего года лопата Жана Лейзаля[38] наткнулась на толстые кости голени. В отличие от Ле Мустье 2 (который остался почти неизвестным), об этой находке сохранился гораздо более подробный отчет.

В течение нескольких следующих дней были найдены другие кости, а одной дождливой ночью — и череп. Однако на извлечение всего скелета ушли месяцы. Из-за столь долгого проведения работ некоторые утверждали, что Хаузер устраивает постановочные раскопки для богатых экскурсантов, на самом же деле объяснением этому, помимо засыпки и повторного откапывания костей, могло быть стремление обеспечить защиту останков и присутствие при их извлечении специалистов. Хаузер пригласил в свою рабочую группу Германа Клаача, профессора антропологии и мирового эксперта по неандертальцам[39], а для участия в заключительном «изъятии» 12 августа — ученых из разных стран. Но приехали только его германские коллеги. Извлечением костей из грунта в основном занимался Клаач, а Хаузер тем временем делал снимки — уникальный архив для того времени. После попытки сложить череп из фрагментов прямо перед кафе на виду у деревенских ребятишек[40] все останки были надежно спрятаны в шкафу, а затем упакованы в ящики и отправлены в Германию. Так началось удивительное путешествие длиной почти в столетие.

Хаузер выгодно продал находку Берлинскому этнографическому музею, в котором скелет выставлялся несколько десятилетий. В самом начале Второй мировой войны период спокойствия для него закончился, и, как единственное в своем роде сокровище, кости спрятали в огромном бункере зенитной башни на территории Берлинского зоопарка. Это было одно из нескольких укрепленных сооружений, где размещались зенитные орудия и большое бомбоубежище. Кроме того, оно служило надежным хранилищем для бесценных предметов культурного наследия.

Ближе к концу войны нацисты попытались вывезти сокровища, но потерпели неудачу, хотя кое-что у них получилось. В день взятия Берлина в мае 1945 г. зенитная башня зоопарка оказалась одним из последних рубежей обороны и вместе с оставшимися в зоологическом саду животными подверглась массированной бомбардировке[41].

В результате выжили лишь несколько сотен из тысяч животных, а вместе с неандертальцем в темноте башни остался дожидаться Красной армии удивительный плейстоценовый арьергард: львы, гиены, слон и гиппопотам. Советские трофейные бригады опустошили город и вывезли почти 2 млн предметов, находившихся в зенитных башнях и других местах по всей Германии. В какой-то момент череп Ле Мустье 1 погрузили на поезд и вместе с полотнами старых мастеров и золотом Трои отправили в Москву.

Спустя более чем десятилетие он вернулся в Берлин из-за «железного занавеса». Российское турне спасло его, однако остальным костям скелета Ле Мустье 1 повезло гораздо меньше. Незадолго до окончания войны более 2000 самолетов союзников бомбили Берлин, разрушив музей, в котором, как ни удивительно, все еще экспонировался скелет. Судя по всему, обезглавленное тело было погребено под рухнувшими стенами в адском огне. Во второй раз оно было захоронено, затеряно в руинах среди оплавившихся артефактов, и лишь через 10 лет его осторожно извлекли на свет из-под обломков.

Еще три десятилетия ушло на воссоединение. Военные трофеи возвращались в беспорядке, и череп опознали лишь путем кропотливого сравнения со старыми снимками и каталогами. После падения Берлинской стены — события, восстановившего разрушенные семейные и дружеские связи, — в 1991 г. все фрагменты скелета Ле Мустье 1 наконец-то вновь оказались в одном месте.

Ученые из многих стран потянулись в паломничество к знаменитой реликвии. Через 99 лет после того, как ее впервые обнаружили, наконец были опубликованы результаты первого исчерпывающего исследования Ле Мустье 1. Скорее всего, это был юноша лет 11–15, и его скелет — самый полный из всех известных в настоящее время скелетов неандертальских подростков. Череп имел классическую вытянутую, узкую форму с самым широким местом в затылочной части, и, похоже, это была только середина бурного роста организма. Лицо быстрее росло вверх, чем вперед, поэтому за зубом мудрости не хватало характерного промежутка, и ни надбровья, ни нос не выглядели пока такими внушительными, как у взрослого. Благодаря Ле Мустье 1 нам известно, что и неандертальские тинейджеры проходили трудный подростковый период; возможно, из-за избытка гормонов у него была предрасположенность к кожным высыпаниям и вспышкам агрессии.

Однако испытаний постоянными переездами по Европе, бомбардировками и пожарами будто было недостаточно. Череп перенес пять физических реконструкций, некоторые из них выполнялись бережнее, чем другие. Лишь технологии XXI в. позволили провести более точную виртуальную реконструкцию и с помощью зеркального отображения «выпрямить» искажения, вызванные давлением грунта. В результате получилось не вполне зрелое лицо с огромными глазницами, совершенно не похожее на лица современных подростков. При этом, что интересно, мозг юноши был уже сравнительно большим, так что, дожив до зрелости, он вполне мог стать особо крупным индивидом.

Остается последняя тайна: в какой-то момент в период между окончанием войны и воссоединением скелета в 1990-х гг. исчезли передний зуб и некоторые лицевые кости черепа. Произошло ли это в Берлине при распаковке возвращенных военных трофеев или раньше, когда ящики из зоопарка вскрыли где-то в Советском Союзе? Есть вероятность того, что череп повредили военные во время оценки вещей, когда он находился среди драгоценностей и картин. Впрочем, как все было на самом деле, мы никогда не узнаем, хотя мысль об утраченном зубе неандертальца, до сих пор лежащем в темном бункере где-то в России, завораживает.

Лица и чувства

Неандертальские черепа прекрасны, но, даже если они не раздавлены грунтом, трудно реконструировать сложные функции, зашифрованные в их строении. По большому счету, заняться причинами наших с ними анатомических различий — это все равно, что открыть ящик Пандоры. В геометрии черепа много общего, и исследователи только начинают разбираться в генетических и биохимических процессах, обусловливающих рост костей. Вероятно, частично форма черепа объясняется случайным генетическим дрейфом, происходящим на протяжении жизни тысяч поколений, но внимание всегда привлекают свойства, которые могли обеспечить эволюционные преимущества, особенно в ледниковый период. Впрочем, вовсе не факт, что воздействие условий ледниковья в те дни являлось основным двигателем физической эволюции. Возможно, что на формирование тел в значительной степени влиял образ жизни.

Начнем с верхней части тела и посмотрим, как менялись гипотезы. Массивным надбровьям давали самые разнообразные объяснения — от конструктивной особенности для поддержки крупного лица до защиты глаз от солнца. Согласно одной недавней довольно странной теории, они служили в качестве средства коммуникации, подобно тому как бабуины сообщают о своем статусе, поводя ярко окрашенными бровями. Однако с помощью моделирования было установлено, что с тяжелыми надбровными дугами поводить бровями гораздо труднее, а кроме того, пример шимпанзе демонстрирует, что существует масса других способов донести смысл сообщения посредством мимики и жестов.

Далее глаза: каким неандертальцы видели мир? Их глазницы были больше, чем у Homo sapiens, как тех, что жили в прошлом, так и наших современников, а более крупные глаза могут означать повышенную светопоглощающую способность сетчатки и чувствительность к свету. Для чего им это было нужно? Мы предполагаем, что неандертальцы в основном жили на западе Евразии, то есть в гораздо более высоких широтах, чем основная часть африканского континента. Здесь намного меньше света, а зимы особенно мрачны. У животных, обитающих на севере, глаза, как правило, больше, и даже у людей из более высоких широт глазные яблоки в среднем на 20 % шире, чем у тех, кто живет рядом с экватором. Чем крупнее глаза, тем больше должна быть зрительная система мозга, и эта область, расположенная в характерном затылочном бугре, у неандертальцев явно имеет значительные размеры.

Хорошее зрение в условиях низкой освещенности могло эффективно продлевать день, но, даже если учесть немного больший размер неандертальского мозга, такой зрительный аппарат, скорее всего, оставлял бы в нем меньше места под другие функции. Лобный отдел коры головного мозга, в частности, отвечает за социальные взаимодействия, а его размер некоторым образом коррелирует с размером сети социальных связей. В нашем мозгу эта область увеличена по сравнению с неандертальцами. Но, с другой стороны, мозг отличается способностью легко адаптироваться после серьезных травм, передавая задачи из поврежденных зон в здоровые, а в часто используемых его областях даже происходит приращение новой ткани[42]. Поскольку у нас нет возможности обследовать неандертальцев методом магнитно-резонансной томографии, то мы не можем быть уверенными в том, что их большие глаза и количество нейронов зрительной коры влекли за собой отставание в развитии других когнитивных и коммуникативных способностей.

Независимо от того, обладали ли неандертальцы кошачьим зрением, вполне вероятно, что глазные яблоки у них, как и у нас, были белые (что не характерно для приматов), а радужная оболочка могла быть разных цветов. Тем не менее реконструкция пигментации индивидов — идет ли речь о цвете глаз, волос или кожи — на удивление сложна. За это явление отвечают многие гены, по-разному взаимодействуя друг с другом, чем и обусловлено неимоверное количество комбинаций. Как и в нашей собственной эволюционной истории, существование неандертальцев с очень темной кожей маловероятно, потому что даже при постоянном пребывании на солнце получить достаточное количество витамина D в высоких широтах, где они жили, невозможно.

Следовательно, неандертальцы, скорее всего, были светлокожими, но анализ ДНК показывает, что их биологические механизмы работали не совсем так, как у современных потомков древнего населения Евразии. Базовые генетические сравнения подтверждают, что у некоторых неандертальских индивидов возможно сочетание рыжих волос с веснушками, однако мы не можем быть полностью уверены в том, что связанные с этим гены проявлялись точно так же, как у нас. Зато совершенно ясно, что их внешность также была разнообразной: у некоторых испанских и итальянских неандертальцев встречаются маркеры сочетания «рыжие волосы / веснушки», а анализ индивидов из Хорватии показывает, что они были смуглыми, темноглазыми и темноволосыми.

Какого бы цвета ни были их глаза, наблюдавшие за стадами на горизонте, для того чтобы выжить, ничуть не менее необходимо прислушиваться к миру. Высокоточное сканирование подтверждает, что крошечные косточки внутреннего уха неандертальцев и расположенные за ними мягкие ткани не идентичны ни нашим, ни тем, что были у наших общих предков. Могли ли неандертальцы обладать иным, чем у нас, слухом? Удивительно, но функциональное моделирование показывает, что их слуховая система передавала и усиливала звуковые волны так же, как наши собственные уши[43]. Эволюция, похоже, отрегулировала ее параллельно с изменениями в черепе, сохранив при этом настройку на те же виды звуков, которые слышим мы. Есть достаточно подтверждений того, что в случае человека это те самые звуки, которые мы сами можем издавать.

Если их зрение было более острым, а слух столь же чувствителен к голосам, доносимым ветром, то каково было их обоняние? В 2015 г. был выпущен парфюм под названием Neandertal[44]. Создатель утверждал, что в нем присутствует «аромат удара кремня» — запах, появляющийся при изготовлении каменных орудий. Стоит отметить, что это не просто рекламный ход: при раскалывании кремня действительно возникает особый запах. Его часто сравнивают с запахом дыма после выстрела из ружья, и именно так астронавты описывали запах лунной пыли. Примерно половина поверхности Луны покрыта осевшей после падения астероидов подобной тальку пылью на основе кремния — элемента, из которого состоят кремень, кварц и другие камни, часто использовавшиеся для изготовления орудий. Странно осознавать, что лунный аромат был больше знаком неандертальцу, чем Нилу Армстронгу.

Хотя зрительная система у неандертальцев имела больший размер по сравнению с нашей, обонятельная луковица — область мозга, отвечающая за обоняние, — у них была меньше. Однако рассматривать это как причину пониженной чувствительности следует с осторожностью, и тут тоже на первый план выходит генетика.

Очевидно, что у нас с неандертальцами (пусть и не полностью, а хотя бы частично) совпадают гены, связанные с восприятием запахов. Есть одна интересная молекула — андростенон. Она участвует в формировании «аромата» человеческого пота и мочи, и у тех людей, кто способен его почувствовать[45], — а таких примерно половина человечества — этот запах вызывает сильную неприязнь. Если некоторые неандертальцы тоже могли опознавать этот запах, то, вероятно, это было им чем-то полезно. Андростенон воздействует на человеческие гормоны и чувства, но его также выделяют дикие кабаны, а запах этого свиного варианта производит сильный эффект на собак. Возможно, это имеет отношение к охоте: способность почувствовать запах стада, находящегося с другой стороны холма, или определить, что рядом прошло животное, давала бы большие преимущества. Но каковы бы ни были особенности конкретных ароматов, у неандертальцев, скорее всего, запахи — сосновой смолы, лошадиного пота, чего-то горелого — работали мощным стимулом для памяти.

Факт, что вдыхание запаха происходило через чудовищных размеров носы, заставляет задаться вопросом: почему они были такими большими? Судя по массивным носовым отверстиям, выступающим доминантой в средней части лица, эти лица, если облечь их в плоть, имели бы профиль как у носатого короля Карла II. При микроскопическом исследовании черепов в средней части лица было обнаружено огромное количество костеобразующих клеток, свидетельствующее о том, насколько вся эта область со временем выдвигалась вперед. Между тем биомеханические модели не подтверждают теорию, что столь большеносое лицо обеспечивало повышенную силу жевательных движений (хотя в следующей главе мы будем говорить о том, что зубы они определенно использовали не только для еды). Наши маленькие, подобранные лица — результат работы клеток, разрушающих костную ткань, но, как ни странно, сила сжатия челюстей у нас больше.

Нос в равной степени обеспечивает дыхательную и обонятельную функции. Моделирование прохождения струи воздуха через ноздрю неандертальца, реконструированную на основе скелета из пещеры Ла-Шапель-о-Сен (Франция), подтвердило, что размер всей конструкции был почти на треть больше, чем у современных людей. Вообще говоря, одной из функций носа является «кондиционирование» воздуха путем его подогрева и увлажнения до того, как он достигнет наших чувствительных легких. Эта функция особенно важна в сухих и холодных условиях, и в некотором смысле внутреннее строение крупного неандертальского носа чем-то напоминает дыхательную систему северных оленей и сайгаков — у этих животных обширные слизистые оболочки препятствуют обезвоживанию и потере тепла. Как ни удивительно, устройство носа у неандертальцев, судя по всему, хуже справлялось с кондиционированием воздуха, чем наше (хотя и лучше, чем у Homo heidelbergensis). Зато эти объемные ноздри позволяли неандертальцам втягивать воздух почти в два раза быстрее, чем это делаем мы.

Пристальное изучение останков неандертальцев в течение более чем 150 лет открыло нам невероятное количество удивительных фактов о них, порой умопомрачительной степени детализации. Наблюдая за тем, как они росли, развивались и воспринимали мир, мы обнаруживаем признаки удивительного сходства с нами самими. На протяжении тысячелетий человечество щурилось от лучей низкого зимнего солнца, прислушивалось к звукам детских забав, морщило носы, учуяв запах горящего дерева.

И все же анатомически неандертальцы во многих отношениях отличались от нас. Интерпретировать особенности их организма, значительные и не очень, — это значит переосмыслить доказательства эволюционной адаптации неандертальцев к их весьма особенному миру. Мы все еще не разобрались, какую роль играл, к примеру, увеличенный размер глаз, однако другие аспекты — как в случае с носами — могут быть в меньшей степени связанными с адаптацией к арктическим условиям, чем считалось ранее. Наоборот, управление жаждущим энергии телом при жизненном укладе, связанном с большими нагрузками, могло представлять самую большую проблему для выживания.

Глава 4. Тела живые

Топот ног,

Летящих над жуками и прочей мелкотой.

Как приятно бежать!

Вздымается грудь, ветер ласкает горячие щеки.

Проворные пальцы щиплют ягоды.

Гору

С трудом одолели короткие ноги.

За ней зияющей глазницей скала

Высматривает людей.

Устал, проголодался,

Взрослые о чем-то толкуют.

Работают зубы, подражая размягчающим шкуры челюстям собравшихся вкруг огня.

Сумерки, время поесть.

Руки все еще учатся. Отрываю, жую, отрываю, жую,

и следы остаются на коже, зубах, костях.

Затем

Глаза отражают веселое пламя,

Смыкаются веки, разум тонет в объятьях сна.

Неандертальцы долгое время носили титул Самых Сильных Гоминин. Уступая нам в росте, они весили на 15 % больше, их тела были мощнее, а кости — толще и тяжелее. Хотя до профессиональных бодибилдеров им было далеко, их мускулатура была очень хорошо развита. Обычно считалось, что причиной тому были ледниковые периоды. С XIX в. биологи знают, что у приспособившихся к холоду видов, обитающих в высоких широтах, в основном более крупные тела при более коротких конечностях. Такое кряжистое телосложение обеспечивает меньшую площадь поверхности и лучшее удержание тепла. Играет свою роль и сезонный фактор: масса тела зависит от продолжительности периода вегетации, в который еда обильна и доступна, а чем крупнее тело, тем больше жировых запасов остается на время дефицита пищи.

Среди ныне живущих людей, похоже, действуют примерно те же географические и сезонные закономерности, при этом европейцы, как правило, более коренасты и имеют более толстые кости, чем африканцы[46]. На первый взгляд неандертальцы также вписываются в эту тенденцию, и, поскольку сначала их кости в большинстве случаев обнаруживали в условиях, явно связанных с ледниковым периодом, эта идея имела колоссальное влияние. Затяжной и сильный стресс от пребывания на холоде вызывает в организме биохимические реакции, связанные с выработкой гормонов роста, и, как мы видели на примере носов, на большинство анатомических особенностей неандертальцев ученые долго смотрели сквозь эту призму.

Но крепкие тела встречаются и у других видов, и не только в холодных климатических условиях. У более древних гоминин и даже самых ранних Homo sapiens телосложение было крепче, а кости толще, чем у современных людей. Более того, недавние исследования показали, что более компактные размеры и особенности фигуры неандертальцев вряд ли помогли бы им лучше переносить похолодание даже на один градус, к тому же большой размер мозга тоже не согласуется с «температурной» теорией. Справедливости ради скажем, что некоторые ученые XIX в., например биолог Томас Гексли, связывали мускулы неандертальцев не с кровожадностью, а с весьма подвижным образом жизни. Прозорливость этих взглядов была подтверждена быстрым развитием науки в последние десятилетия, когда были предложены более детальные объяснения на основе исследований анатомии и биомеханического моделирования.

Теперь на первый план выходит влияние чрезвычайно сложных условий жизни. Неандертальцам приходилось уравновешивать конфликтующие потребности: более массивные тела лучше подходили для их активного образа жизни, но нуждались в постоянной подпитке. А для того, чтобы преобразовать дополнительные калории в энергию, необходимо больше кислорода. Поэтому решающее значение приобретала эффективность дыхания, о чем свидетельствуют всасывающие воздух огромные носы и увеличенные грудные клетки с более вместительными легкими: благодаря им каждый вдох был глубже. Кроме того, эксперименты подтверждают, что повышенная физическая нагрузка делает более выносливыми не только конечности молодых животных, но и весь организм. Черепа становятся тяжелее, надбровные дуги массивнее, мускулатура — более объемной. Меняются и пропорции тела: у растущих в высокогорных условиях детей, чей обмен веществ должен работать интенсивнее в связи с пониженным содержанием кислорода, ноги могут быть чуть меньшей длины. Все это мы наблюдаем у неандертальцев.

Весь их скелет от макушки до кончиков пальцев убедительно доказывает, что кости были толще, мышцы — крупнее, а значит, и сами они были по крайней мере на 10 % мускулистее сравнимых с ними по силе Homo sapiens. Это определенно связано с генетикой, поскольку заметно и у младенцев, хотя и детям приходилось нелегко. Не успев повзрослеть, Ле Мустье 1 уже имел хорошо развитые ноги благодаря неимоверной физической активности.

В среднем соотношение силы ног к силе рук у неандертальца было даже больше, чем у участников соревнований по кроссу на пересеченной местности, преодолевающих 160 км в неделю. Но дело не только в расстояниях: относительная толщина костей конечностей неандертальца ближе к доисторическим и тем поздним популяциям Homo sapiens, которые, как правило, перемещались по крайне труднопроходимым местностям. И их сила не ограничивалась ногами — руки у них были не менее мощными, чем у многих современных спортсменов.

Итак, тела обеспечивали им возможность преодолевать изрезанный ландшафт, однако еще одним членом уравнения все же остается климат. Становится очевидным, что при формировании тел неандертальцев действовали какие-то сложные процессы обратной связи: очень активный образ жизни в местностях с проблемным рельефом сочетался с развитием некоторых особенностей в холодные периоды. Адаптация, выработавшаяся во время ледниковых периодов, сохранялась и в более теплые времена — порой это приносило пользу, но иногда могло создавать дополнительные проблемы[47].

Крайнюю подвижность неандертальцев практически никто не пытался оспорить, но то, каким образом они двигались, обсуждалось часто. Клише об их обезьяньей походке присутствовало в дискуссиях, хотя еще в 1880-х гг. в Спи было получено анатомическое подтверждение тому, что они были такими же прямоходящими, как и мы. В дополнение к костям ног, найденным в Ле Мустье в 1907 г., спустя всего пару лет в нескольких километрах к западу Пейрони и Капитан обнаружили мужской скелет Ла-Феррасси 1 (ЛФ1).

До сих пор он остается одним из самых полных известных неандертальских скелетов: отсутствовали лишь одна коленная чашечка и мелкие кости кистей рук и стоп. Несмотря на небольшой рост (1,6 м), этот неандерталец имел крепкое телосложение, весил около 85 кг и, судя по всему, был полностью прямоходящим. Но более значительную роль сыграл другой скелет, найденный в 1908 г. в пещере Ла-Шапель-о-Сен. Из-за неточно реконструированных Булем ног и позвоночника создавалось впечатление сутулости. Его реконструкция, в которой все — вплоть до цепких пальцев на ногах — недвусмысленно говорило об обезьяньей походке, была проиллюстрирована в 1909 г. и оказалась спроецированной на миллионы неандертальцев.

Сегодня нет сомнений в том, что неандертальцы были полностью прямоходящими, однако во время совместной прогулки у вас не вполне получалось бы идти с ними в ногу. Некоторые анатомические различия указывают на походку, не идентичную нашей, а из-за меньшего роста они, скорее всего, ходили на 4‒7 % медленнее. Однако недавно проведенный биомеханический анализ не подтверждает предположения о значительно менее эффективной локомоции неандертальцев, особенно если сравнивать с другими ранними гомининами, жившими приблизительно в одно время с ними. Отсюда следует вывод: неандертальские женщины при ходьбе расходовали энергии всего на одну килокалорию (ккал) больше, а если учитывать их в целом более тяжелое тело, то их ноги работали явно эффективнее. Если представление о них как о неутомимых ходоках подтверждается строением скелета, то бег явно не относился к сильным сторонам неандертальцев. Утолщенный свод стопы помогал справиться с большой массой тела, но при этом делал спринт и особенно бег на длинные дистанции менее результативным. Возможно, неандертальцы проиграли бы любому Homo sapiens в забеге на 5000 м, но, с другой стороны, их ахилловы сухожилия придавали им гораздо больше уверенности на неровной поверхности.

Биосоциальные существа

Пока что неандертальцы, по всей видимости, находятся где-то между опытными горными туристами и бегунами по пересеченной местности: вздымается от дыхания огромная грудная клетка, пружинят массивные бедренные и икроножные мышцы, ноги тяжело бегут по земле. Для чего же нужны были эти крепкие руки? Они могли мощно скручивать запястье, не уступая чемпионам по армрестлингу. Но основная сила была сосредоточена в плечах, чего не встречается ни у одной из поздних популяций Homo sapiens. Есть и интересные асимметрии: по каменным орудиям и характерному износу зубов мы знаем, что неандертальцы были в основном правшами, как и мы, и доминирующая сторона была на 25‒60 % более развита. Примерно то же самое мы наблюдаем у игроков в крикет и теннисистов. Это говорит о постоянных занятиях изнурительной деятельностью, и зачастую под ней подразумевается охота с применением копий. Некоторые находки, как, например, кости руки неандертальца возрастом 200 000 лет из Турвиль-ла-Ривьер (Франция), подтверждают, что для нее были привычными движения вверх с одновременным вращением, напоминающие бросок. Как мы увидим позже, сохранились и копья вроде дротиков. Но в целом механика их плечевого пояса не настолько хорошо подходит для движений с поднятой над головой рукой, как наша; об этом свидетельствует и асимметрия в развитии мышц рук.

Впрочем, дело может быть и в другом. Опыты с электродным мониторингом показали, что неандертальскому типу развития мускулатуры лучше соответствует не метание копья, а соскребающие движения одной рукой. Мы знаем, что они скребли разные материалы, в том числе дерево, но основной причиной асимметричного развития правой руки могло быть скобление кож животных. В десятой главе подробно изложены известные факты о неандертальской технологии выделки шкур, но главное, что эта работа требует больших усилий. На обработку каждой шкуры на разных этапах уходит более 10 часов выскабливания, так что даже если они успевали обработать половину добытых шкур, то в итоге каждый год неандерталец тратил на скобление примерно 100 часов[48].

Эксперименты с электродами показали еще кое-что. Оказывается, во время метания копья нагрузку принимает локоть не ведущей, а другой руки, которая помогает направлять бросок. Именно такая асимметрия левого локтя наблюдается у неандертальцев — она вызвана сильным напряжением в вытянутой руке. Так что их тела вполне могут рассказать об охоте, но не совсем то, что мы ожидали.

Если бы вы набрались смелости и протянули неандертальцу руку, он бы ее раздавил? Только если бы сам захотел. Различия в анатомии костей и сильные мышцы сделали их руки могучими, но ничуть не уменьшили ловкость. Результаты недавно проведенного анализа опровергают мнение, что их пальцы были менее проворными, однако кисти неандертальцев действительно будто созданы для того, чтобы работать с большим усилием и передавать его в верхнюю часть руки. Они обладали огромной силой сжатия, а крупные мышцы в сочетании с толстыми сухожилиями пальцев обеспечивали железную хватку. Странного вида широкие кончики пальцев, скорее всего, были приспособлены к исключительно крепкому захвату с минимальной потерей точности при выполнении кропотливых задач.

Биомеханика предполагает, что как минимум некоторые из этих анатомических особенностей связаны с раскалыванием камней. Более всего напрягается основание большого пальца — именно это место в анатомии их тел наилучшим образом помогает справиться с высокой нагрузкой. А при использовании каменных орудий должны быть сильными разгибатели пальцев, что опять же соответствует анатомии кистей их рук.

Даже если пальцы были не такими ловкими, как наши, археология доказывает, что неандертальцы прекрасно умели изготавливать миниатюрные артефакты и пользоваться ими. Возможно, что гибкость большого пальца компенсировала грубость остальных, позволяя им крепко держать крошечные предметы.

Но отдельные неандертальцы демонстрируют иные особенности, что, возможно, было связано с выполнением в течение жизни других задач. Биосоциальная археология занимается изучением скелетов с учетом их возраста и пола с целью выявления закономерностей в разделении обязанностей. Особенно хорошо изучен скелет Ла-Феррасси 2 (ЛФ2) — это один из немногих относительно полных скелетов, принадлежавших женщине. То есть, скорее всего, женщине: пол определили лишь по форме и относительному размеру некоторых костей, в частности тазовых. Один из самых известных и хорошо сохранившихся женских скелетов был обнаружен в 1932 г. в пещере Табун на горе Кармель в Палестине. Что примечательно, извлечением костей из земли занимались три женщины-археолога. Раньше всех к Табун 1 прикоснулись пальцы Юсры, опытной рабочей из местных, — она обнаружила зуб. Рядом с ней работала археолог Жакетта Хоукс, недавняя выпускница колледжа, приглашенная на раскопки в пещеру Табун руководителем работ, выдающимся исследователем доисторической эпохи Дороти Гаррод[49]. Без анализа ДНК (который еще только предстоит сделать в отношении неандертальцев Ближнего Востока) со стопроцентной точностью определить половую принадлежность невозможно, но помочь может оценка того, насколько мощное строение скелета. Скелет ЛФ2, найденный всего в 50 см от ЛФ1, тоже, по всей видимости, принадлежит взрослому индивиду, но явно менее крепкого телосложения. Средняя разница в размерах между современными мужчинами и женщинами довольно схожа с тем, что мы наблюдаем у неандертальцев: в среднем европейские мужчины весят 77‒85 кг, женщины — 63‒69 кг.

Так же, как и мы, неандертальские мужчины и женщины использовали свои тела по-разному. В целом их ноги были одинаково сильными, однако есть и отличия: у женщин бедра были более мускулистыми, чем голени. Это могло объясняться разницей в том, сколько они ходили и сколько бегали в зависимости от типа рельефа, однако эту специфику смоделировать не так просто.

Кости плеча и предплечья у мужчин и женщин также отличаются. По силе бицепсов ЛФ2, очевидно, не дотягивала до среднего неандертальского мужчины, а возможно, даже до женщин ряда популяций Homo sapiens, как это ни удивительно. Однако по силе мышц предплечья она превосходила представителей любой сопоставимой группы. Это явным образом указывает на повторяющиеся специфические действия, при этом любопытен факт, что в целом у неандертальских женщин отсутствует асимметрия между правой и левой руками, наблюдаемая у мужчин. С какой бы целью они ни задействовали предплечья, в этом участвовали обе руки. Исходя из некоторых исследований женщин из племен охотников-собирателей, с большой вероятностью это могла быть выделка шкур двумя руками, возможно, на определенном подготовительном этапе.

Еще одна часть тела, в запасе у которой есть интересные истории, — зубы. Играя ключевую роль в определении возраста, зубы также показывают, для чего их хозяева использовали свои рты, помимо обгладывания и прожевывания. Во многих культурах, где инструментом для еды служит только нож, люди отрезают куски пищи, удерживая ее во рту. Когда лезвие касается эмали — особенно если инструмент каменный, — на зубах остаются мелкие царапины. Такие отметины обнаружены у неандертальцев и указывают не только на праворукость или леворукость[50], но и на социальные различия. Недавняя работа по сопоставлению взрослых разного пола (в том числе из Эль Сидрон) показала, что у неандертальских женщин царапины, как правило, более многочисленны и отличаются большей длиной.

Существуют и другие следы на зубах. Задумайтесь, как еще можно использовать зубы: потянуть ими за крепкий узел, чтобы развязать его, или подержать какую-нибудь вещь, если заняты руки. Этнографические данные говорят о том, что рот может быть жизненно важным инструментом как для удержания предметов, так и для их обработки путем пережевывания. Это могут быть продукты как животного происхождения, например сухожилия, так и растительного. Уже давно было замечено, что передние зубы неандертальцев имеют характерный для таких вариантов использования сильный износ, вплоть до обнажения дентина. Что-то подобное есть у некоторых охотников и собирателей, использовавших рты для обработки шкур: они сжимали зубы, как тиски, и протягивали сквозь них шкуру, размягчая ее или удаляя сухожилия. Здесь также присутствуют различия между полами: у некоторых женщин передние зубы изношены гораздо сильнее. Наиболее точное соответствие — это исторические общества охотников-собирателей Арктики, такие как инуиты, юпики, чукчи или инупиаты, в которых женщины большую часть своего времени занимались выделкой шкур. Однако картина не полностью идентична: неандертальские женщины намного чаще пользовались верхними передними зубами, а их задние зубы не сильно изношены пережевыванием кожи. Это объясняется тем, что у них был какой-то особый метод либо перед ними стояла другая задача, которая пока не поддается идентификации.

В пользу предположения о том, что некоторые задачи чаще выполнялись представителями какого-то одного пола, говорит и то, что у неандертальских женщин чаще присутствуют сколы на нижних резцах, а у мужчин — на верхних. Этнографических подсказок о том, каким образом возникали конкретно эти асимметрии, не существует, но поскольку они прослеживаются на всех археологических памятниках Западной Европы, то, возможно, мы имеем дело с широко распространенной практикой организации деятельности.

Однако необходимо проявлять осмотрительность, так как количество образцов женских скелетов ограничено, к тому же на наши интерпретации могут влиять предубеждения. Некоторым проще представить работающих со шкурами неандертальских женщин, чем допустить возможность объяснения асимметрии мужских рук скоблением одной рукой, а не метанием копья. Более того, мы мало представляем, как они определяли собственные категории гендера, выходящие за рамки биологических признаков пола. Их социальные различия не обязательно были бинарными или отражались непосредственно в анатомии.

Разумеется, те, кто вынашивает детей, всю жизнь несли — в буквальном смысле — дополнительную нагрузку с точки зрения биологии, и это тоже можно установить по костям. Возможно, в некоторой степени разница в двигательной активности у женщин была связана с постоянным ношением малышей, а выполнение доброй части работ по выделке шкур, оставивших следы на их руках и зубах, — с потребностью в одежде для детей и одеял для переноски младенцев.

Однако среди них, как и среди современных людей, были неординарные личности. Некоторым неандертальцам нравилось выполнять определенные задачи — либо у них лучше получалось. Вероятно, они занимались этим чаще, чем остальные, что создавало условия для появления первых ремесленных специализаций. Об этом свидетельствуют весьма необычные повреждения зубов. У мужчины из пещеры Ортю (Франция) один из передних зубов сильно раскрошился в результате его длительного использования. А у мужчины Эль Сидрон 1 — серьезное повреждение, но на обоих передних зубах. Неясно, что послужило тому причиной. Возможно, зубами выполнялась ретушь[51] кремня, поскольку, хоть это и звучит маловероятно, такой прием известен в некоторых культурах охотников и собирателей.

Вероятно, самой многочисленной социальной категорией в любой неандертальской группе были дети. С самого рождения они были сильнее наших детей, а интенсивная деятельность еще больше укрепляла маленькие тела. Не достигнув и десяти лет, ребенок из пещеры Тешик-Таш в Узбекистане исходил ножками огромные расстояния, а руки подростка Ле Мустье 1 были почти такими же мускулистыми, как руки взрослого. Зубы детей указывают на то, что они выполняли те же задачи, что и взрослые: в пещере Сима де лос Уэсос у детей старшего возраста и подростков эмаль начала истираться. Даже у самых маленьких и здесь, и в других местах есть характерный износ от стискивания зубов. Это наводит на мысль, что с выделкой шкур они помогали с раннего детства.

В целом с возрастом микроизнос эмали у детей усиливается, но дело здесь не только в более активном использовании зубов в качестве орудия. У мальчика из Эль Сидрон микроцарапин было не только меньше — они к тому же располагались скорее диагонально, чем вертикально. Значит, он научился есть как взрослый, с помощью каменного орудия, однако других задач при помощи рта не выполнял. Это намек на социальные условия, в которых он и другие дети учились у взрослых и подражали им, поскольку в общем характер повреждений зубов у них близок к женщинам, а не к мужчинам.

Неандертальские дети, безусловно, учились на практике и с самого рождения занимали места в первом ряду, наблюдая за выполнением большинства задач, которые им предстояло освоить во взрослом возрасте, будь то срезание жира с мяса, прием пищи у очага или ходьба по земле. Вероятно, некоторым особо сложным вещам учили отдельно, но современные западные стандарты обеспечения безопасности детей и надзора за ними разделяли не во всех обществах. Во многих культурах охотников-собирателей малыши играют с острыми инструментами, иногда орудуют ими, даже не научившись ходить, и самостоятельно добывают еду. Но полное забот детство ложилось на плечи тяжким бременем, и некоторым малышам пришлось заплатить высокую цену.

Бремя в костях

Если бы философ XVII в. Томас Гоббс знал о неандертальцах, он, вне всяких сомнений, включил бы их в свое знаменитое описание охотников-собирателей как тех, чья жизнь «бедна, беспросветна, тупа и кратковременна», и сопровождает ее «вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти»{6}. Это многократно высказанное мнение в отношении неандертальцев и других гоминин кажется предвзятым, но их тела его некоторым образом поддерживали. Большинство полных скелетов имеют признаки как минимум одного физического недостатка, приобретенного вследствие болезни или травмы, а иногда их будто настигла самая настоящая «череда печальных событий». В то же время современные исследования в своей массе показывают, что, хотя неандертальцам приходилось туго, это вовсе не означает, что другим людям, жившим в столь же сложных условиях, было легче.

Об этом свидетельствуют линии остановки роста зубной эмали, довольно распространенные у неандертальцев. Долгое время они считались подтверждением того, что в детстве они периодически страдали от голода. Эти линии, сформировавшиеся в период с ползункового возраста до четырех лет и даже до 12 лет, есть у всех индивидов из Эль Сидрон. У некоторых из них, а также у ряда представителей других мест, например у Ле Мустье 1, было несколько этапов появления таких линий. Однако это явление не универсально, известны индивиды и вовсе без них. Современные биомедицинские данные позволяют предположить, что, хотя эти линии могли возникнуть по причине недоедания, в основном они все же указывают на систематический стресс в организме, например вирусное заболевание или инфекцию.

Более того, неандертальцы страдали не больше, чем представители других сообществ. Образцы с ранних стоянок инуитов демонстрируют более продолжительные серии этих линий, начинающиеся с младенчества, в то время как неандертальских детей, судя по всему, это касалось в чуть более старшем возрасте. Возможно, это связано с введением твердой пищи — именно в это время происходит заражение микробами. Что интересно, образцы ранних Homo sapiens демонстрируют больше линий у новорожденных младенцев, а это может указывать на то, что они испытывали еще более сильный стресс, чем неандертальские новорожденные.

Даже если не обращать внимания на линии остановки роста, большинству неандертальцев точно не помешало бы посетить стоматолога. Как и во многих доисторических обществах, плохое состояние полости рта было обычным явлением, и многие из них, должно быть, в разной степени испытывали боль от сильного износа зубов. Обильный зубной камень приводил к рецессии десен, застреванию пищи, а у некоторых индивидов вызывал абсцессы. Царапины микроизноса у одного взрослого из Эль Сидрон указывают на то, что со временем он стал есть другой рукой, что может быть связано с болезненным прикорневым абсцессом.

Некоторые страдали от аномалий развития: у Ле Мустье 1 был непрорезавшийся клык, а у несчастного из Крапины — два неправильно расположенных задних зуба, один из которых был непрорезавшимся и, по всей видимости, причинял сильную боль. Но, как и мы, неандертальцы пытались самостоятельно заниматься своей гигиеной. Характерные бороздки указывают на то, что некоторые часто ковыряли в зубах, особенно на болезненных участках[52]. Доля таких проявлений везде разная, что может указывать на различия в состоянии здоровья или, возможно, даже на социальные традиции. Вряд ли археологам удастся точно определить, что именно использовалось в качестве зубочисток, однако в Эль Сидрон прямо возле зуба с такими бороздками был обнаружен кусочек хвойного дерева.

Методы XXI в. дают возможность обнаружить даже то, чего не увидишь глазами. В том же в Эль Сидроне в зубном камне была выявлена ДНК кишечного паразита, вызывающего тяжелую диарею[53]. Хотя по большому счету неандертальцы не кажутся особо болезненными в сравнении с другими охотниками и собирателями, на их долю выпала масса самых разнообразных проблем со здоровьем. Некоторые проблемы сегодня встречаются редко: фрагмент черепа неандертальца с Зеландского рифа — единственный к настоящему времени поднятый со дна моря образец — имеет признаки генетического заболевания. Он был извлечен в 2001 г. с глубины около 30 м в 15 км от берега в Нидерландах. На этом фрагменте имеется язва, вызванная эпидермальной кистой. При жизни индивида она явно была заметна, но, возможно, не особо его беспокоила, хотя такие язвы могут вызывать нарушения равновесия и головные боли, а также более серьезные состояния: кровоизлияния в мозг, конвульсии и судороги.

Другие заболевания, разнообразные симптомы которых встречаются и в наши дни, наблюдаются у множества неандертальцев. У трех индивидов (два из них с одной стоянки) имеются характерные костные наросты на позвоночнике и в других местах[54]. Они могли быть почти незаметными, но могли и вызывать боль в спине, проблемы с опорно-двигательным аппаратом или даже полное обездвиживание суставов. Любопытно, что сегодня они чаще встречаются у мужчин и связаны с богатым мясом и жиром рационом питания, а среди исторических носителей таких проблем — флорентийская династия Медичи эпохи Возрождения, египетский фараон Рамзес II и средневековые монахи и купцы, питавшиеся в основном высококалорийными продуктами.

У некоторых неандертальцев были замечены различные утолщения на черепе[55]. Это состояние, по всей вероятности связанное с гормонами, в частности с повышенным уровнем эстрогена, может вызывать головные боли, проблемы с щитовидной железой и существенный набор веса. Женщины старшего возраста испытывали на себе воздействие эстрогена в течение всей жизни. Возможно, в этом и есть причина нароста на черепе из карьера Форбса, принадлежавшего женщине не младше 40 лет. Однако риску этого заболевания подвержены и мужчины с низким уровнем тестостерона, что ставит двух пострадавших от него неандертальцев мужского пола в один ряд с певцом-кастратом Фаринелли, жившим в XVIII в., и современными больными раком простаты.

Несмотря на распространенное мнение, что неандертальцы умирали, едва преодолев двадцатилетний рубеж, женщина из карьера Форбса принадлежит к числу неандертальцев среднего и старшего возраста. Даже при условии, что в детском возрасте они развивались чуть быстрее, на общую продолжительность жизни это не влияло практически никак, так что биологических причин, по которым семидесятилетние неандертальцы не могли бы собираться вокруг очага, не существует. Очевидно низкое число индивидов старше 50 лет, найденных археологами за все время, связано с тем, что точно определить возраст, выходящий за рамки этой границы, сложно[56] и к тому же старые кости, как правило, более хрупкие.

А как бы на вас отразились десятилетия трудной жизни? Самый знаменитый неандертальский старик жил на территории Иракского Курдистана, в Шкафт Мазин Шанидар, что переводится как «Большая пещера Шанидар». Первые раскопки здесь проводились между 1951 и 1960 гг., в настоящее время исследования возобновлены. Этот поистине впечатляющий объект выдал более десятка почти полностью сохранившихся скелетов. Самый первый из них, известный как Шанидар 1, вероятно, умер в достаточно зрелом возрасте и имел невероятное количество травм[57]. В юности у него был множественный перелом плеча, после заживления которого рука усохла. Что удивительно, часть руки ниже локтя была ампутирована, и, судя по всему, кем-то другим. Ему удалось выжить и излечиться, однако правая лопатка деформировалась, в результате чего ключица имела аномально малый размер и в ней развилась серьезная бактериальная инфекция, возможно, занесенная при первой травме.

Но на этом его несчастья не закончились. Он страдал от болезненного разрастания костной ткани и тугоухости, а значит, скорее всего, ему было трудно следить за общением сородичей[58]. Вдобавок ко всему он пережил еще и несколько черепно-мозговых травм. Страшный удар размозжил верхнюю левую часть лица, при этом деформировались глазница и скула. Возможно, это результат того же события, во время которого он получил переломы руки, однако несколько других мощных ударов, повредивших кости, нанесены явно позже. Когда бы это ни произошло, тяжелая травма привела не только к повреждению обширных участков мягких тканей, но, возможно, также частичной утрате зрения, если не сделала слепым на один глаз.

Несмотря на хроническую боль и многочисленные трудности, Шанидар 1 приспособился к повседневной жизни в сообществе. Он продолжал пользоваться ведущей рукой, несмотря на отсутствие кисти, возможно, даже обрабатывал кремень, изменив метод работы. Хотя к моменту смерти он заметно хромал от запущенного артрита, хорошо развитые кости ног указывают на зрелый возраст и двигательную активность не ниже, чем у других неандертальцев. Тем не менее возможно, что замедленная в результате стольких выпавших на его долю испытаний реакция и стала причиной смерти, поскольку некоторые свидетельства указывают на то, что он погиб при обрушении горной породы.

Из всех известных неандертальцев Шанидар 1 подвергся наиболее суровым испытаниям, однако он не единственный, кто пережил несколько физических травм. За несколько десятилетий до его обнаружения был найден еще один скелет, заслуживший прозвище «Старик». В 1908 г., всего за четыре дня до того, как череп Ле Мустье 1 был наконец извлечен из земли, три священнослужителя, увлекавшиеся древней историей, исследовали пещеры неподалеку от деревни Ла-Шапель-о-Сен в департаменте Коррез. В напоминающем глазницу небольшом углублении они обнаружили тело, лежащее на боку с подогнутыми ногами. Окрыленные неожиданной удачей, они быстро эксгумировали останки, упаковали их и тем же вечером написали выдающимся ученым письма с просьбой о консультации. Интерес к находкам проявил Буль, и они были отправлены в его лабораторию. По их прибытии стало очевидно истинное значение этого скелета из Ла-Шапель-о-Сен как первого почти полностью сохранившегося неандертальца.

Хоть «Старик» был немного младше, чем Шанидар 1, тем не менее его кости несли отпечатки тяжелой жизни. Помимо аналогичной потери слуха, серьезный износ зубов был причиной нестерпимой боли от абсцессов, при этом примерно половина зубов вообще отсутствовала, что было исключительным явлением даже среди более древних племен охотников-собирателей. Признаки дегенеративного изменения костей, вызывающего боли во время ходьбы, заметны по всему телу. Что-то, возможно, было вызвано травмами, но многое — результат постоянных высоких нагрузок, скорее всего, испытываемых при перемещении тяжелых грузов — камней или туш животных. С другой стороны, в отличие от Шанидар 1 и других неандертальцев, его единственной явной травмой был перелом ребра, не заживавший в течение долгого времени.

Кстати, здесь легко провести сравнение с Ла-Феррасси 1, который в то время также находился в лаборатории Буля. ЛФ1, который был еще моложе, чем «Старик», — примерно 45‒50 лет, — имел много травм (хотя и меньше, чем Шанидар 1). Относительно распространенным среди наших современников и не особо серьезным был перелом ключицы, который, вероятно, немного искривил плечо и повлиял на пользование рукой. Однако более серьезной проблемой ЛФ1 был перелом верхней части бедра в тазобедренном суставе. Такие травмы сейчас встречаются довольно редко и обычно вызваны резким падением, когда нога находится в подвернутом положении.

Возможно, ЛФ1 неудачно поскользнулся в грязи во время охоты или в самом гроте. В любом случае это точно случилось за десятилетия до его смерти и полностью изменило походку, заставив изогнуться позвоночник. Дополнительные неудобства принес развившийся позже артрит — мучительное воспаление суставов{7}, кончиков пальцев рук и ног[59]. В конце жизни ЛФ1, скорее всего, страдал от постоянной невыносимой боли.

В том, что здоровье у неандертальцев пожилого возраста оставляло желать лучшего, пожалуй, нет ничего удивительного. Гораздо более неожиданный факт — наличие довольно тяжелых травм у некоторых молодых индивидов. В качестве примера можно привести Ле Мустье 1: у него был ужасный, плохо сраставшийся перелом челюсти, в результате которого, вероятно, возник асимметричный износ, связанный с трудностями при приеме пищи. Это указывает не только на возможные сложности в устном общении, но и на то, что подросток получил травму задолго до своей гибели, случившейся, когда ему было 11‒15 лет.

Страдания испытывали и еще более маленькие дети. Менее чем в километре от карьера Форбса в Гибралтаре находится грот Башня Дьявола, исследованием которого в 1925 г. занималась молодая Дороти Гаррод. За десять лет до того, как она извлекла из земли Табун 1, ей удалось обнаружить останки ребенка не старше пяти лет со сломанной челюстью. Еще более шокирующим было то, что перелом произошел за пару лет до его смерти, а впоследствии он получил еще и переломы черепа, в результате которых, очевидно, умер. Неужели ребенок столь юного возраста участвовал в охоте? Или это результат оставления без надзора? Тем не менее две серьезные травмы представляются очень тяжелыми; возможно, конечно, кто-то его ударил.

Риск получения травмы и гибели усиливается, если опасность исходит изнутри. Существует мнение, что неандертальцы были склонны к насилию, однако однозначные доказательства этого встречаются редко. Доля травм головы довольно высока, но почти во всех случаях неясно, каким образом они получены. Медицинские исследования показывают, что в драке удары, как правило, наносятся либо по лицу, либо по голове выше линии ушей. А поскольку 90 % бьющих правши, удары почти всегда приходятся на левую сторону. Среди неандертальцев с разнообразными черепно-мозговыми травмами из Сима де лос Уэсос особо выделяется один индивид, удар которому был нанесен дважды одним и тем же предметом, но под разными углами. Такой удар трудно назвать случайным, однако орудием, скорее всего, послужило копыто, а не рубило. Что касается Шанидар 1, то сам масштаб травмы указывает на то, что его либо избили огромным предметом, либо удары наносились много раз.

На фрагменте одного черепа из Крапины за правым ухом также имеется гигантская вмятина от перелома. Это самая серьезная черепно-мозговая травма, обнаруженная на ископаемых останках гоминин, но, честно говоря, она слишком велика для большинства травм от насильственных действий — намного больше, чем те, что наносят ручным оружием. Примечательно, что этот тяжелый перелом в итоге сросся, хотя владелец черепа мог продолжать испытывать страдания от травмы мозга и ее долговременных последствий. В целом у неандертальцев из Крапины довольно высокий процент черепно-мозговых травм, некоторые из них имеют признаки сильного воспаления, но лишь немногие находятся в «областях умышленного нанесения телесных повреждений». В большинстве случаев их, по всей видимости, можно объяснить несчастными случаями — в принципе, это соответствует тому, что нам известно о популяциях охотников-собирателей, в которых падения часто приводили к серьезным травмам.

Из тысяч ископаемых останков лишь в двух случаях есть веские основания говорить о нападении неандертальцев друг на друга. Первый из них — еще один взрослый индивид из пещеры Шанидар. Ему нанесли столь сильный удар острым предметом в грудь, что прорубили два ребра; тем не менее травма не привела к летальному исходу. Ребра срослись, и, что примечательно, часть орудия осталась в груди. Судя по форме заросшего отверстия, орудие представляло собой каменный отщеп или остроконечник; впрочем, остается вероятным, что причиной травмы был ужасный несчастный случай, а не намеренное нападение. Возможно, в последние напряженные мгновения схватки копье партнера по охоте попало не в зверя, а в него.

Однако последний пример действительно не оставляет и доли сомнения. В конце 1960-х гг. в Ла-Рош-а-Пьеро недалеко от поселка Сен-Сезер на юго-западе Франции были обнаружены фрагментарные останки неандертальца, о которых мы подробнее поговорим в главе 15. По всей видимости, это была женщина. Край одного из фрагментов черепа был искривлен, как показалось сначала, естественным образом, но трехмерная реконструкция продемонстрировала, что это на самом деле след страшной раны длиной более 7 см. Расположенная прямо на верхушке черепа, она очень напоминает травмы, нанесенные, говоря словами судебно-медицинской экспертизы, острым прямоугольным предметом. Этим загадочным предметом кто-то ударил женщину из Сен-Сезер по голове — спереди или сзади — настолько сильно, что разодрал кожу и раздробил кость. И опять же следы заживления свидетельствуют о том, что даже такая жестокая травма оказалась не смертельной.

Итак, по крайней мере, насилие имело место. Значит ли это, что неандертальцы в массе своей были кровожадны? Скорее всего, нет. Больные или раненые неандертальцы, возможно, чаще умирали под скальными навесами и в пещерах, поэтому в итоге сохранились именно их останки, но проживание в таких местах само по себе могло быть опасным. К примеру, до тех пор пока реформы техники безопасности не заставили шахтеров надеть защитные каски, среди них наблюдался высокий уровень черепно-мозговых травм[60]. Неандертальцы не прокладывали туннелей с применением взрывчатки, зато они жгли костры под каменными сводами, а резкие изменения температуры приводят к реальной угрозе обрушения породы.

Крупные коллекции также указывают на то, что серьезные травмы не были обычным явлением: из 279 частей верхних конечностей в Крапине имеют повреждения всего три кости руки и одна ключица. Все 170 с лишним костей ног невредимы. Бесспорно, останки неандертальцев более старшего возраста говорят о том, что здоровье со временем становилось хуже, но это утверждение справедливо в отношении всех людей, чья жизнь проходит в сложных условиях.

Кроме того, содержательную информацию позволяет получить сопоставление с ранними Homo sapiens. В Младече (Чехия) были обнаружены останки как минимум девяти человек возрастом около 36 000 лет, то есть живших всего через несколько тысячелетий после последних известных неандертальцев. Почти у всех имелись признаки ухудшения здоровья: ярко выраженные линии остановки роста на зубах, нарушение слуха или глухота, инфекции, доброкачественная опухоль, остеоартрит, заболевание десен и, возможно, цинга или менингит. Помимо перелома руки, у мужчины, известного как Младеч 1, было три повреждения черепа, полученных, скорее всего, насильственным путем. Еще восточнее и на несколько тысяч лет позже в Сунгире (Россия) произошло очевидное убийство Homo sapiens. Горло пышно погребенного взрослого было рассечено, что, скорее всего, и стало фатальным.

Юность ранних Homo sapiens была порой не менее напряженной, чем у неандертальцев. Еще одно впечатляющее погребение в Сунгире — два ребенка, похороненные головами друг к другу. Оба имели более одной фазы остановки роста зубов, а у одного из них бедренные кости были очень короткими и изогнутыми, вероятно, в результате наследственного заболевания. У другого аномалии проявились на лицевых костях черепа, что, видимо, затрудняло прием пищи: отсутствие изношенности зубов свидетельствовало о том, что кормили его специально приготовленной размягченной едой. Нечто общее можно обнаружить между искалеченным ребенком из грота Башня Дьявола и скелетом раннего Homo sapiens возрастом четыре-пять лет из Лагар Вельо (Португалия). В детстве ему нанесли тяжелый удар по лицу и серьезную травму руки, которая все же зажила[61].

В итоге мы сами можем оказаться более кровожадными, чем неандертальцы, поскольку ничто не доказывает, что они убивали собственных детей. А вот на стоянке ранних Homo sapiens в пещере Бальци Росси на северо-западе Италии ребенок, скорее всего, погиб от удара острым предметом или выстрела в спину. В одном из позвонков остался фрагмент кремневого орудия. Хотя существует вероятность, что имел место некий ужасающий несчастный случай, многое указывает на социальный конфликт. Об агрессии, характерной для представителей нашего вида даже в обществах охотников и собирателей, безусловно, хорошо известно, и за последние 40 000 лет она явно усилилась. У неандертальцев же, обитавших на Земле на протяжении сотен тысячелетий, ничего такого не наблюдается.

Многие земли, многие жизни

Кости всех без исключения неандертальцев хранят уникальные истории. Если увеличить масштаб до регионов или геологических возрастов, анатомические различия станут едва заметны. У двух неандертальских младенцев, родившихся с разницей во времени в 30 000 лет и за тысячи километров друг от друга, — Ле Мустье 2 во Франции и Мезмайская 1 в России — кости были определенно одинаковой толщины. Кое в чем другом, например в пропорциях рук, между ними есть незначительные отличия. Даже неандертальцы, жившие в одних и тех же районах примерно в одно и то же время, отнюдь не были копиями друг друга.

Различия в анатомии, более очевидные у тех, кто жил в разное время или в разных местах, заметны и у взрослых. Например, лица североевропейских неандертальцев чуть сильнее выдаются вперед, в результате чего остается большее пространство за задними зубами. А у Ле Мустье 1 и крапинских неандертальцев, которых друг от друга отделяли сотни километров и 80 000–90 000 лет, есть небольшие, но заметные различия в форме зубов.

Кое-где мы наблюдаем специфику, характерную исключительно для данного места. В Ла-Кина на юго-западе Франции у троих взрослых и подростка есть одна особенность черепа, которая в других местах встречается крайне редко. А значит, имели место длительные процессы, в результате которых подгруппы в популяции стали достаточно генетически изолированными, чтобы зафиксировались случайные мутации, как это по разным причинам происходит и у современных людей. Неандертальцы из Ла-Кина жили в конце периода интенсивного оледенения, которое могло привести к сокращению популяций и последующей изоляции с высоким уровнем родственного спаривания.

Иногда прямое влияние на анатомию оказывали региональные климатические условия. На юге Европы организмы неандертальцев были приспособлены к холоду (но не всегда к засухе), а вот выходцы с Ближнего Востока имели менее кряжистые, более изящные фигуры. Но если телосложение неандертальцев зависело от физической активности, то эта разница может также отражать влияние местного климата на подвижность.

Это подтверждается недавними исследованиями конечностей. Если у мужчин из Европы более развиты голени, то у выходцев с Ближнего Востока сильнее бедра, что указывает на различия либо в интенсивности передвижений, либо в характере рельефа местности. У женщин, несмотря на крайне малый размер выборки, разница заметна еще больше. При этом и у мужчин, и у женщин с Ближнего Востока руки были более мускулистыми.

Анатомия зубов сама по себе не обнаруживает четко прослеживаемых региональных трендов, но характер износа определенно говорит об их наличии. Останки сорока с лишним особей более чем с двадцати археологических памятников от Понтневида в Уэльсе до иракской пещеры Шанидар однозначно свидетельствуют о том, что окружающая среда влияла не только на то, что они употребляли в пищу, но и на то, каким образом они использовали рот в качестве инструмента. У тех, кто жил в районах или в периоды времени, для которых характерно наличие преимущественно открытых пространств вроде степей, более ярко выражены признаки использования зубов для сжимания кожи. Самой очевидной причиной может быть то, что в более холодных условиях неандертальцы нуждались в большем количестве одежды и тратили гораздо больше времени на обработку шкур животных.

Существуют, однако, и менее заметные, сложные для распознавания закономерности, которые могли бы охарактеризовать региональные технологические традиции или задачи: к примеру, у итальянских неандертальцев износ зубов больше, чем у представителей более западной части Европы. При этом ни у одного из ближневосточных неандертальцев возрастом менее 60 000 лет такого вида износа нет вообще. Вкупе с данными, полученными в результате исследования конечностей, это говорит о том, что те, кто жил в богатых растительностью регионах с теплым сухим климатом, охотились, собирали и обрабатывали материалы особыми способами.

Но всегда есть исключения. Некоторые индивиды из более теплых и цветущих регионов использовали рот в точности так же, как обитатели тундростепи. Возможно, находясь в благоприятных климатических условиях, где не нужно тратить много сил на выживание, неандертальцы разнообразили свои навыки, а занятия ремеслом отражались на телах.

Ископаемые останки неандертальцев открыли для нас самые удивительные, интимные подробности их жизни. За каждым рассветом следовал новый многотрудный день, но по большому счету их жизнь была не сложнее, чем жизнь обычных охотников-собирателей. Они знали и боль, и радости, большие и маленькие. Преодолевая большие расстояния, они справлялись со сложным рельефом местности, хотя передвигались маленькими шажками. Их руки были невероятно сильны, но в то же время обладали незаурядной ловкостью. И, как и мы, неандертальцы отличались большим разнообразием. В пешей экскурсии по их миру мы, вероятно, встретили бы группы, отличающиеся и по виду, и, наверное, по способу общения, а их понятия об «обычной жизни» не вписывались бы ни в наши представления, ни в представления других неандертальских популяций. Более того, в их биологическом разнообразии каждый индивид пошел собственным путем.

По мере дальнейшего исследования генетики древних людей механизмы и адаптации, лежащие в основе уникальной биологии неандертальцев, будут становиться все яснее. Но, пожалуй, самый большой прорыв уже произошел: развенчан миф о том, что их внешний вид и образ жизни объясняются лишь ледниковым периодом. Их тела были приспособлены к чрезвычайно сложным условиям независимо от того, приходилось ли им, ссутулившись, шагать против ледяных ветров или нет. Экстремально холодный климат, возможно, просто улучшил их и без того неплохие способности к выживанию. И когда мы в полной мере изучим то огромное разнообразие климатических и природных условий, с которым пришлось столкнуться неандертальцам, их история покажется нам еще более невероятной.

Глава 5. Лед и пламя

Cерый, как волчья шерсть, свет восходящего над дубами осеннего солнца проникает сквозь чащу. Теплый мех спасает от холода, в складках рыжевато-коричневых шуб макак надежно защищены от росы малыши. Утренний обезьяний гвалт перебивает сорок и соек, трезвонящих на весь будто охваченный красным пламенем лес. Крутой известняковый утес служит им домом, но и птицы, и обезьяны знают о скальном убежище. В нем много чем можно поживиться, но здесь же прячется и опасность. Отдельные смельчаки подбираются к самой тени от навеса. Они знают, что пантеры там сейчас нет: ведь люди на месте. Или были вчера — дымом почти не пахнет.

Шустрые макаки жадно глодают хрящи, высасывают остатки костного мозга из обломков костей. Со стороны заполненной густым туманом долины слышны звуки: с треском и гулким топотом к реке идут слоны. Сверху доносится слабое курлыканье кружащих по небу журавлей. Над ними — выше гор — летит на запад стая зимующих дроздов, искать за морями ягодные леса. Через много часов они достигнут острова, который однажды прославится своими белоснежными южными скалами. Но пока эта земля во власти зверей.

Дрозды приземляются среди деревьев, растущих вдоль самой большой из здешних рек. Из темных, лениво текущих вод воинственно смотрят глаза-перископы. Вода каскадом стекает с серого, напоминающего подводную лодку тела, гиппопотам жует и подергивает ушами, задумчиво изучая окрестности. Поодаль, на безопасном расстоянии, топчется в грязи водяной буйвол, с рогов-полумесяцев свисают водоросли, на спине восседают белые цапли. Они не замечают льва, затаившегося на высоком берегу в ожидании восхода, когда утренние лучи разгонят туман и лань рискнет прийти на водопой. Но нигде на этой реке — и ни в одном месте на острове, изрезанном ее притоками, — не вьется в рассветном воздухе дым от горящего дерева.

В невообразимо далеком будущем вновь сбиваются в стаи перелетные дрозды, а утренний свет раскрашивает золотом великую реку. Но теперь ее течение стиснуто великим городом, воды, будто корсетными косточками, схвачены мостами. Обездвиженные львы молча взирают с массивных постаментов. Не стада теперь бродят перед ними, а пестрая толпа просачивается сквозь плотный транспортный поток. В глубине, под статуями, где не слышно шума, забытые потоки пробиваются сквозь корневища проводов, сточные трубы и туннели города. Перед вами каменный могильник доисторического Лондона: город лежит на огромной постели из гравия, плотно перемешанного с черно-коричневой грязью. Это кладбище исчезнувших миров: заваленное массивными костями, наполненное грязными, жалкими остатками давно пожухших цветов, усеянное все еще переливающимися крылышками жуков.

В Европе XXI столетия гигантские животные угрюмо смотрят на нас по большей части сквозь стекло и решетки. На «водопоях» у Темзы толпятся политики из Вестминстера, а следы мегафауны покрывали берега некогда вальяжно раскинувшейся реки в последний раз более двух тысячелетий назад. Лондонские львы, щеголяющие пышными гривами, которых не было у их предшественников, сегодня отлиты в бронзе. Городские бегемоты плавают в бетонных резервуарах, а олени собираются в стада, только чтобы ублажить королевские взоры. Но по другую сторону Ла-Манша вы увидите, что звери потихоньку возвращаются: по Пиренейскому хребту бродит бурый медведь, в пригородах Берлина гуляет кабан, а на побережье Северного моря скоро появятся волчьи следы.

Как правило, мы восхищаемся сохранившейся дикой фауной с безопасного расстояния, поэтому представить себе, что этот переполненный континент был населен еще более крупными существами, сложно; а еще сложнее вообразить целые исчезнувшие миры. В большинстве трудов неандертальцы предстают перед нами на голубовато-льдистом фоне, а их покрытые мехом соседи обычно изображаются приспособленными к арктическим условиям. Первыми находками из пещер и карьеров в основном были кости северных оленей, а также шерстистых разновидностей других зверей вроде мамонтов и носорогов. Образ морозного неандертальского мира закрепился в нашем сознании, однако для того, чтобы понять, с чем им приходилось иметь дело в реальности, необходимо проанализировать чрезмерно упрощенное понятие «ледникового периода» и исследовать множество неандертальских ареалов, у каждого из которых была собственная фауна.

Изредка в XIX в. на раскопках находили необычные сочетания животных: в пещере Виктория в Йоркшире[62] вместе с гиеной обнаружили бегемота и странного слона с прямыми бивнями. Не только арктические виды раньше обитали гораздо южнее, но и представители тропической фауны забирались далеко вглубь Европы. Хотя геологи понимали, что древнее прошлое заключает в себе исчезнувшие миры, истинное осознание колоссального возраста Земли всех застало врасплох, как обложенное тучами небо зимним утром. К 1880-м гг. появились веские доказательства того, что периоды господства полярных льдов в большей части Северной Европы включали в себя межледниковые фазы, такие же теплые, как и нынешняя.

Потребовалось еще столетие, чтобы раскрыть истинную сложность климата в эпоху палеолита. Примерно 3 млн лет назад глобальные циклы похолодания и потепления под влиянием вечного вальса Земли вокруг Солнца стали ускоряться. Детали того, как связаны с климатом орбита планеты, наклон ее оси и колебательные движения, — не для слабонервных, но смысл их ясен; по сути, количество солнечного света непосредственно влияет на температуру воздуха и морской воды. Именно это заставляет лед полярных и горных ледников расти и таять, вследствие чего и меняется климат.

Доказательством этому служат отложения на океаническом дне, а также во льдах Гренландии и Антарктики. Добытые путем глубокого бурения ледяные керны содержат чрезвычайно древнюю палеоклиматическую информацию, свидетельствующую об изменениях глобальной температуры более чем за 100 000 лет с точностью до тысячелетия. Сопоставляя эти данные с другими колонками дат, соответствующими более коротким периодам (с последовательностями пыльцы в донных отложениях озер, наслоениями пыли, носимой ветром по древней тундре, натечными образованиями в пещерах или тропическими коралловыми рифами), можно точно рассчитать палеоклиматические условия, существовавшие на протяжении огромных промежутков времени.

Рис. 3. Палеоклимат во времена неандертальцев, включая ледниковья и эемский период; мир на 2–4 °C теплее, чем сегодня

Характер изменений на удивление постоянен: волнообразные циклы похолодания и потепления отличались друг от друга интенсивностью и длительностью, но сердце Земли в любом случае бьется в одном и том же темпе. Долгосрочные климатические циклы обозначаются учеными с привязкой к системе «морских изотопных стадий» (МИС; они выделены по океанским кернам). Мы живем в МИС 1, в теплом (или межледниковом) периоде, следующем за МИС 2 — последней холодной стадией, закончившейся примерно 11 700 лет назад.

Стадия 1 начинается на геохронологической границе голоцена; все, что ему предшествовало (почти сотня циклов) на протяжении примерно 2 млн лет, относится к плейстоцену. Оглянувшись назад, можно заметить, что пики теплых периодов приходятся на нечетные числа (МИС 3, 5, 7…), в то время как самые низшие точки холодных — на четные (МИС 2, 4, 6…). Даже если некоторые признаки неандертальской антропологии и культуры возникли раньше, оформились они не в ледниковый период, а в мягкое межледниковье МИС 9, после отметки 350 000 лет. Более того, на промежутке приблизительно от 400 000 до 45 000 лет назад неандертальцы, вопреки расхожим мнениям, пережили больше межледниковых, чем ледниковых периодов.

Еще одно важное достижение заключается в понимании уникальности каждой климатической стадии. Все они содержали более короткие периоды температурных колебаний: холодные стадиалы и теплые интерстадиалы. Эти периоды помечены буквами; ниже мы вернемся к одному из них — первому теплому импульс[63], известному как 5е. Они могли длиться несколько тысяч лет или лишь пару столетий, а изменения происходили совершенно внезапно. Порой стремительные трансформации температуры, окружающей среды и даже уровня моря случались на протяжении одной человеческой жизни.

Все это означает, что мы можем весьма детально воссоздать условия, в которых жили неандертальцы в отдельно взятый момент времени, включая то, каким был мир, когда они исчезли. Это произошло около 40 000 лет назад в МИС 3, так что климат и окружающая среда этой стадии стали предметом тщательного анализа. Несмотря на то что данный этап сам по себе включен в категорию межледниковий, он скорее похож на продленную теплую фазу между отметками 65 000 и 30 000 лет назад в продолжительном холодном периоде, начавшемся в МИС 4 и закончившемся в МИС 2.

По сравнению с более древними, истинными межледниковьями в МИС 3 большинство неандертальцев не чувствовали себя по-настоящему тепло и уютно. Лето к северу от Альп было примерно таким же, как сегодня в Шотландском высокогорье; за ним наступала промозглая, дождливая осень. Мы часто рисуем в воображении, как неандертальцы ежатся во время снегопада, но под проливным дождем ощущения точно такие же. Впрочем, зимы были определенно холоднее, снег не таял многие месяцы. Но тем не менее евразийские пейзажи в МИС 3 ничуть не походили на ледниковые пустоши. Напротив, для этого климатического цикла характерна нестабильность, выраженная в быстром росте и падении средних температур.

Помимо льда

Если кому-то кажется неожиданной картина, как неандертальцы шлепают по грязи или пробираются по сугробам, то есть кое-что еще более удивительное. В последнее межледниковье — МИС 5 — было еще теплее, чем сейчас. По окончании предыдущего оледенения (МИС 6) температура интенсивно росла, достигнув пиковых значений примерно 123 000 лет назад, — эта подстадия МИС 5е известна как эемский период[64]. Это по-прежнему самый теплый из всех периодов жизни гоминин в Евразии. Длился он около 10 000 лет[65] — в геологическом масштабе это немного, однако соответствует примерно 500 поколениям.

Каким же был этот благодатный мир? По крайней мере, в самом начале более солнечным, чем мир сегодняшний. Положение Земли по отношению к Солнцу было несколько иным, планета купалась в большем количестве летних солнечных лучей. Это привело к подъему средней температуры на 2‒4 °C с ощутимым последующим эффектом. Альпийские пещеры на современной снеговой линии были достаточно теплыми и влажными для роста сталагмитов, по всему континенту распространились обширные леса. А главное, таяние полярных шапок и ледников подняло уровень моря примерно на 8 м.

Воздух нагревался все сильнее и сильнее, берега ползли вверх, а древесные породы сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе. Палинологические данные показывают, что береза и сосна уступили место дубравам, в которых встречались также вяз, орешник, тис и липа, а они, в свою очередь, замещались густым грабовым лесом. Это продолжалось до появления ели, пихты и сосны, предвещавших начало следующего, более холодного стадиала МИС 5d. В каждом периоде жизни этого леса, мутирующего на протяжении 10 000 лет, неандертальцы на рассвете наслаждались самым разным многоголосьем птиц. Вздорные клесты и хохлатые синицы уступали место бестолковым сойкам и сладкоголосым соловьям, а после них студеный утренний воздух наполнялся облачками пара от дыхания токующих тетеревов.

Прочая эемская фауна тоже ниспровергает традиционные представления о неандертальцах. Кроме зубров и лошадей, разнообразивших свой травяной рацион побегами деревьев, тогда жили кабаны, косули и их пятнистые родственницы лани[66]. Бобры угощались молодыми деревцами, затапливая долины и создавая новую изобильную среду обитания для водных черепах. По странной прихоти природы на этих рептилий охотились барсуки.

С потеплением появились и другие крупные звери: азиатский буйвол, прямобивневый слон и бегемот. Особенный интерес представляют мигранты из южных климатических зон — обезьяны, в частности макаки-маготы.

Сегодня этот вид живет исключительно в изолированных районах Северной Африки, преимущественно в горных лесах. Однако в плейстоцене они были распространены гораздо шире, и иногда их останки находят на ранних и поздних стоянках неандертальцев. Неглубокая пещера Хунас в Германии, вероятно, относится к эемскому периоду и содержит останки макак в том же слое, что и зуб неандертальца и каменные артефакты. Эти приматы, несомненно, иногда сталкивались друг с другом. Маготы в основном питаются растениями, но в трудные времена не брезгуют насекомыми и даже мясом молодых птиц и кроликов. Они с удовольствием копаются в оставленном человеком мусоре, поэтому вполне возможно, что некогда они подбирали и объедки за неандертальцами.

Слово «эемский» заставляет вспомнить райские кущи Эдема, но, хотя неандертальцам не приходилось беспокоиться об обморожениях, на клуб El Tropicana{8} все это не было похоже. Лиственные леса, как ни странно, не очень удобны для охотника-собирателя, поскольку на то, чтобы превратить большую часть растительного материала в еду, уходит много времени и сил. Легко добываемая пища, например орехи и ягоды, обычно сезонная. Крупного зверя вокруг достаточно, но в лесу найти его намного труднее.

Долгое время малое количество стоянок заставляло усомниться в том, что неандертальцы действительно приспособились к эемскому межледниковью, но большинство отложений этого периода, вероятно, стерла последующая эрозия. Сегодня известно около 30 памятников, но очень немногие из них представляют собой пещеры или скальные навесы. В основном стоянки сохранились в озерных береговых отложениях или у богатых карбонатами поверхностных источников. В те времена имело смысл находиться поблизости от воды, поскольку это единственный ресурс, в котором нуждаются годящиеся в пищу животные.

Недавние исследования также показывают, что девственный лес эемского периода не представлял собой гигантский цельный полог. В изумительном состоянии сохранились слои в береговых ложах двух глубоких озер около Ноймарк-Норд на востоке Германии. В пробах с каждых 5 см ученые исследовали крошечные фрагменты растений, насекомых и моллюсков и обнаружили, что берега были окружены смешанной растительностью. Помимо редкого леса там были низкие кусты орешника и сухие, травянистые участки, поросшие лапчаткой, полынью и нивяником. Разнообразие этой среды привлекало массу животных: рядом с лесными жителями, такими как кабан и прямобивневый слон, паслись степные зубры или туры. Присутствовали и те травоядные, которые перемещаются между экологическими нишами, например лошади, но скелеты и даже сохранившиеся следы указывают на то, что всех привлекали озера.

Каким образом неандертальцы вписались в этот лиственный мир? Стратиграфия Ноймарк-Норд главным образом охватывает начальную, более жаркую и сухую фазу эемского межледниковья, когда густой лес еще не сформировался. В этот период растительный и животный мир отличался повышенным разнообразием видов, и именно тогда мы обнаруживаем больше всего археологических находок. Позже, когда деревья все ближе подступали к озеру, оно уменьшалось в размерах, добыча появлялась реже, и неандертальцы стали уходить. Впрочем, полностью они не исчезли: один только верхний слой отложений, образовавшийся в период произрастания густого леса, содержит более 120 000 фрагментов костей животных. Для эемского межледниковья это исключительно ценное свидетельство о происходившей в то время кровавой бойне, доказывающее, что неандертальцы держались изо всех сил даже тогда, когда солнечный свет едва пробивался сквозь невероятно густую листву, а мех и шерсть становилось все труднее заметить за огромными стволами деревьев.

Если в Ноймарк-Норд неандертальцы преследовали оленей, то западнее, на другом берегу Ла-Манша, беспокоить зверей было некому. На протяжении 150 000 лет, с конца МИС 7 и до начала МИС 3, в Британии практически не было гоминин. Потенциальное окно для повторной колонизации могло открыться сразу после того, как отступили сильные холода стадии МИС 6, однако этому, скорее всего, помешала гигантская природная катастрофа. Талые воды со всего ледникового покрова и речные потоки с большей части Европы образовали большое озеро за меловым хребтом, протянувшимся от восточной Англии до Франции. Мягкая скала не выдержала давления, обрушилась, и чудовищное наводнение растерзало дно Ла-Манша. Сейсмическая съемка показала шрамы от гигантских потоков, словно бульдозерами прорывших огромные долины, которые сегодня погребены под донными отложениями. Затопление было настолько гигантским, что его ближайшее соответствие — это образование каньонов, прорезающих едва не половину окружности Марса. Неандертальцы за много километров услышали бы жуткий рев воды, а стада мамонтов на гораздо большем расстоянии могли почувствовать инфразвуковые волны.

Доггерленд — ныне находящийся под водой участок суши между Британией и материком — остался бесплодной и полностью оголенной пустошью. От нагорий Британии неандертальцев отделяли глубокие ущелья, опасные оползни и обширные, сплошь покрытые камнем территории. Возможно, даже этого было достаточно, чтобы их остановить, но в начале МИС 5 к тому же наблюдался быстрый подъем уровня моря. Британия была отрезана, прежде чем популяции гоминин успели до нее добраться. А вот теплолюбивым видам, таким как слоны и бегемоты, это все же удалось сделать — они безо всякого риска могли преодолеть заболоченные земли, разлившиеся реки и даже небольшие участки моря. Лишь через 60 000 лет температура понизилась, а уровень моря упал настолько, что в конце МИС 4 Доггерленд появился вновь. Мамонтовая степь снова простиралась от Атлантики до Тихого океана, а неандертальцы и лошади вернулись на свои северо-западные территории. Единственный намек на то, что гоминины-первооткрыватели могли пересечь их раньше, — это пара, возможно, обработанных камней из юго-восточной Британии времени холодной фазы в конце МИС 5. Впрочем, если они подлинные, то уровень моря, вероятно, еще не был достаточно низким, чтобы можно было преодолеть это расстояние пешком, так что неизвестно, каким образом там могли появиться неандертальцы.

Климатический кризис

По мере того как данные палеоклиматических и экологических исследований становились все более детальными, выяснилось, что даже в эемском межледниковье произошло кратковременное, но резкое изменение климата. Наиболее высокие температура и уровень моря держались всего четыре тысячелетия, в период с 126 000 по 122 000 лет назад, пока не началось постепенное похолодание. Однако это было затишье перед бурей. То, что случилось затем, называется позднеэемской засухой (ПЭЗ), и это был настоящий кризис. Фактический материал, обосновывающий ПЭЗ, происходит из озерных отложений в давно затопленных вулканических кратерах. С течением времени накапливались чрезвычайно тонкие, толщиной всего 1 мм, годичные слои осадочных пород, так называемые варвы, и именно это илистое хранилище говорит о странном событии 118 600 лет назад: ровно 468 лет шел пылевой дождь. Исследователи насчитали более 50 толстых пылевых прослоек, каждая из которых свидетельствовала о внезапном наступлении холода и засухи. Резкое исчезновение растительности вызвало сильную эрозию почвы, гигантские пылевые вихри проносились в воздухе. Этот чудовищный климатический шок констатируют и другие источники, от внезапно остановившегося роста натеков на камнях до частичек пыльцы, показывающих, как исчезают теплые леса и менее чем через столетие на их месте появляется тундра. Заметны повторяющиеся слои древесного угля: от сильной засухи возникали кустарниковые пожары.

Мы можем лишь представить, каким образом неандертальцы справились с разорением знакомых им лесов всего за пару поколений и боролись с пугающими и непредсказуемыми погодными условиями. ПЭЗ закончилась так же быстро, как и началась. Тем не менее хотя температура и влажность воздуха ненадолго повысились и некоторые теплолюбивые деревья успели вернуться к нормальной жизни, многие регионы так и не восстановились. Зато разрастались хвойные леса, что ознаменовало начало снижения температуры, продолжавшееся до конца плейстоцена. Около 115 000 лет назад в Северной Европе взяла верх настоящая тундра, от раздувшихся полярных ледников отправлялись на юг огромные флотилии айсбергов, доходившие даже до Иберии. Межледниковая стадия МИС 5 находилась на последнем издыхании, терзаемая все более резкими сменами тепла и холода, сопровождающими ее слабеющий пульс. Тем временем неандертальцы не сдавались. Занавес межледниковья опускался, стоянок становилось все больше, и вместе с тем росла изобретательность в технологиях.

Ледниковый период

Леса, жары и пыли оказалось недостаточно, чтобы извести неандертальцев. Удалось ли это истинным ледниковым периодам? В их наиболее интенсивные фазы средняя температура была примерно на 5 °C ниже, чем сегодня. Этого хватило, чтобы с полюсов сполз огромный ледниковый фронт толщиной в сотни метров. Объем шапок полярного льда варьировался во время каждого периода оледенения, но на пике стадии МИС 6 они достигли центральной Англии (регион Мидлендс) и Дюссельдорфа (Германия)[67]. Во время последнего глубокого промерзания на стадии МИС 2 даже юго-запад Франции, где сейчас летние температуры достигают 40 °C, был землей вечной мерзлоты и полярной пустыней. Ко всему прочему взаперти оказались океаны, поскольку оледенение вызвало значительное падение уровня Мирового океана, иногда больше чем на 100 м. Это дало одно из немногих преимуществ жизни в ледниковую эпоху: новые обширные земли в бахроме плодородных речных дельт.

Но даже когда шапки льда держались в своих границах, времена все равно были необычайно суровыми. Вероятно, были особые погодные условия, со снежными и ледяными штормами, которых нам не доводилось видеть. Помимо холода, оледенения несли с собой безводье. Из-за жгучего, сухого воздуха и насквозь промерзших грунтовых вод в зонах многолетней мерзлоты существовала реальная угроза обезвоживания.

Все это оказывало сильнейшее воздействие на окружающую среду. На большей части территории северной Евразии исчезли сосновые леса. К югу от ледниковой шапки простиралась перигляциальная тундра, образуя пестрый ковер из морозоустойчивых мхов, лишайников и карликовых деревьев, которые, если сильно постараются, могут дорасти до колена. Еще южнее начиналась тундростепь, напоминающая некоторые районы сегодняшней Сибири, но с таким набором растений, которому сейчас нет аналогов. Ветры носили ароматы душистых трав, злаков и кустарников; весной земля покрывалась изумрудной зеленью, а осенью пылала багрянцем.

Существовали микросообщества с более пышной растительностью, а пыльца и древесный уголь указывают на то, что некоторые деревья все же сохранились. В ущельях среди рек прятались гибкие березы и даже оставшиеся после межледниковья дубы и липы. Восточнее, ближе к Азии, степь перемежалась с тайгой — любимым лосями[68], но труднопроходимым болотистым хвойным лесом. Даже в защищенных от холода южных краях вокруг Средиземного моря растительный мир отреагировал изменениями на более сухие условия.

В большинстве своем неандертальцы избегали по-настоящему арктических условий. Например, на севере Франции богатые археологические свидетельства о поздней МИС 5 практически исчезают лишь с приходом резкого, устойчивого холода в МИС 4. Одни, возможно, переместились южнее, другие вымерли, а редкие памятники периода МИС 4, вероятно, связаны с кратковременными периодами потепления. Шерстистый носорог и мамонт тоже оставили суровую тундру настоящим экспертам по выживанию в арктических условиях, таким как северные олени и песцы. Еще более матерыми были овцебыки, приспособившиеся к жизни в условиях лютых холодов и глубокого снега, — они двигались к югу только на пиках оледенения. Удивительно, но иногда встречаются памятники, где вместе с костями овцебыков находят каменные орудия. Они свидетельствуют о том, что неандертальцы были достаточно стойкими, чтобы хотя бы временно справляться с предельными нагрузками в сложных условиях ледникового периода. Все же им было гораздо комфортнее в тундростепи, как на стадии МИС 3, населенной почти такими же обширными стадами, как те, что ходят сегодня по огромным африканским пастбищам. Современное детальное представление о климате и окружающей среде плейстоценовой эпохи, безусловно, придает «гиперарктическим» объяснениям анатомии неандертальцев еще менее логичный вид.

От побережья до вершины

Неандертальцы сотни тысяч лет мчались на климатических американских горках, справляясь с экстремальными погодными условиями. И не только температур коснулось развенчание мифов об их мире, но и географии. Они жили далеко за пределами европейских регионов, где впервые были обнаружены, хотя долгое время считалось, что это самое сердце их ареала обитания. Размах географического присутствия показывает, что, хотя они благополучно приспособились к тундростепи, все же родная для неандертальцев экосистема — это средиземноморские леса. Полуострова вроде южной Италии оставались достаточно теплыми для выживания бегемотов после МИС 5, и, насколько мы можем судить, такие ландшафты всегда, вплоть до последнего конца, служили неандертальцам оплотом.

Начнем с юго-западной оконечности Европы, с Гибралтара. Здесь в Средиземное море врезается огромная скала, единственное место в Европе, где до сих пор лазают по утесам дикие макаки. Анализ ДНК показывает, что они — не древние реликты, а переселенцы из Алжира и Марокко; если посмотреть на юг, сквозь дымку над морем можно разглядеть Северную Африку[69]. Но и плейстоценовые приматы жили здесь в виде неандертальцев. Хоть и крошечный, длиной всего 6 км, Гибралтар — это насыщенный экосистемами микрокосм с удивительно стабильными условиями даже во времена самых страшных климатических потрясений. В течение многих десятков тысячелетий здесь выживали оливковые рощи, гекконы и даже древесные лягушки, избежав суровых засушливых условий более северной Иберии. С точки зрения неандертальцев, это место было недвижимостью премиум-класса: в изобилии самые разнообразные ресурсы и купающиеся в лучах восходящего солнца пещеры.

Гибралтарская скала всегда притягивала людей. В некоторых из более чем 200 пещер найдены артефакты неолита и римского времени, хотя с XVIII в. использование этой массивной каменной глыбы стало более интенсивным. Сегодня фортификационные сооружения борются за место с фуникулерами и заповедником, в котором макаки выпрашивают у туристов еду. А внутри скалы проложены туннели протяженностью в десять раз больше, чем все карстовые полости в этом известняковом мысу, вместе взятые. Военные начали здесь земляные работы в 1700-х гг., что в какой-то момент привело к обнаружению черепа в карьере Форбса. Намного позже специалист по каменному веку Анри Брёйль, будучи наставником Дороти Гаррод во время Первой мировой войны, подтолкнул ее к находке ребенка из грота Башня Дьявола[70]. Но большие пещеры, расположенные дальше в скалах, исследовали только в 1980-х гг., и лишь тогда стало известно, на что была похожа жизнь на «Коста-дель-Неандерталь».

Только при таком высоком уровне моря, как в наше время, в пещеры Вангард и Горама проникают лучи рассветного солнца, играя на поверхности Средиземного моря, но в жизни здешних неандертальцев океан всегда играл важную роль. Когда берег был ближе, они собирали моллюсков и отыскивали более редкую и крупную добычу, такую как рыба или морские млекопитающие. Во время оледенения берег отступал на 5 км, обнажая перед пещерами сухую дюнную равнину, но даже тогда неандертальцы добывали моллюсков, включая крупных мидий, собранных в каменистых устьях рек далеко на северо-востоке.

Как мы узнаем из главы 8, те немногие памятники, где неандертальцы предстают перед нами в качестве собирателей даров моря на атлантическом и средиземноморском побережьях, представляют собой лишь вершину айсберга. По всей видимости, еще сотни затоплены при подъеме уровня океанов: под водой здесь должны быть пещеры, сегодняшние жильцы которых — крабы и недоверчивые мурены — вполне соответствуют найденным при раскопках остаткам морепродуктов. Подводные археологи только начинают поиски скалистых окраин Европы, но уже сейчас нам пора осознать, что неандертальцы не только бродили по степям, но и оставляли следы на песчаных пляжах.

Гравий на приливной полосе перед гибралтарскими пещерами перемешан с мелкими обломками после взрывных работ при прокладке туннелей и установке огромных цистерн для гарнизона, располагавшегося здесь во время Второй мировой войны. Поставки для города оставались проблемой и в 1980-х гг., поэтому на высоте более 250 м проводились работы по ремонту инфраструктуры, в ходе которых была обнаружена небольшая пещера в скале. Здесь отдыхали неандертальцы, охотившиеся выше в горах, в основном на ибексов — более крупных родственников коз. Их останки дали название этому памятнику — пещера Ибекс, однако, судя по всему, неандертальцы здесь надолго не задерживались и даже не разделывали туши, поскольку каменных орудий найдено очень мало. Главным достоинством этого места мог быть великолепный вид на распростертую внизу равнину. Убитых ибексов несли обратно в пещеры Горама и Вангард, возможно, съезжая вниз по огромной дюне из песка, нанесенного к скале ветром: неплохой способ сократить путь, если вспомнить о тяжести добытого мяса[71].

Ибексы встречаются на многих других неандертальских стоянках в скалистой местности. Для охоты на этих прытких, задиристых и чрезвычайно сильных животных наверняка требовались специальные навыки и особая осторожность, чтобы не напороться на огромные изогнутые рога. Наверное, еще труднее было добыть серну, но мы находим и этих животных, в том числе на высоте около 1400 м в Лас-Кальехуэлас, на западе центральной части Испании. Даже сегодня там холодно и очень сухо, а если забраться еще выше? Без проблем: в Альпах, Карпатах и других горных системах неандертальцы поднимались на высоту как минимум 2000 м. За исключением межледниковых периодов, большую часть года величественный пейзаж тут составляли непомерно разросшиеся ледники и заснеженные склоны.

Почему они выбирали столь экстремальные места? Одной из причин могло быть преследование животных, например благородных оленей, в зависимости от сезона перемещающихся на высокогорные пастбища. Но могли привлекать внимание и сами горы с их изобилием высококачественного камня — ресурса, о котором неандертальцу забывать было нельзя. Возможно, они даже отслеживали источники речной гальки выше по течению, как это позднее делали доисторические люди.

В меню могли быть и иные горные деликатесы, например впавшие в спячку медведи, но, похоже, неандертальцы активно действовали на внушительных высотах просто потому, что им было там комфортно. Пещера Нуазтье во французской части Пиренеев находится на высоте более 800 м и не обладает, кажется, ничем таким, что могло бы привлечь туда неандертальцев в период между 100 000 и 60 000 лет назад. Благородный олень и горный баран, на которых они охотились, обитали в основном ниже, особо качественных камней поблизости тоже нет. При этом пещера вполне похожа на многие другие: ею регулярно пользовались как жилищем, пусть даже кратковременным. Неандертальцы либо были здесь постоянными жителями, либо использовали пещеру для остановки на пути в другие места. В последнем случае мы имеем дело с переходом через Пиренеи. Это подтверждается анализом источников камня, доказывающим, что неандертальцы совершали такие походы по высоким перевалам Пиренеев, Центрального массива и других горных хребтов.

Забирались ли они на вершины скал, омываемых волнами, или искали еду среди водорослей, но лишь немногие варианты ландшафта заставили бы их отступить. На гигантской карте неандертальских владений можно увидеть даже пустыни — полную противоположность тому, что мы ожидаем от экспертов по выживанию в арктический мороз. Теплый климат скалистого средиземноморского побережья, протянувшегося от Гибралтара до Турции, постепенно переходит в более сухой ближе к Центральной Азии, и все эти земли богаты ископаемыми останками неандертальцев и связанными с ними археологическими находками. Адаптируясь к любому меню, они были способны переключать свою экономическую «трансмиссию» с фиников на оливки, с черепах на газелей, а на окраинах Аравийского полуострова — даже на гигантских верблюдов.

Единственный тип местности на западе Евразии, в котором до сих пор не обнаружены доказательства присутствия неандертальцев, — это сильно заболоченные земли. Для более чем кратковременного посещения таких мест необходимы серьезные вложения либо в плавучие средства, либо в поднятые над землей сооружения типа дорог и платформ. Но никогда не говори «никогда». Возможно, где-нибудь в северных торфяниках, глубоко под покрытыми темным мхом болотными рудами железного века, нас ожидает сюрприз.

Образ неандертальцев, упорно пробирающихся по глубокому снегу и выдыхающих клубы пара на морозном воздухе, оказался на удивление стойким. Шоры предубежденности о ледниковом периоде скрывали от нас их врожденную способность к адаптации. Полярная пустыня никогда не была их настоящим домом, хотя, будучи загнанными в угол, они, возможно, терпели ее какое-то время. Большей частью они избегали предельно низких температур и, судя по всему, наибольших успехов добились в более умеренном климате среди покрытых травой равнин или лесных полян.

Даже приспособившиеся к холодам животные, такие как шерстистые мамонты, были довольно адаптивны, возникнув во время оледенения МИС 6, но позже смешавшись где-то с теплолюбивыми прямобивневыми слонами[72]. Наше стремление все раскладывать по полочкам ограничило неандертальцев миром ледникового периода, хотя в реальности все оказалось намного разнообразнее. Но у них было нечто, чего не было у других существ и что позволяло им справляться со всеми испытаниями, которые устраивал им плейстоцен, за исключением самых суровых. И это нечто — сложная технологическая культура.

Глава 6. Камни остаются

На поверхности моря, переполненного водой тающих ледников, искрятся солнечные блики. 80 млн лет назад сегодняшняя континентальная мозаика сложилась лишь наполовину. Пиренеям и Альпам еще предстоит подняться до своих высот, а там, где когда-то будет Европа, с подъемом и спадом уровня океанов появляется и исчезает субтропический калейдоскоп архипелагов. Шаги титанозавров сотрясают землю, а с соленых берегов на громадных крыльях взмывают над морем птерозавры. Их тени мечутся над бирюзовыми волнами, темной массой вздымающимися внизу. Взрывается торпедированная мозазавром стая аммонитов, осколки раковин сверкают, закружившись спиралью. Мягкий ил поднимается облачком, когда они опускаются на пустынное морское дно. Его толщу пополняет бесконечный моросящий дождь из разбитых губок, моллюсков и останков бесчисленного планктона.

Крутаните землю, как стеклянный шарик: континенты оползают, песок уплотняется и сжимается, превращаясь в известняк. Новорожденная скала заполняет своим кремниевым соком пустоты, древние норы, непостижимым образом оставшиеся целыми раковины. Притормозите пальцем шарик, замедлите вращение планеты. Высохли моря, поднялись горные цепи, на полюсах мерцают огромные шапки льда. Проходит эпоха за эпохой, колоссальное давление уплотняет кремнезем и формирует из микроскопических кристаллических решеток новое вещество. Кремень. Намного выше по земле бегают копытные, меховые шубы треплет ветер. Перепады климатических циклов размывают известняк, а тектоника и реки выпиливают в нем извилистые, уступчатые каньоны.

Ненастный день 100 000 лет назад: шквальный ветер врывается в одно из ущелий. Вымокшая под дождем скала поддается, сползает вниз и в числе других обломков исторгает каменную жемчужину, черную, как облака. Кремень летит в реку, присоединясь к гальке, медленно перекатывающейся по дну. Следующие 50 000 лет он поднимается с паводками, замерзает в ледяных вихрях, веками покоится на галечных наносах. Однажды весной уже окатанный кремень лежит на блестящем после дождя берегу. В небе над ним синеет дымок, исходящий из-под широкого скального навеса. Вниз к реке бегут люди, привычно осматривают камни, кто-то замечает характерный отблеск. Камень поднимают и опускают, звучно стучат им по другому камню. Несколько ударов — и вот они, его прекрасные внутренности, гладкие, как застывший жир. Вскоре он станет скользким от алой крови.

Каменные орудия — атомы неандертальской жизни. Они связывают воедино каждый аспект этого мира и представляют собой базовые единицы, с помощью которых археологи пытаются реконструировать культуру неандертальцев. Ученые называют их просто кремни. История каждого из них уникальна, начиная с формирования скалы и дня, когда его поднял с земли неандерталец, и заканчивая повторным его обнаружением под лопатой археолога. Место геологического происхождения — морское дно, корни гор или изливающаяся лава — определяет его характер. Десятки тысячелетий назад он непременно притягивал взгляд гоминин, но сегодня посетители музеев почти не смотрят на эти экспонаты.

Кремни лежат в стеклянных витринах, и просто не верится, что лишь немногие держали их в руках, не говоря уже о том, чтобы что-то делать с их помощью и использовать в повседневной жизни. Их суровая красота заслуживает высокой оценки, они достойны выставок в галереях, но для большинства людей остаются немыми. По правде говоря, кремневые изделия — как отдельные предметы, так и целые коллекции — представляют собой чрезвычайно богатый источник знаний о жизни неандертальцев.

Для первых исследователей доисторической эпохи самой насущной проблемой была классификация. Имея небольшой багаж знаний о технологиях изготовления или использовании каменных орудий для выживания, они сосредоточились на их внешнем виде. Систематизация предметов по внешнему сходству и простейшим технологическим особенностям позволила создать «типологии». Одним из первых это сделал де Жуанне, который не только извлекал из земли артефакты, но и пытался в них разобраться. Он предположил, что со временем они стали более совершенными, и в 1834 г. разработал хронологическую типологию, в которой каменные предметы с ретушированным (по-английски — «knapped»)[73] краем располагались раньше, чем шлифованные или полированные орудия.

В течение нескольких десятилетий другие исследователи составляли классификации археологических культур, по своей сути аналогичные тем, что используются сегодня: в 1865 г. антикварий Джон Лаббок придумал термин «палеолит» для самого древнего исторического периода, а позже Ларте и Кристи предложили трехчастное разделение истории[74]. По их мнению, кремни, обнаруженные на некоторых стоянках, в том числе в Ле Мустье, занимали в хронологии место после находок из долины Соммы, время которых они назвали нижний палеолит, но до режущих орудий из таких мест, как Ла-Мадлен, отнесенных к верхнему палеолиту. В то же время французский археолог Габриэль де Мортилье в работе над классификацией артефактов использовал Ле Мустье как «типовой памятник» и впервые дал название неандертальской культуре среднего палеолита — мустьерская[75].

Однако первые найденные останки неандертальцев, по всей видимости, были обнаружены без сопутствующих артефактов (каменные орудия в гроте Фельдхофер остались без внимания и были найдены в отвалах из карьера лишь в 1990-е гг.). Около 30 лет изготовители мустьерских артефактов оставались неизвестными, и, помимо того, никто не знал, была ли у неандертальцев вообще материальная культура. Впервые связь между скелетами и изделиями среднего палеолита была выявлена в Спи, но лишь спустя долгое время археологи поняли, что неандертальцы весьма искусно обращались с камнем.

Неудивительно, что в XXI в. специалисты по каменным орудиям бесконечно далеки от тех прежних типологов. Ничто не ускользает от их внимания, даже мельчайшие отщепы и чешуйки, так что на изучение коллекций уходят сотни часов работы. А если на десятитысячном артефакте бумажная работа стала утомлять, нужно лишь вспомнить о том, что даже просто подержать такие предметы в руках — уже привилегия. Раскопки и фиксация находок все сильнее подвергаются автоматизации и переводу «в цифру», но концентрация и внимательность все еще критично важны для анализа. Каждый объект запечатлевается в памяти, когда мы мысленно реконструируем процесс его изготовления по технологическим следам на поверхности.

Вот где необходимо изучение механики расщепления. По объекту обработки, например гальке, наносится удар чем-то более твердым. Такой объект называется нуклеусом. Отколотые части — отщепы; практический результат зависит от мастерства, геологии конкретного камня и законов физики. Сила и место удара определяют, каким получится отщеп. Кинетическая энергия действует по конусу с вершиной в точке удара, а край конуса формирует одну из сторон отщепа. При этом как на поверхности нуклеуса («негативе»), так и на соответствующей внутренней поверхности отщепа, как правило, остаются заметные неровности. По этим и другим отличительным признакам на нуклеусах и отщепах исследователи могут реконструировать метод расщепления и отчасти его последовательность, иногда имея в распоряжении всего лишь один артефакт.

Неандертальцы вовсе не были пещерными громилами, колотящими по булыжникам. Камни реагируют на удары в зависимости от своей структуры; чем однороднее и мельче их частицы, тем более предсказуемым будет расщепление, а края отщепов — острее[76]. Неандертальцы оценивали эти характеристики визуально, на ощупь и даже по звуку: высококачественный камень, такой как кремень, при ударе издает характерный звон. Используя различные методы и приемы скалывания, они могли контролировать размер и форму изделия, полученного из любого нуклеуса, даже если это был малопригодный для того кварцит.

Будучи скорее умельцами, чем неумехами, они ценили хорошие рабочие инструменты. Решающее значение имел выбор отбойников — предметов, которыми ударяли по нуклеусу. Небольшие камни обладают необходимой массой для сильного удара, скалывающего крупные отщепы, однако для более деликатной работы лучше подходит галька помельче. А использование «мягких» отбойников вместо твердых вызывает особый эффект. Упругие органические материалы, такие как панты и кости, и даже менее плотные породы, например известняк, распределяют кинетическую энергию и дают более тонкие и длинные отщепы. Это очень важно для придания изделию нужной формы и при ретуши. Орудия — кремневые артефакты, которые использовались как инструменты, — часто подвергались ретуши не только для получения необходимой мастеру остроты края, но и для повторной заточки: отщепы очень быстро тупеют даже при нарезке мяса.

Рис. 4. Механика расщепления и термины, относящиеся к кремневым артефактам

Неандертальцы терпеливо овладевали основами расщепления кремня, но где их место в общей эволюции каменной индустрии? 3,5 млн лет назад австралопитеки, создавшие древнейшие известные артефакты — грубые отщепы, отколотые от глыб, — наблюдали бы за неандертальцем, работающим над камнем, с таким же восхищением, как за ранним Homo sapiens. Потребовалось около 2,5 млн лет, чтобы гоминины выработали основанные на геометрии подходы и начали по-настоящему контролировать процесс раскалывания. Появились первые «центростремительные» нуклеусы, отщепы от которых аккуратно один за одним откалывались по всему периметру, а ребра расходились от центра, как спицы колеса.

1,8 млн лет назад способность мысленно представлять объем воплотилась в самых узнаваемых из всех артефактов палеолита — бифасах. Изготовление этих двухсторонних инструментов (также известных как ручные рубила) стало возможным благодаря растущему использованию более мягких отбойников, позволяющих формировать их поверхности путем скалывания небольших чешуек.

Укрощение камня

Неандертальцы знали эти, на тот момент уже древние, способы обработки камня и тоже изготавливали бифасы, но сделали следующий шаг в обращении с большим количеством сырья. Возникали разнообразные системы гораздо более стандартизированного и точного расщепления кремневых нуклеусов, и именно с этого по-настоящему начинается средний палеолит. Впервые подобная техника появляется в Африке примерно 500 000 лет назад, вероятно, в популяциях предков Homo sapiens, однако в Европе она распространилась взрывными темпами в период между 400 000 и 350 000 лет назад, одновременно с окончательным формированием неандертальского вида. Cредний палеолит отличался дальнейшим развитием концепции разделения камня на составляющие части, причем нуклеусы предварительно раскалывались на две половины. Обработка ударной площадки на основании нуклеуса и подготовка боковых сторон позволяли управлять отделением отщепов от поверхности, контролируя их форму и размер.

Впервые эту флагманскую неандертальскую технологию в начале XX в. выявил Виктор Коммон, активный и успешный археолог-любитель, обративший внимание на попадавшиеся в карьерах особо крупные отщепы и нуклеусы. Она получила название «леваллуазская» в честь Леваллуа, его «охотничьих угодий». Этот пригород Парижа, испещренный промышленными предприятиями[77], стремительно развивался и сегодня является самым густонаселенным районом Европы. Ко времени Пейрони и Борда присутствие леваллуазской техники было отмечено как в мустьерской, так и в других неандертальских культурах. Иногда обработанные кремни были весьма крупными, и вначале большинство исследователей доисторической эпохи обращали внимание на такую особенность Леваллуа: после скалывания каждого «основного» отщепа верхнюю площадку и боковые стороны нуклеуса нужно было снова подготавливать к расщеплению.

По этой причине Леваллуа некоторое время считали несколько неэкономной техникой, но десятилетия кропотливых исследований показали, что она гораздо сложнее и гибче. По-разному снимая небольшие чешуйки при подготовке верхней площадки нуклеуса, неандертальцы задавали направление для кинетической энергии при последующем отделении слоев. От этого зависело, изготовят ли они крупные отщепы, вытянутые резцы или даже треугольные острия. Иногда они получали несколько изделий, прежде чем нужно было восстанавливать поверхности, а также могли изменять алгоритм работы с одним и тем же нуклеусом.

Наше понимание индустрии Леваллуа и других неандертальских техник изменилось, когда археологи начали заново соединять отколотые фрагменты кремня друг с другом. Истинная «медленная наука», кропотливая и трудоемкая работа по сборке четырехмерной мозаики — да еще и требует хорошо сохранившихся памятников. Но игра стоит свеч: лучший результат даст только наблюдение за работой из-за плеча мастера. Нам впервые удалось реконструировать мыслительные процессы и решения конкретных неандертальцев с их индивидуальным подходом к каждому камню.

Технологическое преимущество Леваллуа и других техник с предварительной подготовкой нуклеусов заключалось в том, что у неандертальцев появились надежные способы получения некоторых изделий, в первую очередь крупных, но тонких отщепов. В отличие от бифасов, они не вполне годились для работы с особо прочными материалами, но при тех же объемах каменной индустрии среди легко копируемых леваллуазских отщепов было куда больше изделий с острой режущей кромкой. Неандертальцы были достаточно умелыми, чтобы использовать технологию предварительной подготовки нуклеуса на всех породах от чрезвычайно твердых вулканических до обычной мелкой гальки. Там, где кремень был хорошего качества, например в Британии или на севере Франции, они иногда изготавливали необычайно большие отщепы и острия длиной 10‒15 см.

Еще одно преимущество всех отщепов перед бифасами состоит в том, что отщепы гораздо лучше поддаются ретуши[78]. Хотя возраст этой техники гораздо древнее, ретушь действительно характеризует средний палеолит. Иногда неандертальцы ретушировали отщепы, чтобы приспособить кромку под конкретную задачу: притупляли для скобления, делали бороздки или мелкие зубцы для строгания и пиления. Впрочем, теперь уже понятно, что по большей части, а то и полностью, ретуширование сводилось к заточке кромок. Новые отщепы быстро тупятся, однако остроту можно поддерживать путем неглубоких тонких сколов по краю с помощью мягких отбойников. Систематическая заточка не только улучшала качество отдельных орудий. Она расширила масштабы активности неандертальцев. Более долговечные изделия, которые можно было легко носить с собой, позволяли уходить на большие расстояния. Доказательством тому стали реконструкции последовательности создания некоторых леваллуазских изделий, которые были унесены куда-то с мест их изготовления, а также данные геологии. На всех памятниках леваллуазские и ретушированные орудия оказывались «пришельцами» с самых далеких расстояний. Эта новизна в обращении с камнем указывает на то, что неандертальцы занимали более обширные территории, чем любые гоминины до них.

Хотя техника Леваллуа зачастую преподносится как наивысшее достижение неандертальцев, это далеко не единственное, что они умели. Потребуется целый том, чтобы описать всю гамму придуманных ими систем расщепления, известных под названием «технокомплексы», но и внимательный взгляд на два из них — оба из Западной Европы — покажет, сколь многообразным был в действительности мир каменного века. Известные как технокомплексы «дисковидных нуклеусов» (некоторые нуклеусы имеют форму диска) и Кина (по названию местонахождения), они были столь же систематичны, как и Леваллуа, только их целью было изготовление отщепов определенной формы — с острой кромкой с одного конца и тупой с противоположного, что обеспечивало естественную эргономику. Во всех остальных отношениях это были совершенно разные технологические монстры.

Долгое время их появление связывали прежде всего с попытками приспособиться к работе с низкокачественным камнем, но с 1990-х гг. этот взгляд претерпел изменения, и теперь они считаются полноправными технокомплексами. Посмотрим сначала на «дисковидный» технокомплекс, который проведет нам мастер-класс по бережливости. Чтобы сформировать ударную площадку под правильным углом, требуется снять с нуклеуса всего несколько предварительных отщепов, а затем каждый отщеп получается качественным: острым, удобным и готовым к использованию. Более того, каждое скалывание создает поверхность для следующего удара, и не нужно останавливаться и обновлять площадку. Не такая уж простая и бесхитростная, техника изготовления дисковидных нуклеусов обеспечила неандертальцам систему безотходного производства, по эффективности близкую к производственной линии[79]. Кроме того, она не уступала Леваллуа и по гибкости, так как позволяла создавать изделия разной формы, от подпрямоугольных до заостренных, с удобной затупленной задней частью, напоминающей обух перочинного ножа.

Благодаря методам трехмерного восстановления первоначальной формы предметов{9} мы можем проследить, как примерно 46 000 лет назад в южной части итальянских Альп один неандерталец работал в «дисковидной» технике. Над узкой дорогой, вьющейся среди скал, за ограждением находится скромная пещера Фумане. Мы еще вернемся к некоторым аспектам ее исключительно важной археологии, а пока взглянем на нечто особенное — скопление орудий с уровня A9. Археологи обнаружили группу артефактов, лежащих вместе всего в нескольких сантиметрах друг от друга; все они были изготовлены из одного и того же примечательного серого камня. С помощью комбинации ручных и цифровых методов восстановления была реконструирована практически полная последовательность действий по обработке дисковидного нуклеуса.

Рис. 5. Некоторые неандертальские технологии изготовления каменных орудий, демонстрирующие различные подходы к расщеплению, и соответствующие изделия «второго поколения»

Достав кремневую гальку из ручья, неандерталец сел и за 10 подходов отколол более 60 отщепов, пока от камня почти ничего не осталось. Почти все из 14 отщепов, которых не хватало в собранном пазле, были в числе лучших: с длинным и тонким краем с одной стороны и притупленным — с другой. Ни один из остальных 8000 с лишним артефактов, найденных в этом слое, не подошел на их место, а это значит, что со стоянки их унесли.

Серый кремневый нуклеус и его отщепы выделялись на фоне других находок цветом, но с точки зрения технологии все находки с уровня А9 говорили об одном и том же. Неандертальцы из Фумане все внимание уделяли технике «дисковидных нуклеусов», но применяли ее не бездумно. В процессе расщепления ядро становилось все меньше, и они варьировали приемы работы, чтобы изготавливать отщепы и по-другому.

Разобраться, для каких целей была особенно хороша техника «дисковидных нуклеусов», не так просто. Судя по износу от использования[80], эти прочные, короткие и толстые отщепы часто применялись для работы с твердыми материалами, такими как кость и дерево, но неандертальцы с удовольствием использовали их и для разделки мяса.

Основное отличие этой техники от Леваллуа и Кина заключается в том, что отщепы очень редко подвергали ретуши. Не случайно они, как правило, изготовлены из местного камня, найденного в радиусе 15 км. Напротив, в обычном скоплении орудий Леваллуа или Кина обязательно найдутся те, что сделаны из сырья, принесенного откуда-то издалека. Это говорит нам о двух вещах. Во-первых, с помощью техники «дисковидных нуклеусов» изготавливались специфические, но в некотором смысле бросовые изделия: не предполагалось долго использовать и перемещать с места на место такие отщепы. Во-вторых, такой технокомплекс подошел бы только тем неандертальцам, которые очень хорошо знали, каковы запасы камня в конкретной местности, и не передвигались регулярно на большие расстояния.

Третьим ключевым технокомплексом западноевропейских неандертальцев была техника Кина[81]. Изначально предметом интереса археологов были характерные скребла с ретушью под крутым углом, однако в последние десятилетия внимание переключилось на то, как в этой технике возникла система изготовления крупных отщепов, идеально подходящих для повторной обработки. В отличие от Леваллуа, в технике Кина отщепы откалывают от нуклеуса сильным ударом, а не аккуратно отслаивают. В этом она похожа на технику «дисковидных нуклеусов», но отщепы Кина больше похожи не на одинаково толстые куски хлеба, а на неудачно порезанные ломти, у которых один край толще другого. Или на ломтики колбасы, если для работы был взят камень цилиндрической формы.

Это сделало технику Кина столь же эффективной, как и техника «дисковидных нуклеусов», при этом практически не требовалось ни первоначального придания формы, ни подправки нуклеуса в процессе работы. Для неандертальцев Кина была важна не форма отщепов, а их функциональные возможности. Они хотели получить как можно более длинную и тонкую кромку напротив толстого и тупого края, что требовало особого, очень сложного удара[82].

Задача заключалась в том, чтобы изготовить идеальные отщепы, способные выдержать интенсивную и многократную обработку края. Даже ретушь — почти всегда образующая ровный скребковый, а не зубчатый край — была своеобразной, с использованием уникального движения, которым, по сути, отдирали чешуйки от камня. На некоторых памятниках встречаются и известняковые отбойники, и костяные ретушеры, но везде очевидна интенсивность повторной обработки изделий: иногда можно выделить четыре фазы ретуши и даже больше. Угол кромки становился все круче по мере того, как она приближалась к более толстому краю.

Неандертальцы, овладевшие техникой Кина, получили одновременно почти безотходное производство и изобилие готовых к применению отщепов, выдерживающих активное использование и повторную обработку. Прежде всего это говорит о том, что они заранее обдумывали будущее своих орудий труда как на стоянке, так и во время длительных перемещений по местности.

Несмотря на известную смекалку, проявленную неандертальцами при изготовлении отщепов, на протяжении многих десятилетий считалось, что они не умели делать кремневые пластины, определяющие последующую культуру верхнего палеолита, связанную с Homo sapiens. Но реальность оказалась сложнее. Примерно 300 000 лет назад неандертальцы все же стали развивать производство широких, крупных отщепов в технике Леваллуа. Позже они начали экспериментировать и с техникой изготовления настоящих пластин — ее так и называют пластинчатой, — когда длина изделий в два раза превышает их ширину. Одна или несколько из сторон нуклеуса предварительно размечалась прямыми бороздками, направляющими кинетическую энергию и гарантирующими, что каждый отщеп будет достаточно длинным. Это систематичный, почти непрерывный процесс, при котором каждое скалывание определяет место следующего удара.

Однако данная техника все еще имела ярко выраженный неандертальский «привкус»: в отличие от мастеров верхнего палеолита, они использовали не костяные, а каменные отбойники и, как правило, уделяли гораздо меньше внимания подготовке нуклеуса. Тем не менее неандертальские пластины нельзя назвать низкокачественными, да и размеры их могли быть внушительными: ремонтаж орудий из раннего слоя стоянки Турвиль-ла-Ривьер показывает, что там использовались пластины длиной более 10 см.

Наиболее впечатляющая неандертальская «культура пластин» существовала после эемской стадии МИС 5 на северо-западе Европы: там на некоторых памятниках пластины были довольно распространены на протяжении около 20 000 лет, часто вместе с леваллуазскими отщепами. Однако этот феномен оказался единичным. Пластины встречаются почти везде, но никогда не доминируют (а в некоторых районах, например в Иберии, почти отсутствуют) и выглядят довольно разнородно. Неандертальцы пещеры Фумане изготавливали пластины на основе техники Леваллуа, но со временем отошли от точного соблюдения технологии. Иногда орудия были микроскопического размера. Почти пятая часть предметов, обнаруженных в слое возрастом 80 000–70 000 лет на стоянке Комб-Греналь на юго-западе Франции, относится к пластинчатой технике расщепления. Некоторые были действительно крохотными, менее 3 см в длину, — таких крошек археологи ласково называют «ножичками» или микропластинками.

Долгое время предполагалось, что пластинчатая техника сама по себе была лучше прежних, раз уж впоследствии Homo sapiens использовали ее больше всего, но что же она предлагала на самом деле? Эксперименты показывают, что пластины ненамного экономичнее отщепов и режут не лучше. Более того, они плохо поддаются повторной обработке и не пригодны для длительного использования.

Недостаток прочности компенсируется стандартизированной прямоугольной формой. Весьма вероятно, что хотя бы некоторые пластины — особенно маленькие — использовались в составных инструментах, которые, как будет показано в следующей главе, определенно укладывались в пределы возможностей неандертальцев. Их можно было легко вставить и вытащить из разъема, как лезвия монтажного ножа, что обеспечивало острые кромки иного рода. Поскольку между фазами пластинчатых техник в Комб-Греналь и на многих других стоянках лежат тысячи лет, видимо, неандертальцы далеко не единожды изобретали пластину.

Разнообразные способы получения отщепов и в меньшей степени пластин преобладали в неандертальских технологиях, но не было забыто и старое наследие, то есть бифасы. Хотя в начале среднего палеолита они, как правило, были редкостью, примерно 150 000 лет назад наблюдается возрождение бифасов в рамках общего развития технологий. Но происходило это не везде, к тому же бифасы неандертальцев в технологическом отношении не были идентичны бифасам нижнего палеолита. Как и их более древние коллеги, неандертальцы использовали бифасы в качестве многоцелевых инструментов с кромками, которыми можно было эффективно колоть, резать или скрести что-либо. Следы использования указывают на то, что бифасами работали с разными материалами от мяса до дерева; кроме того, один инструмент использовался на разных стадиях обработки сырья и не обязательно с одним и тем же материалом.

Дело в том, что, как и в случае с некоторыми видами отщепов, неандертальцы чрезмерно усердствовали в повторной обработке бифасов. При этом часто они применяли особую технику, снимая очень маленькие чешуйки параллельно острию или основной рабочей кромке. Это давало возможность многократно обновлять край, сохраняя при этом относительно острый угол. Поэтому бифасы могли столь же длительно использоваться и переноситься на далекие расстояния, как леваллуазские отщепы и скребла типа Кина.

Открытие ряда «мастерских» по изготовлению бифасов, часто расположенных вблизи источников высококачественного кремня, показало, как это выглядело в реальности. Единственный слой скального навеса Пеш-де-лʼАзе I содержит около 25 000 отщепов, получившихся в результате оформления бифасов. Обычному мастеру нужно меньше 50 ударов для изготовления орудия, так что здесь, скорее всего, было произведено более 500 бифасов. Но самих их было найдено очень мало: очевидно, что после изготовления неандертальцы уносили их с собой.

Что же происходило во время этих перемещений бифасов, можно увидеть в других местах. В 2002 г. в карьере Линфорд на востоке Великобритании под многометровым слоем гравия были замечены артефакты времен среднего палеолита, происходящие из черных органических илистых отложений. Когда-то это было дно небольшой реки, которая протекала 60 000 лет назад по краю огромной равнины, ныне затопленной Ла-Маншем. В слое были обнаружены тысячи кремневых орудий, в том числе порядка 50 бифасов. Некоторые были наскоро сделаны из местной речной гальки, но большую часть изготовили где-то в других местах и из другого материала — красивого черного кремня — до того, как принесли в Линфорд и тут уже выбросили.

Почему неандертальцы оставили так много бифасов, большинство из которых были все еще пригодны для использования? На самом деле опытному мастеру изготовить их не составит труда; с ними гораздо меньше хлопот, чем с леваллуазским нуклеусом. Для неандертальцев, которые с молодости владели искусством обработки камня и знали месторождения качественного сырья как свои пять пальцев, таскать с собой бифасы было не всегда разумно; гораздо лучше было перенести больше мяса, сала или других припасов.

Тем не менее в случае дефицита приличного камня бифасы бережно хранили и выбрасывали уже окончательно сточенные огрызки. Нам даже известны места, где сохранились только чешуйки от повторной обработки — свидетельства того, что неандертальцы там лишь ночевали, точили инструменты и несли их дальше.

Генеалогия камня

Многих неандертальцев сближала любовь к хорошим подержанным вещам, будь то бифасы, отщепы или пластины. Вторичное использование могло быть самым простым, но ремонтаж, ставший новаторским методом три десятилетия назад, показывает, что порой это было довольно хитрым делом. Как и в случае с дисковидным нуклеусом из пещеры Фумане, во время работ в пещере Кусталь на юге центральной части Франции археологи обратили внимание на скопление предметов из яшмы — камня, не встречающегося в этой местности. Почти все изделия найдены на площади не более 1 м^2, а ремонтаж продемонстрировал картину их экстраординарной трансформации. Первоначально некий неандерталец принес сюда длинный зазубренный отщеп и, вероятно, какое-то время его использовал, после чего изготовил из него следующий инструмент, превратив свой первый отщеп, таким образом, в нуклеус. И так восемь раз! Только один этот предмет наглядно показывает, что неандертальцы могли спокойно переводить свои изделия из одной категории в другую, чередуя методы обработки. И это не уникальный случай. Другой неандерталец в пещере Комб-Греналь спасал неудавшийся пластинчатый нуклеус, зазубрив его край и превратив в годное к работе орудие.

В пещере Кусталь, вероятно, этим занимался тот же, кто изготовил первоначальный инструмент, но в других случаях до повторного использования явно прошло значительное время. В Ле Мустье есть яркие свидетельства этого обыкновения менять назначение уже устаревших артефактов. Недавно было проведено повторное исследование бифасов из нижней части одного из слоев, в результате которого были обнаружены явные цветовые различия между изделиями, свидетельствующие не о качестве изготовления, а том, что они были выкопаны из нижележащего слоя и использованы в качестве нуклеусов. Несмотря на приверженность этих поздних неандертальцев технике «дисковидных нуклеусов», невозможно представить, чтобы они не признали в бифасах инструменты, даже если те были им интересны только как источник качественного кремня.

Переработка артефактов — весьма распространенное явление на многих стоянках. Как археологи, подобно сорокам, примечают блестящие камни, так и неандертальцы не пропустили бы готовые изделия, валявшиеся на поверхности в пещерах или на открытых стоянках[83]. Такие находки вполне могли заставить их относиться к старым вещам не только как к источникам камня, но и как к символам времени, истории и даже существования «тех, кто был раньше».

О манере неандертальцев повторно использовать артефакты знали и прежде, а вот еще одно куда более экстраординарное явление было оценено лишь недавно. Так называемая рамификация стала известна благодаря тому, что в процессе ремонтажа ученые обнаружили «скрытые» методики расщепления камня. Это как река и ее притоки — неандертальцы брали отщепы, оставшиеся после изготовления первичного орудия, и обрабатывали их, производя на свет «второе поколение» крошечных отщепов.

Придумать такую технологию проще, когда под рукой есть массивные артефакты, например идеально подходящие для этой цели крупные отщепы Леваллуа или Кина с толстыми нерабочими краями. В ряде случаев рамификация чрезвычайно упорядочена: очевидно, что неандертальцы не ограничивали свою технологическую задачу обработки камня расщеплением, а планировали получать транспортируемые запасы будущих мини-нуклеусов.

Некоторые из множества методик изготовления изделий «второго поколения» направлены на создание миниатюрных версий оригинальных отщепов. Точными ударами по отщепам или инструментам типа Кина неандертальцы производили маленькие отщепики, обладающие теми же свойствами, что и изделия «первого поколения», снимавшиеся непосредственно с нуклеуса: острый край напротив тупого.

Удивительную последовательность некоторых традиций «второго поколения» демонстрирует замечательное исследование материалов стоянки Жонзак недалеко от Сен-Сезер, сочетавшее ремонтаж и изучение степени износа орудий. Один из глубоко залегавших слоев, впервые вскрытый при карьерных разработках XIX в., содержал множество костей забитых и разделанных животных, в основном северных оленей. Для разделки туш и выскабливания шкур использовались орудия типа Кина, которые необходимо было заострить хотя бы один раз для особо тяжелой работы, предположительно для разрубания костей. От этого острый край начинал расслаиваться, лишнее скалывали, чтоб использовать орудие повторно, а если это было невозможно, его превращали в молот или наковальню.

И это лишь главная последовательность; есть еще цикл «второго поколения» для всех мелких отщепов, остающихся в процессе скалывания и обработки инструментов. Неандертальцы использовали примерно половину из них, подвергая некоторые ретуши. Больше всего впечатляет, что проводился и дальнейший отбор отщепов «второго поколения» для последующего использования. Изделия, полученные в результате создания инструментов, применялись для разделки мяса и кож, как и первоначальные скребки типа Кина. Отщепы же, полученные в результате заточки, применялись исключительно для резки мяса; их тоже иногда затачивали. Отбирались даже мелкие фрагменты, отделявшиеся при вырубке зазубрин на инструментах типа Кина, но опять же только для резки мяса.

Возможно, эти специфические сценарии присущи только группам, посещавшим Жонзак, но они показывают, что везде и всегда неандертальцы прекрасно осознавали материальный потенциал всего, что они делали. Отношение «в хозяйстве все сгодится» характерно практически для всех технокомплексов: в одном слое той самой пещеры Фумане есть свидетельства, что экономные неандертальцы получали микропластинки даже из отщепов. Иногда встречается и «третье поколение». В Комб-Греналь от дисковидных отщепов, преобразованных в «микронуклеусы» для создания миниатюрных острий, они откалывали крошечные пластины и микропластинки.

Может показаться, что неандертальцы использовали рамификацию при недостатке качественного сырья, но она также могла быть способом экономить время путем извлечения максимальной пользы из наилучших фрагментов среди изобилия плохого камня. Интересно, что доступность сырья вообще не всегда была основным мотивирующим фактором. Например, в Жонзаке изготовление неандертальцами очень маленьких артефактов обосновывается специализацией деятельности. Хотя некоторые предметы, вероятно, хорошо укладывались в руку, другие, к примеру миниатюрные леваллуазские отщепы из Пеш-де-лʼАзе IV длиной всего 2 см, явно предназначались для вставки в рукоять, и стоит отметить, что все микропластинки неандертальцев — это «второе поколение». Из этого следует, что пластинки — не случайные побочные продукты обработки кремня, а неотъемлемая часть технологических систем: их собирались изготовить с самого начала в числе других, самых разнообразных артефактов.

Слишком богатый выбор

За последние десятилетия выяснилось нечто важное: неандертальцы обращались с камнем более систематическими, сложными и гибкими способами, чем предполагалось. Но причины многообразия изобретенных способов долгое время оставались загадкой. Одержимость первых исследователей доисторической эпохи типологией завершилась тем, что в 1950‒1960-х гг. Борд выпустил «полный» каталог орудий неандертальцев. В нем насчитывалось более 60 категорий, при этом различные по форме, числу острых краев и их расположению предметы относились к разным типам. Сравнивая материалы Ле Мустье и свои собственные из Комб-Греналь, где 50 слоев один за одним образовывали толщу в 13 м, Борд отобрал повторяющиеся паттерны в типах орудий с достаточным количеством образцов и на этой основе выдвинул предположение о том, что неандертальцы жили в пяти основных мустьерских культурных общностях, одна из которых в том числе характеризовалась типом Кина[84].

Хотя работа Борда имела большое значение как конкретный инструмент для изучения каменных орудий, он не рассматривал технологию как динамический процесс. Этнография вкупе с популярным ныне компьютерным анализом привели исследователей к выводу, что большое разнообразие орудий связано с функциональностью: неандертальцы делали разные вещи в разных местах. Наблюдения за обществами охотников-собирателей показали, что ретуширование отщепов обычно нужно было для придания остроты, а вовсе не для создания определенной формы края[85].

Это означало, что типы орудий, выделенные Бордом, на самом деле скорее напоминали точки на кривой развития технологии, возникающие по мере обновления неандертальцами кромок своих инструментов. Более того, при анализе методов расщепления нуклеуса, а не только форм подвергнутых ретуши орудий путаницы становится еще больше. К примеру, последовательность из 10 слоев с поздней стадии МИС 5 до ранней МИС 4 в Комб-Греналь выглядит довольно разнородно, если опираться на категоризацию орудий по Борду, но с точки зрения метода изготовления отщепов практически все они относятся к индустрии Леваллуа.

Есть еще две относительно недавно обнаруженные проблемы с типологией. Во-первых, многие из проанализированных Бордом коллекций происходят из довольно мощных слоев. Почти во всех случаях повторно проведенный геологический анализ показал, что эти слои содержат много отдельных фаз. Пример тому — Ле Мустье: четыре слоя, определенных первоначально, на самом деле включают не менее 20 стратиграфических уровней, а при распределении по ним кремневых изделий наблюдаются четко выраженные различия в технологии. То, что Борд рассматривал как одну фазу эпохи бифасов, имеет отношение, как оказалось, и к Леваллуа. Может показаться, что это какие-то узкоспециальные научные дебри, но эта проблема важна, потому что в течение многих лет археологи выстраивали масштабные поведенческие модели, основанные на связи определенных вариантов культуры мустье с климатом или животными, на которых велась охота.

Сегодня очевидно, что эти модели не выдерживают критики, даже если в разных местах и на разных фазах действительно применялась разная техника и объемы ретуширования. И вот тут важно второе за последнее время переосмысление понятий. Зачастую первые археологи не собирали в коллекции почти ничего, кроме ретушированных орудий. Множество нуклеусов и практически все мелкие отщепы были выброшены. Когда же исследователи стали уделять больше внимания технологиям, экспериментируя с расщеплением и ремонтажем, они осознали, что практика выкидывания кажущихся «лишними» артефактов из археологических коллекций означала потерю огромного количества информации о том, как неандертальцы изготавливали изделия[86]. И снова посмотрим на Ле Мустье. Участки, оставшиеся в свое время нераскопанными, свидетельствуют о том, что слои здесь настолько богаты, что порой в них содержится больше археологических находок, чем обычного грунта, однако, учитывая гигантские объемы раскопок, произведенных Хаузером и Пейрони, количество каменных артефактов в старых коллекциях ничтожно мало[87].

Новое поколение исследователей, однако, не стало списывать исчезнувшую, казалась бы, информацию со счетов, а вернулось более чем через столетие, чтобы «раскопать раскопки». Их полевые работы — олицетворение методов XXI в. За несколько недель глубина раскопа может увеличиться менее чем на ладонь, потому что теперь археологи сохраняют абсолютно всё. Для фрагментов размером более 2 см определяют точные трехмерные координаты с помощью лазерных сканеров, а все, что меньше, собирают по квадратам стороной 50 см. Самые крошечные осколки извлекают, промывая грунт.

Эта современная политика формирования «полной коллекции» в сочетании с кропотливым изучением деталей технологии привела к новому уровню понимания сложных взаимоотношений между неандертальцами и камнем как на уровне отдельных предметов, так и на уровне комплексов. Официально названная «техноэкономической», эта теория хорошо объясняет, почему они выбирали конкретные способы расщепления и варьировали интенсивность ретуши. Практически на каждом памятнике есть четко прослеживающиеся закономерности. Они свидетельствуют о том, что неандертальцы не только отдавали предпочтение высококачественному камню, когда ожидалось, что артефакты потребуют повторной обработки в связи с длительным использованием, но и по той же причине, как правило, ретушировали именно самые крупные отщепы. Для транспортировки изделий между стоянками они выбирали те, которые были изготовлены из самой лучшей породы, и никогда не брали в более богатые места камень низкого качества. А это требует не только постоянной оценки ситуации и обдуманных решений, но и незаурядных знаний о геологии обширных регионов.

Изменения и время

Но это еще не вся история. Если имеющиеся источники сырья, как правило, оставались большей частью неизменными на протяжении долгого времени, то технокомплексы статичными не были. Безусловное достоинство типологии Борда заключается в том, что при сравнении многочисленных археологических памятников с учетом стратиграфии различные типы все же отражают хронологическую картину. На юго-западе Франции в период МИС 5 неандертальцы создавали множество изделий в леваллуазской технике, но с течением времени использовали ее гораздо реже. На стадии МИС 4 возникает технокомплекс Кина, вслед за этим растет число орудий, выполненных в дисковидной технике, а также появляются комплексы с многочисленными бифасами. Примечательно, что эту последовательность не подвергли пересмотру в последние 30 лет, хотя добавились отдельные нюансы: в некоторых местах есть определенные зоны перекрытия. Например, индустрия Кина существует в МИС 3, когда уже появилось много материала в технике «дисковидных нуклеусов», а в самых молодых слоях, сохранившихся лишь в некоторых местах, но всегда выше поздних дисковидных орудий, вновь возникают крупные скребла Леваллуа.

Этот расцвет технологического разнообразия, наблюдающийся примерно с отметки 150 000 лет назад, происходил не везде одинаково. В других регионах неандертальцы в разное время делали разные вещи. Если львиная доля исследований исторически приходится на пещеры юго-западной Франции, то в распределении каменных артефактов по равнинам северной Франции разобраться было сложнее. За последние несколько десятилетий ситуация изменилась благодаря точным методам датирования, раскрывшим другую технологическую последовательность. Хотя истинные причины этого по-прежнему являются предметом обсуждения, по всей видимости, есть гораздо более четкая взаимосвязь с резкими колебаниями местного климата и состоянием окружающей среды, чем на юге Франции.

Когда примерно 123 000 лет назад после эемского пика климат стал холоднее, неандертальцы чаще отдавали предпочтение более простым способам скалывания, чем типичный Леваллуа. Затем, во время похолодания около 110 000–109 000 лет назад, происходит упомянутый ранее расцвет технологии изготовления пластин. В течение следующих 20 000 лет наблюдаются колебания условий, бореальный лес многократно вырастает и исчезает, но в целом температуры неуклонно становятся ниже. Пластины сохранились, но в более разнообразных формах, неандертальцы разработали новые методы на основе Леваллуа и рационализировали изготовление острий.

В конце МИС 5 наблюдались быстрые, резкие смены теплого и холодного циклов. Деятельность неандертальцев хорошо заметна в периоды восстановления лесов: они вновь увеличили разнообразие каменных орудий. Но, когда стало холоднее и сильная аридизация привела к тому, что обширные территории захватила степь, впервые за сотни тысяч лет на первый план вышли бифасы. За 10 поколений в начале МИС 4 во всю мощь проявилось оледенение, и хотя то тут, то там в периоды кратковременных оттепелей появляются неандертальцы, изготавливающие большие отщепы Леваллуа, в конечном итоге север Франции, судя по всему, все-таки опустел.

С повышением температуры при переходе от МИС 4 к МИС 3 неандертальцы почти моментально материализовались вновь, и в культурном отношении они теперь очень походили на выходцев из юго-западной Франции. Леваллуазские острия и полноценные пластины исчезают навсегда, но не потому ли это происходит, что им больше не находится применения, ведь их изобретали в более ранних условиях лесостепей? А может, эти изделия — творения представителей уникальных неандертальских культур, исчезнувших во время МИС 4? Интересно, что во время МИС 5 популяции, населявшие север Франции, довольно ярко демонстрируют эксклюзивность своих технологий, что говорит в пользу культурно-обусловленной интерпретации. Пластины, бифасы и острия — все это есть в дисковидной и леваллуазской техниках, но всегда по отдельности друг от друга. Это наводит на мысль, что такие орудия либо предназначались для очень специфических задач в особых местах, либо отражали культурные традиции.

Один из самых показательных примеров истинных неандертальских культур обработки камня за пределами северной Франции имеет гораздо более широкий ареал. Отчетливая «граница по бифасам» делит Европу пополам. На западе это мустьерский мир, в котором бифасы продолжали древние традиции. Более или менее симметричные, они заострены по краям путем оббивки всего периметра или большей его части. В восточной же части Европы неандертальцы разработали совершенно другой способ изготовления бифасов. Для этих орудий, известных как «группа кайльмессер», характерна асимметрия, при которой заостренный с двух сторон рабочий край расположен против естественным или искусственным образом затупленного конца.

Неандертальские мастера мустье и кайльмессер жили в одно и то же время, для изготовления отщепов использовали леваллуазскую и дисковидную техники и охотились на похожие виды животных. Тем не менее у них были совершенно разные представления о бифасе, начиная с метода его изготовления и заканчивая способом вторичной обработки. Очевидно, что существовала некая культурная граница, но разобраться в том, связано ли это с тем, что популяции просто никогда не контактировали друг с другом, или дело в каких-то более тонких материях, по-прежнему очень сложно.

Существуют и загадки, касающиеся основных технокомплексов. Дисковидная и леваллуазская техники, по-видимому, были широко известны, но где бы мы ни встретили первую, почти всегда она будет единственным используемым методом[88]. Учились ли некоторые группы неандертальцев только такому способу расщепления или в других местах они работали иначе? Поскольку мы не можем надежно отследить перемещение групп от стоянки к стоянке, то следует искать другие подсказки. Вариант, что определенные технокомплексы были адаптированы к конкретным условиям, кажется соблазнительным, но ни для леваллуазской, ни для дисковидной техники не является в полной мере обоснованным. Более того, оценка износа не подтверждает, что цели, которым они служили, чем-то отличались друг от друга.

Существует один технокомплекс, который ограничен географически, проявляет сильную взаимосвязь с климатом и никогда не встречается с какой-либо другой технологией обработки нуклеуса: это тип Кина. Таким образом, он может свидетельствовать об особом образе жизни некоторых неандертальцев, и этот вопрос мы рассмотрим подробнее в главе 10. Но что примечательно с точки зрения восприятия технологического разнообразия как потенциально связанного с различными культурами по всему континенту, так это то, что тип Кина появляется на юге Франции примерно в то же время, когда на севере исчезает технология изготовления пластин, а уходит в небытие, как только возрастает значимость бифасов. В последние 40 000 лет своего существования неандертальцы переживали серьезные климатические потрясения и, возможно, катастрофический кризис популяции, однако они не только сумели адаптироваться, но и оставили после себя богатое археологическое наследие, полное технических инноваций и признаков культурного развития.

Сплетение воедино

Хотя неандертальские кремни изучают уже более века, для начала их систематического изучения потребовались десятилетия. Благодаря развитию теории и аналитических методов сегодня достигнут беспрецедентный уровень понимания того, что неандертальцы делали с камнем и зачем. Исследователи увеличивают и уменьшают масштаб, рассматривая то целый континент, то единичные восстановленные последовательности действий, и некоторые величайшие современные открытия сделаны на основе самых скромных объектов: каменных осколков, которые некогда выбрасывали тоннами. Важнейший урок заключается в том, что, хотя неандертальцы, несомненно, действовали в рамках своих культурных норм, сами по себе они были новаторами. Каждый раз кто-то придумывал и оттачивал различные техники, приспосабливаясь к незнакомой горной породе или в который раз изобретая пластины.

Живучий миф, что неандертальские технологии застряли в этаком когнитивном болоте, столкнувшись с препятствием в виде умов, неспособных к инновациям, является ложью. Неандертальцы не были ни наивными, ни закоснелыми. Легко подстраиваясь под разные ритмы, они исполняли с камнем динамичный танец, в котором внешние факторы сочетались с идеями, решениями, ошибками. Безусловно, были какие-то элементарные ограничения — то, чему способствовала или препятствовала геология, — но благодаря техническому мастерству и невероятной сосредоточенности на цели был возможен и творческий подход. Неандертальцы всегда обращали внимание на сырье, с которым им приходилось иметь дело: выбирали наиболее подходящую породу, играли с новыми способами фрагментации, по мере необходимости изменяли концепции и навыки.

Их технологии также были направлены на повышение качества и эффективности. Леваллуа лежал в основе неандертальской революции среднего палеолита, но цвел буйным цветом букет и других технокомплексов со своими особыми приемами. Затраты времени и качество сырья были взяты под контроль — этому способствовали как надежные технологии, позволяющие носить с собой и многократно затачивать орудия, так и производство бросовых отщепов, используемых в качестве одноразового инструмента. Кроме того, со временем неандертальцы совершенствовали методы достижения своих целей. Вишенкой на торте стала рамификация, когда следующие «поколения» кремня расщеплялись более сложными и специализированными способами, чем когда-либо прежде. Неандертальцы ничего не делали бездумно. Развивая системы, они были готовы гибко переводить вещи из категории в категорию, например превращать отщеп в нуклеус или отходы производства — в орудия.

Все это составляло основу развития неандертальского мира. Они оторвались от геологии и открывали просторы для все новых и новых исследований. Все четче разграничивая место и время изготовления, использования и заточки орудий, посредством деятельности и разума они осваивали пространство и время. Более продолжительные действия и перемещения подразумевают развитие памяти и умения планировать. С наступлением среднего палеолита мы наблюдаем если не рождение, то созревание умов, способных заглядывать в будущее и заранее подумать о том, что произойдет спустя дни или даже месяцы.

Соедините все воедино, и вы увидите в неандертальцах чемпионов в своем виде спорта. Судя по всему, технологии обработки кремня защитили их от всего, кроме самых суровых климатических и природных испытаний, которые, в свою очередь, теоретически даже могли стимулировать новые изобретения. Складывается впечатление, что, начиная с отметки 150 000 лет назад, по мере расширения географии у них появляется все больше творческих решений.

Возможно, непривычно думать о неандертальцах как о раздвигающих границы экспериментаторах, но этот новый взгляд основывается на данных археологии. Примечательно, что среди этих данных есть и более редкая, чем камень, органика: истинные масштабы их почти исчезнувшего органического мира оцениваются только сейчас.

Глава 7. Материальный мир

Внутри тела кость,

Под кожей кровь,

На коже мех,

Сквозь мех рука,

Под рукой огонь,

В огне дерево,

Из дерева смола,

Смола держит камень,

Камень скоблит красное,

Под красным раковина,

В раковине секрет.

Более 99 % всех артефактов среднего палеолита выполнены из камня. В отличие от органики, он не гниет. Предметы, сделанные из живых организмов, будь то животные или растения, встречаются гораздо реже; зубы и кости сохраняются лучше, чем дерево, но не всегда. Тем не менее эти материалы фигурировали в подавляющем большинстве технологий охотников-собирателей, что делает возможным существование целого «призрачного царства» неандертальских изделий, о которых мы ничего не знаем. Иногда мы будто замечаем их тень: следы использования на каменных орудиях со многих памятников указывают на дерево или растения. Чрезвычайно редко особо драгоценные предметы могли сохраняться в течение тысячелетий, подтверждая существование бесчисленных множеств своих безвозвратно утраченных собратьев.

До недавнего времени это были лишь скудные намеки, но за последние три десятилетия число открытий резко выросло. Сегодня по-новому взглянуть на неандертальцев как на мастеров, работающих с материалами, отличными от камня, помогают дерево, кость и раковины. Истории, которые они рассказывают об образе жизни неандертальцев, зачастую становятся откровением.

Начнем с дерева. Мало кто из неандертальцев жил в ледяных пустошах, так что, даже когда деревьев было не так уж много, они все же оставались неотъемлемой частью повседневной жизни. В периоды межледниковий неандертальцы ходили под раскидистыми ветвями буков, любовались ярким золотом осенних лиственниц и, скорее всего, о дереве знали ничуть не меньше, чем о камне. Еще в 1911 г., когда на шумном приморском курорте Клактон-он-Си (Великобритания) в скалах был найден наконечник копья, археологи заподозрили, что гоминины, предшествующие Homo sapiens, мастерили деревянные изделия. О впечатляющем возрасте находки — 500 000–450 000 лет — тогда еще не знали, а вскоре в Лерингене (Германия) было обнаружено копье целиком. Оно было огромным, длиной почти 2,5 м, довольно толстым и, вероятно, использовалось как колющее оружие. Еще важнее то, что оно относится к эемскому периоду, а значит, это плод труда неандертальцев. Словно визитка охотника, лежало оно, разломанное на части, под огромным скелетом слона, что, впрочем, не было в должной мере зафиксировано. Только в 1995 г. появились поистине сенсационные доказательства высокого мастерства неандертальцев в обработке древесины.

В сырой ноябрьский день того года исследователи со всей Европы устремились к огромному месторождению бурого угля в Шёнингене (Германия). Туда их привлекли захватывающие новости о неандертальской стоянке, о которой можно было только мечтать: с кострищами, массой убитых животных и деревянным оружием. Тремя годами ранее здесь были найдены каменные орудия и прекрасно сохранившиеся останки животных и растений из древних озерных отложений, поэтому участок площадью 4000 м^2 был на какое-то время спасен от разрушения. В огромной разверзшейся яме рядом с колоссальных размеров техникой археологи казались карликами, но эта постапокалиптическая сцена померкла перед открывшимся перед исследователями древним миром. В мелкозернистых отложениях сорокаметровой толщи лежали небольшие загадочные объекты из дерева, один из которых — предмет с подрубленными, заостренными концами — достигал почти метра в длину. Абсолютно уникальный на тот момент, он был предвестником.

Когда спустя пару лет приехали приглашенные археологи, скептицизм сменился удивлением. Оказалось, что находки из Шёнингена — одно из важнейших археологических открытий ХХ в. В плотном черном-сером иле объекта 13 II-4 лежало доказательство того, что казавшиеся ранее нелепыми утверждения о неандертальском оружии верны. Рядом с десятками убитых лошадей находились разбросанные орудия их умерщвления — элегантные, искусно заостренные деревянные копья.

«Горизонт копий», датируемый периодом 337 000–300 000 лет назад, залегает нечеткой диагональю на площади около 50 м^2 вдоль берега древнего озера. Это лишь один из многих слоев в Шёнингене, и только в нем одном содержится более 15 000 находок. В основном это кости, но есть и многочисленные деревянные предметы, в том числе восемь фрагментированных копий, расположенных довольно близко друг к другу. Копье, сохранившееся лучше всех, было переломлено только в двух местах; оно застряло в останках одной из 50 забитых здесь лошадей.

Эти находки перевернули представления о примитивных способностях неандертальцев в деревообработке: нет, они ушли далеко от палок с заостренными концами. Все копья искусно изготовлены из тонкой ели (одно — из шотландской сосны), заостренный конец всегда расположен со стороны комля дерева, а это самое трудное[89]. Древки для прочности обструганы по сторонам от центра: этот прием также применялся примерно 200 000 лет спустя в Лерингене. Центр тяжести у них находится ближе к острию, как у современных спортивных копий, поэтому, возможно, они предназначались для метания. Одно копье длиной 2,5 м гораздо больше остальных, а значит, в системе вооружения было какое-то разнообразие. Эксперименты показывают, что более короткие копья легко метнуть на расстояние до 30 м, а большим можно точно поразить разъяренного зверя, не приближаясь к нему. Копье из Лерингена такое же длинное, но его древко еще толще.

Раскопки удивительных шёнингенских отложений продолжаются с 1995 г., и в настоящее время «горизонт копий» — лишь один из более чем 20 изученных участков. Неандертальцев можно проследить в пространстве вдоль берега озера и во времени, так как археологические находки встречаются в слоях, расположенных выше и ниже. Впоследствии количество копий может даже возрасти, так как в огромной массе фрагментов были обнаружены и другие обработанные обломки.

Но оружие — не единственные деревянные предметы, которые изготавливали неандертальцы. Новые находки, обнаруженные в 2018 г. на юге Европы, подтвердили высокий уровень их мастерства. Многочисленные обработанные палки с одним заостренным концом найдены в двух местах на открытых пространствах: в Аранбальце на севере Испании с датировкой примерно 90 000 лет и в Поджетти-Векки (Италия) — возраст этой находки около 200 000 лет. Они гораздо короче шёнингенских копий, а их длина, характер повреждений и следы использования однозначно дают понять, что их использовали для рытья земли, хотя, вероятно, они также были полезны для прощупывания и протыкания грунта и в качестве опоры при ходьбе. Хотя эти артефакты не вызывают столько восторгов, как копья, на самом деле их изготавливали с не меньшим вниманием.

Это касалось и сырья. Одна из двух палок из Аранбальцы была из тиса, чрезвычайно износостойкого, но в то же время гибкого дерева. В Средние века в Англии из него делали луки, на нем же останавливали свой выбор и изготовители копий из Клактон-он-Си и Лерингена. В то же время в Поджетти-Векки все 40 обработанных фрагментов дерева — относящиеся как минимум к шести орудиям, если судить по количеству рукоятей, — были самшитовыми. Древесина самшита еще более прочная и плотная, чем тисовая, а ветви этого дерева вырастают очень длинными и прямыми. Обрабатывать столь твердую древесину — занятие весьма трудоемкое, но выбирали ее осознанно: во многих традиционных обществах при изготовлении палок для рытья предпочтение отдают самым твердым из доступных пород именно потому, что они долговечны. Для шёнингенских же копий хвойная древесина, возможно, использовалась потому, что в окрестностях не было подходящей древесины твердой породы.

Технические ноу-хау неандертальцев выходят за рамки выбора пород. Как и в случае с копьями, КТ-сканирование показало, что тисовое орудие из Аранбальцы изготовлено из сердцевины дерева со смещением от центральной оси ствола. Палки для рытья на обеих стоянках были тщательно обработаны, кончики отшлифованы, а едва заметные следы обугливания свидетельствуют о том, что для удаления коры и наружного слоя дерева использовался огонь. Есть даже признаки вторичной переработки: палка из Аранбальцы выглядит так, будто ее отрубили от более длинного предмета — возможно, от копья, — а некоторые из палок Поджетти-Векки вполне могли быть сделаны из старых, изношенных инструментов.

Орудия из Поджетти-Векки, случайно найденные во время строительства бассейна, лежали среди множества костей, большей частью принадлежащих прямобивневым слонам. Однозначные следы бойни отсутствуют, а значит, невозможно с уверенностью сказать, какую роль играли эти палки. В частности, одна из них была заострена, а на двух других нашлись загадочные зарубки. Но чем-то иным объяснить их присутствие сложно.

Упомянутые орудия использовались вне стоянок и, очевидно, могли быть связаны с охотой. Были ли у неандертальцев другие виды деревянных изделий? На северо-востоке Испании находится огромный скальный навес, известный как Абрик Романи, из которого за последние три десятилетия был получен ряд важнейших данных о неандертальцах. Когда в 1909 г. там начались раскопки, вряд ли можно было ожидать, что под навесом из обыкновенного, пусть и приятного для глаз травертина скрывается удивительное богатство информации. По сути, особенным это место делают те же насыщенные карбонатом кальция грунтовые воды, благодаря которым сформировался навес: пол грота периодически покрывался слоями натечного камня. Каждый слой содержал изумительно сохранившийся обломочный материал от неандертальских ремесел.

Даже одна такая находка была бы поразительной, но в двенадцати слоях, охватывающих 40 000 лет[90], их было минимум 27. Сотни кострищ, многие десятки тысяч каменных орудий и костей сохранились вместе с подверженным разложению материалом, таким как листья, сосновые шишки и карбонизированная древесина[91]. Другие деревянные предметы сгнили, но оставили полости в натечном камне — среднепалеолитические аналоги тел помпейцев.

Абрик Романи содержит совершенно уникальные материалы, которые неандертальцы оставляли здесь каждый раз перед тем, как идти дальше. В их числе около сотни деревянных предметов, относящихся к нескольким слоям. В основном они представляют собой топливо для костров, но есть и явно обработанные артефакты. Один похож на палку из Аранбальцы, остальные не похожи ни на что. Два карбонизированных, слегка изогнутых предмета из слоя возрастом 50 000–45 000 лет выглядят как деревянные блюда диаметром чуть меньше обеденной и чуть больше десертной тарелки. Другой предмет — плоский, но с длинным выступом на одном конце, возможно служившим ручкой.

Самая примечательная находка обнаружена в 2011 г. в слое, датируемом периодом примерно 56 000 лет назад. Эти данные еще не опубликованы, но в пресс-релизах представлен большой инструмент в форме мясницкого ножа с широким лезвием и рукояткой; именно такой можно найти на кухне опытного шеф-повара. Предположительно, он служил для резки чего-то мягкого и потрясающим образом демонстрирует роль технологии обработки древесины в повседневной жизни неандертальцев.

Вкладыши

Бесспорно, неандертальцы были плотниками, но они также первыми изобрели составные, или вкладышевые, орудия. На уровне развития технологии, представленном сборкой нескольких деталей в один объект, достигается больший контроль, лучшая амортизация удара и экономия времени и энергии, так как возможен модульный ремонт. Составные орудия в основном имеют «активную», рабочую каменную часть (вкладыш) и рукоятку, или черенок. Некоторые неандертальцы, возможно, просто расклинивали орудие в рукояти, но иногда следы использования указывают на обвязку: вероятно, для этой цели служили жилы и сухожилия или даже растительные волокна. Кроме того, удивительным образом сохранились некоторые скрепляющие вещества. Подозрительные черные следы на артефактах среднего палеолита с сирийских памятников оказались пятидесятитысячелетней давности битумом — готовым к укладке асфальтом естественного происхождения. Неандертальцы из некоторых других регионов также заметили его полезные качества, о чем свидетельствуют остатки, обнаруженные в 2012 г. в пещере Гура Чейи — Рышнов в Румынии. Это находка заставляет вспомнить материал, идентифицированный химиками как битум или горючий сланец, в зубных отложениях индивида из Эль Сидрон[92]; интересно, что, поскольку у того же индивида был значительный скол зуба, он, возможно, использовал рот для изготовления или ремонта составных орудий.

Существуют примеры еще более сложной техники крепления вкладышей. В 1970-х гг. археологи, проводившие раскопки на еще одном буроугольном разрезе в немецком поселке Кёнигзауэ, обнаружили два небольших черных комочка возрастом примерно 85 000–74 000 лет. Один из них явно был частью составного орудия: на трех его поверхностях были обнаружены отпечатки каменного инструмента, деревянной поверхности и абсолютно точно определяемые завитки частичного отпечатка неандертальского пальца. Только в 2001 г. с помощью химического анализа удалось обнаружить уникальные биомаркеры березы, в частности дегтя, полученного в результате термической обработки коры в условиях низкого содержания кислорода.

Сегодня известны как минимум два других образца березового дегтя, изготовленного неандертальцами, далеко отстоящие друг от друга во времени и пространстве. Один из них был извлечен со дна Северного моря, а затем подобран на искусственном пляже в Нидерландах. Путем прямого датирования был определен возраст этого солидного комка, все еще наполовину покрывавшего кремневый отщеп, — примерно 50 000 лет. Весьма примечательно, что он извлечен из той же подводной зоны, откуда был поднят фрагмент черепа неандертальца с Зеландского рифа. Более чем за десять лет до того в Кампителло (Италия) в речной гальке был найден почти идентичный образец и с ним также кремневое орудие со следами дегтя. Эта находка гораздо старше, она удревняет данную технологию до начала среднего палеолита приблизительно 300 000–200 000 лет назад.

В ряде мест обнаружены и другие, пока не опознанные фрагменты и субстанции, вероятно, использовавшиеся для крепления вкладышей, но самый впечатляющий — и неожиданный — случай описан буквально в 2019 г. На миниатюрных отщепах из пещер Фосселлоне и Сант-Агостино в итальянской области Лацио были обнаружены следы смолы сосны или другого хвойного дерева. Обе субстанции примерно одного и того же возраста, около 55 000–45 000 лет, однако с технологической точки зрения одна из них намного сложнее, поскольку в ее состав входит пчелиный воск. Сосновая смола не так устойчива к нагрузкам, чем березовый деготь, но эксперименты показывают, что восковая добавка значительно повышает ее прочность.

Сосновую смолу, капающую с коры и наполняющую ароматом лесной воздух в теплых регионах, легко заметить; достаточно взяться за ствол для равновесия, и рука покроется липким веществом. А что же пчелиный воск? Как мы увидим из главы 8, неандертальцы вполне могли лакомиться медом, что, возможно, подтолкнуло их к исследованию воска как субстанции. Его включение в состав скрепляющего вещества свидетельствует о том, что они заботились о качестве материала и были способны экспериментировать и искать новаторские решения.

Но насколько обычным делом у неандертальцев было оснащение орудий рукоятками? У многих артефактов, не являющихся наконечниками оружия, заполировано то место, за которое их держат, — и у ретушированных орудий, и у обычных отщепов. Обращает на себя внимание, что микрополировка рукоятей замечена почти у половины артефактов, собранных на открытой стоянке в Бьяш-Сен-Ва на севере Франции, и это соотносится с данными из Сирии, где следы битума обнаружены на трети предметов. Многие мелкие отщепы и пластинки вполне могли быть частью составных орудий, а кроме того, хвойная смола — возможно, нагретая, — есть в зубном камне как минимум одного индивида из Эль Сидрон. Возможно, что для неандертальцев, по крайней мере для некоторых, составные орудия труда были гораздо более привычными, чем можно было бы предположить на основании столь малого числа их археологических следов.

Скудость сохранившихся остатков растений долгое время не позволяла нам осознать, что неандертальцы ими пользовались, однако есть и другие живые существа, лишь недавно оцененные по заслугам в качестве поставщиков прочных материалов. Речь идет о моллюсках, чьи раковины по биоминеральным свойствам в какой-то степени схожи с камнем. В нижнем палеолите изделия из них встречаются очень редко, но 120 000 лет назад неандертальцы начали всерьез разрабатывать технологии их обработки. На сегодняшний день на тринадцати стоянках в Греции и Италии обнаружено несколько сотен орудий труда из раковин. В пещере Кавалло на юге Италии мелкие осколки встречались во всех пластах культурного слоя, охватывающего период около 10 000 лет, но наиболее богатым оказался эемский горизонт, содержащий более 120 элементов ретушированных раковин. В том же регионе и в тот же период неандертальцы из пещеры Мошерини производили и орудия из раковин. На весьма небольшой площади нашли 170 явных орудий, не считая фрагментов без признаков ретуши[93].

Орудия из раковин — еще одно свидетельство того, насколько требовательны были неандертальцы к материалу. Особенное предпочтение они отдавали моллюску каллиста Хионы (Callista chione), который имеет приличный размер, с ладонь, и отличается поразительно гладкой поверхностью раковины. Однако близкие к нему виды почти совсем не использовались, а мидии из пещеры Мошерини, скорее всего, были употреблены в пищу, и их раковины не подвергались обработке. Хотя моллюски съедобны, наличие раковин не всегда означает, что это пищевые отходы. На некоторых памятниках их собирали на пляжах, но в Мошерини почти четверть из них выглядит так, как будто их только что свеженькими выкопали из морского песка.

Зачем использовать раковины? Они эргономичны от природы, но их края закруглены, так что требуют ретуши для создания острой кромки. И хотя орудия из раковин затупляются быстрее каменных, остроту очень легко восстановить: чтобы освежить края, неандертальцам достаточно было немного потереть их обо что-нибудь твердое. Кроме того, некоторые виды удивительно прочны, а следы использования указывают на то, что, помимо обработки древесины, ими резали мясо и шкуры.

Большинство из них найдены в комплексах типа Кина. Создается впечатление, что неандертальцы заметили сходство между своими отщепами и раковинами с длинным, изогнутым краем и более короткой задней частью. Они определенно могли применять те же технические знания: необычайная сила, необходимая для выполнения ретуши Кина, важна и при оббивке раковин; похожи даже движения. Объединяет все памятники, где были найдены раковины, дефицит высококачественного кремня, что заставляло неандертальцев использовать какой попало камень, в том числе и очень мелкую прибрежную гальку. Так что это была очевидная экономия: раковины разбивались на небольшие, сразу пригодные к использованию фрагменты, каждый из которых затем можно было заточить. Впрочем, в иных случаях за раковинами ходили на расстояние до 15 км, что указывает на некоторые приоритеты в предпочтениях.

Остается одна загадка: почему стоянок, где занимались оббивкой раковин, нет за пределами центрального Средиземноморья? Сегодня каллисты Хионы в изобилии встречаются западнее, по всему Атлантическому побережью, хотя, возможно, в ледниковые периоды их там было меньше. Тем не менее странно, что в Иберии орудий из раковин нет, учитывая, что неандертальцы, безусловно, добывали пищу на морском побережье, как мы узнаем из следующей главы. Возможно, какие-то скопления раковин есть на тех ушедших под воду стоянках, где обитатели темных морских пещер проползают по некогда обработанным останкам своих сородичей.

От камня к кости

Конечно же, неандертальцы имели доступ к третьему, гораздо более распространенному органическому ресурсу для производства орудий. Животные объединили в своих телах два великих основания неандертальской жизни: пропитание и технологии, касающиеся и процесса охоты, и последующего использования сырья. В течение десятилетий господствовала точка зрения, что орудия из рога, бивня и кости в среднем палеолите практически отсутствовали, став маркерами проявления «современного» Homo sapiens. Благодаря достижениям в методике и расширению кругозора сегодняшние археологи увидели совершенно иную картину. Неандертальцы вышли из мира нижнего палеолита, в котором остатки животных уже были крепко связаны с производством каменных орудий, однако они и развили, и трансформировали эти давние традиции.

Их предки хорошо понимали практическую ценность костяных или пантовых отбойников для техники небольших сколов, применявшейся при изготовлении бифасов. Но на заре среднего палеолита произошел сдвиг, когда целые кости или их крупные фрагменты стали заменяться более мелкими обломками, особенно от костей конечностей. Преимущественно они использовались как инструменты для придания окончательной формы орудиям, ретуши и затачивания, при этом на одних стоянках их чрезвычайно много, а на других нет совсем. Новые исследования этих предметов — обычно называемых ретушерами, хотя под ретушью может подразумеваться и повторная заточка, — открыли любопытные подробности о техническом мастерстве неандертальцев и их традициях.

Впечатляющие свидетельства стремительного развития костяной индустрии обнаружены в шёнингенском «горизонте копий». Из 15 найденных на площади всего 50 м^2 массивных костяных отбойников некоторые имели повреждения, связанные с раскалыванием ради костного мозга других костей (а из них, в свою очередь, многие ранее сами использовались для заточки каменных орудий). Работа с отбойником и ретуширование требуют определенного уровня силы и понимания того, как наносить удары и куда целиться, и, хотя ранние неандертальцы в Шёнингене, безусловно, использовали крупные кости для различных задач, нельзя сказать, что они целенаправленно производили мелкие осколки для каких-то особенных нужд.

Тем не менее очевиден отбор костей по видам. В Шёнингене не было недостатка в лошадях, и нижние кости их конечностей — так называемые метаподии — определенно отбирались для изготовления орудий, особенно многоцелевых предметов. Мяса на метаподиях немного, зато они толстые и прочные, а потому идеально подходят для распределения энергии удара.

За 100 000 лет развития раннего неандертальского мира технология работы с костями стала более совершенной. Предпочтение все еще отдавалось метаподиям, но вместо целых костей почти всегда использовались осколки. Какого уровня достигли неандертальцы в методичности, демонстрируют исследования в Ле-Прадель (Франция), на памятнике, обнаруженном в результате обрушения сводов пещеры. В ходе недавнего повторного исследования невероятно богатых слоев с материалом типа Кина возрастом 80 000–50 000 лет было выявлено около 700 ретушеров. Две трети из них — из одного скопления, в котором количество костяных ретушеров в два раза превышало число каменных.

Будучи охотниками, неандертальцы хорошо разбирались в физических свойствах костей и их видовых различиях. Большинство забитых животных в Ле-Прадель — северные олени, однако для изготовления ретушеров неандертальцы предпочитали более крупных зверей: инструменты из костей лошадей и зубров встречаются в два раза чаще, чем можно было бы ожидать. Аналогичное предпочтение более крупным видам заметно и во многих других местах. Например, там, где в основном охотились на косулю, выбирали кости менее распространенных лосей или зубров.

Имел значение не только вид животного, но и часть тела. Как среди всех горных пород неандертальцы предпочитали кремень, так и среди костей они выбирали кости задних конечностей, хотя при необходимости могли проявить гибкость. Например, в Ле-Прадель есть исключения из правила «ретушеров из метаподиевых костей»: время от времени использовались челюсти, лопатки, тазобедренные кости, ребра и даже фаланги пальцев. В некоторых случаях были выбраны эпифизы, а не диафизы больших трубчатых костей, что отсылает нас к началу среднего палеолита. Но в прочих местах использовались самые разные части тела: костные ядра рогов, зубы лошадей, а в огромной пещере Кульна (Чехия) — даже бивень мамонта. Не обходили вниманием и хищников: среди единичных останков саблезубых кошек из Шёнингена плечевая кость передней лапы, найденная в «горизонте копий», использовалась и как отбойник, и как ретушер[94].

Были свои предпочтения и в размерах осколков костей. Чтобы получалось нужное для ретуши движение руки, требовалась приличная длина инструмента, поэтому неандертальцы старались выбирать фрагменты длиной более 5 см. Средняя длина ретушеров в Ле-Прадель почти вдвое превышает длину осколков без признаков использования. Неандертальцы точно знали, чего хотели добиться, и не довольствовались мусором. По крайней мере, на некоторых стоянках они откладывали хорошие фрагменты костей в сторону во время разделки туш, а не перелопачивали кучи отходов, что вполне целесообразно, поскольку свежая кость прочнее и эластичнее. Ремонтаж демонстрирует это в микромасштабе. В пещере Складина (Бельгия) неандерталец, разбивая медвежий мосол, чтобы добыть костный мозг, тщательно отобрал лишь четыре самых длинных осколка, чтобы использовать в качестве ретушеров.

Несмотря на то что неандертальцы превосходно разбирались в качестве материалов, порой их выбор удивляет. Как и во многих других случаях, «горизонт копий» в Шёнингене сильно повредил предыдущие слои, так что тот факт, что около 75 % всех костяных орудий изготовлены из костей с левой стороны лошади, сразу бросился в глаза. Возможно, выбор костей с этой стороны как-то связан с удобством захвата и движения рук у правшей, однако в любом случае важно то, что этот выбор был осознанным.

Есть намеки на то, что неандертальцы планировали использовать некоторые ретушеры под особые задачи. Невероятно детальный анализ расположения в пространстве, формы и характера сколов показывает, что более крупные и толстые кости использовались интенсивнее. Когда в результате работы по камню плоская поверхность кости становилась вогнутой, камнетесы меняли рабочий конец, иногда до пяти раз. Поверхность ретушеров часто выскабливалась перед использованием и во время него. В Ле Розель, на севере Франции, выскоблены в основном те ретушеры, которыми работали неоднократно, а это говорит о том, что неандертальцы уделяли больше внимания подготовке тех инструментов, которыми собирались пользоваться долго.

Осталась еще одна загадка. Хотя отдельные ретушеры интенсивнее использовались в конкретных технокомплексах, что касается в первую очередь Кина, нет очевидного объяснения тому, почему на одних стоянках их великое множество, а на других нет совсем. Это, похоже, не связано ни с качеством или наличием местного камня, ни с количеством ретушированных каменных орудий, ни с возрастом стоянки, ни с ее функцией, ни с животными, на которых велась охота. Не исключено, что ретушеры были привязаны к условиям и ситуациям, которые невозможно идентифицировать при археологических работах, к примеру к месту стоянки в более широком цикле деятельности или к социальному составу членов группы.

Безусловно, ретушеры — наиболее распространенный вид орудий из органических материалов, однако неандертальцы использовали кость и в других целях. Часто встречающееся разрушение эпифизов некоторых трубчатых костей позволяет предположить, что они использовались, возможно, для непрямого расщепления камня, когда кусок кости действует как «посредник» между нуклеусом и отбойником, фокусируя силу удара. Другие кости — с гладкой или полированной поверхностью — очевидно, использовались для трения материалов различными способами. Иногда так выглядят ретушеры, но в основном это обычные фрагменты трубчатых костей. В Шёнингене неандертальцы активно использовали острые костяные наконечники орудий на материалах средней твердости, возможно, даже в качестве «ножей» для разрезания грубых мышечных волокон. Другие осколки, в том числе фрагмент слоновой кости, постепенно износились до гладкости и даже приобрели скосы от трения о более мягкий материал вроде шкур животных.

Детальный анализ более крупных скоплений в некоторых других местах позволил отсортировать различные костяные орудия в соответствии с типом повреждения и направлением, в котором совершались движения. В Комб-Греналь некоторые из них имеют царапины, проходящие параллельно продольной оси, и широкие, отшлифованные концы, а на более коротких фрагментах с заостренными концами рисунок износа сильно разнится и направлен в стороны. Точно неизвестно, для чего использовались эти орудия, но очевидно, что неандертальцы подбирали костяные инструменты в соответствии с задачей.

Так же как и раковины, кости иногда оббивали и придавали им форму. Эта практика также уходит корнями в нижний палеолит, хотя частоту выполнения данных действий неандертальцами определить затруднительно, потому что кости нередко повреждены хищниками или иными естественными процессами. Однако, как правило, на фоне других костей выделяются обработанные бивни мамонта. В ходе раскопок XIX в. в Барма-Гранде, одной из нескольких богатых находками прибрежных пещер на границе Италии и Франции, были обнаружены останки молодого мамонта с расколотыми и расщепленными бивнями. В Акслоре на севере Испании из фрагментов костей, судя по всему, с помощью ретуши были изготовлены скребло и «зубило», при этом следы использования указывают на то, что их применяли для работы со шкурами. В других ситуациях неандертальцы даже оббивали костяные ретушеры и иные орудия, чтобы изменить их очертания, — убедительное доказательство стремления добиться и желаемых форм, и должного качества.

Изготавливали ли неандертальцы из кости оружие? Возможно. На него больше всего похожи образцы, найденные на богатой материалами открытой стоянке охотников на северных оленей Зальцгиттер-Лебенштедте (Германия), насчитывающей 55 000–45 000 лет. Здесь обнаружилось более 20 костяных артефактов соответствующей формы, в том числе сточенные до остроты ребра мамонта длиной около 0,5 м[95]. Самый примечательный и совершенно уникальный предмет — клиновидный остроконечник, выполненный из оленьего рога. Его конусообразный верх и основание со скошенными краями наталкивают на мысль о прикреплении к древку. Этот предмет длиной всего 6 см вполне справился бы с функциями наконечника легкого копья, возможно, метательного, или острия стрелы. Эта поздняя технология почти повсеместно считается изобретенной ранним Homo sapiens, однако окаменелости, обнаруженные на другой стоянке (которую мы исследуем в главе 15), намекают на ее существование в неандертальском обществе. Если же намеки неверны, находки из Зальцгиттера остаются единственными претендентами на среднепалеолитическое костяное оружие.

Орудия для ума

Разнообразие применяемых неандертальцами технологий работы с органикой и камнем, как мы теперь знаем, весьма велико, но о чем это нам говорит? Оставив далеко позади самых высокоорганизованных из других приматов, птиц и прочих животных-строителей, они впечатляющим образом превосходят в мастерстве и своих предков из числа гоминин. Техника Леваллуа долгое время считалась вершиной когнитивных возможностей неандертальцев, однако сложность остальных технокомплексов обработки камня находится на том же уровне, даже если они функционируют совсем по-другому. И там, и там необходимы исключительный контроль механики раскалывания и способность вести многоэтапный проект, требующий представления о конечном результате.

За последние три десятилетия наметилась четкая тенденция к размыванию технологических границ между неандертальцами и ранними Homo sapiens: считавшиеся «прогрессивными» вещи, такие как костяные орудия, хоть и не всегда были в изобилии, но отнюдь не отсутствовали вовсе. Единственные техники обработки камня, встречающиеся в африканском среднем палеолите сапиенсов, но не замеченные в среднем палеолите неандертальцев, — это контролируемый нагрев камня для улучшения его свойств и техника «отжимной ретуши» для создания зубчатых наконечников для оружия[96]. Они не так уж широко распространены и не свидетельствуют о каком-то когнитивном превосходстве над неандертальцами.

Учитывая очевидное мастерство изготовления шёнингенских копий и других деревянных предметов, теперь мы, безусловно, должны видеть в неандертальцах плотников. На такие предметы действительно затрачивается гораздо больше времени и энергии, чем на любой бифас или даже нуклеус Леваллуа. И хотя костяные орудия в подавляющем большинстве случаев подвергнуты менее интенсивной обработке, они показывают, что неандертальцы заботились об отборе и качестве всех видов сырья. Они одними из первых полностью осознали, что тела животных способны обеспечить не только пищу. К тушам все чаще относились как к «месторождениям кости», а использование ретушеров развивало и углубляло знания в области анатомии животных. Ретушеры позволяли не только изготавливать более специализированные каменные орудия, но и повторно затачивать их, а следовательно, увеличивали срок службы артефактов.

Следующий уровень — открытие скрепляющих материалов. Капли березового дегтя могут случайно образоваться на попавшей в костер бересте, но для получения его в достаточном количестве неандертальцы должны были тщательно контролировать температуру огня в течение длительного времени. Более того, чистота химического состава дегтя из Северного моря подтверждает идею о том, что неандертальцы уже 50 000 лет назад успели значительно усовершенствовать технологию. Добавьте к этому способ, которым неандертальцы, по всей видимости, стремились улучшить естественное качество сосновой смолы — добавляя в нее пчелиный воск, — и вот вам сложность мыслительных процессов, не уступающая той, что необходима для разработки рецептов растительной смолы и минерального клея для крепления вкладышей, найденных на стоянках ранних Homo sapiens в южной части Африки.

Сами по себе составные орудия тоже подразумевают наличие впечатляющей способности планировать, проектировать и просчитывать заранее. Их изготовление требует организации последовательности поиска материалов и производства для каждой составной части еще до сборки. А возможность реновации встроена в саму природу составных артефактов: изношенные каменные части можно заменить, рукоятки же, скорее всего, служили гораздо дольше, и их переносили на большие расстояния. Вероятно, носили с собой и сам клей: один из комков клея в Кёнигзауэ был аккуратно скатан и упакован здешним неандертальцем, но изготовлен, возможно, был где-то еще.

Чем больше мы ищем, тем больше находим свидетельств того, что многие изготовленные неандертальцами вещи перемещались на значительные расстояния. Годичные кольца деревьев указывают на то, что хвойная древесина для шёнингенских копий совершенно определенно не была добыта у озера, а срублена летом на большой высоте (вероятно, в расположенных неподалеку горах Гарц). На одном наконечнике копья даже видны следы ремонта повреждений, которые, вероятно, были нанесены во время другой охоты, предположительно не на лошадей, а на других животных. Пока нет надежных данных, подтверждающих перемещение костяных инструментов, но, если учесть, что неандертальцам во время переходов приходилось затачивать каменные орудия, вполне вероятно, что инструменты для заточки они брали с собой. На это намекает один любопытный факт: в скальном навесе Эль Сальт (Испания) найдены костяные ретушеры, которые, по-видимому, уже давно были в употреблении до использования в этом месте. Эту точку зрения подтверждают и нехарактерные для местности виды животных: ретушер, обнаруженный в пещере Мула-Герси на юго-востоке Франции, очевидно, был получен из единственной размозженной кости гигантского оленя в соответствующем слое.

Если они носили с собой много вещей, можем ли мы представить, что у каждого неандертальца было собственное имущество? Предметы, на изготовление которых затрачивалось много времени, например палки для рытья, или подогнанные под конкретного индивида вещи, к примеру копья, скорее всего, принадлежали тем, кто их создал. Если это так, то развило ли большинство неандертальцев навыки, необходимые для работы с широким спектром предметов и материалов, например относящихся к составным орудиям? Или же эти артефакты, олицетворяющие несколько уровней технологии, были общественными проектами? Вполне возможно, так и возникла специализация в ремеслах, по крайней мере в некоторых технических областях: в раскалывании камня, резьбе по дереву, производстве клея и других видах деятельности, таких как охота или выделка шкур.

Предположительно, один ремесленник уже обнаружен. Химический анализ взрослого индивида мужского пола Эль Сидрон 1 показал следы битума в зубном камне. Единственное вероятное объяснение — он использовал рот при изготовлении или ремонте составного орудия, что подтверждается и наличием на зубах множества сколов и растительных остатков. Кроме того, это служит напоминанием о пробелах в археологических данных, поскольку без химического анализа мы бы никогда не узнали, что битум использовался от Иберии до Восточной Европы и даже на Ближнем Востоке.

Кажется маловероятным, что эти сложные технологии были разработаны отдельными неандертальцами, находившимися вне контекста социального обучения и не имевшими навыков достаточно сложного общения. Современные мастера иногда осваивают ремесло самостоятельно, но для этого, как правило, требуются учебники или даже видеоуроки. Приматы, пользующиеся орудиями, учатся в основном путем наблюдения и копирования, но диапазон умений и достижений в работе с различными материалами, демонстрируемых неандертальцами, недвусмысленно намекает на некое обучение, соответствующее идее, что целенаправленное наставление характерно для всех гоминин. Наиболее эффективно действует комбинированное обучение посредством показа и объяснения, и молодые неандертальцы, вероятно, обучались не формально, а путем погружения в культурную среду и личного участия. Они слышали звук удара по камню с подходящей внутренней структурой, своими руками выставляли нужный угол и рассчитывали силу удара по нуклеусу.

Колотящая по камням молодежь, должно быть, создавала вокруг стоянок гулкий перезвон, и этот неровный ритм переплетался с более уверенными ударами старших. Такое обучение одного поколения другим критично важно для поддержания культурных традиций, которые в случае неандертальцев отчетливо различимы и вне очевидных технокомплексов расщепления кремня. Примером тому служат традиция обработки раковин в центральном Средиземноморье и технология изготовления березового дегтя, охватывающая десятки тысячелетий и три региона Европы. В меньшем масштабе на культурные традиции намекает и Шёнинген. Охотники вновь и вновь возвращались ровно в то же место на берегу озера, выбирали для своих почти идентичных копий одни и те же породы деревьев и использовали в качестве орудий труда определенные части убитых лошадей.

Разум создает вещи, но и вещи производят смыслы, которые касаются не только одного субъекта или даже поколения и могут трансформировать биологические виды целиком. Новый опыт или встречи открывали неандертальцам необычные способы восприятия мира. Не будет преувеличением предположить, что технологические новшества повлияли и на другие аспекты их жизни. Наглядное подтверждение тому — составные орудия: сопряженный с их изготовлением процесс сборки предполагает наличие устойчивых представлений о сопричастности и сотрудничестве, играющих крайне важную роль в охоте и развитии социальных связей. А поскольку составные орудия изготовлены из материалов, соединяющих пространство и время, то они обладают уникальной способностью — работать в качестве мощной мнемоники, расширяющей горизонты памяти и воображения.

Подкидывает интересные идеи и березовый деготь: понять, что кора превратится в липкую черную жидкость с резким запахом, по сути, означает постичь, что материя способна преобразовываться. Огонь ее не уничтожит, а полностью переделает. Термин «алхимия» несет особую смысловую нагрузку, но представления неандертальцев, безусловно, были не так уж далеки от нее. Деготь варился, охлаждался и застывал, затем снова нагревался и размягчался, так что циклы изменений были заметными и понятными. Аналогичные радикальные физические трансформации мы наблюдаем, когда руда превращается в жидкость и снова в твердое вещество, называемое металлом, но до этого открытия должно было пройти еще много тысяч лет.

Рассматривая неандертальцев с учетом условий их жизни, мы понимаем, что, по сути, они одновременно были и экспертами, и экспериментаторами. В основе тщательного выбора материалов и целенаправленного планирования лежат глубокие знания. Будучи знатоками ремесел, которыми они занимались ежедневно, неандертальцы сочетали в себе приверженность традициям и приспособляемость. Они изобрели новые способы разделять предметы на части и собирать их вместе. Последствия были грандиозными и привели к тому, что жизнь неандертальцев становилась все более многогранной, а деятельность охватывала все большие территории.

Такая гибкость мышления позволяла адаптироваться к любой возникшей ситуации, создавая новые формы производства, использования и обновления, не забывая притом взаимодействовать с окружающим миром и исследовать его более разнообразными способами, чем когда-либо прежде. Но чтобы всем этим заниматься, неандертальцам нужно было что-то есть.

Глава 8. Ешь и живи

Жирная, как кусок грудинки, тишина повисла над озером. Рассвет сочится сквозь пожелтевшие заросли тростника, но лягушки уже заливаются так, что поначалу люди не слышат лошадей. Меж тем земля под ногами содрогается от приближающегося топота копыт. Время утоления утренней жажды — самое подходящее для убийства, это знают все. У края озера громадные кони замедляют ход: уши подняты, глаза внимательно обводят окрестности. Учатся они быстро, так что люди часто меняют места и способы встречи с ними: сегодня они сидят в зарослях, измазанные скрывающей запах грязью. Нервное фырканье и лошадиный дух возвещают о прибытии стада; раздувающиеся ноздри не чуют опасности. Морды опускаются, вибриссы нарушают зеркальную поверхность воды. Первый глоток охлаждает головы, гортани расслаблены… Внезапно трещит тростник… шум, опасность… крики зверей и людей… сколько их сзади… быстрее вперед, в течение реки… руки до боли стиснули копья… и жалит, жалит дерево шею…

Темный застывший глаз уставился в небо, в нем отражаются облака и кружево листвы. Омытая кровью туша слишком тяжела, чтобы вытянуть ее из вспененного мелководья, где она рухнула, ломая копья. Они принимаются разделывать ее прямо в озере. Тут нужно проворство: солнце скоро будет в зените, и запах мяса долетит до мохнатых морд, поводящих носами в глубине чащи. Они снимают кожу, отделяют плоть. Копыта и хвост останутся на месте: шкуру же используют для переноски мяса. Размечены места разрезов, отделены ноги, затем круп, голова, шея и, наконец, ребра. Когда все мясо до последнего куска уложено на чистый песок, его старательно режут и кромсают на более мелкие части. Разбуженный аппетит утоляют теплым розовым костным мозгом; все равно его слишком много. К убийственной песне кремня присоединяется стаккато начисто выскобленных костей, затачивающих орудия: лошадь разделывает сама себя. Тяжелые, жирные, липкие от крови куски закинуты на плечи, голова, внутренности и сухожилия уложены в шкуру, и люди отправляются в путь.

Теплые солнечные лучи преображают берег, испаряя воду из лужиц в отпечатках отчаянно метавшихся копыт, освещая клочья жестких волос и окровавленный песок. Над плавающими у берега ошметками тростника застывает тишина. Оседая на темное илистое дно, изломанные копья пронзают время.

Сегодня, как и 350 000 лет назад, одни едят вкусно и досыта, а у других сводит животы от голода. Питание — значит выживание, и ему всегда уделялось значительное внимание при изучении жизни неандертальцев. Но любой антрополог, как и ресторанный критик, вам скажет, что еда — это не просто продукты. То, что и как мы потребляем, тесно связано с другими фундаментальными аспектами жизни, от технологии до культуры. Поэтому анализ меню неандертальцев открывает массу возможностей для исследователя. Неудивительно, что вид, обитавший в самых разных природных условиях, потреблял разнообразную пищу, однако приобретающая все более красочный вид картина неандертальской кухни также связана с использованием все более эффективных научных методов. Сегодня утверждения, что «неандертальцы не могли питаться продуктом Х, поэтому вымерли», сменились гораздо более тонкими сравнениями между нами и ними.

Даже если пища — это не просто топливо, рацион все равно зависит от биологии. Благодаря активному образу жизни неандертальцы обладали более мощным телом и скелетом. Сколько же им требовалось энергии? На мускулистых и коротких ногах передвигаться сложнее. Труднее обеспечивать и не столь очевидные, но жизненно важные функции, к которым относится, к примеру, работа крупного сердца. Еще и мозг — орган жадный, и даже небольшое увеличение его размера требует все больше калорий. В итоге речь идет о чудовищных затратах энергии — 3500‒5000 ккал ежедневно. Это более чем в два раза превышает современную суточную норму для взрослых, даже спортсмены мирового класса сжигают меньше. Причем в экстремальных условиях увеличивалась и норма: неандерталки вынашивали более крупных и тяжелых младенцев, нуждавшихся в большем количестве молока. Отлученные от груди дети поглощали много еды, их нужно было носить на руках; эти издержки ложились на родителей и, возможно, на других сородичей.

Жизнь в суровых, холодных условиях требует еще больше энергии. Ходьба по глубокому снегу северных лесов крайне утомительна, и есть данные, что некоторые охотники-собиратели из этих регионов съедают гигантское количество мяса животных: более 3 кг в день, что равно примерно 5500 ккал. Поскольку неандертальцам в среднем требовалось на 5‒10 % больше энергии, то тем из них, кто жил в суровых климатических условиях (с учетом, что теплоизолирующей одежды в их распоряжении не было), понадобилось бы до 7000 ккал в сутки.

С чем это сравнить? По количеству калорий такой рацион равнозначен рождественскому пиршеству: с утра полный английский завтрак, на обед жаркое с шампанским и сырная тарелка плюс на ужин остатки еды и сытный десерт — и так каждый божий день. На прокорм группы из 10 неандертальцев в течение недели понадобится примерно 300 000 ккал. Это три оленя каждые семь дней, что почти на 50 % больше, чем съедает стандартная волчья стая. Но поскольку потребности человека в питательных веществах не совпадают с потребностями волков или гиен, то рацион, состоящий в основном из нежирного мяса, быстро приведет к истощению. Чтобы получать достаточное количество жизненно важных микроэлементов — жиров, витаминов, минералов, — необходимо употреблять в пищу сало, мозг, язык, глаза и костный мозг, а значит, добычи потребуется в два раза больше. В огромной туше носорога миллион килокалорий, но этого недостаточно, чтобы оставаться здоровым.

Костяные головоломки

Очевидно, что неандертальцы поглощали неимоверно много еды. Но понять, что конкретно они ели, оказалось сложной задачей. Долгое время исследователям не от чего было отталкиваться, кроме фаунистических остатков (то есть костей животных), однако метод простых подсчетов их количества искажает реальную картину. Проблема снова в тафономии. Остатки фауны могут оказаться в археологических слоях в результате процессов, никак не связанных с гомининами: случайная смерть, гибель при наводнении или в зубах хищника. Первые археологи этот факт не осознавали или игнорировали. Ситуация начала меняться лишь во второй половине XX в., когда возникла идея, что неандертальцы систематически питались падалью. Она основывалась на теориях о том, что «настоящая» охота стала обычным делом только у поздних Homo sapiens, и вполне предсказуемо привела к мысли, что у неандертальцев не хватало ума убивать крупных зверей.

Впрочем, идея о «мясных воришках» не имела под собой почвы. Некоторые охотники-собиратели действительно используют «энергию падали», однако выжить так чрезвычайно трудно, потому что туши с большим количеством оставшегося на костях мяса — редкий и широко востребованный ресурс. Гиены, известные любители мертвечины, добираются до свежих трупов всего за 30 минут в любое время дня и ночи и разгрызают все кости, за исключением самых крепких, высасывая костный мозг. Чтобы добыть хоть что-то кроме самых скудных объедков, неандертальцам приходилось бы постоянно их отваживать.

Археология окончательно развеяла миф, будто неандертальцы влачили жалкое существование, перебиваясь объедками. В конце 1980–1990-х гг. все более очевидным становился факт, что данных в пользу сбора падали почти нет, зато есть масса прямых доказательств охоты. Следы от обгладывания хищниками почти всегда были поверх следов обработки человеком, и эта последовательность доступа к добыче фиксируется рано: в Шёнингене притаившимся волкам и саблезубым кошкам приходилось ждать своей очереди. Именно хищники дрались за остатки неандертальской добычи, а не наоборот.

Современные исследователи изучают каждую кость на предмет изменений ее поверхности. Трещины, шероховатости, пятна показывают, лежали ли кости долгое время на поверхности земли или их быстро закопали. Звери тоже оставляют визитные карточки: отметины от зубов и клювов, даже следы разъедания желудочным соком. Зачастую можно определить, какому виду они принадлежат, будь то гиена или ястреб. Исключив остатки естественного происхождения, исследователи ищут специфические «автографы» гоминин: следы огня, насечки, оставленные каменным орудием, или характерные признаки ударов при раскалывании свежей кости. Археологи XIX столетия, увидев современное лабораторное оборудование, раскрыли бы рты от изумления. Мощные оптические микроскопы распознают следы резца и рубила, а пучки электронов определяют рисунок царапин в наномасштабе[97]. С помощью новых биохимических методов, таких как ZooMS[98], можно даже определить, какому виду принадлежат фрагменты, не опознаваемые другими способами.

Отдельные кости важны, но именно частота повреждений массового материала опровергает идею о том, что неандертальцы питались падалью. Если менее 10 % фаунистических остатков имеют следы от обгладывания хищниками, то можно с уверенностью сказать, что большинство костей в том или ином месте — пищевые отходы, оставленные неандертальцами. Тщательные исследования с использованием перечисленных методов дают нам более подробную информацию об их питании, чем когда-либо прежде.

Приглядимся к пещере Фумане на северо-западе Италии и посмотрим, как это работает. О самой пещере известно с 1880-х гг., но ее богатство в плане археологии проявилось лишь в 1960-х гг., когда при работах на проходящей рядом однополосной дороге был прорублен изолирующий слой оползневых отложений. Отложения в пещере Фумане включают многочисленные неандертальские слои, формировавшиеся приблизительно в течение 1000 лет в период между 47 500 и 45 000 лет назад, в том числе уровень А9. Он занимает площадь размером примерно со школьный класс, однако толщина его составляет всего от 15 до 20 см. Помимо около 50 кострищ и россыпей каменных артефактов, в нем обнаружено более 100 000 фрагментов костей. Тщательный анализ показал, что лишь на 0,1 % костей[99] повреждения оставлены хищниками или грызунами, а доля разделки составила не менее 15 %. Из 18 видов — от пещерного льва до сурка — больше всего оказалось травоядных, а крупные животные, такие как благородный олень и зубр, получили наибольшие повреждения при разделке.

Доказать охоту на крупного зверя — это хорошо, но без системного анализа всех костей и зубов многое можно упустить из виду. Как и отходы от производства каменных орудий, раньше массу фрагментов костей во время раскопок регулярно выбрасывали, в результате чего появлялись неточные поведенческие модели, связывающие типы орудий с конкретными способами охоты. Недавние повторные раскопки в Комб-Греналь показали, что во время работ, проведенных Бордом многими десятилетиями ранее, в отвал отправилось огромное количество мелких костей, что привело к неточностям в вычислении процентных соотношений между частями тела и видами[100]. Это также стало последним гвоздем в крышку гроба гипотезы о питании падалью, поскольку предположительно высокая доля зубов животных в Комб-Греналь, рассматриваемая как доказательство того, что неандертальцам доставались только головы, а не мясистые части туши, сократилась с 80 % лишь до 2 %. Очевидно, что сегодня нужно с осторожностью относиться к данным большинства прошлых археологических раскопок, но и повторные аналитические исследования и новые открытия, сделанные за три последних десятилетия, меняют наши представления. Итак, как выглядела кухня неандертальцев и что она может рассказать об их поведении в более широком смысле?

Охота за правдой

Давайте начнем прямо с мяса. Как именно неандертальцы убивали зверей, найденных в пещере Фумане и сотнях других мест? Очевидно, что одним из видов оружия были копья, и в дополнение к данным из Шёнингена и Лерингена в 2018 г. на эемской стоянке Ноймарк-Норд 2 были получены убедительные свидетельства об их использовании. Среди более чем 100 крупных экземпляров европейской лани — в основном самцов в расцвете сил — свидетельства охоты в неандертальском стиле на двух практически полных скелетах не то что намекают о себе, а прямо-таки бросаются в глаза. В подвздошной кости одного и шее другого присутствуют глубокие отверстия конической формы, которые могли быть нанесены только копьями. Копья не метали: обе раны соответствуют результатам экспериментов с прямым ударом-выпадом. Одной осенью 120 000 лет назад в Ноймарке неандертальцы гнали свою добычу через густой грабовый лес к берегу озера, где под открытым небом оленям было негде искать убежища.

Контраст с Шёнингеном, возраст которого больше примерно на 200 000 лет, очевиден. Всегда казалось, шёнингенские копья опровергают утверждения, что строение плечевого сустава неандертальцев препятствовало эффективному метанию[101]. Они длиннее коротких колющих копий или дротиков, используемых на близком расстоянии. Более того, вес в них распределен как в современных легких метательных копьях. Впрочем, не стоит мыслить бинарно: вполне возможно, что такие объекты использовались разными способами.

Все найденные до сих пор копья сделаны только из дерева, но эксперименты показывают, что оружие с каменным наконечником имеет массу преимуществ. Наносимые им раны быстро обескровливают жертву, истощая ее и уменьшая агрессивность. Есть и доказательства того, что неандертальцы действительно использовали наконечники: на некоторых стоянках найдены леваллуазские острия с повреждениями от нанесения ударов, а в Умм-эт-Тлель (Сирия) каменный наконечник был обнаружен в позвоночнике дикого осла.

Каким бы образом ни использовались копья в прошлом, сейчас они метко разят теории о неандертальцах-падальщиках. Кроме того, с их помощью неандертальцы прекрасно справлялись с гигантскими животными. Ископаемые лошади в Шёнингене весили намного больше 500 кг, что почти в два раза превышает вес представителя любого из видов, увековеченных в искусстве верхнего палеолита. А что же истинные исполины — слоны и мамонты? У них громадная масса тела и невероятная скорость передвижения, но охотники и собиратели успешно охотятся на слонов без огнестрельного оружия. Никто не может предоставить справку с печатью, что неандертальцы справлялись с такими тяжеловесами, однако это подтверждают веские косвенные доказательства. На это также указывают стоянки с костями и следами разделки туш, а в Лерингене имеется даже оружие. Примечательно, что, если не считать редких скелетов в местах, где забивали животных, останки мамонтов и слонов на стоянках неандертальцев, как правило, не преобладают. Имея дело со столь огромными существами, неандертальцы, похоже, не перетаскивали целые туши или тяжелые конечности, а уносили с собой только то, что срезали с костей. Кроме того, общий объем потребления такого мяса, возможно, занижен, поскольку из-за толщины слоновьей плоти насечек на костях может не оказаться.

Этим, возможно, и объясняется, почему не было обнаружено следов орудий на костях как минимум 11 мамонтов в карьере Линфорд (Британия). Некоторые части других видов — лошади, северного оленя и носорога — были отрублены, но присутствие около 50 бифасов и тысяч обломков камней указывает на более интенсивную деятельность, наилучшее объяснение которой — расчленение мамонтов и, возможно, охота на них.

Есть и более понятные ситуации. Примерно за 100 000 лет до гибели мамонтов в Линфорде, на краю гигантской «поймы» Ла-Манша, неандертальцы жили и намного южнее, там, где сейчас находится остров Джерси. В мощном слое ущелья Ля Котт-де-Сен-Брелад на современном побережье острова обращают на себя внимание две богатые останками мамонтов фазы. В отличие от других слоев с массой мелко фрагментированных фаунистических остатков, в этих так называемых костных кучах содержится множество целых и явно порубленных костей как минимум восемнадцати мамонтов, а также нескольких шерстистых носорогов. В течение десятилетий этот памятник интерпретировался как место массового забоя, однако при проведенных недавно повторных исследованиях возникли сомнения относительно того, позволял ли скальный рельеф перегонять сюда стада.

На самом деле «костные кучи» вполне могут быть тафономическим явлением, обусловленным нетипичной сохранностью костей уже после того, как неандертальцы покинули это место в начале холодной стадии МИС 6. Оставшиеся после расчленения туш части не были раздавлены в мелкое крошево, а остались под слоем тонко измельченного лесса — каменной пыли, наносимой с наступающих ледников за сотни километров[102].

За последние несколько лет при подводном картографировании напротив Ла-Котт обнаружилась сеть параллельных ущелий, так что неандертальцы вполне могли загонять животных в каменные мешки, а не на отвесные обрывы. Бедра и лопатки — не самые мясистые части тела, и вряд ли их уносили далеко, так что убой должен был происходить либо очень близко к ущелью, либо прямо внутри него. Сомнительно, чтобы стада забивали целиком, но и один загнанный в угол мамонт был чрезвычайно опасен и требовал командной работы. В Ла-Котт есть еще одна странность: некоторые черепа были уложены против каменных стен, ребра стояли вертикально, а в одном случае ребро по диагонали проходило сквозь череп. Не исключено, что неандертальцы использовали тела этих животных не только в пищу, но и для организации пространства.

Наилучшее свидетельство в пользу некоего элемента специализированной охоты на мамонтов обнаружено в Спи (Бельгия). В коллекциях, собранных здесь в XIX в., довольно много их костей, но необычно то, что три четверти из них принадлежат молодым животным и даже совсем маленьким детенышам. Причина, скорее всего, не в других хищниках: гиены порой охотятся на слонят и, конечно, пользовались пещерами, но следов обгладывания на костях не много. К тому же ни гиены, ни другие плотоядные обычно не носят с места на место такие массивные кости, как черепа слонов. Тот факт, что в Спи найдены зубы молодых мамонтов, явно свидетельствует в пользу того, что здесь присутствовали целые черепа, а значит, есть большая вероятность участия в этом неандертальцев. При этом мамонты, как и слоны, наверняка активно защищали свое потомство: хищникам трудно охотиться на детенышей, потому что те всегда находятся очень близко к стаду. Множество останков в Спи действительно поражает и наталкивает на мысль о специализированной охоте неандертальцев. Вероятно, это связано с тем, что детеныш мамонта — богатый ресурс, в его мозгу содержалось около 1 кг концентрированного жирного масла; помимо более высокой питательной ценности, они, возможно, были приятнее на вкус[103].

Спи, может быть, и необычный из-за возраста здешних мамонтов объект, но само потребление пищи, судя по биогеохимическому анализу останков неандертальцев, вполне соответствует другим памятникам. Изотопы углерода и азота, полученные из костей гоминин, дают представление об их месте в пищевых цепочках местной экосистемы, и высокое содержание азота в конечном счете ставит неандертальцев в один ряд с плотоядными, такими как волки или гиены[104]. Изотопы также дают представление о специализации рациона хищников (кто чем питался), и примечательно, что некоторые неандертальцы, в том числе найденные в Спи, скорее всего, получали от 20 до 50 % животного белка из мяса мамонта. Это подтверждает идею о том, что мы находим лишь малую часть костей. По всей видимости, с места убоя неандертальцы уносили в основном мясо, жир и костный мозг. Интересный момент: из-за чрезмерной концентрации на мамонтах мы десятилетиями не замечали, что помимо них неандертальцы вступали в схватки и с другими крупными и опасными животными, в том числе с гигантских размеров лошадьми, различными видами носорогов, турами (грозными предками большинства коров, достигающими 1,8 м и более в холке), буйволами и гигантскими верблюдами[105]. Разве что до сих пор нет убедительных свидетельств в пользу охоты на бегемота, который, как это ни удивительно, опаснее слона[106].

Но не сосредоточенность на игре по-крупному отличает неандертальских охотников, а длившаяся более миллиона лет адаптация их образа жизни к внешним условиям. Они преследовали почти все весомые кормовые объекты в своей местности, приспосабливаясь к крупным и среднего размера видам. Разнообразие ареалов распространения и поведения, представленное такими животными, как ибекс, газель, дикий осел, кабан или серна, подразумевает, что неандертальцы освоили самые разные стратегии охоты. Но это не значит, что они уничтожали все без разбору. Как и покрытые мехом хищники, они то выступали в качестве охотников широкого профиля, то направляли внимание на конкретные виды, почти всегда выбирая самых мясистых или жирных животных.

В таких ситуациях, как забой более чем пятидесяти лошадей на берегу озера в Шёнингене, длившийся не то несколько десятков, не то несколько сотен лет, практичный подход к использованию особенностей ландшафта сочетался со знанием поведения животных. Неандертальцы возвращались снова и снова, вероятно, по той причине, что, загнав небольшое стадо в воду, можно было задержать стремительного и опасного зверя. В других местах охотники искали возможности, предоставляемые сезонной миграцией или периодами размножения в стадах. Среди таких памятников особенно выделяется Моран, расположенный на краю французских Пиренеев, где найдены останки нескольких тысяч убитых зубров[107]. От других видов осталась лишь горстка костей, а среди зубров оказались в основном самки и молодые телята. Это значит, что неандертальцы напали на них летом, когда зубры шли с равнин в горы. Интересно, что, если это верно, то двигались целые стада, а убой в Моране определенно осуществлялся избирательно.

В других местах объектом охоты неоднократно становились животные, ведущие одиночный образ жизни. Носорог не общителен, и, чтобы его поймать, требуется продуманное преследование или организация засады в соответствующих местах. В лесах межледниковья для этого хорошо подходили места с камнями-лизунцами или богатой минеральными солями водой. Судя по поразительному количеству забитых носорогов в немецком Таубахе на участке с позднеэемским туфом[108], именно с этой целью неандертальцы использовали некоторые озера и залежи травертина.

Избирательный подход распространялся и на использование добычи. Части тела воспринимались и ценились по-разному, а расхожий образ пещерных людей, поджаривающих на огне чью-то гигантскую ляжку, не соответствует действительности. Высоко ценилось не постное мясо, а самые жирные и богатые костным мозгом части, компенсировавшие высокое потребление белка и представлявшие собой хороший источник энергии. Поэтому субпродукты, безусловно, были особым лакомством: мозг примерно на 60 % состоит из жира, а в сером веществе полно отдельных липидов — длинноцепочечных полиненасыщенных жирных кислот, — жизненно важных для здоровья и развития эмбриона. Считывая рисунок погрызов на костях, мы вновь и вновь убеждаемся в том, что неандертальцы обожали мозг и другие сочные части, такие как глазные яблоки, язык и потроха[109].

Шёнинген показывает, как это работало: в одной лошади содержится намного больше 200 000 ккал, но в мясе мало жира. Поэтому неандертальцы умело снимали шкуру и расчленяли тушу, отрезая плоть от мясистых верхних частей бедер и холки, а не уносили ее целиком. Особое внимание они уделяли извлечению костного мозга из нижних частей конечностей, а также языку и внутренним органам. Но эта практика зависела от вида животного: тушки мелких зверей подвергались более интенсивной обработке. Это перекликается с тем, что мы видим на многих других стоянках, особенно тех, что являются частью цепочки обработки добытого мяса. Например, в пещере Фумане, куда в основном приносили богатые костным мозгом куски туш животных, убитых в других местах, почти каждая трубчатая кость методично превращалась в мелкую крошку.

А всякая мелочь?

Согласно расхожему мнению, основным блюдом неандертальской кухни считается крупный зверь, однако покрытых мехом или перьями тварей меньших размеров[110] ели гораздо чаще, чем кажется. В течение многих десятилетий считалось, что Homo sapiens были более эффективными и изобретательными охотниками, а неандертальцы просто не справлялись с мелкой дичью, ведь такая охота требовала применения различных стратегий и особого снаряжения, такого как ловушки или сети. Эту мысль развили до теорий вымирания: если неандертальцы занимались исключительно добычей крупных животных, то возможности разнообразить белковый рацион в данном ландшафте у них не было, и переключаться на мелкие виды во времена дефицита крупного зверя они не могли. Но действительно ли неандертальцев «убили кролики» или, скорее, их отсутствие, как утверждалось в некоторых газетных заголовках?

Если присмотреться внимательнее к данным археологии, можно увидеть совсем другую картину. Примерно в то же время, когда в Шёнингене гибли лошади, ранние неандертальцы в Терра-Амата на юге Франции поедали кроликов. Сейчас это лишь один из почти 50 памятников Европы и Западной Азии, где выявлено использование в пищу мелких животных. Почти в половине из них присутствуют кролики или зайцы, хотя их якобы трудно поймать, и почти на таком же количестве памятников есть птицы. Интересный случай представляет собой Ле-Каналетт — скальный навес, расположенный высоко на плато Кос-дю-Ларзак на юго-востоке Франции. В слое 4, накопившемся примерно 70 000–80 000 лет назад, несмотря на наличие очень малого числа остатков, ученые обнаружили, что почти 70 % всех идентифицированных костей принадлежат разделанным кроликам. Это выяснилось благодаря характерной схеме разделки: сделав несколько надрезов, неандертальцы снимали шкурку, а затем — скорее всего, после приготовления мяса, — просто разрывали тушку на части. Уникальные прямые доказательства найдены чуть восточнее, под скальным навесом Абри-дю-Мара в ущелье Ардеш. На минеральных пленках природного происхождения, покрывающих каменные орудия, сохранились волокна кроличьего или заячьего меха, а также несколько разрубленных костей.

В других местах кроликов, а иногда и сурков, вероятно, употребляли таким же образом. Крупные грызуны, требовавшие чуть более сложной разделки, тоже, безусловно, шли в пищу. Сочным лакомством были жирные хвосты бобров, а архитектурные сооружения этих животных составляли часть неандертальских пейзажей: на стоянке эемского периода в коммуне Вазье на севере Франции помимо костей от разделанных тушек сохранились остатки бобровой хатки.

Многокомпонентный анализ все чаще свидетельствует об охоте неандертальцев на мелких животных. В пещере Пейре на западном берегу реки Рона, начиная со стадии МИС 6, они занимались разделкой птицы и рыбы. На орудии, использовавшемся для разделки мяса, были обнаружены крошечные фрагменты перьев, а на других инструментах — «жирный» блеск после нарезки рыбы, остатки рыбьего мяса и даже чешуя. Вообще, хрупкие кости рыб — крайне редкая археологическая находка, чем, возможно, и объясняется их отсутствие в Пейре, но ловля пресноводной рыбы для неандертальцев в этом регионе была обычным делом. Рыбьи чешуйки обнаружили на каменных орудиях в Абри-дю-Мара, и, в отличие от Пейре, их значимость подтверждается наличием около 150 костей крупного окуня и голавля. Поскольку повреждений, оставленных хищниками, на них нет, то, скорее всего, это дело рук неандертальских рыболовов.

Благодаря таким исключительным случаям выравнивается баланс на других стоянках с рыбьими костями. Например, при просеивании через мелкое сито в пещере Валу (Бельгия) найдено более 300 костей пресноводных рыб и их чешуя. Не было ни следа повреждений от хищников, и, что еще примечательно, больше всего рыбы нашлось в богатейших археологических слоях. Живя в непосредственной близости от реки, неандертальцы могли рыбачить едва ли не с порога. Но каким образом они это делали? Мы ничего не знаем о крючках или гарпунах, но можем предположить использование копий или каменных ловушек. Медведи просто ждут в подходящем месте и выхватывают рыбу из воды, но есть и более хитрые способы ловли некоторых видов рыб, прячущихся под камнями на мелководье.

Довольно об обитателях суши и воды. Как насчет птиц? Сейчас уже есть подтверждения тому, что более миллиона лет назад гоминины употребляли их в пищу. Ко времени неандертальцев такие свидетельства обнаружены на столь большом количестве стоянок, что не остается сомнений в их связи с охотой. В некоторых местах это редкость: в единичных случаях обнаруживаются оставшиеся после разделки голубиные, лебединые или утиные кости. В Абри-дю-Мара есть несколько фрагментов перьев хищных птиц и, возможно, уток, покрытых минеральной пленкой. В других местах неандертальцы регулярно питались птицами в течение длительного времени. На трех гибралтарских стоянках в разных слоях найдены несколько разделанных сизых голубей, а в пещере Фумане обычным явлением был тетерев — классическая промысловая птица. Еще больше удивляет обилие клушиц, гнездящихся в скалах мелких представителей семейства врановых. По-видимому, клушицы были одним из любимых кушаний неандертальцев, в том числе в пещере Кова-Негра (Испания), где они ненадолго останавливались в прохладной климатической фазе, закончившейся 120 000 лет назад. Предпочитая в основном оленей, горных коз и таров (вид горных овец), они охотились и на птиц. Наряду с кроликом, забитые птицы встречаются в пяти слоях, из которых самый богатый слой 3b — в нем обнаружено более 100 костей, относящихся к 12 видам. В отличие от находок из пещеры Фумане, все птицы средние и мелкие: куропатка и сизый голубь, а также пустельга, сова, клушица, сойка, сорока и красочная сизоворонка. Несмотря на их относительную щуплость, птиц тщательно разделывали и обгладывали; от них найдены только крылья, что странно.

Ловлю птиц долгое время считали одной из сложных охотничьих техник. Как же с ней справлялись неандертальцы? Многие виды жили с ними на одной территории, паря над скалами и пещерами, однако вальдшнепы, сойки и сизоворонки пещеры Кова-Негра, скорее всего, прилетали из расположенных по соседству лесов. В болотистой местности могли использоваться специальные палки для метания (что-то подобное найдено в Шёнингене); хотя неандертальцы собирали жилы и сухожилия и, возможно, у них были веревки из растительного сырья, мы ничего не знаем про их умение плести сети. Никто никогда не находил и сохранившихся дротиков или луков, но маленькое костяное острие из Зальцгиттера и крошечные леваллуазские острия или даже микропластинки из ряда других мест, должно быть, на что-то насаживались и могли быть частями небольших метательных снарядов[111]. Однако птиц не обязательно ловить в полете. Как и в случае ловли рыбы руками, можно воспользоваться их природными инстинктами: некоторые виды сидят на своих гнездах как вкопанные, а, к примеру, клушицы на альпийских горнолыжных курортах увлеченно копаются в оставленном человеком мусоре — прекрасная возможность устроить засаду. Березовый деготь и битум также могли использоваться в качестве клеевых ловушек. И, конечно, птица — это не только мясо, но и яйца, эти удобно расфасованные снеки, богатые белками, жирами и витаминами. Такие находки есть в Шёнингене, и наверняка неандертальцы с аппетитом их ели.

Рис. 6. Пища неандертальцев была так же разнообразна, как и ландшафты, в которых они жили

Мы не знаем, употребляли ли неандертальцы в пищу яйца рептилий, но мясом черепах они точно питались. Разделанные остатки есть среди костей в Кова-Негра, а также всего в семи часах ходьбы оттуда в пещере Боломор (ее возраст старше, между 350 000 и 120 000 лет), где также обнаружено множество мелких животных. Здесь питались кроликами и разнообразными птицами от лебедей до куропаток и врановых, но вдобавок было найдено по крайней мере 20 черепах. У боломорских неандертальцев даже был любимый способ приготовления черепах: их поджаривали в перевернутом положении, чтобы ослабить панцирь и размягчить мясо, затем вскрывали отбойником, отделяли конечности и вынимали внутренности. Черепахи — один из лучших примеров региональной неандертальской кухни, поскольку их употребляли в пищу на множестве стоянок побережья теплого Средиземного моря и на Ближнем Востоке. Кое-где они, можно сказать, главный продукт питания: более 5700 фрагментов от не менее чем восьмидесяти черепах извлечены из нескольких слоев в пещере Оливейра (Португалия). Иногда на их долю приходится более половины поддающихся идентификации костей. Интересно, что практически всюду черепах готовили по боломорскому методу в перевернутом виде, хотя со временем техника вскрытия панциря изменилась. И поразительно, что нет доказательств употребления неандертальцами в пищу европейских пресноводных черепах, хотя в эемский период эти рептилии обитали в Северной Европе[112].

Однако похоже, что охота на мелкую дичь была сознательным выбором. Скальный навес Абрик Романи расположен в столь же богатом районе, как Боломор и Кова-Негра, но ни на одном из найденных в нем во множестве кроликов и птиц нет следов деятельности гоминин. А в относительно близлежащей пещере Тейшонес неандертальцы время от времени охотились на кроликов, но не на птиц. Заметно также, что в холодные периоды, в отличие от некоторых культур верхнепалеолитической эпохи, неандертальцы, судя по всему, не охотились на зайца-беляка. Возможно, большие стада млекопитающих обеспечивали более чем достаточно пищи, и поиски зайцев, живущих под открытым небом, не стоили усилий.

Если думать об экономической составляющей, в голову приходит еще одно относительно простое, но до недавнего времени считавшееся маловероятным средство пропитания — морепродукты. Представить себе неандертальца сидящим на берегу и высасывающим из раковин мидий еще труднее, чем вообразить его ловящим рыбу. Но поиск добычи на берегу, в литоральных зонах или даже на глубине — все эти не требующие особых энергетических затрат действия порой щедро вознаграждаются. Хотя сбор моллюсков и других даров моря — дело не быстрое и кропотливое, с точки зрения питательной ценности эти продукты — золото: они полны жизненно важных длинноцепочечных кислот омега-3. Их использует в пищу множество сухопутных животных от медведей, вскрывающих створки когтями, до азиатских макак, раскалывающих раковины моллюсков и панцири крабов[113]. Недавние находки доказывают, что неандертальцы делали то же самое как минимум одновременно с ранними представителями нашего собственного вида.

Как обсуждалось в главе 5, большинство пляжей, на песок которых ступала нога неандертальца, сейчас затоплены водой в результате повышения уровня моря в конце последнего ледникового периода. Тем не менее некоторые памятники на современном побережье находились бы близко к берегам межледниковья даже при падении уровня моря — в пределах нескольких километров, в зависимости от рельефа поверхности. Один из них — Бахондильо, скальный навес в городе Торремолинос на юге Испании. Здесь в слоях возрастом 170 000–140 000 лет сохранилось более 1000 осколков раковин, почти все из которых — мидии. При нагреве они открывают раковины, а поскольку многие из них были обуглены лишь снаружи то неандертальцы, похоже, знали этот трюк. Самое интересное, что на протяжении нескольких тысячелетий даже при охлаждении климата употребление мидий в пищу не прерывалось. Ракушки исчезают приблизительно на расстоянии 8 км от берега, и это не исключает возможности, что морепродукты продолжали играть важную роль даже при охоте на сухопутную дичь.

На самом деле памятников, где есть некоторые признаки употребления в пищу морепродуктов, масса: их более 15 в Иберии и в других местах вокруг Средиземного моря. В самом богатом слое пещеры Эль Куко, недалеко от атлантического побережья на севере Испании, неандертальцы накопили почти 800 морских блюдечек и несчетное количество морских ежей, сегодня считающихся деликатесом во многих приморских регионах. Поражает разнообразие съедобных морских существ и на португальском побережье Атлантического океана в пещере Фигейра-Брава. Общее количество моллюсков здесь меньше, но это может быть связано с тем, что их уничтожали более интенсивно: в общей стратиграфии выделяются отдельные раковинные прослойки, более насыщенные, чем другие слои. Кроме того, здесь найдены остатки более 40 крабов и нескольких видов рыб, которых можно добыть в литоральных зонах или на мелководье.

Дальше на север на атлантическом побережье морепродуктов на памятниках пока не найдено. С падением уровня моря ущелье Ля Котт-де-Сен-Брелад в Джерси оказалось на достаточно близком расстоянии до берега, но лишь на короткое время, и здешние неандертальцы, судя по всему, сосредоточились на крупной дичи. Тем временем в Ле-Розель, памятнике середины поздней стадии МИС 5, расположенном среди дюн на северном побережье Франции, присутствуют губаны, мидии и спондилус (колючая устрица), хотя неандертальцы вряд ли их ели. Также в Ле-Розель изредка встречаются останки моржей, напоминающие о том, что в проливе Ла-Манш неандертальцы могли встречать и более крупных морских существ, хотя на этих останках и нет следов разделки.

Все же иногда они употребляли в пищу крупных океанских обитателей. На нескольких иберийских стоянках найдены кости дельфинов, тюленей и больших рыб с насечками. Вероятно, мертвых животных выбросило на берег либо неандертальцы сумели загарпунить каких-то отдельных особей на мелководье. Мы можем лишь задаваться вопросом, что неандертальцы делали с такими существами, тела которых одновременно и отличались от столь знакомой им сухопутной дичи, и напоминали ее.

Наверное, самая недооцененная группа, которая могла внести вклад в диету неандертальцев, — это насекомые. За пределами западного мира они считаются достаточно сытной пищей и употребляются в пищу коренным населением или продаются в качестве уличной еды. В Евразии не так много крупных, жирных гусениц и личинок, но, как и мы, летние дни неандертальцы проводили под жужжание пчел. Хорошо известно, что охотники-собиратели — как, впрочем, и шимпанзе — рискнут быть ужаленными, лишь бы достать замечательный калорийный приз в виде меда. И если неандертальцы сумели бы его попробовать, то с их умением различать на вкус сладкое он им, скорее всего, понравился бы. Как мы упоминали в предыдущей главе, клей для рукояток, изготовленный из смеси пчелиного воска и сосновой смолы, недвусмысленно намекает, что неандертальцы, жившие на территории Италии, были прекрасно осведомлены и о других ресурсах пчелиных ульев.

Если же говорить о самих насекомых, которых можно употребить в пищу, то не стоит исключать тех, кто всегда под рукой: паразитов. Клещей и вшей могли поедать при уходе за волосами; кроме того, они обитали и на собственных телах неандертальцев, и на добываемой ими дичи. Многие крупные млекопитающие, на которых охотились неандертальцы, страдали от подкожных оводов. Их прожорливые личинки вылупляются из яиц, отложенных под шкуру конечностей животного, и вырастают в длину до 2 см и даже больше. Они мигрируют сквозь мышцы под кожей, доходя даже до трахеи. Во всех проделанных ими ходах в мышцах образуется заметное желеобразное вещество, а под кожей — желваки, после которых остаются свищи; но, в свою очередь, и сами голодные личинки годятся в пищу. Многие коренные народы Северной Америки, охотящиеся на оленей, в том числе индейцы догриб, чипевайан и инуиты, считали их деликатесами, сравнимыми с ягодами, а поскольку найдены крошечные резные изображения оводов, относящиеся к верхнему палеолиту, значит, они определенно были известны уже в эпоху плейстоцена. Если неандертальцы дошли до того, чтобы есть даже морские блюдечки, то нет причин, помешавших бы им лакомиться настолько отборной закуской, как оводы.

Клыкастые

Неандертальцы употребляли в пищу все части больших и малых живых организмов, и все более очевидной становится мысль, что их всеобъемлющий вкус распространялся и на хищников. Хотя кому-то такой выбор покажется неожиданным, кухня все же понятие относительное. Не так давно в большинстве западных культур потроха повсеместно употребляли в пищу, а сегодня они в значительной степени отошли на задний план и низведены до уровня непонятных начинок и кормов для домашних животных[114]. И мнение, что мясо плотоядных животных неприятно на вкус, не универсально: в одних культурах едят собак и кошек, а в других считается лакомством медвежатина — мясо зверя формально всеядного, но при этом умелого хищника. Многие из сотен общин коренных народов Северной Америки традиционно употребляли в пищу таких хищников, как пума, волк, а также черных, бурых и белых медведей. Кое-где они были резервным источником пищи в трудные времена, в других же местах — частью обычного рациона. В зависимости от сезона у некоторых культур медведи могли являться основными поставщиками мяса и жира.

На множестве неандертальских стоянок встречаются редкие кости со следами от орудий, принадлежащие таким хищникам, как волк, лиса и красный волк (сейчас этот вид обычно называют азиатской дикой собакой). Остатки более крупных и опасных хищников — льва в Гран-Долине (350 000–250 000 лет), гиены в Мальтравьезо (около 120 000 лет) или леопарда в пещере Торрехонес (менее 100 000 лет) — все это находится в Испании, — вероятно, связаны с какими-то случайными встречами с животными, в результате которых удавалось добыть мясо и шкуры. Только с медведями, похоже, дело обстояло иначе. Неандертальцы охотились на них чаще, чем на других хищников, и сталкивались с тремя их видами: всем знакомым евразийским бурым медведем и медведем Денингера, который примерно 130 000 лет назад, вероятно, эволюционировал в пещерного медведя. Даже бурые медведи тогда, как правило, были крупнее современных, но пещерные имели гигантские размеры при весе около 600 кг. Стоя на задних лапах, они возвышались над неандертальцами. Как следует из названия, эти медведи предпочитали занимать пещеры, а не рыть берлоги[115].

Охота на медведя в спячке, где бы он ни заснул, дело довольно безопасное, о чем хорошо знали львы и леопарды, чьи кости иногда обнаруживают в слое рядом с медвежьими останками. Но и неандертальцы хорошо охотились в темноте. Среди более чем 20 европейских памятников со следами потрошения медвежьих туш выделяются пещеры в предгорье итальянских Альп, в том числе исследуемая с 2002 г. Рио-Секко. В двух слоях этой пещеры возрастом 48 000–43 000 лет найдены свидетельства того, что неандертальцы зимой убили здесь как минимум 30 медведей. При потрошении целых туш особое внимание уделялось жирному мясу груди и конечностей, а также костному мозгу и языку. Для заточки режущих инструментов использовались ребра самого медведя, а следы от горения указывают на то, что еду готовили прямо в логове.

Судя по другим памятникам, неандертальцы достаточно хорошо знали привычки медведей и выслеживали их даже высоко в горах, например в районе пещеры Дженероза в тех же альпийских предгорьях; вероятно, подстеречь сонных и ослабленных спячкой зверей на высоте около 1500 м можно было только весной. На весеннюю охоту на медведей в берлогах указывает и присутствие костей медвежат, например, в Рио-Секко. Что касается тех, кто потреблял результаты этой охоты, то их мы встречаем в расположенной западнее пещере Фумане. Поздние ее слои возрастом от 43 600 до 43 200 лет демонстрируют, что неандертальцы принесли сюда с охоты отборные куски медвежатины. Некоторые из них подвергались обработке огнем, а следы от зубов и размозженные ради костного мозга фаланги свидетельствуют о том, с каким аппетитом поглощалось это мясо.

На постоянной основе охотились также в Таубахе, где неандертальцы подкараулили не только носорога, но и как минимум 50 медведей[116]. Медведи и другие хищники проявляют к минеральным лизунцам не меньший интерес, чем травоядные, поэтому богатые карбонатами таубахские родники и ручьи, впадающие в реку Ильм, вероятно, не только легко обнаруживались благодаря протоптанным зверями тропам, но и представляли собой удобные места для засады. Добыча определенно подвергалась интенсивной разделке, включая удаление мяса с лап и вырезания языка, а следы горения опять же могут указывать на то, что какая-то часть мяса готовилась на том же месте.

О каких бы видах животных ни шла речь, охота неандертальцев на хищников позволяет извлечь несколько уроков. По крайней мере в некоторых случаях — особенно это касается медведей — речь шла не о сборе падали, а о целенаправленном, даже продуманном убийстве. Это свидетельствует о невероятной смелости охотников, их способности к сотрудничеству и, возможно, планированию. Безусловно, имела место охота на спящего медведя в берлоге, но не следует отвергать и другие варианты, например ловушки, будь то западни или волчьи ямы. На первый взгляд это может показаться чересчур трудной задачей для неандертальцев, однако у нас есть масса свидетельств того, что они разрабатывали многоэтапные проекты с использованием древесины, и, как мы увидим в последующих главах, создавать сложные сооружения они тоже умели.

Вершки и корешки

Если неандертальцы завоевали прочную репутацию охотников на крупную дичь, то символом вегетарианства им не стать никогда. Тем не менее именно растения коренным образом изменили наши представления об их рационе. Растительность плейстоцена сохраняется необычайно редко, и этот факт вместе с фантазиями о бесплодной арктической тундре привел к выводам о том, что растения не употребляли в пищу либо употребляли в столь незначительных количествах, что это невозможно обнаружить. Сначала анализ стабильных изотопов вроде бы это подтверждал. Между первым хорошо изученным неандертальцем из Ле-Прадель (юго-запад Франции) и волками или гиенами практически невозможно было провести различие. По мере накопления образцов и других свидетельств в пользу активной охоты неандертальцы из падальщиков, пугливо подползающих к мертвым животным, трансформировались в брутальных убийц, питавшихся растениями в самых редких случаях[117].

Тем не менее исследователи знали, что это не может быть правдой. Мясо — великолепный источник белка, приправленный жирными кислотами и легко усваиваемыми микроэлементами, но ни мы, ни неандертальцы не в состоянии длительное время жить исключительно на мясе. Строгая мясная диета истощает организм, заканчиваясь белковым отравлением, а для беременных и кормящих грудью (в таком положении, вероятно, пребывало большинство неандертальских женщин) она и вовсе смертельна. Наряду с мясом и жиром основу существования неандертальцев составляли растения, поэтому изотопные данные кое-что недоговаривали[118]. Многое зависит от образцов: анализу подверглись только не имеющие проблем с сохранностью экземпляры (их менее 25), все они моложе 100 000 лет и жили в эпоху более холодного климата. Неандертальцы, обитавшие в более теплые времена и в более плодородных регионах, на этой картине отсутствуют. Но даже если бы у нас были такие образцы, стабильные изотопы углерода и азота отражают только белки, а не углеводы. При использовании этих методов любой растительный белок теряется на фоне животного, а это значит, что, даже если бы половина усвоенного неандертальцами белка имела растительное происхождение, по анализу изотопов они все равно больше напоминали бы гиен, чем лошадей.

Если поедание корней и побегов неандертальцами вам представляется маловероятным, вспомните, что другие археологические находки указывают на их хорошее знание флоры. Если им были известны свойства растительного материала, используемого для изготовления орудий, клея или других целей, то почему бы им не знать о питательной ценности растений? Плюс ко всему прочему, убедительным доказательством является наличие палок для рытья. Какие же именно растения они могли употреблять в пищу? Вариантов множество. Сегодня в Европе насчитывается более 1000 съедобных видов, хотя большинство из них пропало с нашего культурного радара. В северных широтах выбор скуднее, но в сообществах коренных жителей тундры издавна известны по меньшей мере от 20 до 40 видов, которые хорошо годятся в пищу, и многие из них в более холодном климате произрастали бы гораздо южнее. К ним относятся кипрей (или иван-чай), кислица/щавель, ягоды, грибы, корнеплоды и клубнеплоды, морские водоросли и даже некоторые виды лишайника[119]. Несмотря на то что в рационе неандертальцев во время ледникового периода растительная пища составляла всего 1 %, за год ее набирается немало.

У неандертальцев, живших в периоды межледниковья и бродивших по пышным лесам, лугам и болотам, выбор был еще шире. Много данных об этом за последние 25 лет поступило с Ближнего Востока, прежде всего благодаря промывке пепла из пещеры Кебара в Израиле. Это позволило восстановить тысячи обугленных остатков почти 50 видов растений, достаточно большое количество которых съедобно. С учетом других археологических памятников, расположенных в местах с теплым климатом, таких как Амуд и Гибралтар, ассортимент растительных остатков на неандертальских кострищах впечатляет: орехи (желудь, фисташка, грецкий орех, фундук, кедровый орех), плоды (пальмовые, инжир, финик, дикая маслина, виноград), корнеплоды (дикая редька, луковичный ячмень, земляной миндаль) и семена (злаковые, горох, чечевица). Даже на севере Европы в эемский период вариантов было множество: в Ноймарк-Норде и Рабуце в Германии обнаружены обугленные остатки фундука, желудей, семян липы, а также окаменелые ягоды терна и кизила, которые могли употребляться в пищу[120].

За последние три десятилетия образ неандертальцев как первых сторонников диеты Аткинса{10} действительно подтверждается прямыми доказательствами потребления растительной пищи, обнаруженными при исследовании разных частей их тел, начиная с пристального изучения зубов. При поглощении еды образуются характерные следы износа, которые зависят от твердости пищи; кроме того, длительное истирание можно отличить от микроизноса — верхнего слоя легких царапин и ямок, появившихся за несколько дней или недель. Посредством 3D-сканирования, моделирования и статистического анализа выполняется сравнение разнообразия и направленности царапин и ямок с экспериментальными образцами. В отличие от изотопного анализа, выборка может включать неандертальцев, живших в разных условиях. Как и предполагалось, закономерность такова, что зубы индивидов из более холодных районов с менее густой растительностью действительно демонстрируют износ, характерный для основанного на мясе рациона. У неандертальцев из бельгийского Спи износ похож на рисунок истирания зубов у охотников-собирателей архипелага Огненная Земля, которые, как известно, питались в основном мясной пищей. Однако, вопреки общепринятому мнению о жизни во льдах, даже у неандертальцев, обитавших в прохладном климате, зубы не стерты так сильно, как у представителей современных народов Арктики, включая садлермуитов, многие из которых едят сушеное и замороженное мясо и разгрызают зубами кости.

Напротив, на зубах неандертальцев, живших в более теплых условиях и среди более пышных пейзажей, — например, женщины Табун 1 — был заметен износ от жевания жесткого, абразивного материала, с большой вероятностью растительного. Особый интерес представляет Крапина: по всей видимости, она была заселена незадолго до интенсивного потепления в эемский период, когда леса еще не полностью сформировались. Примечательно, что микроизнос у этих неандертальцев максимально соответствует износу зубов у более поздних земледельческих народов, которые употребляли в пищу много волокнистых растений. Кроме того, очевидны индивидуальные различия: в контексте крупномасштабных климатических паттернов неандертальцы, жившие на одной и той же стоянке и даже относящиеся к одному и тому же слою, не всегда идентичны, а это говорит о том, что не все питались одинаково.

Можно приглядеться к другим свидетельствам из ротовой полости, в том числе к зубному камню, от которого страдали многие неандертальцы. «Биопленка», состоящая из минерализованной слюны, фрагментов пищи и питавшихся ими бактерий, по сути, представляет собой микроскопический культурный слой. Строгие протоколы анализа позволяют исключить случайное загрязнение, будь то древние отложения или крошки с бутербродов, которыми перекусывают исследователи. Если учесть еще и остатки на каменных орудиях, то обновленная картина неандертальского застолья выглядит феноменально.

Из около 40 отобранных на сегодняшний день индивидов приз за разнообразие застрявшей в зубах еды получает Шанидар 3; это о нем мы говорили ранее в связи с его пробитой острым предметом грудью. Незадолго до смерти он ел финики, растения из семейства бобовых (горох/чечевица/вика) и неопознанные корни или клубни. Следы последних также встречаются на каменных орудиях из того же слоя. Вообще много где следы на орудиях более или менее подтверждаются находками обугленной органики. Это могут быть семена, орехи, плоды и фрукты, растения семейства бобовых, неизвестные корни и клубни, грибы и злаковые. Особый интерес представляют злаки, поскольку сбор и обработка семян требуют очень много времени. В паре случаев не исключено, что растения собирали для чего-то вроде подстилки, однако признаков, указывающих на использование в пищу, больше[121]. Это подтверждается тем фактом, что крахмал из семян диких родственников ячменя или пшеницы также присутствует в некоторых образцах зубного камня, в том числе у Шанидар 3.

Опять-таки данные о разнообразных растительных остатках в зубном камне приходят не только с Ближнего Востока. На северо-западе Европы климат 100 000 лет назад явно становился холоднее, но у обоих взрослых неандертальцев из Спи присутствовали следы злаковых и, что удивительно, крахмалы из корневищ водяной лилии. Это, безусловно, говорит о том, что неандертальцы активно занимались поисками растительной пищи и ради этого вполне могли бродить в воде. Настоящим прорывом XXI века в области изучения зубных отложений стал анализ ДНК для определения пищевых продуктов, хотя этот метод и находится пока на начальном этапе развития. Среди множества обнаруженных бактерий и вирусов есть несколько любопытных результатов. У женщины из Спи с износом от жевания мяса анализ ДНК зубного камня показал совпадение с ДНК носорога и горного барана; поскольку бараны практически не представлены в скоплении фаунистических остатков, могло ли это быть пищей, съеденной до прибытия в Спи?

Пожалуй, самый большой сюрприз нам подготовил Эль Сидрон. Износ зубов изученного индивида указывал на смешанный рацион питания, при этом в зубном камне не было ни одного фрагмента ДНК крупных млекопитающих[122], зато присутствовали соответствия сосне, грибам и мхам. В СМИ тогда появились заголовки вроде «Неандертальцы были вегетарианцами!», но в действительности все не так однозначно. Разные виды грибов часто едят за пределами Европы и Северной Америки, а вот с сосной загадка сложнее. Некоторые северные культуры охотников-собирателей действительно ранней весной употребляют в пищу внутренние слои коры сосны, но выявленный анализом ДНК вид дерева происходит из Восточной Азии, поэтому не совсем понятно, откуда он взялся у неандертальца из Иберии. Мох же — растение крохотное, в качестве пищи никогда не использовался, а в настоящее время применяется в биотехнологиях — все это повышает шанс, что он присутствовал как загрязнение[123]. С другой стороны, недавно в нем обнаружены сложные углеводы, так что некоторая питательная ценность у него была. Возможно, это случай, когда неандертальцы знали что-то, чего не знаем мы.

Кто-то из обитателей пещеры Эль Сальт в Испании определенно питался растениями — в заполнении кострища впервые найдены образцы неандертальских фекалий. Не будем обращать внимание на обилие появившихся забавных заголовков («Что за дерьмо?», «Какашка» и пр.). Биохимические исследования показали, что среди соединений в основном животного происхождения однозначно был растительный материал, по всей вероятности, из корней или клубней.

Многие из описанных здесь новых методов обнаружения растений все еще находятся на экспериментальной стадии, поэтому кое-какие детали вызывают сомнения. Среди всего многообразия данных совершенно уверенным можно быть в одном: перед нами лишь малая часть растений, которыми в действительности питались неандертальцы. Особенно это касается приготовленной пищи, так как ее разложение происходит быстрее. Впрочем, возвращаясь к изотопам: границы наших познаний здесь тоже раздвигаются. Последние исследования, в фокусе внимания которых находятся аминокислоты, все еще указывают на доминирование животных белков, однако сейчас появляются и данные в пользу растений. В случае неандертальцев из Спи почти одна пятая часть белков могла поступать из источников не животного происхождения. Учитывая, что в то время их окружала не столь богатая растительность, это подразумевает целенаправленный поиск продовольствия и, возможно, тепловую обработку пищи.

Homo gastronomus

Итак, в ряде случаев «мясо под овощами» — вполне достоверное описание того, что употребляли в пищу неандертальцы. Но как они его готовили? Тушили на слабом огне, поджаривали жирные куски или же большей частью занимались сыроедением? Разумеется, некоторые продукты можно есть сырыми, но тепловая обработка не только делает пищу съедобной, но и повышает ее питательную ценность и зачастую способствует пищеварению, идет ли речь о мясе или о растениях. Мы рассмотрим вопрос о том, как неандертальцы управлялись с огнем, в следующей главе, а сейчас лишь скажем, что есть убедительные данные в пользу определенной тепловой обработки мяса. Фаунистические остатки, в разной степени поврежденные огнем, скорее всего, указывают на обжаривание, поскольку кости обжигаются сильнее, чем участки, покрытые мясом[124]. К тому же в некоторых случаях видимых следов приготовления пищи могло и вовсе не остаться, например если жарили филе или потроха, а не мясо на кости.

Образ пещерного человека, поджаривающего на огне огромного доисторического зверя, давно стал шаблонным, но в действительности это процесс неэффективный и энергозатратный. Мясо лучше тушить, томить в богатом костным мозгом бульоне, который потом можно прихлебывать. Не забывайте и про сало. Результаты целого ряда исследований показывают, что неандертальцы неизменно организовывали охоту ради костного мозга и жира: это заметно по животным, которых выбирали в качестве объекта охоты, по масштабам разделки туш и по тому, что несли на стоянки. Кроме того, почти всегда отсутствуют губчатые, сочные концы длинных костей. Хищники тоже любят эти части, но если на них не указывают другие признаки, то в первую очередь мы думаем о неандертальских способах употребления мяса в пищу. Кости могли варить, вытапливая жир[125], или измельчать в желеобразную массу. Все это соответствует кулинарным традициям охотников-собирателей холодного климата, где также большое внимание часто уделяется извлечению сытных жиров.

А что же растения? Семена злаков необходимо вымачивать или поджаривать и перетирать, и, хотя желуди очень питательны, их также нужно вымачивать, чтобы избавиться от горечи содержащихся в них дубильных веществ[126]. Исследования зубных отложений это подтверждают: в зубах Эль Сидрона обнаружены разрушенные от нагревания крахмалы, а 40 % крахмалов индивида Шанидар 3, по-видимому, подвергались отвариванию. Как правило, среди идентифицированных растений преобладают виды с твердыми семенами, выигрывающие от кулинарной обработки. Сложность методов удивительным образом приближает неандертальцев к стоящим у истоков современного сельского хозяйства собирателям диких растений. Но как это удалось культуре, не имевшей в своем распоряжении ни керамической, ни металлической посуды? Можно кипятить жидкость, положив накаленные докрасна булыжники в любой сосуд, но на неандертальских стоянках растрескавшиеся от высокой температуры камни встречаются очень редко. Но есть и другие способы тушения мамонта. Можно просто держать над огнем любую емкость при условии, что уровень жидкости в ней остается высоким, — к примеру, объемный череп, камень с полостью или даже корзинку из коры, хотя одним из самых очевидных естественных «горшков» будет желудок или кожа только что убитого животного.

При размышлениях о том, как готовили пищу, неизбежно возникает вопрос, где размещалась сама «кухня». Что-то съедали сразу после охоты, особенно то, что неудобно нести, например кровь или потроха. Следы горения в некоторых местах масштабного забоя животных, таких как Моран, могут отражать приемы пищи по ходу разделки нескольких зубров. Но, как мы увидим в главе 10, есть множество данных в пользу того, что значительное количество своей добычи для дальнейшей разделки и поедания неандертальцы переносили в другие места. Даже если предположить, что добычей делились с оставшимися дома, то сотни или тысячи килограммов в том же Шёнингене все равно представляются слишком большим количеством мяса, чтобы его можно было употребить, прежде чем оно испортится. Учитывая риск и энергетические затраты на добычу крупного зверя и переноску тяжелых кусков, было бы логичным придумать какой-нибудь способ хранения или консервирования излишков.

Какой бы метод для этого ни использовался, тут требуются особые навыки, знания и предварительное планирование, отчасти поэтому данный вопрос обсуждался относительно мало. Но прямых археологических доказательств тоже не хватает. В отличие от стоянок более позднего времени, больших ям мы не наблюдаем — судя по всему, неандертальские методы консервирования оставляли мало следов. Один из вариантов — заморозка. Представители некоторых арктических культур, например инуиты, проделывают это с рыбой, которую затем можно есть, как леденцы. В периоды оледенения это, скорее всего, происходило само собой и, кстати, помогало сохранить витамин C. Однако большую часть времени неандертальцы жили в менее суровых условиях, поэтому хранение продовольствия требовало иных методов консервации.

Еще один вариант — копчение. Химические маркеры древесного дыма в зубном камне двух индивидов из Эль Сидрона свидетельствуют о том, что некоторые неандертальцы жили недалеко от тлеющего огня, хотя это можно объяснить по-разному. Консервирование копчением с большей долей вероятности осуществлялось вне пещер: возможно, следы от горения в Моране связаны с заготовкой мяса и костного мозга. Самый же простой способ заготовки мяса (и самый трудно обнаруживаемый археологическими методами) — вяление. Для этого мясо необходимо лишь высушить, а затем его можно хранить либо подвергнуть дальнейшей обработке: измельчить с добавлением жира и костного мозга, приготовив нечто вроде пеммикана. Как будет показано в главе 9, на некоторых исключительно хорошо сохранившихся памятниках вокруг кострищ есть микроскопические следы растертых в порошок костных фрагментов и переваренных жиров, которые могут указывать на этот вид обработки.

Хранение растений требует применения технологий, весьма схожих с технологиями консервирования продуктов животного происхождения. Рецепты наподобие пеммикана подходят и к осенним ягодам, а листья, зерна или корни можно сушить или измельчать. Все это с большей вероятностью происходило в жилищах, а не во время сбора. На некоторых стоянках есть загадочные каменные блоки со стертыми поверхностями, а в Ла-Кина на кремневых орудиях присутствуют фрагменты злаковых крахмалов, что может иметь отношение к растиранию зерна или его подготовке к сушке.

Существует и множество вариантов, связанных с ферментацией. При хранении в условиях пониженной концентрации кислорода мясо, жир, рыба или растения начинают слегка портиться, но при этом все еще остаются съедобными. В определенном смысле ферментация напоминает предварительное переваривание пищи и особенно практична, к примеру, в отношении головного мозга, который легче всего портится. В отличие от тепловой обработки, при ней также сохраняются некоторые важнейшие питательные вещества, в частности витамин С[127].

Сегодня существует масса как простых, так и сложных рецептов приготовления ферментированных продуктов. Для начала мясо просто подвешивают, хотя это чревато появлением плесени. Приготовление кивиака — процесс более мудреный. Это гренландский метод, при котором сотни чистиков (небольших морских птиц) помещают в тюленью шкуру, замазывают жиром и хранят месяцами, пока тушки не размягчатся и не приобретут зеленоватый оттенок. Ферментация широко применяется и при приготовлении еды растительного происхождения, будь то квашеная капуста, кимчи или ферментированный тофу.

Многие этнографические исследования подтверждают, что ферментированные продукты — не запас на случай чрезвычайных обстоятельств и не деликатес, а неотъемлемая часть обычного рациона питания. Можем ли мы поверить, что ферментацию первыми стали использовать неандертальцы? Девять тысяч лет назад, в постледниковье, среди скандинавских охотников, рыбаков и собирателей эта практика уже стала обыденной. Не все способы ферментации требуют особых умственных усилий, однако несоблюдение правил приводит к летальным последствиям. Люди регулярно умирают от ботулизма после употребления в пищу кивиака, если шкура тюленя хранилась неправильно или была нафарширована не теми птицами. У неандертальцев уже имелись многоэтапные технологии обработки туши, поэтому добавить еще один отложенный этап, возможно, не составляло труда. Хранить еду в воде — один из самых простых методов, особенно интригующий в контексте памятников, где животные, как мы знаем, точно какое-то время провели под водой. Это шёнингенские лошади и линфордский мамонт. Какой бы метод ни применялся, ферментация занимает столько времени, что если неандертальцы ее использовали, то это вполне позволяло им оставлять еду дома и использовать ее после возвращения из похода. В будущем доказательства в пользу ферментации могут поступить из исследований на основе изотопного анализа, поскольку такие продукты, как правило, насыщены азотом.

У ферментированных продуктов есть еще один аспект: вкус. Традиционные ферментированные продукты с резким вкусом и запахом (иногда известные как «тухлятина») все же зачастую воспринимаются как деликатес. Даже без выдерживания неделями внутри туши млекопитающего морские птицы часто имеют особенный вкус, хотя концептуально это кушанье недалеко ушло от сыров типа рокфора или стилтона и, по-видимому, способно столь же сильно вызывать аппетит. Истекали ли неандертальцы слюной при мысли о «сыре из костного мозга», глядя на стадо зубров, с аппетитом ли уплетали слегка подпорченное мясо северного оленя? Люди различают как минимум пять вкусов: сладкий, кислый, горький, соленый, пикантный (умами) и, возможно, еще один, который интересен тем, что, по-видимому, определяет наличие кальция и жиров.

Вкус тем не менее не просто сигнализирует о качестве. Ощущение горечи, в частности, служит предупреждением об опасности, и генетика подтверждает, что неандертальцы были способны обнаружить фенилтиокарбамид (ФТК)[128], как раз такое опасное соединение. Оно встречается в некоторых растениях и безвредно только при потреблении в небольших количествах. Любопытно, что у неандертальцев эта мутация отличалась от наблюдаемой сегодня у многих людей и сопровождалась другими частично блокирующими ФТК сигналами. Это может означать, что неандертальцы лучше переносили столкновение с данным веществом, и поскольку к тому же генетические данные говорят о том, что их спектр горьких и кислых вкусовых ощущений был шире, то пробовать незнакомые растения или ферментированное мясо, возможно, было для них более безопасным. Сочетание вкуса и запаха дает то, что мы ощущаем как аромат, так что, возможно, кулинарный мир неандертальцев был насыщеннее нашего.

Живи, чтобы есть, ешь, чтобы жить

То, что и как мы едим, прочно связано с культурой. Даже обезьяны не просто питаются всем, что видят вокруг, а стараются найти то, на чем они выросли. Мы используем каменные орудия для классификации неандертальских культур, однако пищевые традиции, вероятно, также составляют часть их культурного многообразия. Охотясь на крупную дичь, они, безусловно, взаимодействовали друг с другом, но, в отличие от волков или гиен, после совместной охоты делили добычу. Если не считать самок, выкармливающих потомство, охотники-шимпанзе гораздо реже проявляют альтруизм, обменивая остатки добычи на социальные привилегии, в том числе на секс. Такое нежелание сотрудничества не было характерно для неандертальцев. Они действовали совместно, не только убивая, но и во время методичной разделки туш и поедании самых вкусных частей, при этом пиршество иногда начиналось лишь после многоэтапной обработки мяса.

Вот как это выглядит на практике в Зальцгиттер-Лебенштедт. Как минимум 44 оленя (а то и в два раза больше) здесь были убиты, вероятно, за несколько охотничьих сезонов, когда стада осенью спускались с летних пастбищ в горах Гарц. С животных всех возрастов снимали шкуры и срезали мясо, однако более тщательно разделывали жирных, готовых к размножению самцов в расцвете сил. Неандертальцев интересовали самые лакомые части лучших животных, в первую очередь костный мозг, жир и потроха, постное же мясо — в меньшей степени. Такая избирательность не могла возникнуть в условиях эгоистичного соперничества, только в группе, имеющей общую цель. То же самое наблюдается и на сотнях других неандертальских памятников.

Внимательно рассматривая рисунки насечек на костях, оставшихся после разделки, мы обнаруживаем системный подход, далекий от беспорядочной драки за добычу. Вероятно, над каждой тушей трудилось лишь несколько опытных охотников (или даже всего один), которые знали, где резать, чтобы раскрылся сустав, и куда нанести удар, чтобы разбилась кость. Набившие руку неандертальцы, как и современные мясники, работали аккуратно, оставляя мало следов, поэтому путем оценки количества и местоположения следов можно даже определить различные уровни мастерства. Интересно, что в скальном навесе Пеш-де-лʼАзе IV насечек на оленьих конечностях гораздо больше, чем в Жонзаке. Поскольку оба эти памятника представляют технику Кина и имеют приблизительно один и тот же возраст, то эту разницу можно объяснить тем, что в Жонзаке было больше знающих охотников и, возможно, других взрослых, овладевших навыками работы. Заметная «небрежность» в Пеш-де-лʼАзе IV вполне может быть связана с менее умелыми попытками разделать добычу во время процесса обучения этому ремеслу.

Могла ли у неандертальцев быть специализация при обеспечении насущных потребностей? Совместное использование ресурсов способствует разделению задач, даже если большинство индивидов умеет многое. Это заметно при пространственном анализе; например, в Шёнингене дробление костей для извлечения костного мозга происходило поодаль от разделанных туш лошадей.

В главе 10 мы более подробно исследуем территории, а сейчас поговорим о том, кто же реально охотился. Особи женского пола в целом более уязвимы во время беременности и при уходе за беспомощными младенцами, поэтому в эволюционном плане рисковать немногочисленным потомством — не очень удачная стратегия. Бесспорно, во многих сообществах охотников-собирателей охотой на крупную дичь занимаются в основном мужчины, иногда уходя на несколько дней.

Но это правило не универсально. Хотя сообщества, в которых в качестве основных охотников, подобно львицам, выступают женщины, встречаются крайне редко, присоединиться к охоте, принять участие в убое и доминировать при первичной разделке туш — вполне обычное дело для женского пола. И где бы они ни находились, женщины и дети часто объединяются в группы для охоты на мелких животных[129]. Пожалуй, самое удивительное, что в некоторых культурах охотников-собирателей в зависимости от сезона за добычей отправляются, неделями помогая друг другу, небольшие семейные общины целиком, вместе с женщинами и детьми.

По большому счету, на какую бы дичь они ни охотились и какую бы еду ни собирали, это происходило в определенном социальном контексте. Вероятно, неандертальцы все вместе перекусывали тем, что нашли, а дети заодно узнавали, что откладывают для того, чтобы взять с собой. Царапины на зубах показывают, что малыши постепенно осваивали взрослые способы приема пищи по мере того, как маленькие ручки росли и становились послушнее. На самом деле дети в качестве собирателей, вероятно, вносили не столь уж несущественный вклад в добычу пищи, а ловля мелкой дичи давала им возможность попрактиковаться в разделке мяса.

Это вполне может служить объяснением, почему у маленьких животных вроде кроликов, которых легко можно разорвать на части голыми руками (особенно в приготовленном виде), все равно были следы на костях. Но самая поразительная находка — крошечные птички в Кова-Негра. Певчих птиц не так уж редко употребляют в пищу, из многих сегодня готовят традиционные блюда или деликатесы, и самая известных среди них — любимая французами садовая овсянка[130]. В ряде культур охотников-собирателей певчие птицы — резервный источник пищи, в других их едят регулярно, и часто охотой на них занимаются дети. Такие виды, как ласточка или черный дрозд, которых тщательно разрезали на порции, варили и ели в Кова-Негра, разделывали теми же методами, что и более крупных птиц. Крохотные ноги отрезали, а самые жирные косточки обгладывали и прокалывали, чтобы высосать костный мозг. Вряд ли это указывает на голод в богатой дичью местности; скорее на то, что таким образом маленькие пальчики учились справляться с обработкой мяса, оболочек и сухожилий.

Вероятно, в неандертальских сообществах присутствовали и другие формы добычи пропитания, соответствующие определенным социальным группам, но давайте все же поговорим о специализации охотников в более общем смысле. В местах наподобие Кова-Негра, где очень много следов разделки птиц, напоминающих целенаправленную охоту на пернатых на некоторых более поздних памятниках Homo sapiens, такое возможно. В других же местах, таких как Жонзак или Моран, в центре внимания на протяжении очень долгого времени был один биологический вид, но это уравновешивается впечатлением, что неандертальцы просто брали лучшее из того, что предлагала экосистема. Скопления отдельных видов указывают на оптимальные места, в которых сочетание климата, рельефа местности и поведения животных делало их отлов гораздо более вероятным. Учитывая, что речь идет о времени в масштабе столетий или даже тысячелетий, трудно сказать, существовала ли устойчивая традиция, но специальные знания сохранялись по меньшей мере в течение нескольких поколений.

Специализация — один из аспектов поведения, который долгое время использовался для изображения неандертальцев как существ менее продуктивных или в меньшей степени способных удовлетворять базовые жизненные потребности, чем ранние Homo sapiens. Однако за последние два десятилетия и эта точка зрения была опровергнута. Например, некоторые ранние южноафриканские популяции Homo sapiens настолько активно занимались сбором морских моллюсков, что вырастали огромные кучи отходов, и уменьшающиеся с течением времени размеры раковин указывают на слишком продолжительное пользование территорией и чрезмерную добычу. Неандертальцы, напротив, как будто потребляли морепродукты более обдуманно. Даже такие памятники, как Бахондильо, Эль Куко и Фигейра-Брава в Португалии, где дары моря играли важную роль, были лишь узлами огромной сети из разных способов взаимодействия с окружающим миром.

Эта генералистская{11} адаптация позволила заявить, что неандертальцы были неэффективны, так как просто не использовали доступные ресурсы полностью. Однако современные исследования показывают, что в ряде случаев они могли и превысить меру в отношении животных, которых так же легко было поймать, как и моллюсков. От слоя к слою пещеры Оливейра черепахи заметно уменьшаются в размерах, что, по всей вероятности, указывает на чрезмерно частую охоту[131], возможно, даже ставшую причиной их вымирания в Иберии. Столь интенсивное использование ресурса ранними Homo sapiens было бы воспринято как свидетельство бурного роста населения, поэтому, возможно, то же самое верно и в отношении неандертальцев в то время и в том месте: больше младенцев означало больше ртов, нуждающихся в пище.

Лучше разобравшись в ранних Homo sapiens, мы также видим, что ключевые теории о нашем «успехе» не совсем соответствуют действительности. В 2019 г. изотопный анализ показал, что неандертальские и верхнепалеолитические сообщества из нескольких памятников на территории Бельгии были практически идентичны друг другу в своей сильной зависимости от мяса, вероятно, мамонта и северного оленя. Даже учитывая различия в технологиях, не похоже, чтобы неандертальские охотники были менее эффективны.

За два десятилетия после того, как копья Шёнингена разрушили теории о падальщиках, наши представления об охоте неандертальцев претерпели изменения. Даже если не брать во внимание такие исключительные редкости, в буквальном смысле масса доказательств — миллионы костей животных из многих сотен мест раскопок — наглядно демонстрирует мастерство охотников даже на самых крупных зверей. По мере того как аналитические методы исследования развились до поражающих воображение масштабов, больше никому не приходит в голову спорить с тем, что тысячелетия назад мелкие животные и даже растения составляли неотъемлемую часть рациона.

Все это учитывалось в более общих теориях об организмах неандертальцев, их мыслительных способностях и социальной жизни. Наблюдение на микро- и макроуровне за тем, как орудия резали шкуру и плоть, за строгим отбором частей для еды и транспортировки, позволяет почти физически ощутить их уверенность в себе при разделке туш животных. Такое чувство, что они могли заниматься этим с завязанными глазами.

Тем не менее рацион неандертальцев иногда все еще рассматривается как недостаточно продвинутый по сравнению с рационом Homo sapiens. При попытках объяснить причины их исчезновения то и дело высказываются мелочные придирки, что они якобы делали что-то в корне «неправильное», хотя объективные археологические данные указывают на то, что заявления о нашем превосходстве отчасти надуманны. Пусть не на всех памятниках или не в масштабе всего вида, но неандертальцы оказались гораздо ближе, чем считалось ранее, к «полноценному» рациону, который якобы обеспечил успех ранним Homo sapiens. Вместо того чтобы искать недостатки в диете неандертальцев, нужно задаться вопросом, почему ранние Homo sapiens пришли к более рискованной специализации. Возможно, им ничего не оставалось, кроме как питаться моллюсками и мясом мелких животных, если неандертальцы победили их в борьбе за пищу лучшего качества — крупных млекопитающих.

То, что не входило в рацион неандертальцев, может указывать и на другое. Растения или животных, которых с удовольствием поедают в одних сообществах охотников-собирателей, в других могут игнорировать или даже отвергать. Как и запах, вкус отпечатан на подкорке головного мозга гоминин, тесно связан с памятью и самовосприятием. Запах какой-то пищи вполне мог вызывать у неандертальцев воспоминания об определенном времени года или месте. Возможно, те, кто живет в Уэльсе, удивились бы (или даже брезгливо поморщились), узнав о том, что с удовольствием едят представители их вида из Палестины.

Самый большой вопрос: как все это связано? С точки зрения рациона питания неандертальцы не увязли на обочине эволюции. Как и в случае с технологией обработки камня, с течением времени мы наблюдаем все большую широту и детализацию: меню становилось все разнообразнее, туши животных подвергались более тщательной и продуманной разделке. В следующих двух главах мы рассмотрим, как эта картина, прослеживающаяся и у отдельных кострищ, и на обширных территориях, раскрывает их сущность как гоминин, которые занимались перемещением предметов в пространстве в больших масштабах, чем когда-либо прежде, и строили новые связи между собой и миром.

Глава 9. В гостях у неандертальца

«Скорее», — шепчет ветер. «Пришло время», — ревут олени, пар их дыхания вырывается в холодный воздух. «Уходите», — велит утренний иней, выжигая послание на траве. Люди слушают. В тени скального навеса становится холоднее, лужи покрываются твердой коркой. Подолгу теперь не охотятся, берут только то, что есть рядом, ведь скоро уходить. Сдается последний олень, его несут в пещеру, чтобы разделать прямо у костров. Над головой хлопают крыльями журавли, как лоскутья лета, летящие вслед за солнцем; олень наполовину съеден. Скоро капли на кромке навеса затвердеют и превратятся в ледяные острия. Волнующее утро: соблазнительный пушистый улов, хвост колечком напоминает круги от камня, упавшего в воду. Чтобы узнать, кто это, они переворачивают его широкими когтистыми лапами кверху, трогают большими пальцами кончики клыков, поглаживают длинные усы: кошка. Животное, о котором больше мечтали, чем видели его, последнее послание, последняя еда. Разведя в последний раз костер, они высасывают последние капли жира из костей зверя, сворачивают и упаковывают шкуру с густым мехом. Затем люди встают, отправляются в путь. Шум постепенно стихает; скальный навес делает выдох.

Время набирает обороты, изображение размывается. Склонив головы, роются в пепле дрозды. Кролики мечутся внутрь и наружу, когда с неба вниз пикирует сокол; он остается зимовать под навесом. Под его острым, как лезвие, взглядом тело лесной кошки поглощается землей. Мездра и внутренности кишат личинками. Лишь пушистые грызуны тревожат высушенные летним солнцем и скрытые под одеялом из прошлогодних листьев кости. Зеленая листва на деревьях желтеет, потом становится ярко-оранжевой, возвращаются люди. Но, как и предсказывали старики, на мокром полу уже не развести костра — пещера больше не ждет жильцов. Они уходят, оставляя корням и мхам разукрашивать груды костей. Спустя годы скелеты лесной кошки и оленя, дерево, зола, камни оказываются в воде, просочившейся сквозь известняк. Пришло время сна.

Место незыблемо, а время течет, как вода, сквозь пальцы археолога, и мы не успеваем его ухватить. Невероятно подробные данные о неандертальцах, накопившиеся к настоящему времени, настолько превосходят ожидания первых исследователей доисторической эпохи, что граничат с научной фантастикой. Однако полностью восстановить пестрый гобелен их жизни — увидеть не только сами нити, но и их переплетения, — задача чрезвычайно сложная. Такие явления, как технокомплексы, применявшиеся для обработки камня, заметны в геологических масштабах, но нуждаются в пояснениях, понятных для людей. Долгое время исследователи погружались в зыбучие пески глубокой древности в поисках связей между вещами, находящимися вне досягаемости, не зная, сколько им лет. Открытие методов прямого датирования археологических объектов вывело науку на качественно новый уровень, однако не менее важным оказалось получить более полное представление о том, как время создает эти объекты.

Чтобы разобраться, какое значение имеет тот или иной памятник в контексте поведения неандертальцев, первым делом нужно ответить на два вопроса: что они там делали и в течение какого времени находились. Однако даже сверхточные методы датирования, применимые к микроскопическим образцам, в подавляющем большинстве случаев не дают возможности различить периоды короче тысячи лет, не говоря уже о столетии. Это связано с тем, что археологический слой может вместить невообразимое количество времени: слои, в которых откладываются артефакты, могут размываться или рассыпаться, оставляя мешанину из разнородных предметов. Таким образом, слой толщиной в руку может скрывать в себе тысячу лет.

Примечательно, что теперь при определенных условиях мы можем измерить истинное число этапов жизни памятника, представленных конкретными слоями. Оригинальный метод, изначально примененный в пещере Мандрен на юго-востоке Франции и получивший название «фулигинохронология»[132], показывает, насколько насыщены событиями некоторые неандертальские памятники. При тщательном изучении странных черных пятен в карбонате, покрывающем стены и потолки, было обнаружено, что они состоят из слоев сажи микроскопической толщины.

Эта микростратиграфия формировалась, когда неандертальцы в своем жилище «коптили» крышу и стены, оставляя на них тонкие сажевые пленки. Когда пещера была необитаемой, поверхности покрывались чистым карбонатом, затем цикл повторялся, накладывались новые слои. Они уникальны, как штрихкоды, что дает возможность сопоставлять рисунок на разных участках внутри слоев и между ними.

Этот архив сажи — единственный известный способ подсчитать, какое минимальное количество раз неандертальцы останавливались в пещере на протяжении периода образования достаточно мощных археологических слоев. Результаты поражают воображение. Один уровень толщиной 50 см в пещере Мандрен охватывает по крайней мере восемь периодов использования пещеры, что уже немало. А в нижележащем уровне примерно той же толщины — 80 периодов использования. Яркий пример того, что формирование слоев может быть непредсказуемым, и напоминание, что более 99 % всех изученных археологами комплексов не относятся к одному периоду пользования объектом, а представляют модели поведения как минимум одного, если не многих поколений. Такие «хронологически усредненные» комплексы вовсе не бесполезны, но, чтобы лучше их понять, нам все же нужно различать мельчайшие детали жизни неандертальцев.

Условия идеального археологического памятника должны создавать «картинку высокой четкости», в которой не стерты границы между каменными орудиями и костными остатками разного времени. Лучше всего, если это мелкофракционные отложения, которые быстро, но аккуратно формировались и остались ненарушенными. Ценность таких мест заключается не только в сохранении информации о коротком временном отрезке, но и в том, что, оставаясь ненарушенными, они сохраняют «объемную» картину деятельности неандертальцев на всей площади объекта.

«Розеттским камнем» для расшифровки более общих археологических данных о неандертальцах всегда был поиск однократных случаев действия или присутствия, в идеале длившихся всего несколько дней или даже минут. Отдельные подвергнутые ремонтажу группы каменных орудий, конечно, связаны с очень короткими периодами времени, но целый слой, возникший за короткое время, — это экстраординарная находка. Однако благодаря археологическим методам XXI века мы знаем, что такие слои существуют на самом деле.

Для изучения подобных объектов критически важно наличие современных технологий и безграничного терпения. Лазеры фиксируют положение объекта в 3D, предоставляя данные для воссоздания вертикального или горизонтального распределения артефактов в цифровом виде. На экране появляются такие детали, как кластеры каменных орудий вокруг очагов или микрослои, невидимые во время раскопок. Главное — не пропустить что-нибудь неординарное: необычные камни или редкие виды животных, которые как будто подсвечиваются ультрафиолетом на фоне всего остального. Используя этот метод в сочетании с ремонтажем и исследованием отложений под микроскопом, мы можем буквально «наблюдать» за повседневной жизнью неандертальцев.

В главе 7 мы говорили об исключительных условиях Абрик Романи в контексте сохранности дерева, однако этот памятник с потрясающей детализацией показывает и то, как неандертальцы использовали скальный навес, когда в нем было слишком влажно для постоянного проживания. После их ухода травертиновые натеки замуровали заброшенную дневную поверхность, сохранив все предметы на своих местах. Временные рамки каждого археологического слоя, безусловно, более обширны, чем несколько дней, но, по всей видимости, ограничивают десятилетия, а не века. В настоящее время раскопки достигли уровня R, возраст которого около 60 000 лет, и на изучение этого материала уйдут многие годы[133]. Однако анализ более молодых уровней от M до P, вскрытых за последние десять лет, уже дал удивительные результаты.

Уровень O, с датировкой примерно 55 000–54 000 лет назад, сохранил одно из самых точных в мире свидетельств о жизни неандертальцев. Из слоя площадью 270 м^2 при мощности менее метра было извлечено около 40 000 предметов. Цифровой анализ их расположения ясно показывает как минимум три основные фазы функционирования стоянки, хотя каждая из них, вероятно, состоит из нескольких периодов. Магнитографический анализ отложений из очага говорит о том, что они полностью сформировались в течение нескольких столетий, поэтому каждая отдельная фаза, вероятно, связана с использованием стоянки лишь несколькими поколениями неандертальцев.

Наиболее богата средняя фаза, Ob, содержавшая совершенно уникальную находку — целый скелет разделанной дикой кошки. Во все времена неандертальцы Абрик Романи, как правило, столь тщательно разбивали кости, что определить конкретных животных практически невозможно. Почти полный скелет — явление чрезвычайно редкое, указывающее на весьма короткий момент времени, событие, случившееся незадолго до того, как место было покинуто и «накрыто» еще одним слоем травертина. Последние из живших здесь на протяжении многих веков неандертальцев поймали кошку, сняли с нее шкуру и, вероятно, приготовили на ближайшем кострище. Наевшись досыта, они подумали наперед: отсутствие фаланг и хвоста свидетельствует о том, что толстую полосатую шкуру они прихватили с собой.

Там, где очаг

Эта дикая лесная кошка — поразительная находка, рассказывающая нам про события всего одного утра или дня, случившиеся более 50 тысячелетий назад. Даже в местах с такой «высокой четкостью», как Абрик Романи, обычные слои все равно представляют проблему: как различить перекрывающие друг друга следы жизнедеятельности в плотной мешанине артефактов и фрагментов костей? Для этого нужно начать с очага и раскручивать по спирали наружу: молекула углерода, раскаленный уголек, пепельный ореол, сплетение веток. Вокруг блестящие в темноте глаза. Очаги — опорные точки археологии. Они всегда в центре, там, где время переплетается с пространством. Мы ориентируемся на очаги как на маяки, светящие сквозь туман тысячелетий и дымку данных, именно потому, что они были основой жизни неандертальцев.

Огонь — один из самых мощных символов в великой истории эволюции человека. Он дает свет, тепло и многое другое: защиту от хищников, возможность готовить еду и видоизменять прочие субстанции. Вплоть до того, что он раздвигает границы социальной жизни, разгоняя тьму. Как наши дома на протяжении всей истории строились вокруг огня, так очаги упорядочивали и существование неандертальцев: легко узнаваемое центрирование пространства. Нам не нужно рисовать в своем воображении, как они сидят лицом друг к другу; мы буквально можем увидеть это в том, как артефакты лежат вокруг кострища.

Фрагменты угля, обгоревшие кремни и спекшийся грунт можно найти на сотнях стоянок, но понять, что они означают, очень сложно. Очаги недолговечны, их устройство такое же хрупкое, как пепел внутри них. Их могут разрушить или уничтожить эрозия или вытаптывание, они могут деформироваться под перекрывающими слоями. Эксперименты показывают, что порой обгоревшая земля сохраняется там, где от других признаков огня не остается и следа, а микрослои от различных фаз горения — это веское доказательство деятельности гоминин.

Основные знания о неандертальских технологиях использования огня получены нами из местечка Эль Сальт в Аликанте. Этот скальный навес находится приблизительно в 350 км к югу от Абрик Романи, датируется примерно так же и исследуется тоже в течение нескольких десятилетий. Когда при раскопках обнаружились напоминающие кострища черные круги, ученые предприняли попытку разобраться, что это такое. Создание экспериментальных очагов прямо у известняковых скал позволило максимально приблизить условия к тем, в которых жили неандертальцы в Эль Сальт.

Было обнаружено, что у выявленных очагов, как правило, трехслойная структура: раскаленная докрасна почва в основании, затем черный грунт, а сверху — зола от сгоревших дров. На многих археологических памятниках слой золы исчез из-за естественных процессов, что произошло и со многими объектами в Эль Сальт. Таким образом, раскопанные черные слои оказались обугленными остатками того, что находилось на полу под кострищем; микроскопия показала, что это были в основном сорные травы и опавшие листья. Поэтому артефакты в этом черном грунте, по всей вероятности, относятся к более древним периодам.

Несмотря на достигнутые успехи в распознавании очагов, «пиротехническое» мастерство неандертальцев остается предметом горячих споров. Сегодня никто не отрицает, что они использовали огонь (поскольку гоминины делали это более миллиона лет), и на протяжении среднего палеолита очаги, бесспорно, распространяются все шире. Очевидно, что примерно 120 000 лет назад огонь становится частью повседневной жизни. Возможно, это покажется удивительным, но вопрос о том, получали неандертальцы огонь от природных пожаров или умели разводить его самостоятельно, все еще остается открытым.

Дело в том, что на объектах с относительно плотным содержанием археологического материала присутствие огня едва обнаруживается. Более того, на Рок-де-Марсаль и Пеш-де-лʼАзе IV (юго-западная Франция), то есть на самых часто упоминаемых памятниках, в слоях Кина вообще нет кострищ и даже угля, хотя в более ранние периоды они присутствовали. Учитывая, что слои датируются ледниковой стадией МИС 4, явное отсутствие огня в самый холодный период вызывает недоумение.

Возможно ли, что неандертальцы использовали огонь, если он был в наличии, но забывали или вовсе не знали, как его разводить? Теории, что они просто обходились тем, что теплее одевались и ели сырую пищу, не только представляются маловероятными, но и противоречат наличию некоторого количества древесных углей и обожженных каменных орудий и костей, пусть и встречающихся гораздо реже, чем в других слоях тех же памятников. Может, неандертальцы просто добывали огонь во время природных пожаров? Однако в условиях высокоширотной тундры, подобных тем, в которых формировались безочаговые слои в Пеш-де-лʼАзе IV и Рок-де-Марсаль, удары молний — явление редкое. Если лесные пожары случались весьма нерегулярно, то неандертальцы должны были преуспеть в сохранении раскаленных углей; в этом случае они могли с таким же успехом по цепочке переносить пламя из одного очага в другой.

Существует и другое объяснение всему этому. Возможно, неандертальцы умели самостоятельно разводить огонь, но выбирали способ и место его использования в зависимости от образа жизни. Если в периоды Кина они устраивали очаги рядом с пещерами, то внутри не оставалось следов, за исключением небольшого количества древесного угля и сгоревших остатков, а именно это и было найдено.

Пиротехника каменного века

Независимо от того, было ли разжигание огня в любой момент обычным делом для всех неандертальцев или нет, технология изготовления березового дегтя убедительно демонстрирует, что многие популяции были знакомы с огнем как минимум 300 000 лет назад. Сложно сказать, как именно они научились извлекать пламя, но, будучи любопытными, изобретательными и погруженными в работу с камнем, по крайней мере некоторые неандертальцы должны были заметить, что при ударе кремень нагревается и испускает искры. Археологи долго не находили практически никаких инструментов, специально предназначенных для высекания искр, но теперь считается, что неандертальцы просто совмещали функции. На некоторых объектах почти 75 % бифасов имеют следы от ударов по центру одной или обеих сторон. Микроскопия и эксперименты доказывают, что они образовались, когда другим кремнем либо железным колчеданом (и тот и другой, как известно, способны высекать искры) ударяли по бифасу под углом и затем проскребали вдоль его продольной оси.

Могли применяться и более сложные методы. Как мы ускоряем разведение огня с помощью химического розжига, так и неандертальцы, судя по новым исследованиям, проделывали нечто подобное. Есть такой минерал глубокого черного цвета, встречающийся в небольших концентрациях на многих стоянках, — диоксид марганца. В некоторых местах он присутствует в очень больших количествах, например, до 1 кг содержится в некоторых слоях Пеш-де-лʼАзе I.

При внимательном изучении оказалось, что многие из сотен мелких кусочков здесь и в других местах получены путем растирания. Кроме того, случайные находки известняковых блоков с остатками черного порошка указывают на то, что неандертальцы иногда измельчали марганец. Одно из объяснений связано с тем, что этот минерал обладает красящими свойствами, которые мы рассмотрим позже. Тем не менее он также представляет собой отличный катализатор горения, особенно в порошкообразном состоянии, благодаря чему древесина быстрее воспламеняется и лучше горит. Пока нет прямых доказательств того, что неандертальцы действительно использовали марганец таким образом, но сама возможность заслуживает внимания.

Разводя огонь, неандертальцы были заинтересованы в осмотрительном обращении с ним. В большинстве случаев мы видим обычные походные костры: ровные, округлой формы россыпи обугленного материала и золы, достаточно хорошо выполняющие свои функции даже без обкладки камнями. Но иногда неандертальцы занимались обустройством очагов. В Абрик Романи и Рока-дель-Боус, еще одном гроте, расположенном неподалеку, они предпочитали разводить костры в естественных полостях, что способствовало удержанию тепла. В некоторых случаях они сначала углубляли эти полости. Наиболее впечатляет факт, что в уровне O в Абрик Романи неандертальцы контролировали подачу воздуха к расположенному в углублении очагу, прокапывая небольшие траншеи. Вряд ли это совпадение, что на хорошо сохранившихся памятниках вроде этого также находится больше свидетельств в пользу того, что каменные глыбы или булыжники размещались непосредственно у огня, — по всей вероятности, это делалось с целью устранить сквозняки и прямой отток тепла.

Нам известно, что неандертальцы тщательно отбирали материал для изготовления орудий, потому неудивительно и то, что они обдуманно подходили к выбору топлива. Безусловно, чаще всего использовали дерево и, как и на охоте, по большому счету подбирали все, что попадалось. В основном топливом служила произрастающая в большом изобилии сосна, но похоже, что ей отдавали предпочтение и там, где достаточно было других деревьев. Например, в уровне J Абрик Романи среди более чем 1000 идентифицированных фрагментов древесного угля все, кроме одного, представляли сосну; исключением была береза.

В Эль Сальт картина иная, что, возможно, связано с окружающими условиями, которые в данной местности мягче и разнообразнее. Помимо сосны и можжевельника здесь встречаются клен, пробковый дуб и даже тис. Однако любопытно, что в разных очагах использовались разные виды древесины. Особенно это заметно в слое 10: в большинстве кострищ обнаружена сосна, в меньшей степени распространен клен, и еще реже встречаются дуб и самшит — их, судя по всему, жгли только в паре костров. Подобные скопления, вероятно, отражают периоды кратковременного пребывания здесь неандертальцев, однако трудно сказать, насколько целенаправленно выбирался вид древесины.

Продолжительность пребывания неандертальцев где бы то ни было, несомненно, оказывала влияние на то, как они использовали топливо. Скальный навес Абрик-дель-Пастор в юго-восточной Иберии находится в горах на высоте более 800 м, а в прохладном, сухом климате сосна была не столь изобильна. Большая часть остатков в очагах — можжевельник и терпентинное (или мастиковое) дерево[134], но это нельзя назвать идеальным топливом. Медленно растущий можжевельник имеет сучковатые, очень крепкие ветви и дает мало сухостоя, а значит, его трудно собрать в нужном количестве. Терпентинное дерево также горит хуже сосны и, кроме того, выделяет дурманящий дым. Вполне вероятно, что неандертальцы стали жечь такое дерево лишь после того, как закончились ограниченные в данной местности запасы сосны, а это позволяет предположить, что хотя бы иногда они жили в Абрик-дель-Пастор дольше, чем пару ночей.

В чем неандертальцы были особенно разборчивы, так это в том, какое дерево использовать в качестве дров. Там, где проводились соответствующие исследования, данные, полученные под микроскопом, как и небольшие размеры побегов и ветвей, указывают на то, что самым распространенным видом топлива является естественным образом упавшая или сухая древесина, а не свежесрубленный лес[135]. Ее легче собирать, она лучше горит — особенно если насыщена смолой, как сосна, — и особенно хорошо подходит для приготовления пищи. В лесах в их естественном состоянии присутствует обильный сухостой, так что в радиусе всего одного километра от стоянки неандертальцы могли насобирать достаточно топлива на несколько небольших костров и жечь их в течение полугода.

Это значит, что, пока они не оставались на более продолжительный срок, рубить свежую древесину не имело смысла; достаточно было ежедневно ходить за хворостом. Именно это мы и наблюдаем у охотников-собирателей, которые не делают запасов. С другой стороны, некоторые коренные народы, живущие в высоких широтах, в том числе атабаски и юпииты на Аляске и ительмены на Камчатке, забирают целиком сухие стоящие или недавно упавшие деревья, если случайно наткнутся на них во время прогулки или в пути[136]. В Абрик Романи неандертальцы принесли к очагу несколько крупных веток, а в уровне М перед скальным навесом, возможно, даже присутствуют следы некоего подобия поленницы. Как мы увидим в следующей главе, в уровнях N и Oa есть и целые стволы деревьев, только не совсем понятно, принесли ли их сюда в качестве дров или в каких-то иных целях.

Самое неожиданное топливо неандертальских очагов — уголь. Уже упоминавшийся в главе 8 в связи с наличием веских доказательств охоты на кроликов скальный навес Ле-Каналетт примечателен еще и тем, что неандертальцы сжигали там бурый уголь. Вряд ли это было связано с недостатком древесины в ледниковый период, поскольку самое большое количество угля содержится в очагах, датированных фазами, во время которых в данной местности росли такие теплолюбивые виды, как вяз, клен и грецкий орех. Возможно, это объясняется тем, что неандертальцы целенаправленно экспериментировали с ископаемым топливом. Бурый уголь нелегко разжечь, но, загораясь, он дает низкое, жаркое и ровное пламя; если добавить всего 500 г бурого угля к древесным углям, костер будет гореть гораздо дольше.

Но если уж на то пошло, как неандертальцы вообще обнаружили бурый уголь? Возможно, в поисках кремня на речных берегах просто обратили внимание на то, что было вынесено рекой. Ближайшие к Ле-Каналетт месторождения бурого угля находятся примерно на 10‒15 км севернее, в месте соединения ущелий двух глубоких рек, и весьма вероятно, что неандертальцы наткнулись на случайно оказавшиеся на поверхности конкреции[137]. Поскольку в конечном счете у бурого угля древесное происхождение, он сочетал в себе знакомые и все же удивительные свойства, побудившие их провести исследование и понять его практическую ценность. Самое интересное, что бурый уголь жгли в течение различных периодов заселения Ле-Каналетт, длившихся как минимум многие века, если не тысячелетия. Либо неандертальцы неоднократно открывали его для себя, либо существовала давняя традиция; как бы то ни было, их пребывание там сопровождалось торфяным ароматом его дыма.

Другой в изобилии имеющийся материал, обладающий подобным улучшающим огонь эффектом, — это кости. Хотя поджечь их нелегко и они быстро сгорают, кости удваивают время горения костра, что является огромным преимуществом в открытой тундре. Конечно, сгоревшие кости присутствуют на многих стоянках и кострищах, однако сложно определить, использовали ли их неандертальцы в качестве топлива. Иногда при детальном исследовании выясняется: то, что казалось сгоревшими костями, содержало также большое количество древесины, остатки которой определяются лишь посредством микроскопического или изотопного анализа.

С другой стороны, неандертальцы были вынуждены постоянно наблюдать за своими кострами, а поскольку (как мы увидим позже) отходы от разделки мяса они иногда сжигали, то, скорее всего, заметили, что кость способна заставить пламя гореть дольше.

Разжечь пламя надо уметь, но надо уметь и поддерживать огонь, особенно если учесть, что существует не один тип костров. В многочисленных сообществах охотников-собирателей огонь используется в самых разных целях: большие яркие костры под открытым небом для защиты, размещенные в углублениях костры-жаровни, небольшие костры для приготовления пищи, костры для окуривания шкур, очаги для утепления спальных помещений и даже дымокуры для отпугивания насекомых. Неандертальские памятники демонстрируют поразительно близкое соответствие с разнообразием этнографических данных. Самые маленькие кострища находятся на расстоянии всего 20‒30 см друг от друга, и зачастую кажется, что их разводили временно, возможно, на один день или даже для выполнения одной задачи. На некоторых стоянках, например в Абрик Романи, такие кострища представляют собой заметные круги из древесного угля и пепла, но в местах, сохранившихся не настолько хорошо, со временем они превратились в толстые слои древесного угля и пепла, перемешанные с крошечными фрагментами обгоревших костей и камня.

Но неандертальцы устраивали и большие, постоянные очаги. В Абрик Романи обнаружены внушительные «зоны горения» диаметром 1 м и более. Масса каменных и фаунистических остатков вокруг них указывает на то, что, скорее всего, они активно использовались в течение многих дней или даже недель.

Дело не только в размерах. Разнообразный цвет и состояние изученных мелких фрагментов костей из очагов указывают на процесс сжигания совершенно разной интенсивности. Какие-то очаги тлели при температуре ниже 300 °C, в других же температура пламени превышала 750 °C. Некоторые образцы с низкой температурой горения во многом напоминают известные по этнографическим данным костры для обогрева спальных пространств: они небольшие по размеру и расположены ближе к задней стене, чтобы тепло отражалось от камня и обеспечивало спящим неандертальцам комфорт.

Есть и примеры того, что одни и те же костры порой использовались в разных целях. Микроскопическое исследование показало, что в одном слегка заглубленном очаге в Абрик Романи огонь в одно время горел свободно, а в другое, судя по всему, приглушался, что вело к снижению концентрации кислорода[138].

Временами есть намеки на то, в каких целях использовались те или иные очаги. В Эль Сальт в десятом слое довольно много сгоревшей древесины клена оказалось гнилой. Трухлявая древесина — не сухостой — плохое топливо, если только вам не нужно много дыма. Подтверждение тому, что неандертальцы его выбрали сознательно, — более 200 фрагментов семян клена, скорее всего, со свежих веток. Хотя технически ветви с листьями съедобны, при горении они, несомненно, усилили бы образование дыма в очаге — именно это и требуется для консервирования шкур.

До сих пор мы думали, что неандертальцы пользовались огнем только в определенных местах, но есть и другие возможные варианты. Охотники и собиратели используют огонь как особый инструмент, связанный с ландшафтом, например для передачи сообщений, а иногда и более масштабно. Имитируя лесные пожары, они управляют поведением животных и даже влияют на окружающую среду: выжигание деревьев открывает растительный покров и дает толчок росту новой зелени, которая как магнитом притягивает травоядных.

Возможно, обитавшие в лесах неандертальцы эемского периода оставили намеки на то, от кого именно нам ожидать подобное поведение. В отложениях Ноймарк-Норд помимо неандертальских кремневых орудий наблюдается резкое увеличение количества древесного угля: в 10 раз больше фонового уровня. Пыльца также указывает на присутствие большего количества солнцелюбивых видов, таких как терновник и лещина; какая-то сила убирала лесной полог. Трудно сказать, создавались ли привлекательные для неандертальцев условия путем естественного воспламенения или усилиями поджигателей. Тем не менее очевидно, что некая связь присутствует, поскольку эта закономерность наблюдается на протяжении двух-трех тысячелетий, а затем, по мере исчезновения оставленных ими археологических свидетельств, кроны деревьев вновь начинают смыкаться.

Время горения

Очаги могут рассказать и еще кое-что. Желание археологов максимально четко разобраться в скоплениях материала всегда наталкивалось на проблему со слоями, содержащими много очагов. Например, в уровне O Абрик Романи их 60. Горели все данные очаги одновременно или это смешение отдельных фаз? Отнюдь не абстрактные размышления, поскольку один из основных невыясненных вопросов о неандертальцах — это количественный состав их групп, а множество одновременно используемых очагов предполагает большие размеры сообщества.

Ключ к разгадке дает стратиграфия: если очаги перекрывают друг друга вертикально, то очевидно, что они использовались в разное время. Если же они вроде бы расположены приблизительно на одном уровне, но разнесены горизонтально, то найти ответ становится непросто. Для этого необходимо проанализировать окружающие предметы, провести ремонтаж или найти другие связи между разными очагами, желательно в обоих направлениях. Если многие предметы перемещались туда и обратно, то это веское доказательство того, что очаги использовали в одно и то же время.

За последнее десятилетие исследователи проделали эту кропотливую работу на всей площади некоторых памятников и сумели разобрать эти палимпсесты, которые без этого было практически невозможно интерпретировать. Слой 10 в Эль Сальт имеет площадь 35 м^2 и мощность всего 50 см, но содержит более 80 очагов[139]. Путем сопоставления зон перекрытия очагов и ремонтажа можно выделить восемь последовательных фаз, мощность каждой из которых всего около 1,5 см. Приняв в расчет также скорость седиментации, исследователи с поразительной точностью смогли воссоздать циклы истории в этом слое. Неандертальцы останавливались в Эль Сальт на периоды, соответствующие жизни в лучшем случае нескольких поколений, а затем на несколько веков покидали пещеру, прежде чем вновь туда вернуться. Цифровая обработка данных позволяет в замедленном темпе увидеть появление и исчезновение очагов по мере того, как в течение 1000 лет неандертальцы приходили на эту стоянку и уходили с нее.

Рис. 7. Использование пространственных связей помогает разобраться в хронологии событий

В тех случаях, когда очаги находятся далеко друг от друга, что затрудняет определение последовательности их появления, ремонтаж изделий до первоначальных булыжников (так называемых сырьевых групп) позволяет выделить отдельные фазы изготовления орудия. Путем построения пространственных диаграмм исследователи выяснили, что сырьевые группы концентрируются вокруг определенных очагов и, по всей видимости, не связывают их друг с другом. Похоже, каждый очаг действительно относится к отдельному периоду заселения стоянки.

Археологи пошли еще дальше. Сложение в единую картину всех сырьевых групп и изолированных артефактов (орудий, изготовленных в другом месте и оставленных на стоянке, или мелких отщепов, указывающих на то, что готовое орудие было принесено сюда из другого места, обработано, а затем унесено) показывало максимально возможное количество «событий», имевших место у каждого очага. Для перестраховки исследователи учитывали каждую последовательность оббивки и каждое орудие как отдельное событие, но это, безусловно, приводило к завышению цифр. В реальности неандерталец, скорее всего, садился и обрабатывал не один камень, а несколько, — создавая, соответственно, несколько сырьевых групп, — при этом, вероятно, одно-два орудия так и оставались затупленными. Более того, вряд ли неандертальцы путешествовали в одиночку. Учитывая все сказанное, даже если среднее количество событий на очаг превышает сто, это наверняка соответствует не более чем нескольким дням деятельности очень малого числа индивидов.

У некоторых из очагов слоя 10 в Эль Сальт число событий крайне низкое — вероятно, это следы однократного посещения. К примеру, один из костров был связан всего с 43 артефактами (не считая 33 костей животных), в число которых вошли комплексы отходов от восьми сырьевых групп, два принесенных орудия и 11 отщепов, по всей видимости, от нуклеусов, которые, уходя, неандертальцы забрали с собой. Но самой высокой детальности, достигнутой на сегодняшний день в отношении какой-либо стоянки неандертальцев, удалось добиться в другом скальном навесе, расположенном менее чем в 5 км к юго-западу. С 2005 г. в Абрик-дель-Пастор была раскопана вся площадь в 60 м^2, так что можно быть уверенным, что ни один очаг не остался неучтенным. В уровне IV, мощность которого составляет всего 70 см, по крайней мере четыре подуровня содержат более одной фазы пользования стоянкой. Принципиальным моментом является то, что некоторым фазам соответствуют совсем маленькие скопления, сгруппированные вокруг одного кострища: в подуровне IVc-1 количество фрагментов костей животных (95) превышает число каменных артефактов (22), образующих всего шесть сырьевых групп. Конкретно эта фаза указывает на эфемерные следы пребывания нескольких неандертальцев, остановившихся здесь на одну ночь, чтобы поработать над каменными орудиями, поесть и двинуться дальше.

Маловероятно, что нам когда-нибудь удастся добиться более высокого уровня разрешения во времени. Но помимо, прямо скажем, потрясающей возможности «увидеть», что происходило одним вечером более чем 90 000 лет назад, полный анализ данных из Абрик-дель-Пастора дает ответ на вопрос, связано ли количество кострищ с количеством посещений стоянки. После детального изучения сырьевых групп и трехмерного картирования оказалось, что все уровни Абрик-дель-Пастора, включающие несколько кострищ, можно разделить на отдельные фазы с одним костром каждая. Это сильный аргумент в пользу того, что стоянку посещали только очень маленькие группы неандертальцев.

Но есть исключение. Наиболее древний уровень этого памятника, о котором на сегодняшний день имеется информация, IVd-1, содержит четыре фазы, каждая — с очагом. В одной из них гораздо больше артефактов, сырьевых групп и восстанавливаемых последовательностей, чем на других, что теоретически может указывать на необычайно длительный период пользования стоянкой. Тем не менее большому количеству каменных орудий не соответствует еще большее число костей животных или остатков от разделки мяса. Значит, просто вокруг этого огня сидело довольно много неандертальцев, даже если они остановились здесь всего на ночь или около того.

Дизайн жилищ

Очаги служат хронологическими и пространственными точками привязки, помогающими нам понять, каким образом неандертальцы использовали стоянки. Вокруг них текла жизнь и решались повседневные задачи, которые проявились в виде артефактов, двигающихся по кругу, как электроны вокруг ядра. С точки зрения эволюции появление очагов представляет собой важный отправной пункт, характеризующий возникновение закономерностей в планировке самих помещений.

Несомненно, в определенной мере это основывалось на практических соображениях: маленькие или неудобные пространства ограничивают выбор, а содержание древесного дыма в зубном камне у индивидов из Эль Сидрона напоминает о регулярном риске вдыхания газов. Даже не зная о респираторных заболеваниях, каждый, у кого хоть раз слезились глаза у костра, понимает, что дымом лучше не дышать. Моделирование воздушных потоков на других стоянках демонстрирует, как использовалось более обширное жилое пространство. Подобный анализ уровня N стоянки Абрик Романи позволяет предположить, что от некоторых костров дым шел в дальнюю часть, где неандертальцы спали, поэтому эти очаги, по всей видимости, использовали только в дневное время.

Еще один вопрос: устраивали ли неандертальцы кострища на одном и том же месте в рамках культурной традиции? Достоверно это определить очень сложно. В пещере Мандрен часть копоти на стенах образовалась от нескольких очагов, устроенных в одном и том же месте, в передней и центральной части грота. Возможно, в этом случае все дело в вентиляции. В других местах, например в Абрик Романи, в перерывах между использованием неандертальцы вычищали кострища, хотя, по-видимому, это происходило в течение одного периода заселения. Точно так же разная интенсивность горения, характеризующаяся различиями в окраске камней очага, может относиться и к одному посещению стоянки, если огонь использовался для разных целей.

Лучшее доказательство, что костер действительно горел в течение нескольких фаз, — тонкие промежуточные прослойки, указывающие на перерывы в использовании, достаточно продолжительные для того, чтобы старая зола покрылась слоем естественных отложений. Скорее всего, это показывает, что по прошествии некоторого отрезка времени (вероятно, намного превышающего один сезон) неандертальцы возвращались в Абрик Романи и вновь разжигали огонь в уже знакомом очаге. В Абрик-дель-Пастор временной разрыв мог быть даже еще продолжительнее. Один из трех очагов уровня IVb устроен непосредственно поверх покрасневших от воздействия огня булыжников предыдущей фазы, которая, возможно, имела место на несколько десятков лет раньше. Приходили ли неандертальцы или их предки сюда до того или нет, но нельзя было не заметить камни и не понять, что в этом месте лежат старая зола и уголь.

Неандертальцы, из поколения в поколение сидящие вокруг очагов, — яркий образ, наталкивающий на мысль о том, насколько прочно могут закрепляться традиции. В местах исключительной сохранности также есть слабые следы, показывающие, как они делили само пространство. Это подразумевает наличие представлений о «подходящих» для конкретной деятельности местах на уровне как отдельных индивидов, так и групп[140]. Именно на больших стоянках, где теоретически могли разместиться более крупные группы и на более продолжительное время, скорее всего, и происходило разделение пространства. Однако при изучении этого вопроса вновь возникает необходимость поиска доказательств тому, что различные зоны на стоянке использовались в одно и то же время.

Абрик Романи хорошо подходит для такого исследования, но даже при использовании метода выделения сырьевых групп, с помощью которого можно распознать достаточно короткие фазы, достоверно разделить очаги внутри них невозможно. Кроме того, ремонтажные связи между различными очагами и рабочими зонами однонаправленны, а их следы часто концентрируются в верхней части слоев. Видимо, это означает, что фрагменты кремня были перемещены более поздними неандертальцами при вторичной обработке старых изделий, и на основании изучения только орудий мы не можем доказать, что все 60 очагов уровня J, к примеру, не относятся к 60 разным периодам пребывания. Однако есть еще и старые иссохшие кости, перерабатывать которые бессмысленно, и хорошо заметна разница в их перемещении по сравнению с артефактами. Если каменные орудия, как правило, «двигаются» внутрь, к очагам, расположенным у задней стены, то почти все фаунистические фрагменты, как показывает ремонтаж, — в сторону или наружу, в зону, находящуюся вне навеса. Очевидно, что неандертальцы использовали различные зоны для выполнения определенных задач в зависимости от материала.

На более древнем уровне Ob проведен полноценный ремонтаж, и его результаты — в переводе с сухого научного языка — позволяют заглянуть в жилище неандертальцев ранним утром 55 000 лет назад сразу после ухода обитателей. Встаньте у задней стены и посмотрите вниз: у вас под ногами осколки зубов, челюстей и, возможно, черепов. Там до сих пор лежат каменные молотки и наковальни, с помощью которых разделывали туши оленей, лошадей и туров. Прямо перед вами струйки дыма поднимаются от большого костра, типичного для тех времен и используемого, видимо, неоднократно: тлеют сожженные отбросы, оставшиеся после мясницкой работы.

Когда справа от вас встает солнце, его лучи освещают округлую массу из тысяч каменных и костяных фрагментов: осколки, оставшиеся после заключительных этапов разделки туш, и снова такие же молотки. Запах жирной еды говорит о том, что пищу готовили здесь же. Пол утоптан: чьи-то ноги ходили здесь, а потом, устав, присаживались на корточки; в местах, где дети тыкали в пол палками, маленькие кусочки кости вдавлены в нижележащие отложения. Взгляните на границу скального навеса: на полу сравнительно чисто, хотя все же там что-то происходило, а с западной стороны лежит окровавленный скелет кошки, которую под злобное шипение прошлой лунной ночью стянули с дерева.

Возможность увидеть в таких подробностях, как неандертальцы зонировали это пространство, поражает воображение, но это только начало. В процессе ремонтажа в уровне Ob также выявлены сложные связи между разными зонами, хотя их смысл остается неясным. Фрагменты свежих костей и осколки от дробления камня перемещались с задней части навеса на соседние участки, и выяснилось, что кто-то пронес только что раздробленный турий зуб через всю стоянку. Даже на консервативный взгляд общая картина указывает на то, что по крайней мере две зоны тут использовались одновременно.

Особенно красноречивы данные по видам животных. Туры и лошади в основном сосредоточены на внутренних участках стоянки, хотя и немного различающихся, а микроизнос на зубах свидетельствует, что охоту на копытных вели в разное время года. Судя по всему, туров добывали несколько недель или месяцев в течение всего сезона, а лошадей — в очень короткий период времени, возможно, всего неделю или около того. Поскольку неандертальцы явно останавливались здесь на протяжении двух фаз в уровне Ob, не совсем ясно, как пересекались эти две схемы охоты и пересекались ли они вообще. Но если охотники добывали лошадей быстро (возможно, всех разом), то это объяснило бы, почему их кости не равномерно перемешаны с костями туров.

Весьма вероятно, что отлов туров и лошадей требовал применения разных охотничьих стратегий. Туры жили небольшими группами и не мигрировали, лошади же вполне могли проходить в определенный сезон большими стадами. Может ли быть так, что вся эта добыча — результат охоты одной и той же группы неандертальцев, которая просто приходила в Абрик Романи в разное время и в разные сезоны? Один из признаков, указывающих на такую возможность, — многократное использование места, где разбивали головы, и костра для сжигания костей, расположенного в задней части стоянки. Несмотря на то что остатки явно накапливались с течением времени, поражает факт, что здесь происходила разделка всех видов животных; более того, разбитые головы лошадей находятся не совсем в том же месте, что и фрагменты черепов туров, вместе с которыми лежат кости благородных оленей. Действительно, похоже, что в гроте были выделены места под определенные этапы разделки туш; возможны и предположения относительно того, кто этим занимался.

В Абрик Романи чаще охотились не на лошадей и туров, а на оленей, и о них можно рассказать еще одну историю. Их останки вне зависимости от времен года найдены на всей площади, иногда даже в тех небольших зонах, где нет других костей. Хотя неандертальцы тщательно измельчали почти все фаунистические остатки в поисках костного мозга, исследователям все же удалось точно определить некоторые кости, принадлежащие конкретным животным. Они выяснили, что в россыпи костей во внешней, восточной части грота лежали фрагменты одного оленя. Но в отличие от дикой кошки, которая тоже выделялась на фоне других останков, олень почему-то отличался некой однобокостью: за исключением нескольких обломков рогов и черепа, присутствовали кости только правой половины тела.

В чем тут дело? В целом охотничьи трофеи в Абрик Романи отражают типичную неандертальскую модель поведения: на стоянку несли только самые ценные части животных, в основном конечности и лишь иногда головы. Пол-оленя — это очень необычно, ведь должны быть и другие его части, причем в непосредственной близости. Возможно, что охотникам повезло убить животное недалеко от дома и они сразу разрубили тушу, оставив половину на месте охоты или взяв ее с собой в другое место. Или же тушу принесли целиком, разделали и, возможно, приготовили вне грота, а затем недостающую левую половину отвезли на «костедробильную фабрику», где ее переработали до археологически невидимого состояния. По какой причине правую половину оленя оставили? Возможно, как и в случае с лесной кошкой, это была последняя охота перед тем, как они навсегда покинули стоянку, и мясо попросту оказалось лишним.

Как бы в реальности ни обстояло дело, олень-самец — отличное доказательство того, что обитавшие здесь неандертальцы разделывали туши по определенной схеме, причем различные этапы этой процедуры проводились не только посреди лесов и полей, но и на самой стоянке. Такая сложная практика подразумевает совместное выполнение задач и распределение пищи. Что примечательно, имеются косвенные указания на то, что и туши туров делили на части. Исследователи обнаружили, что во внутренней зоне, где наблюдается особо плотная концентрация артефактов, многие кости относятся к правым половинам четырех туров. В другой же зоне все фрагменты, поддававшиеся привязке к определенной стороне туловища, были взяты слева. Оленей и туров, скорее всего, убивали по одному[141], поэтому логично предположить, что имело место распределение добычи в группе — возможно, между родственными подгруппами, например между семьями.

Удивительно, но с лошадьми такой картины не наблюдается — масса их остатков равномерно распределена в районе дальней стены навеса. Возможно, в условиях какого-то конкретного сезона (не обязательно одного года) на табуны охотились все вместе и добывали их в изобилии, так что целые туши доставались отдельным семьям.

По правде говоря, все это лишь рассуждения, но обозначенные сценарии вполне правдоподобны, учитывая все остальное, что делали неандертальцы. И хотя картина не везде одинакова, данные из других мест подтверждают, что зонирование пространства для обработки мяса не уникальная особенность Абрик Романи и применялось не только по отношению к крупным млекопитающим. Скрупулезное нанесение на карту останков птиц в пещере Фумане показало, что неандертальцы разделывали тетеревов и клушиц с помощью инструментов и голыми руками, возможно, варили их, а затем значительную часть тушек оставляли на центральной свалке. Но с крылышками происходило нечто иное. Одни крылья выбрасывали целиком, другие отрывали, снимали шкуру и резали, возможно, чтобы оставить сухожилия и перья, притом все отходы от крыльев держали отдельно от других останков птиц и размещали у восточной стены. Такое очевидное разделение задач в пространстве пещеры наводит на мысль о том, что все этапы разделки совершались одновременно разными индивидами, создающими собственные кучи мусора. Более того, это происходило многократно на протяжении всего периода времени, соответствующего данному слою.

Мелочь — на свалку

Реконструкция всех подробностей перемещения неандертальцами предметов и организации пространства — по сути, их жилища, — самое настоящее чудо. Но с помощью самых передовых археологических методов на хорошо сохранившихся памятниках можно копнуть еще глубже и исследовать, как привычки неандертальцев въелись в саму землю. Занимаясь повседневными делами, люди со временем утаптывают пол, спрессовывая грязь и пыль в микрослои толщиной всего несколько миллиметров. Анализ этих слоев называется микроморфология: с затвердевших до состояния смолы образцов делают сверхтонкие срезы и просвечивают их под увеличением, как это делают геологи с некоторыми породами. Микростроение среза позволяет тщательно изучить содержимое очага и пола на неандертальских стоянках путем сопоставления с более поздними доисторическими памятниками и экспериментальными проектами.

Объединив эту технику с пространственным анализом очагов и рабочих зон, исследователи смогли показать, что полы в скальном навесе Абрик Романи были не менее разнообразны, чем в жилищах эпохи неолита. Утоптанные слои встречались часто, но не по всей площади памятника. В зонах с высокой концентрацией археологического материала присутствовали микроморфологические образцы, указывающие на более интенсивное использование; верно было и обратное. Это означает, что неандертальцы в течение длительного времени использовали пространство в одних и тех же целях. Можно было даже увидеть, как природная архитектура — крупные сталагмиты и скальные образования, — судя по всему, определяла границы между «чистыми» и грязными зонами.

Микроморфология также показывает, что неандертальцы, не ленясь, регулярно избавлялись от отходов. В Абрик Романи в некоторых образцах, находившихся на удалении от очагов, тем не менее содержался меланж из крошечных фрагментов костей и камня, сгоревших при разных температурах. Скорее всего, их собрали внутри пещеры и вокруг костров, а затем унесли на некоторое расстояние и выбросили. Другие образцы мусора имели отличительные особенности: они представляли собой множество преимущественно несгоревших, раздробленных костей, фрагменты животного жира и копролиты (окаменелые фекалии), происхождение которых неясно. Примерно таким же был состав слоя вокруг некоторых очагов, и, скорее всего, это указывало на то, что неандертальцы наводили порядок, убирая отходы от разделки мяса и прочий мусор. Самое интересное, что такая уборка проводилась регулярно: на некоторых участках свалки было много слоев, а значит, ею пользовались многократно.

Заботились о своем жилье не только неандертальцы из Абрик Романи. Лаконис — обрушившаяся пещера на юге Греции, датируемая временем 80 000–40 000 лет. Ее сцементированные остатки, сегодня возвышающиеся над сверкающей гладью Средиземного моря, определенно претендуют на звание самого живописного места археологических изысканий. Путем микроморфологического анализа здесь также найдены свалки, и в данном случае, похоже, неандертальцы намеренно сжигали остатки от разделки мяса и пищевые отходы. Кстати, зольники снаружи пещеры Эль Сальт были опознаны потому, что в них содержался самшит, который жгли лишь в паре очагов.

Самые же впечатляющие доказательства ведения неандертальцами хозяйственной деятельности найдены в пещере Кебара. Помимо множества перекрывающих друг друга кострищ, она славится огромными кучами мусора. Огромная, слежавшаяся гора вычищенной из очагов золы у задней стенки явно копилась в течение долгого времени. Микроскопия предположительно голого пола вокруг очага выявила массу крошечных осколков костей, указывающих на то, что здесь производили разделку туш, но все крупные отходы были свалены в большую кучу рядом с горой пепла.

В центральной части Кебары происходило нечто поистине уникальное. Были раскопаны три плотно утрамбованных скопления останков животных, имеющих округлую форму; диаметр самого богатого и большого из них достигал примерно 1 м. В нем содержалось более 3000 костей и бесчисленных мелких фрагментов, слежавшихся в желтоватую костную массу. По периметру эти скопления были окружены слоем странного коричневого цвета, видимо, какого-то органического происхождения.

Каким образом они сформировались? Похоже, что на протяжении веков неандертальцы складывали отходы от разделки туш и приготовления пищи в одни и те же места, причем фрагменты в этих круглых скоплениях по размеру были меньше тех, что попадали на свалку у задней стены, и относились к более мясистым частям животного.

Эти странные объекты раскопаны вглубь на 0,5 м[142], однако имевшимися на момент археологических изысканий методами невозможно было определить, ямы ли это или какие-то конструкции, которые неандертальцы постепенно создавали вместе со слоем по периметру. Происхождение коричневого слоя осталось неизвестным, хотя есть предположение, что это какая-то разложившаяся органика.

Еще один вопрос: что делали неандертальцы с отходами, вырабатываемыми их собственными организмами? Мы уже упоминали о фекалиях гоминин в одном из кострищ в Эль Сальт, где исследователями была проведена чрезвычайно кропотливая работа. Используя насос для фильтрации материала размером до 1 мм, они определили микростратиграфию очага. В выжженных дочерна старых поверхностях под кострищем выявилась трехфазная структура, содержащая крошечные каменные и корполитовые биомаркеры, при этом вверху и внизу их концентрация была гуще.

Видимо, сразу по прибытии неандертальцы устроили костер, а затем подмели пол и сожгли отходы, в том числе старые фекалии вперемешку с навозом и фрагментами растений. Это похоже на «генеральную уборку» при переезде в новый дом, хотя есть и свидетельства из Абрик Романи о том, что продукты выделения регулярно утилизировали в огне вместе с травой и, возможно, мхом (по всей вероятности, прежде служившим спальным местом).

Всевозможные предметы обихода

Слово «спальное место» не подразумевает кровать, но лежать на камнях не понравится никому. Сегодня появляется все больше свидетельств в пользу того, что неандертальцы не только проявляли особое внимание к своему рабочему месту, но и заботились об обустройстве жилого пространства. На стоянке Эль Эскилеу в Испании отложения очага включали множество фитолитов: это микроскопические ископаемые кусочки растений, главным образом трав, окаменелые, а потому не поддающиеся гниению. Некоторые из них все еще соединены между собой — возможно, это остатки подстилок из листьев. Нечто похожее обнаружено также в Эль Сальт, вокруг кострищ и внутри них, что еще раз подтверждает данные, полученные в Абрик Романи.

Неандертальцы, засыпая под звездным небом, тоже хотели тепла и уюта. Около 20 лет назад при строительстве к северу от французского города Пуатье была обнаружена прекрасно сохранившаяся временная стоянка, входящая в состав комплекса Ла-Фоли. В период между 84 000 и 72 000 лет назад неандертальцы остановились у реки, которая вскоре вышла из берегов. После наводнения осталось несколько метров мелкого пылеватого грунта, обеспечивающего защиту всего, что оказалось под ним. Культурный слой имел толщину всего 10 см, но протянулся более чем на 10 м и отличался невероятной детализацией. Помимо кострищ и россыпей каменных артефактов он содержал темные пятна толщиной в ладонь, которые оказались разложившимся растительным материалом. С учетом их толщины и расположения в зоне без артефактов, самое простое объяснение заключается в том, что это место использовалось для сна.

В Ла-Фоли обнаружилось нечто еще более поразительное. Комплекс археологических объектов был окружен кольцом небольших наклонных ям, обложенных камнями. Они содержали следы органики и имели уплотненные стенки, так что это остатки первого явного образца неандертальской конструкции. Все факты говорят о том, что толстые деревянные столбы были вбиты в землю и укреплены булыжниками. Можно даже увидеть, что в некоторых местах камни обвалились внутрь после того, как столбы убрали (либо они сгнили).

Очевидно, что это была жилая постройка, не просто защищающая от осадков (вероятно, с помощью закрепленных на столбах звериных шкур), но и позволяющая чувствовать себя как дома. Большая площадь не позволяет предположить, что она была полностью крытой. Главный вход, по всей видимости, располагался в месте разрыва кольца из ямок, а рядом был устроен очаг. Что примечательно, ремонтаж показывает, что артефакты перемещались между различными зонами внутри сооружения: даже во время относительно короткого пребывания неандертальцы делили пространство. Обработкой камня занимались снаружи и по внутреннему периметру, а центральная зона, судя по всему, предназначалась для обработки древесины, растительного материала и шкур. И, как и в пещере, спальное место находилось прямо напротив входа, у чего-то, что использовалось в качестве барьера, — в самой удаленной от опасности точке.

Открытие в Ла-Фоли — не первое притязание на сооружение, созданное руками неандертальцев, но в отсутствие современных методов раскопок и анализа к таким вещам, как уложенные штабелем кости мамонта в Ля Котт-де-Сен-Брелад, многие относились скептически. Впрочем, другие недавние находки наводят на мысли о том, что у неандертальцев была и своего рода «мебель». Приблизительно в 70 км к югу от Парижа неподалеку от деревни Ормессон есть поле, известное как Ле-Босса. В 1930-х гг. при распашке были найдены артефакты эпохи верхнего палеолита, созданные Homo sapiens, однако известно о находке стало лишь 70 лет спустя, после чего и начались раскопки. По материалу, обнаруженному ниже этого слоя, археологи распознали присутствие в этом месте и неандертальцев примерно в период между 53 000 и 41 500 лет назад. Неандертальские вещи были перекрыты непотревоженным слоем, а это значит, что все кремневые осколки лежали примерно на тех же местах, куда когда-то упали. В зоне с особо плотным залеганием археологического материала было обнаружено четыре крупных блока из песчаника. Должно быть, их нашли поблизости и использовали как полезные поверхности; иными словами, в качестве столов или стульев.

Специально размещенные каменные блоки или другие крупные предметы есть и в других местах. В Абрик Романи вокруг очагов установлены известняковые глыбы, некоторые из них служили плитами-наковальнями для обработки костей. Один из блоков в уровне Ob, расположенный в дальнем углу, где разбивали черепа, был добыт, судя по всему, в близлежащем месторождении, ради которого, возможно, эту местность и посещали раз за разом.

В других слоях Абрик Романи в травертине сохранились отпечатки массивных кусков дерева. Вероятно, это были запасы дров, но, учитывая небольшой размер веток в очагах, вполне возможно, что это все же остатки сооружений. В уровне N есть целый ствол дерева, а в уровне Oa — длинный толстый столб, с которого тщательно срезали ветви и удалили кору. Оба предмета развернуты одним концом к задней стенке — возможно, они служили опорами для навеса; а у очага обнаружено углубление, похожее на яму, вырытую под столб: очень ровное и прямоугольное.

Даже если не брать в расчет спальные места, микроморфология указывает на то, что неандертальцы не всегда сидели на холодном каменном полу. Микрослои толщиной 0,5‒2 мм в Абрик Романи в точности соответствуют покрытым подстилками полам в домах более поздних доисторических эпох. Кроме того, состояние нижележащего слоя указывает не на плетеную подстилку, а на какой-то материал без внутренних пор: скорее всего, это были шкуры, тем более что в некоторых образцах сохранились и мелкие остатки обожженной кожи.

Есть образцы подстилок, обнаруженные рядом с очагами, в том числе в зонах приготовления пищи, — на это указывает присутствие сгоревшего сала и осколков костей. Вопреки ожиданиям некоторые из подстилок найдены в зонах разделки мяса и даже в мусоре.

Многократное чередование покрытого пола и потревоженных отложений, содержащих растительные остатки, древесный уголь и кости различной степени выгорания, позволяет предположить, что в промежутках между периодами использования подстилок (возможно, перед заселением) землю очищали. И снова мы говорим об установившейся модели поведения, так как застелены были полы в одних и тех же зонах уровней Ja и Jb, формировавшихся в течение многих десятилетий. Если растительную подстилку для каждой стоянки, вероятно, изготавливали свежую, то ковры из шкур, скорее всего, использовались многократно, а значит, неандертальцы переносили с места на место предметы домашнего обихода.

Заявления, что неандертальцы использовали пространство бездумно или произвольно, сегодня действительно устарели. На самом деле они были одними из первых гоминин, которые последовательно создавали сложные пространства, отличающиеся на удивление знакомой нам планировкой. Костры — неизменные центры притяжения и для неандертальцев, и для археологов. Они воспламеняют наше коллективное воображение, вызывая и освещая окружающие их призрачные видения. Они путешествуют во времени: их жизнь длится дни или даже недели, пока они горят. Остывшие и погребенные под землей костры — памятники исчезнувшим телам, бродившим вокруг них. Последовательность их использования показывает, когда стены были освещены, а когда оставались в тени. Иной раз археолог будто попадает в прошлое: покидая стоянку, ее обитатели оставили в кострище тлеющие ветки, и необожженные их концы торчат так, будто они только что ушли отсюда.

Костры долгое время были чем-то вроде единственного одинаково звучащего на всех языках слова: их легко заметить и понять, но вокруг них всегда сбивающий с толку шум от тысяч других предметов. Сегодня появилась возможность интерпретировать и более широкий круг материальных свидетельств неандертальских жилищ. Мы можем распознавать устоявшиеся практики деления пространства, изготовления конструкций и даже мягкой мебели. Все это возвращает нас к вопросу о том, кто обитал в том или ином месте и в течение какого времени. Если материальный мир неандертальцев был организован посредством и фрагментирования, и объединения — от выделения отдельных последовательностей ретуширования до долговременных стоянок целиком, — то вполне возможно, что их социальные группы также делились и объединялись вновь. Однако то, как это происходило, связано с базовыми моделями ведения хозяйства, технологиями и мобильностью. Чтобы по-настоящему понять систему неандертальского мира, нам следует взглянуть на него с высоты птичьего полета.

Глава 10. Мир вокруг

Его будит шепот. Солнце село, оставив в небе темные, как кремень, клочья облаков. Сгущаются сумерки, пламя заката стремительно гаснет в степи. Он хлопает глазами, потягивается на коленях у матери, садится. Ее лицо и лица остальных обращены на запад, к горизонту, туда, где над гротом еще видна неподвижная светлая полоска неба цвета кварца. Там, где раньше берег реки представлял собой грязное месиво, — в месте переправы — олени в этом году так и не появились. Их ждали долго, много дней, пока часть охотников не отправилась на поиски вверх по течению. Желудки давно перестали урчать, превратившись в пустые ямы.

Потом он слышит: «У-у-у-у-у!»

Это возвращаются охотники, распевая хвалебную песнь мясу и ЖИРУ. Он вспоминает этот тающий вкус, похрустывающую обугленную кожу оленьих рожек, и тотчас рот заполняет слюна. Вскочив на ноги, он оказывается среди возбужденных предвкушением еды людей. Под крик матери старшие дети храбро бегут в темноту навстречу охотникам. Он держится ближе к свету очага — добыча неизменно привлекает клыкастых, — но ножки его приплясывают, когда на множестве плеч вносят неразделанную оленью тушу, подернутую паром от дыхания в студеном воздухе. Несмотря на холод, сегодня ночью все заснут, согретые кровью.

Все наши глубокие и ошеломительно детальные знания о стоянках указывают на то, что неандертальцы в основном вели кочевой образ жизни. Их мир — это земная поверхность, в перемещении по земле заключалась их жизнь. Как и все, чем они занимались, это было далеко не случайно. Стоянки были не конечными остановками, а точками пересечения, узлами сетей, простирающихся на сотни километров. Смешанная с кровью и клочьями шерсти земля на месте охоты была связана с пещерами или скальными навесами телами животных, доставленными туда для дальнейшей разделки. Где бы ни оказывались неандертальцы, их физическое перемещение и взятые с собой предметы связывали все эти места друг с другом. Каждый новый костер был блестящей жемчужиной в длинном ожерелье, опоясывающем хребты и тянущемся сквозь леса.

Чтобы родилось понимание, что эта взаимосвязанность составляла суть вещей, необходимо подняться вверх подобно дыму от костра. Будучи центром жилого пространства неандертальцев, очаг все же имел связь с внешним миром посредством составляющих его материалов. Сопоставляя найденные фрагменты угля с воссозданными природными условиями, можно установить ближайшие источники дров. Если речь идет о кострах в Эль Сальт, возраст которых около 55 000 лет, то все виды древесины обнаруживались в пределах двух-трехчасовой прогулки. Следовательно, крошечные пятна древесного угля рассказывают нам о том, как неандертальцы пробираются сквозь сосновый бурелом и карабкаются по скалам вдали от дома. Составлять карты взаимосвязей между предметами и местами — дело чрезвычайно сложное, однако это открывает поистине захватывающие перспективы в изучении жизни неандертальцев.

Как мы двигаемся

Большинство нынешних наследников неандертальцев давно забыли, что такое истинное движение, перемещение с места на место в зависимости от сезона, да еще и пешком. Вода и камень представляли собой в некоторой степени надежный и незыблемый ресурс, однако растения и животные были более изменчивы, и от их доступности зависело выживание. Современные охотники-собиратели редко селятся надолго в одном месте или перемещаются только в пределах небольших территорий, поскольку вне тропиков окружающая среда, как правило, не отличается большим изобилием. В более высоких широтах низкая мобильность возможна только в особых обстоятельствах — при наличии прогнозируемой, высококачественной пищи, которая либо имеется в достаточном количестве круглый год, либо может долго храниться[143].

Археологические находки показывают, что где бы неандертальцы ни жили, главным образом они занимались охотой на крупного зверя, даже если при случае добывали и мелких животных, морепродукты и растения. А значит, независимо от того, подкарауливали ли они свою добычу в прохладной тундростепи или в теплых лесах, несколько раз в год перед ними вставала необходимость перемещаться на другое место. При этом многообразие условий окружающей среды подразумевает, что периодичность этих перемещений и расстояния могут быть разными. Судя по тому, что мы наблюдаем у современных охотников-собирателей, проживание в условиях открытой местности с холодным климатом требует от людей высокой мобильности и систематического преодоления огромных расстояний. И даже если лиственные леса обычно не предполагают миграции на большие расстояния, надолго задерживаться нелегко в любом месте, поскольку найти крупного зверя со временем становится все сложнее, а другие ресурсы стремительно истощаются.

Но дело не только в еде. Мобильность — это бесконечный вальс, который жизнь танцует в паре с технологией. Поиски камня и варианты его обработки навязывали свои требования, которые побуждали к движению. Правда, установить такую взаимосвязь невероятно сложно. Даже с доступными на сегодняшний день методами датирования почти невозможно быть уверенным в том, что любые две стоянки в пределах конкретного региона в одно и то же время использовались одной группой неандертальцев. Здесь нет микромасштабных методов, подобных тем, что позволяют определить, совпадало ли во времени использование расположенных в одном слое очагов. Вместо этого археологам приходится изменять ракурс и рассматривать другие вопросы с учетом того, как результаты многократного выбора индивидов и групп объединяются в устойчивые паттерны, общие для многих памятников.

Однако, прежде чем перейти к деталям, необходимо понять, зачем вообще нужно оценивать мобильность неандертальцев. Как и технологии, она позволяет судить о том, как работал их мозг, и разжигает споры об их умственных способностях и уровне развития. Если неандертальцы заранее планировали деятельность и придерживались своего рода графика, это значит, что они представляли себе будущее, а их интеллекта хватало на то, чтобы ставить цели и идти к их достижению днями, неделями и даже месяцами.

Так что сложность систем мобильности имеет большое значение, но еще одним ключевым фактором является протяженность перемещений. Если группы продвигались все дальше, то наличие планирования не просто впечатляет, но и указывает на больший размер района освоения. Как мы увидим ниже, размер территории влияет на взаимосвязи между сообществами неандертальцев.

Уже много десятилетий назад стало очевидно, что для разных видов деятельности неандертальцы выбирали, как правило, особые места в ландшафте. Они не обустраивали новый лагерь каждый раз, дойдя до источника камней или вскрыв свежую тушу. Места первичной обработки кремня — те самые, в которых камень находили, испытывали и подготавливали, — а также места забоя животных можно определить совершенно точно, потому что там нет каменных изделий более поздних этапов обработки и самых лучших частей туш.

Если взглянуть на то, как части тел животных «распределены» по ландшафту, то очевидна насчитывающая сотни тысяч лет закономерность, хорошо заметная в памятниках типа Шёнингена. Расположенный на юго-востоке Франции скалистый утес возле Кенсье уже около 55 000 лет хранит свидетельства о том, что там систематически разделывали туши. От крупной добычи оставались лишь те части, на которых было меньше всего мяса и жира: тазобедренные кости и хребты лошадей, тяжелые челюсти шерстистого носорога, зубы мамонта. У более мелких видов также отсутствуют головы и целые куски туловищ.

Куда девалось все самое вкусное? Часто мы можем выделить промежуточный тип стоянки — по сути, охотничьи лагеря, где неандертальцы подвергали дальнейшей переработке либо части туш, либо отдельные куски мяса. Некоторые из них, такие как Ле-Прадель, использовались многократно, что указывает на их возможную связь с определенными охотничьими угодьями, куда неандертальцы возвращались вновь и вновь, например Шёнинген и Кенсье.

Конечным местом назначения, куда приносили пищу (либо непосредственно оттуда, где зверя убили, либо уже из охотничьего лагеря), было то, что можно описать как «центр округи» или попросту «дом». На таких крупных памятниках, как Абрик Романи, осуществлялся третий этап переработки, в процессе которого массово дробили кости, готовили некоторое количество пищи и, предположительно, ели и спали. Разнообразие залегающего археологического материала, а также признаки одновременного использования различных частей стоянки для весьма специфических форм деятельности являются весомым свидетельством в пользу того, что неандертальцы останавливались там более чем на один день.

Имелись ли у неандертальцев понятия, которые соответствовали бы тому, что мы понимаем под «местом забоя» и «центром округи»? Очевидно, что они использовали традиционные схемы деятельности, повторение которых создавало пространственную структуру, наблюдаемую нами как в границах археологических памятников, так и между ними. Но, с другой стороны, действительно ли неандертальцы не ограничивались планированием следующей трапезы? Охотники-собиратели, где бы они ни жили, чрезвычайно точно подстраиваются под сезонные изменения ресурсов, к примеру под миграцию стад, и планируют прибытие в определенное место в нужное время. Устраивали ли неандертальцы зимние и летние лагеря или вели более подвижный образ жизни, вечно странствуя, как бездомные бродяги?

Решение этой проблемы предполагает размышление о том, насколько все взаимосвязано. Как видно из предыдущей главы, даже археологические данные «высокой четкости» достоверно не свидетельствуют в пользу действительно длительного пребывания на стоянке, порядка нескольких месяцев. Некоторыми местами, такими как Абрик Романи, пользовались чаще, останавливаясь там на несколько дней или даже дольше, и, возможно, достаточно многочисленными группами. Даже на таких больших стоянках под открытым небом с четко выделенными зонами активности, как Ла-Фоли, явно жили не месяцами. На противоположном же конце спектра находятся памятники типа Абрик-дель-Пастор, где на очень короткий срок останавливались лишь несколько индивидов одновременно.

Именно такие объекты и намекают на сезонные закономерности. Еще один пример — слой 3 в пещере Тейшонес на северо-востоке Испании. В период 51 000–40 000 лет назад неандертальцы много раз останавливались там на короткое время, свидетельства о чем перемежаются со следами появления хищников. Самое интересное, что промысловые виды животных проявляют разные сезонные закономерности. Сезон охоты на оленя изменяется на разных подгоризонтах, а лошади всегда погибали в конце весны — начале лета.

Эта картина на удивление схожа с тем, что мы наблюдаем на стоянке Абрик Романи, расположенной примерно в 150 км к юго-западу. Судя по всему, в этой части северо-восточной Иберии неандертальцы регулярно переходили с места на место и охотились на доступных круглый год оленей. Лошадей же добывали лишь в течение очень короткого отрезка времени; в Абрик Романи время года неясно, но в Тейшонес сезонность удалось установить благодаря скоплению останков птиц, убитых хищниками. Состояние костей клушиц и сорок явно указывало на то, что они погибли до того, как отложили яйца, то есть не позже середины весны. Между тем их тушки хищники могли принести только в том случае, если здесь еще не было гоминин. Таким образом, на лошадей, скорее всего, охотились поздней весной или летом — именно в это время лошади собираются в табуны для размножения и могут быть уязвимы.

Интересно также, что в Тейшонес гораздо меньше каменных орудий и очагов, чем в Абрик Романи, зато больше фаунистических остатков, среди которых большую долю составляют лошади. Хотя в большинстве своем животных принесли сюда уже по частям, в целом костные остатки выглядят не настолько сильно раздробленными, как в Абрик Романи. Еще одно отличие между памятниками заключается в том, что в Тейшонес иногда охотились и на кроликов.

Очевидно, что Тейшонес представлял собой иной тип стоянки — скорее всего, небольшие группы делали здесь непродолжительные остановки. Возможно, иногда он больше напоминал охотничий лагерь, чем место, куда несли мясо, костный мозг и жир. Но не похож он и на Абрик-дель-Пастор и Эль Сальт, которые действительно выглядят как места, где совсем малочисленные группы неандертальцев проводили максимум пару ночей.

Необычен горизонт IV в Абрик-дель-Пастор: по-видимому, неандертальцы здесь в основном занимались охотой на черепах и их разделкой, а также в небольшом количестве добывали ибекса, который водился в этих местах. Наряду с этими видами встречаются оленьи, лошадиные и турьи кости, в основном, конечности и крайне редко — головы. Не исключено, что неандертальцы носили с собой не только своеобразный «набор путешественника» из кремневых инструментов, но и другие средства: эти случайные кости могли быть остатками провианта, принесенного из других мест. В более крупном скоплении столь тонкий сигнал мог остаться незамеченным. Об этом говорят и каменные артефакты. Все сырьевые группы в Абрик-дель-Пастор, как правило, очень разрозненны: старые орудия неандертальцы выбрасывали, а с новых нуклеусов снимали всего несколько отщепов, прежде чем унести их с собой дальше вместе с черепашьим мясом.

Все остальные стоянки неандертальского мира похожи на эти иберийские памятники. В некоторых останавливались ненадолго, другие служили домами на более длительный срок, но все они были пунктами в цикле движения. Для неандертальцев, живущих в бесконечной «Одиссее», Итака была самим путешествием, а не его конечной точкой.

У археологических памятников, длительность фаз заселения которых поддается измерению, она не превышает нескольких столетий. В этих пещерах и гротах одно за другим вырастали поколения, которые соблюдали одни и те же обычаи и традиции, физически запечатленные в очагах, свалках отходов и утоптанных полах. А затем все менялось, и стоянки пустовали иногда по тысяче и более лет. Возможно, группы переходили в совершенно иные районы, или племя попросту вымирало. Примечательно, что самая «неприглядная» стоянка, Абрик-дель-Пастор, по всей видимости, пустовала дольше всех — возможно, племена, переселяющиеся в этот регион, даже не знали обо всех его укромных уголках.

Странствующие камни

Даже если сравнивать все регионы, отдельные памятники дают слишком узкое представление о том, чем занимались неандертальцы на освоенном ландшафте. Чтобы понять истинные масштабы их мобильности, археологам необходимо составлять карты отдельных перемещений. Логичнее всего проследить за самым обильным ресурсом, который имелся в их распоряжении, — за камнем. Выяснив происхождение каменных артефактов в любом скоплении, можно, по крайней мере частично, узнать о реальных перемещениях неандертальцев между источниками камня и стоянками.

Но в жизни не бывает все просто, и, как показал накопленный за многие десятилетия опыт, геология — наука мудреная. То, что обычно называют кремнем, включает в себя кремнеземные породы, сформировавшиеся в результате различных процессов, которые длились многие миллиарды лет. На составление карт, включающих тысячи источников кремня, их исследование и распределение по категориям в зависимости от их структуры, микроскопических включений органики и химического состава, требуются невероятные усилия и масса времени. Вдобавок ко всему различные тафономические комбинации вызывают в камне изменения, которые начались еще до того, как неандерталец поднял его с земли. Камень из «первичного» выхода пласта будет сильно отличаться от тех, что остались в пласте, если свалится с хребта, прокатится по течению реки и подвергнется эрозии вместе с галечником; все это «вторичные» источники.

Создав гигантские каталоги, отображающие данные об источниках кремня и других пород, можно напрямую сравнивать каменные артефакты с образцами. Это позволяет точно определить, где именно находились неандертальцы перед тем, как принести изучаемые предметы на конкретное место. Результаты показывают, что, как и в случае с телами животных, при транспортировке камня они соблюдали два основных правила: оценивали его качество и расстояние, которое предстояло преодолеть. В большинстве случаев в пределах 5‒10 км можно найти массу разных камней, пусть и не очень высокого качества. Их можно собрать между делом в течение пары часов, например во время охоты. И хотя неандертальцы использовали сырье низкого качества, его никогда не брали с собой в те места, где был доступен качественный кремень.

Камень из дальних краев тоже присутствует почти всегда — именно он и интересует археологов, потому что напрямую связывает между собой отдельные точки, находящиеся на больших расстояниях друг от друга. Чем отдаленнее источник породы, тем меньше изготовленных из нее артефактов; как правило, к источникам, расположенным на расстоянии более 60 км, относится меньше 10 % изделий. Самые большие расстояния — более 300 км — преодолела наиболее чистая из всех кремнеземных пород, обсидиан, но даже просто хороший кремень иногда уносили на расстояние более 100 км. Впрочем, при попытке интерпретировать перемещения возникает масса вопросов.

Если рассматривать каждое скопление само по себе, можно предположить, что неандертальцы специально совершали вылазки с целью добыть приличный камень. Но поскольку другие данные говорят о том, что их пребывание на любой из стоянок чаще всего было относительно коротким, это не выглядит целесообразным с точки зрения энергетических затрат.

Гораздо более вероятно, что перемещенные на большие расстояния предметы — всего лишь «остатки» набора орудий, которые неандертальцы брали с собой, обследуя территорию между источником сырья и другими местами. Подтверждением этому служит тот факт, что высококачественный камень почти никогда не транспортировали в необработанном виде. Напротив, как мы видели в главе 6, из самых отдаленных мест практически во всех случаях происходят такие артефакты, как леваллуазские отщепы, бифасы и другие орудия, зачастую явно подвергнутые повторной обработке. То же самое можно сказать и о редких нуклеусах из далеких источников — все они подверглись изрядной эксплуатации, прежде чем их предали забвению.

Примечательно, что в местах «высокой четкости изображения», таких как Абрик-дель-Пастор, можно даже вычленить походное снаряжение. В фазах с одним кострищем в небольших скоплениях присутствует несколько артефактов из чужеродного камня, и, скорее всего, это предметы, оставленные кем-то из останавливавшихся там неандертальцев.

Хотя путь каждого отдельного булыжника проследить невозможно, очевидно, что неандертальцы ходили не по кратчайшему пути между источниками камня и стоянками. Порой от высококачественного чужеродного камня оставались лишь отдельные отщепы — их снимали с бифасов или орудий, которые забирали с собой. Иногда даже нуклеусы уносили на значительное расстояние — более 40 км, — где их обрабатывали и несли дальше. Мы не знаем, в скольких местах успевали побывать такие предметы, прежде чем «выпасть» из оборота, но открытие изделий «второго поколения», изготовленных из камня, источник которого находится на расстоянии 100 км, позволяет предположить, что это вполне могли быть три стоянки и более.

Когда-то предполагалось, что раз неандертальцы не занимались регулярной транспортировкой больших объемов высококачественного камня, значит, они были плохо организованы. Даже если закрыть глаза на то, что они все-таки время от времени это делали, совершенно ясно, что в этом просто не было необходимости. Когда мы наблюдаем такое поведение в более поздние периоды у Homo sapiens, оно главным образом объясняется тем, что в центре их внимания было изготовление пластин — технология, гораздо менее адаптируемая под камень среднего или низкого качества[144].

В целом то, что мы видим у неандертальцев, соответствует тому, как организовано использование камня в ландшафте у охотников-собирателей недавнего прошлого. Личное походное снаряжение подбирается с учетом множества факторов: планируемой деятельности, расстояния, которое нужно преодолеть, и, что особенно важно, того, какого рода камень будет доступен в пути. Последний пункт — ключевой, потому что это еще раз подтверждает, что неандертальцы были хорошо осведомлены о наличии геологических ресурсов и мыслили наперед. Они знали, что в некоторых местах кремень плох и туда надо взять с собой качественные нуклеусы, а в других — можно пополнить запасы сырья.

И опять же, неандертальцы не были роботами. Они адаптировались к геологическим условиям: камень среднего качества при необходимости могли унести на некоторое расстояние, а в ряде случаев даже необработанные желваки транспортировали на расположенные довольно далеко стоянки. Порой на ситуацию влияла деятельность предшествующих поколений: в Абрик Романи по мере нарастания горизонта J уменьшается количество камней, принесенных неандертальцами, поскольку в повторное использование шли изделия, оставшиеся после предыдущих периодов заселения.

Если увеличить поле зрения и взглянуть на технокомплексы, станет ясно, что неандертальцы принимали разные решения относительно транспортировки камня. В скоплениях артефактов, выполненных в технике Леваллуа или Кина, ориентированной на производство отщепов, которые можно было некоторое время носить с собой и затачивать, предметов, изготовленных из чужеродного камня, больше. В скоплениях же дисковидных орудий, которые с технологической точки зрения представляются гораздо более сиюминутными и даже одноразовыми, весьма редко присутствуют предметы из мест, расположенных дальше 30 км. Геология, технология и мобильность были тесно связаны между собой.

Тщательное изучение вопроса перемещения камня неандертальцами позволяет другими глазами взглянуть не только на их способности планировать или рационально распределять время и ресурсы. Поскольку расстояния, на которые перемещались предметы, в течение многих десятилетий были единственным непосредственным мерилом мобильности, в конечном итоге их стали использовать для приблизительного расчета размера территории обитания. Учитывая, что на любой стоянке почти все предметы происходят из мест, расположенных в пределах 60 км, археологи предположили, что неандертальцы кочевали в основном в пределах довольно небольших территорий, размером примерно с английское графство Шропшир.

Размер территории говорит не только о площади земли, но и количестве ее обитателей. Если бы неандертальцы занимали небольшую территорию (допустим, всего пару долин), то встречи с другими группами происходили бы редко. Более того, была выдвинута теория, что без больших пространств и обширных социальных связей неандертальцы не нуждались бы в материальном выражении общих культурных ценностей, способствуюших развитию взаимодействия.

Сравнение, как это часто бывает, проводилось с ранними Homo sapiens, жившими в эпоху верхнего палеолита. Их орудия также чаще всего сделаны из местного камня, однако кремень из источников, расположенных на расстояниях свыше 60 км, встречается чаще, а сами эти расстояния оказываются больше. Вполне предсказуемо, что это было представлено как свидетельство в пользу освоения более обширных территорий и усиления социальных связей. Однако тщательное изучение данных, а также наши предположения о значении поиска камня заставляют сделать другие выводы.

Во-первых, для людей, привыкших повсюду ходить пешком, 60 километров (если источник камня находится на расстоянии 30 км) вполне укладываются в однодневный переход. То, что неандертальцы в основном обитали в пределах, которые можно преодолеть пешком в период между восходом и закатом солнца, после изучения этнографических данных представляется весьма маловероятным. Кратковременные походы длительностью более одного дня — вполне обыденное дело для небольших групп охотников-собирателей. И, как мы успели заметить, на неандертальских стоянках типы и состояние переносимых артефактов не соответствуют тому, что мы ожидали бы увидеть, если бы их приносили непосредственно из места добычи сырья.

Настоящее доказательство того, что неандертальцы не ограничивались малыми территориями, — наличие кремня из источников, расположенных на расстоянии более 60 км, а иногда и более 100 км. Поскольку в комплексах они встречались редко, археологи, как правило, не обращали на них внимания — главным образом по той причине, что понять их важность нелегко. Тем не менее малая распространенность не означает, что это отклонение от нормы. На самом деле мы видим такие вещи уже в начале среднего палеолита. По сути, это лучшие из имеющихся у нас данных об истинных масштабах перемещений неандертальцев.

Но что означают эти расстояния с точки зрения мобильности? Сегодня лучшие ультрамарафонцы преодолевают 1000 км за неделю, и даже «обычные» спортсмены могут преодолеть до 200 км за 24 часа[145]. Хотя кости свидетельствуют о том, что неандертальцы вели чрезвычайно активный образ жизни и в ходьбе, вероятно, победили бы нас, однако бег на длинные дистанции вряд ли был их коньком. Если к тому же вспомнить о более коротких ногах, из-за которых они передвигались на 10 % медленнее, и о сложностях, которые могли встретиться на пути, то дистанция однодневного перехода окажется намного меньше 100 км.

Добавьте к этому разницу в темпе при совершении перехода целой группой, включая детей и тех, кому трудно идти в силу возраста или по той причине, что они несут груз, и станет ясно, что источники сырья, расположенные дальше, чем за 80‒100 км, не могут быть «местными». Более того, некоторые камни были перемещены на поистине огромные расстояния. Например, в Мезмайской пещере присутствуют не только экземпляры из множества мест в радиусе примерно 100 км, но и обсидиан, происходящий с расстояния примерно 200‒250 км к юго-востоку, а также кремень из источника в 300 км к северо-западу. Это крайний случай, но перемещения на расстояния свыше 100 км известны во всем неандертальском мире.

Можем ли мы понять, что говорят эти расстояния на местности — больше половины пути от Лондона до грота Ле Мустье в Перигоре — о способах передвижения неандертальцев? Вряд ли нужно исходить из того, что все предметы оказались в комплексе одновременно, но даже в этом случае они доказывают, что стоянки представляли собой узлы в обширных системах маршрутов, на преодоление которых уходило много дней. Также маловероятно, что какой-нибудь конкретный раскопанный памятник окажется на дальнем конце освоенной территории. Поэтому путь в 300 км — это, скорее всего, лишь часть ландшафта, знакомого неандертальцу, который нес этот артефакт.

Учитывая также, что многие перемещенные на дальние расстояния изделия явно использовались и затачивались еще до того, как оказались в определенном месте, — пусть даже был снят лишь первый крупный отщеп, — вряд ли проходило много времени до того момента, как они становились непригодными. Транспортировка камня в течение нескольких дней от источника сырья к тому месту, где в итоге оставляли не нужное больше изделие, может быть истолкована двояко. Возможно, таким образом неандертальцы пополняли запасы? Если это так, то на средних расстояниях до 50 км должно быть больше указывающих на это отходов. Чешуйки от заточки принесенных бифасов и орудий труда присутствуют, но их источники часто располагаются гораздо ближе, а нуклеусы, не говоря уже о необработанных камнях, встречаются крайне редко.

Другой вариант: артефакты, извлеченные из источника, расположенного в 100‒300 км, указывают на то, что неандертальцы преодолевали огромные территории, практически не делая остановок в пути и не пользуясь орудиями. Столь быстрая передислокация на дальние расстояния не укладывается в рамки бесцельного блуждания, но имеет смысл, если неандертальцы целенаправленно перемещались в известные им места. Возможно, что у группы с большим грузом на это уходила приблизительно неделя. К принятию таких решений порой подталкивают определенные обстоятельства: к примеру, основная причина миграции оленей — спасение от стай комаров в летний период. Но учитывая многообразные условия обитания неандертальцев, можно предположить, что причины перемещения могли быть разными.

Ничтожно малое количество следов пребывания в Абрик-дель-Пастор свидетельствует о том, что в отдельных случаях группы были совсем маленькими, в то время как такие места, как Абрик Романи, в равной степени доказывают существование «базовых» стоянок, куда доставляли пищу, добытую на охоте и иногда частично приготовленную в другом месте.

В итоге может оказаться, что кремни из чрезвычайно отдаленных источников оставлены лишь одним или двумя неандертальцами, которые шли почти без остановок и в темпе, превышающем скорость менее мобильных членов группы: женщин на поздних сроках беременности, немощных стариков и малолетних детей. Благодаря такому разделению группы появляется возможность воспользоваться сезонным изобилием. Интересно, что нечто аналогичное наблюдается в некоторых палеоиндейских культурах[146]. Считается, что их каменные артефакты, перемещенные на чрезвычайно большие расстояния — в некоторых случаях даже больше, чем у неандертальцев, — это орудия, источники сырья для которых находятся в отдаленных местах, где охотились на зубров. Охотники приносили кремень вместе с ценным мясом и салом.

Наличие похожей практики у неандертальцев подталкивает к выводу, что они тоже были прекрасно осведомлены о расположении ресурсов на огромной территории и, возможно, планировали время и направление своих походов.

«Социальные» камни

Объяснить присутствие некоторых каменных изделий из отдаленных источников можно еще одной причиной, которая, впрочем, никогда всерьез не обсуждалась. Эта причина — обмен. Передача и получение предметов или ресурсов, например пищи, — важнейший способ поддержания отношений между людьми. Для охотников-собирателей, живущих маленькими, нечасто пересекающимися между собой группами, это особенно важно. Несмотря на признаки генетической изоляции некоторых групп неандертальцев (которые мы рассмотрим позже), их случай — это исключение.

Поскольку гоминины чутко воспринимали изменения окружающей обстановки в привычных для них родных местах, они неизбежно заметили бы присутствие других групп, и встречи непременно имели бы место. Археологи долгое время представляли эти встречи как враждебные, однако веских оснований для этого нет. Социальные условия, в которых жили неандертальцы, подразумевали совместную добычу и распределение еды, поэтому мысль делиться чем-то с близкими, перешедшими в другие группы, или даже с незнакомцами могла и не быть им чуждой.

Все эти вопросы о социальных взаимоотношениях и мобильности, по сути, касаются структуры неандертальских обществ. По оценкам, общая их численность измеряется в десятках тысяч человек и меньше. В любой момент времени неандертальцев по земле ходило меньше, чем пассажиров, ежедневно следующих через Клэпхем-Джанкшен, самую оживленную железнодорожную станцию Лондона. Что же мы можем рассказать об организации групп, помимо того, что иногда они, судя по всему, делились на более мелкие ячейки?

Исследования сообществ современных охотников-собирателей показывают, что в среднем группа состоит из 25 человек, которые вместе живут и кочуют. Такая группа представляет собой непостоянную структурную единицу: некоторые ее члены всегда держатся вместе, другие отделяются для определенных целей. Это могут быть охотники или просто пара взрослых с детьми, которые летом отправляются жить самостоятельно. Временные изменения состава могут происходить по многим причинам, в том числе в связи с предстоящими родами или желанием посетить родственников.

Разглядеть такие тонкости в археологических данных о неандертальцах — задача непростая, но не невозможная. Вокруг очага на расстоянии полутора-двух метров друг от друга могут поместиться 4‒10 человек. Таким образом, зоны одновременной активности, многочисленные кострища и особенно свалки мусора в таких местах, как Абрик Романи или Ла-Фоли, свидетельствуют о присутствии 10‒20 индивидов. Иными словами, размер типичной кочующей группы.

Тщательные раскопки, проведенные на одном из памятников, помогли составить едва ли не групповое фото. В Ле-Розель на сегодняшнем северо-западном побережье Франции есть множество слоев песка, примыкающих к скале и дюнам. Удивительно, но в ряде горизонтов возрастом 80 000 лет сохранились сотни отпечатков ног. Тщательное сравнение размеров стоп в наиболее богатом следами слое указывает на присутствие минимум четырех, а возможно, и более десяти индивидов. Самое интересное, что в основном они принадлежат детям от двух лет и подросткам. Столь небольшое число взрослых дает мало оснований предположить, что это была вся группа целиком. Скорее, стайка детей искала пропитание на берегу.

Помимо минимальных кочующих групп у охотников-собирателей есть сети, связывающие разные сообщества друг с другом, в более крупные племена; члены племени часто объединены кровными узами и другими видами родства. Маленькие группы поддерживают связь с другими членами своего племени посредством как случайных встреч, так и собраний, которые не обязательно носят официальный характер, однако происходят в предсказуемых обстоятельствах. Возможно ли, что группы неандертальцев, несмотря на разделяющие их реки и горы, составляли некую организованную общность наподобие племени? До сих пор не обнаружено ни одного памятника, где большое количество очагов и зон одновременной активности указывало бы на массовые собрания.

Но это не значит, что не возникало ситуаций, при которых бы множество неандертальцев собиралось в одном месте. Некоторые сезонные события временно объединяют даже хищников-одиночек: вспомните, как собираются на реках медведи гризли, когда идет на нерест тихоокеанский лосось. Кое-где на присутствие неандертальцев с вероятной целью сезонной охоты указывают имеющиеся в изобилии останки убитых животных: например, в Моране это зубр, а в Зальцгиттер-Лебенштедте — северный олень. Переизбыток добычи приводил к снижению конкуренции, а значит, индивиды могли свободнее общаться и, возможно, переходить в другие группы. Равно как и встречи с незнакомыми группами становились менее напряженными. Если обмен каменными орудиями когда-либо и происходил в силу социальных причин, то такая обстановка была для этого самой подходящей, при этом предметы, о которых идет речь, — возможно, из незнакомого камня, — затем уносили с места забоя животных вместе с жиром, мясом и костным мозгом.

Безусловно, это всего лишь догадки, однако факт остается фактом: несмотря на высокую степень разрозненности групп[147], не все неандертальцы были рождены от родителей, состоящих в кровном родстве. Возникает вопрос: как поддерживалось разнообразие ДНК? Схемы перемещения каменных артефактов свидетельствуют о том, что сложный рельеф местности не был препятствием. По крайней мере, некоторые индивиды или целые группы пересекали даже полноводные реки, такие как Рона, и высокие перевалы в Центральном массиве и Пиренеях. Возможно, некоторые популяции, ставшие генетически изолированными, как, например, в Иберии и на Алтае, жили в хороших природных условиях, где не нужно было покидать привычное место обитания вслед за миграцией стадных животных. По большому счету, нет веских оснований полагать, что все неандертальцы не любили чужаков, тем более что, как мы увидим в главе 14, они были готовы к близким отношениям с другими гомининами. Если это действительно происходило, то рандеву с незнакомцами в степи больше напоминало неожиданный курортный роман, чем встречу в ежегодном летнем лагере. Однако вот что еще интересно: с течением времени все чаще случаются перемещения на очень дальние расстояния. После отметки 150 000 лет назад в образе жизни неандертальцев стало что-то меняться, но причины этих изменений остаются одним из сложнейших научных вопросов.

От камней к костям

Перемещение каменных артефактов долгое время оставалось единственным мерилом мобильности неандертальцев, однако аналитические методы XXI в. открыли другой путь. Все более широкое разнообразие биогеохимических методов позволяет отслеживать перемещения отдельных неандертальцев с помощью стабильных изотопов. Эти изотопы дают информацию о том, где индивид жил ранее, хотя, как и в случае с анализом рациона питания, они отражают лишь одну сторону биографии. Изотопы стронция варьируются в зависимости от местной коренной породы и попадают в зубную ткань с пищей и питьевой водой[148]. Полученные данные напоминают карту погоды и атмосферного давления, отображая движение групп по регионам, а не места постоянной дислокации. Но, сопоставляя результаты анализа зубов и сведения о местности, где были найдены останки, можно заметить перемещения между разными геологическими районами, порой на впечатляющие расстояния, как в случае с человеком бронзового века, выросшим в Альпах и похороненным рядом со Стоунхенджем.

Проведенные к настоящему моменту исследования останков нескольких неандертальцев ничего подобного не выявили, но все же подтвердили, что они не всю жизнь проводили в одной долине. Первым был взрослый из пещеры Лаконис (Греция), проживший часть детства примерно в 20 км от этого места. На еще большее расстояние указывает зуб, датируемый эемским периодом и обнаруженный в пещере Мула-Герси (Франция): смещение от исходной геологии как минимум на 50 км к югу, что подтверждается и соответствующими каменными изделиями.

Однако здесь есть сложности, масштаб которых могут недооценивать. Поскольку на формирование зубной эмали уходит год и более, а все археологические данные свидетельствуют о том, что неандертальцы не задерживались на одном месте так долго, то возможна некоторая «размытость» результатов изотопного анализа при пересечении различных геологических районов. Кроме того, если неандертальцы питались в основном мясом животных с изотопным составом, соответствующим другим регионам, это также может создать путаницу.

Чтобы снять некоторые из этих вопросов, изотопные характеристики можно рассматривать вкупе с каменными артефактами. Приблизительно 250 000–200 000 лет назад неандертальцы, обитавшие у реки Рона, снова и снова возвращались в грот Пейре. Но с течением времени его место в их перемещениях по ландшафту изменилось. Судя по всему, ранее они оставались здесь на более долгий срок, в основном с целью охоты в долинах в разное время года. Каменные орудия большей частью происходят из расположенных примерно в 30 км холмов и плато. По изотопам кислорода и свинца в микромасштабе можно проследить сезонные перемещения маленького неандертальца, который в итоге умер в Пейре (а родился, возможно, в другом месте).

Появившись на свет весной, примерно с возраста 2,5 месяца он подвергался воздействию свинца. Возможно, это указывает на то, что группа, в которой жил малыш, на лето уходила в регион с более высоким содержанием этого элемента в недрах. Более поздний, но четкий всплеск содержания свинца говорит о том, что они перемещались туда как минимум еще раз зимой до того, как крохе исполнился год. Почти через год, когда ребенок уже начал ходить, вслед за еще одной фазой свинца, длившейся чуть более двух недель, в течение семи месяцев уровень держался на средних и высоких значениях. Если все эти колебания содержания свинца действительно указывают на географические перемещения, то, возможно, перед нами картина передвижений примерно за год, охватывающая как минимум два места. Сначала малыша носили на руках, а затем он, возможно, стал ходить за родителями уже знакомыми путями.

Со временем уровень пола в гроте Пейре поднялся за счет культурного слоя, и неандертальцы стали заходить сюда на более короткие периоды, в основном осенью. Скопления каменных орудий скуднеют, все очевиднее становится повторная заточка, а детальный анализ, основанный более чем на 200 источниках сырья, показывает, что перемещенные на дальние расстояния артефакты становятся и многочисленнее, и разнообразнее. Некоторые из новых кремневых залежей находятся еще дальше, на расстоянии до 60 км, а это свидетельствует о том, что неандертальцы теперь чаще приносили камни из долины реки, в том числе с другого берега Роны. Однако изотопный анализ диеты дает основания полагать, что ландшафтная направленность охоты была обратной: среди добываемых животных, в числе которых благородный олень и тар, доминируют виды, обитавшие на возвышенностях и плато (хотя сохранившаяся рыбья чешуя говорит о том, что часть пищи поступала из долин). Изотопы стронция в зубах некоторых неандертальцев также указывают на периоды, проведенные на плато, но наиболее подробную информацию дал анализ изотопов кислорода и свинца в зубной ткани ребенка.

Зуб сформировался, когда его хозяину было около трех лет, в его составе также обнаружены следы свинца, но воздействие на ткани началось только примерно с пятилетнего возраста. Более того, меняется сезон: первый пик приходится на раннюю весну, а спустя почти 18 месяцев, видимо, осенью, начинается еще один. Группа, в которой жил этот ребенок, похоже, меняла места пребывания по другому графику и, вероятно, делала это чаще. К тому же каменные орудия из наиболее отдаленных источников представляют собой не подвергшиеся интенсивной заточке орудия, а отщепы, что указывает на вполне возможные изменения в длительности перемещений.

Другой вид изотопов — сера — позволяет сравнивать рацион питания хищников и жертв и может указывать на то, что некоторые неандертальцы совершали переходы на чрезвычайно дальние расстояния. Что самое интересное, анализ окаменелостей с двух бельгийских памятников, Спи и Гойе, датируемых возрастом приблизительно 40 000 лет, тем не менее показал совершенно разные результаты. Неандертальцы из Спи в основном питались животными, обитавшими поблизости, преимущественно мамонтами. А у неандертальцев из Гойе сера продемонстрировала максимальное соответствие образцам, взятым у пещерного льва и волка (или, возможно, лисицы). В отличие от большинства других хищников, охотившихся на местные виды, среди которых лошадь, шерстистый носорог и зубр, рацион этих конкретных льва и волка был иным. Лев мог питаться мясом пещерного медведя, иногда львы предпочитали охотиться на этих зверей. Волку же такая добыча не подходит. Судя по всему, он, как и неандерталец, питался мясом северного оленя.

Объяснить это можно двумя способами. Олени, найденные в Гойе, возможно, жили далеко, километрах в ста, но здесь на них охотились во время их сезонных миграций. Или же, наоборот, именно плотоядные, в том числе неандертальцы, проводили достаточно времени на таком расстоянии, что сигнал изотопов серы успевал сместиться до прибытия в Гойе. Хотя расстояния около 100 км неплохо увязываются с транспортировкой каменных орудий, данные об источниках сырья для этого памятника, к сожалению, отсутствуют из-за давности раскопок.

Где мы живем

Пусть изотопный анализ пока не дал изобилия данных в пользу того, что неандертальцы преодолевали сотни километров, но если брать в расчет и каменные изделия тоже, то что-то, безусловно, перемещалось на очень большие расстояния, причем совершенно разными способами. Камень мог появиться только двумя способами: неандертальцы приносили артефакты сами, или происходил обмен предметами между группами из разных регионов. Любой из этих сценариев поднимает множество вопросов об общественном укладе и подразумевает наличие некой территориальной концепции. У современных охотников-собирателей площадь регулярно пересекаемых территорий сильно варьируется и составляет от 250 до более 20 000 км^2, то есть от размеров довольно большого города до маленькой страны. Огромная продуктивность экологической системы в тропиках позволяет людям получить необходимое с земли меньшей площади, но размеры освоения территорий неандертальцами в более высоких широтах, вероятно, приближались к верхнему пределу.

Существует ли способ определить размеры конкретной первобытной территории? Шагом вперед по сравнению с отслеживанием расстояний, на которые перемещались отдельные артефакты, является изучение закономерностей, характерных для множества комплексов. Недавно проведенное обобщение данных более чем с 20 памятников на юго-западе Франции выявило явный перекос в схеме перемещения камней. Высококачественный кремень иногда несли на расстояние до 100 км, в основном на восток по долинам рек Ло и Дордонь. При этом перемещений на север или юг гораздо меньше, и точно так же камень с севера несли всего на несколько десятков километров на юг, практически без пересечений между двумя регионами.

Возникает впечатление, что существовал некий барьер, через который камень не перемещали, и встает вопрос — почему? Очевидной географической границы нет, поэтому, скорее всего, причина связана либо с логистикой — наличие точки, в которой камень проще заменить на местный, чем нести дальше, — либо с неким социальным фактором. И вот что поразительно: нам известны некоторые очень длинные маршруты кремня в Европе и других местах, однако камни, которые перемещались внутри границ этой зоны (с любой из сторон), но не пересекали их, проделывали в целом не особенно долгий путь. Может быть, тут дело все же в территории, а не в экономике.

У людей с западным образом мышления, живущих в XXI в., слово «территория» ассоциируется с границами, торговлей и собственностью, но в современных сообществах охотников-собирателей используются несколько иные понятия. Конфликты — дело обычное, и членов расширенной социальной сети — племени — встречают более дружелюбно, чем посторонних. Но часто условия доступа к территории постоянно меняются. На территориальных границах отсутствует явная защита (хотя определенные места могут быть перекрыты), и иногда члены маленьких групп свободно передвигаются по территории, размером в два раза превышающей ту, на обладание которой они претендуют.

Кроме того, вполне возможно, что некоторые из сложных моделей мобильности, наблюдаемых у неандертальцев, могут иметь отношение к индивидам, а не группам. Из хищников в социальном плане ближе всего к ним находятся волки, среди которых примерно пятая часть особей в какой-то момент времени переходит из одной стаи в другую. В молодом возрасте они могут отправиться в дальний путь и преодолеть сотни километров, прежде чем осесть. Известная волчица Найя, перемещение которой удалось отследить, добралась из восточной Германии в Бельгию, иногда пробегая по 30‒70 км за ночь. Возможно, перемещения некоторых камней на самые дальние расстояния осуществляли именно неандертальские «Найи», пересекавшие горные хребты и реки в надежде на радушный прием у чужого очага.

Взаимосвязь мест и предметов остается наиболее сложной из загадок неандертальского мира. Необходимо, чтобы совпали все элементы мозаики, касающиеся технологии, хозяйства и мобильности, а также климата. Весьма вероятно, что радикальные изменения, начавшиеся 150 000 лет назад, — на всем промежутке от оптимума межледниковья до пика ледникового периода — были одной из причин развития у неандертальцев адаптивности и специализации. Повседневная жизнь стала совершенно иной, будучи прочно зависимой от того, где и когда они жили.

Одним из инструментов исследования тут могут послужить технокомплексы. Какие-то из них, несомненно, были в большей степени приспособлены к разным видам перемещений, и если необходимость менять место была обусловлена в основном поиском животных, зависящим от климата и окружающей среды, то, определив климатические экстремумы, мы можем взглянуть на уникальный уклад жизни неандертальцев.

Очевидно, что начинать следует с солнечного эемского межледниковья, самого теплого и плодородного периода, в котором удалось пожить неандертальцам; и, хотя стоянки, относящиеся к этой эпохе, довольно редки, у них есть свои отличительные черты. Весомые данные в пользу того, что лесная охота велась разными способами, обнаружены на двух участках с копьями — в Лерингене и Ноймарк-Норде. В первом из них копье толще шёнингенского и скорее использовалось как колющее оружие, хотя и довольно длинное. Может быть, в этом случае все зависело от того, на какие виды велась охота: охотники на слонов, наверное, хотели сохранять безопасную дистанцию от разъяренного окровавленного животного. Копья, убившие двух крупных оленей-самцов в Ноймарк-Норде, отсутствуют, но мы видим следы их действия в пробитых костях. Оба оленя, похоже, добыты ударами, нанесенными с близкого расстояния, что определенно гораздо больше соответствует охоте в густом лесу, чем использование метательных копий, как в Шёнингене.

От подавляющего большинства мест убийства животных Ноймарк-Норд отличается тем, что, забив там двух упитанных, откормившихся на осеннем изобилии оленей, неандертальцы практически не разделали их туши. Даже с того животного, над которым поработали тщательнее, просто срезали мясо, не разрубив туловище на куски. Более того, из костей не извлекли костный мозг. По какой причине проигнорирована столь богатая калориями еда? Из этого следует, что пропитание давалось им без особого труда. Если эти неандертальцы эффективно применяли тактику нападения из засады, устроенной между стволами и кустарниками, то с точки зрения энергетических затрат оставить туши в лесу, возможно, не было такой уж большой потерей. Еще более интересен факт, что подобное обращение с добычей указывает на отсутствие в данном случае многоэтапного процесса разделки в разных точках ландшафта. Это показалось бы логичным, если бы где-то в другом месте их не ожидало множество голодных сородичей.

Вполне возможно, что, приспособившись к быстрому росту лесов в эемскую эпоху, неандертальское общество раскололось на гораздо более мелкие ячейки, способные справиться с животными, избегавшими больших стад. Маленьким группам, живущим под сенью деревьев, возможно, не приходилось так часто переходить с места на место, и это подтверждают каменные орудия: в большинстве случаев они технологически плохо подходят для переноски и повторной обработки в течение длительного времени и, как правило, изготовлены из местного камня.

Оленьи люди

На другом конце климатического и экологического спектра у неандертальцев технокомплекса Кина был совсем иной жизненный опыт. На фоне остальных традиций изготовления каменных орудий индустрия Кина заметно ограничена во времени и пространстве. Если некоторые наборы вещей, относящиеся к началу среднего палеолита, содержат схожие орудия, то полный «арсенал» Кина формируется только около 80 000 лет назад, во время оледенения МИС 4. Хотя эта техника встречается и после потепления на стадии МИС 3, к отметке 50 000 лет назад она практически исчезает и продолжает существование главным образом на юге Франции.

Универсальная особенность всех здешних памятников Кина, каким бы ни был климат, — это огромное количество северных оленей. Результатом ледниковой стадии МИС 4 стала массовая гибель почти всех видов хищников, что, по-видимому, отразилось в уходе гиен из юго-западной Франции. Столь аномальные условия должны были сказаться и на неандертальцах. В жутком холоде тундры олени, пожалуй, были единственной дичью приличного размера. Была ли эта экстремальная ситуация спустя примерно 40 000 лет после счастливой эемской эпохи поводом к тому, чтобы неандертальцы адаптировались, разработав технику Кина и став по-настоящему специализированными охотниками? Наибольшее удивление вызывает тот факт, что коротких, менее студеных фаз во время МИС 4 в некоторых районах было достаточно для того, чтобы в лесах — пусть и временно — появился благородный олень и даже косуля. Но их останки не встречаются в скоплениях типа Кина, хотя присутствуют в леваллуазских. Это говорит о том, что технокомплекс Кина действительно был специализированным и связывал с открытой тундрой на юго-западе Франции обитавшие там многочисленные оленьи стада.

Далекие миграции северных оленей всегда становились предметом пристального внимания в дискуссиях о том, как неандертальцы охотились и перемещались по освоенному ландшафту. В наше время расстояния другие, и попыткам точно определить, как далеко уходили северные олени в эпоху плейстоцена, посвящены некоторые современные исследования. Бесспорным является факт, что они перемещались и собирались в стада в зависимости от сезона. Вероятно, это происходило во время осеннего спаривания и весеннего отела: останки молодых оленей из пещер британского региона Мидлендс свидетельствуют о том, что телята рождались здесь, однако откуда приходили животные — неизвестно.

Расположенная на юго-западе Франции стоянка Жонзак предоставила огромное количество информации о том, как неандертальцы, работавшие в технике Кина, охотились на северного оленя. Анализ подвижных форм изотопов животных позволяет предположить, что молодняк, убитый в этом месте осенью или зимой, уже завершил годовой цикл миграции между разными геологическими районами. В этом случае неандертальцы не преследовали стада, а, судя по всему, ждали оленей там, где они должны были собираться, или, возможно, перехватывали на известном маршруте между точками сезонного сбора.

Слой 22 толщиной почти 1 м в Жонзаке настолько плотно забит останками северных оленей, что его называют «костным». С участка площадью 3 м^2 и глубиной всего 30 см извлечено более 5000 костей. Они принадлежат как минимум 18 особям. Разделка целых туш производилась здесь же. Если место забоя располагалось не прямо здесь, у подножия скалы, то в непосредственной близости от нее. Даже если это не было массовым убийством, то однозначным признаком избирательной охоты при наличии большого числа животных служит то, что некоторые лучшие части, включая целые конечности, остались неразделанными. Эти неандертальцы не голодали.

Чуть меньше чем в 80 км к северо-востоку от Жонзака находится еще один памятник индустрии Кина — Ле Прадель. В главе 7 упоминалось о наличии там огромного количества костяных ретушеров; в основном изготовленные из костей северного оленя, они были частью производственного цикла. Ретушерами формировали и затачивали скребла Кина, с помощью которых затем разделывали еще больше оленьих туш. Особый интерес в наиболее изученном слое 4a представляет тот факт, что, хотя 98 % всех останков животных принадлежат северным оленям, убиты они были не здесь. Совершенно ясно, что неандертальцы забивали и предварительно обрабатывали туши в других местах, а затем отбирали главным образом конечности и иногда головы для дальнейшей разделки в Ле Прадель. Следовательно, это был охотничий лагерь, который должен был располагаться недалеко от места, где собирались стада, или от путей миграции. Археологические данные в целом указывают на то, что неандертальцы оставались здесь лишь на короткий период интенсивной деятельности, но повторялось это много раз, что отражено в двухметровом слое отложений, представляющем множество поколений и, вероятно, сотни оленей.

Скальный навес Пеш-де-лʼАзе IV является памятником индустрии Кина другого типа, где охота, по-видимому, велась весной. Бой костей здесь еще интенсивнее, возможно, потому что к весне количество жира в организме уменьшается, а значит, на первое место выходит добыча костного мозга.

Пути осенних и весенних миграций северных оленей часто не совпадают, и если при стабильных климатических условиях они из года в год предсказуемы, то 60 000 лет назад в начале стадии МИС 3 все могло измениться. Сроки движения стад, маршруты и места сбора — все это было нарушено, потому неандертальцам приходилось проявлять больше гибкости и перемещаться быстрее, заметив животных или, возможно, услышав: при их приближении, вероятно, сначала раздавался топот множества копыт по выстланной травой тундре, звуки пережевывания, блеяние, и лишь потом над горизонтом появлялись изогнутые рога.

На стоянках Кина этого времени встречается незначительное количество других видов, в их числе зубры, лошади и шерстистый носорог в Жонзаке. Возможно, на них охотились в ожидании прибытия оленей или же приносили еду из других мест. Это были не целые туши, и зачастую они выглядят не столь интенсивно переработанными, как олени. В некоторых случаях они сильнее повреждены падальщиками; возможно, неандертальцы иногда использовали охотничьи лагеря в другое, менее плодородное время года.

Переизбыток оленины, вероятно, означал, что адаптация неандертальцев не ограничивалась развитием охотничьих приемов. Часть костного мозга, жира, срезанного мяса и что-то еще[149], вероятно, употребляли в пищу сразу, но, судя по всему, львиную долю добычи уносили в другие места вместе с новыми каменными орудиями, изготовленными с целью разделки туш. В Ле Прадель, например, количество костяных ретушеров в пять раз превышает число инструментов, для изготовления которых они использовались, а новые отщепы и скребла Кина отсутствуют.

Также существует вероятность, что часть костного мозга, мяса, жира и некоторые каменные орудия уносили на близлежащие стоянки, которых археологи просто еще не нашли. Как упоминалось в главе 9, на многих стоянках индустрии Кина, в том числе в Жонзаке, Ле-Прадель, Пеш-де-лʼАзе IV и Рок-де-Марсаль, нет кострищ и большого количества древесных углей. Но это не означает, что огонь не использовали, о чем свидетельствуют обожженные кремни. Если в охотничьем лагере перерабатывали одновременно много туш, то вполне вероятно, что этим занимались несколько индивидов, возможно, все члены группы. Это требовало расширения рабочей зоны, как делалось на «жилых» стоянках, к примеру в Абрик Романи.

Конечно, здесь также массово дробили кости. На это указывают не только высокая степень их фрагментированности, но и зачастую отсутствие насыщенных жиром эпифизов костей. Их либо просто измельчали вместе с костным мозгом в своего рода паштет, либо перерабатывали более сложным способом. В дополнение к методам консервации мяса и сала было бы логичнее использовать некую тепловую обработку и вытапливание жира, если все это изобилие пищи предстояло куда-то нести. Вероятно, это делали вдали от основного места разделки туш и свалок отходов.

Известные раскопки поселения Анактувук-Пасс («перевал Анактувук») на Аляске, принадлежавшего инупиатам, охотникам на оленей, дают представление о том, как мог выглядеть этот лагерь. Сам перевал используется уже как минимум 3500 лет, а на одном из участков, история которого насчитывает 500 лет, обнаружены следы охоты поздним летом и осенью. На площади около 90 м^2 заметна четкая организация пространства. В отсутствие пещеры или скального навеса люди жили в чумах, и было достаточно тепло, чтобы не разводить на ночь огонь внутри жилища. Все костры располагались в пределах зон разделки туш и вытапливания жира; плюс были устроены раздельные свалки для органических отходов и для камней. Может быть, это и не зеркальное отражение неандертальских стоянок, но вполне возможно, что внутренние помещения пещер или скальных навесов культуры Кина использовались как свалки мусора, а костры были снаружи.

В любое время года охота, которой занимались неандертальцы культуры Кина, предполагала тщательное продумывание логистики. Помимо расчетов времени, необходимость выполнения масштабных работ по добыче и разделке множества оленьих туш подразумевала разделение по видам деятельности не только пространства, но и самой группы. У разных охотников-собирателей свои подходы к тому, кого отправлять на охоту, но перехват стада всегда требует больше рук, чем отслеживание и убийство животных-одиночек. На некоторых стоянках индустрии Кина присутствуют косвенные указания на многоступенчатые методы разделки туш. Вероятно, это говорит о том, что те, кто занимался первичной рубкой и нарезкой, а также более трудоемкими операциями, такими как извлечение сухожилий, были опытнее других. Но отделением костного мозга вполне могла заниматься и молодежь.

Во время ледниковой стадии МИС 4, когда вокруг почти не осталось других животных, многочисленные стада наверняка привлекали к себе много внимания. Тем, кто занимался охотой и разделкой северных оленей, приходилось сталкиваться с другими голодными хищниками, о чем свидетельствуют кости пещерного льва и лисицы в Жонзаке. Более того, сезонная охота, которая велась ежегодно приблизительно в одном и том же месте, своей предсказуемостью предоставляла возможность для еще одного жизненно важного для неандертальцев ресурса — установления социальных контактов.

Под кожей

В том, чем занимались представители культуры Кина, есть еще один интересный аспект. В конце стадии МИС 5 и в самом начале МИС 4 эта техника явно приходит на смену леваллуазской. В чем же причина? Леваллуазские орудия не меньше приспособлены для разделки мяса, и они явно транспортабельны. Но у техники Кина есть две уникальные особенности. Во-первых, она более экономична в отношении как временных затрат, так и расходования камня, поскольку работа с нуклеусами не требует особой сноровки. И, во-вторых, отщепы Кина часто меньше по размеру, но толще и прочнее, а их форма с утолщенным естественным краем подразумевает, что их можно дольше затачивать и производить изделия «второго поколения».

Если неандертальцам приходилось заниматься разделкой мяса редко, но интенсивно, то инструменты, безусловно, требовали повторной ретуши. Однако отличительные особенности орудий Кина и даже особую технику заточки можно объяснить другой причиной: длинные изогнутые крутые края идеально подходят для выделки шкур.

До сих пор мы в основном упоминали это занятие в связи с износом зубов, который часто наблюдается у неандертальцев, но есть достаточно других данных в пользу того, что в выделке шкур они достигли больших успехов. Начнем с того, что на многих археологических объектах следы орудий на костях и даже сами кости свидетельствуют о том, что шкуры и мех животных уносили с места забоя. Впрочем, более однозначно это доказывают следы износа на кремнях. Большинство отшлифованных в результате скобления и растирания кожи орудий использовались либо вместе с захватом ртом, либо с опорой на ногу или твердую поверхность типа бревна, на которую можно давить. Иногда даже заметны отличия между орудиями, использовавшимися для скобления свежей, влажной кожи, и теми, что обрабатывали высушенные шкуры на второй фазе обработки.

Полезно разобраться, насколько сложна на самом деле работа с кожей с точки зрения как последовательности этапов выделки, так и затрат времени. На подготовку одной оленьей шкуры при хорошей погоде уходит приблизительно один день. Во-первых, необходимо удалить всю свернувшуюся кровь, пока шкуры еще свежие: потом жиры отвердевают и присыхают к поверхности[150]. Это означает, что неандертальцам приходилось заниматься этим сразу после убоя, возможно, в расположенных неподалеку охотничьих лагерях. После чистки и сушки шкуры хранятся месяцами. Поскольку неандертальцы обычно занимались поэтапной разделкой туш и расщеплением кремня в разных местах, то высока вероятность аналогичного подхода и при работе со шкурами, раз уж это тоже требует времени. К тому же дым от зимних костров может оказать положительное воздействие на свернутые шкуры.

Затем нужно размягчить шкуры, сделать их податливыми, после чего обработать для лучшей сохранности. Как правило, их сначала замачивали, иногда с добавлением древесной золы, щелочные свойства которой способствуют очищению шкуры. Неандертальцы могли делать это в реках, озерах или использовать для замачивания талый снег/лед, но нельзя исключать и вариант с желудками крупных животных и даже ямами. В мире существует масса традиционных методов повышения качества шкур, и для этого всегда используются жиры. Особенно хороши головной и костный мозг, а также медвежий жир — все они дают хорошую пропитку и усиливают водоотталкивающие свойства.

После замачивания необходимо пропитать кожу выбранной жировой смесью, при этом шкуру растягивают или непрерывно обрабатывают как-то еще. Именно на этом этапе для удержания используют рот, а также окуривают кожу для придания ей мягкости (что впоследствии обеспечивает размягчение после намокания)[151]. Окуривание также отлично повышает сохранность шкур, и среди охотников-собирателей Северного полушария для этой цели почти повсеместно используется дым от разваливающейся на куски гнилой древесины.

Могли ли неандертальцы использовать столь сложную технологию? Выделкой шкур занимались намного раньше, чем 300 000 лет назад, о чем свидетельствуют остатки коллагена и волос ниже «горизонта копий» в Шёнингене, а поверхность костяных инструментов там зашлифовалась в течение многих часов использования. Что касается памятников индустрии Кина, в Жонзаке среди следов износа на большом числе исследованных артефактов есть сглаженные поверхности, явно полученные в результате обработки свежих кож. Это говорит о том, что очистка шкуры у неандертальцев была важным этапом первичной обработки туши.

Однако на одном из инструментов были обнаружены характерные следы, свидетельствующие о том, что им работали с высушенной шкурой. Возможно, его использовали для подготовки шкуры, снятой в другом месте, или принесли в Жонзак уже бывшим в употреблении; впоследствии его определенно вновь подвергали ретуши.

Помимо указания на конкретные виды деятельности, которыми занимались в Жонзаке, это дает основания полагать, что шкуры северных оленей в охотничьих лагерях наряду с мясом, салом и костным мозгом составляли часть тех материалов на разных стадиях производства, которые было принято носить с места на место.

Зачем неандертальцам было нужно столько шкур? Один из возможных вариантов ответа, который едва ли когда-нибудь рассматривался: варка шкуры вместе с костями, сухожилиями и копытами — широко известный метод изготовления клея. Высвобождающийся коллаген дает вязкое вещество, которое со времен Средневековья использовалось благодаря не только своей прочности, но и пригодности для тонкой работы[152], поскольку оно самоклеящееся, сжимается при высыхании и восстанавливается при нагреве, как березовый деготь. Однако для этой цели подходят даже обрывки, и не нужно так тщательно обрабатывать шкуры, как это делали неандертальцы.

Так что очевидный ответ — одежда. Во многих реконструкциях неандертальцев изображали завернутыми в поношенные, рваные шкуры. Кроме того, утверждалось, что относительный дефицит мелких хищников с хорошим мехом говорит об использовании только свободно накинутых на плечи шкур. Однако температурное моделирование показывает, что если неандертальцы не обладали супертолстым слоем жира и густым, как у медведей, мехом, то жизненной необходимостью было иметь какую-то одежду. Чтобы добиться хорошей теплоизоляции, не обязательно подбивать одежду росомашьим мехом[153]; у неандертальцев был выбор из северных оленей, туров, медведей и других животных. Кроме того, для пошива не требуются и иглы с ушками: можно проколоть шкуры камнем, костью или даже деревянным шилом и ими же проталкивать нить, а не вытягивать ее.

А как же ноги? Об обуви с жесткой подошвой ничего не известно, а от более мягкой следов не остается. Изготовить обувь относительно просто: с задней конечности оленя снимается готовая «труба», которая натягивается на ногу; если сделать это со свежей кожей, то по мере высыхания она плотно обхватит стопу.

О том, что неандертальцы могли заниматься изготовлением одежды, говорят, помимо очевидной физиологической потребности, многочисленные свидетельства в пользу интенсивной обработки шкур с целью их размягчения и растягивания, особенно следы на зубах в результате зажимания и, возможно, пережевывания. Они хорошо совпадают с признаками износа зубов у охотников-собирателей, которые проделывают это со шкурами и сухожилиями, и, более того, почти идентичны износу на образцах ранних Homo sapiens. Представить себе эти популяции в парках из оленьего меха не так уж сложно, однако у неандертальцев, обитавших на открытых, а потому более холодных пространствах, износ выражен еще сильнее.

Итак, одежду они носили, особенно неандертальцы культуры Кина. Но о каком количестве шкур идет речь? На довольно простой комплект одежды для взрослого, состоящий из накидки для верхней части тела и штанов или юбки, уйдет как минимум пять больших шкур. На всю работу от начала и до конца понадобится от 20 до 80 часов на выделку в зависимости от вида животного и особенностей технологии. Это обмундирование каждые несколько лет требует замены; кроме того, еще нужна одежда для детей и одеяла для младенцев[154]. Помимо стертых зубов можно вспомнить утолщенные от огромных тяговых усилий руки неандертальцев — в основном из-за того, вероятно, что обработкой шкур занимались всю жизнь.

Если и этого мало, то к весьма распространенным кремневым изделиям с характерными следами использования добавляется недавно открытая группа костяных орудий сложной формы. Эти орудия изготавливались из ребер: неандертальцы обрезали кость, сужая ее и формируя скругленный кончик. Пока известно только пять образцов, найденных на двух стоянках: один в Пеш-де-лʼАзе, а четыре на расстоянии всего 35 км от него, в Абри-Пейрони. Залегали они в разных слоях: на одной стоянке — с бифасами, на другой — с дисковидными орудиями. Все эти предметы повреждены, однако об их первоначальной форме можно судить по почти идентичному им целому предмету, обнаруженному в 1907 г. в Ла-Кина: он резко изогнут с одного конца, а противоположный конец нетронут. Эти инструменты — практически точные копии «лиссуаров», или лощил, которые встречаются не только в более поздних культурах Homo sapiens, но и по сей день используются для размягчения и полировки кожи. И даже повреждения на неандертальских экземплярах соответствуют этому предположению: все находки из Пеш-де-лʼАзе и Абри-Пейрони представляют собой кончики, обломанные в результате интенсивного надавливания при использовании.

Учитывая разборчивость неандертальцев при выборе видов животных и частей их тел для изготовления ретушеров, наверное, неудивительно, что для лиссуаров они выбирали не просто ребра, а ребра конкретных видов. Анализ остатков коллагена показал, что все сохранившиеся предметы изготовлены из костей либо зубров, либо туров, и поразительно, что три из них — из слоя в Абри-Пейрони, 90 % костей которого принадлежат оленям.

Возраст этих стоянок примерно 50 000–40 000 лет, а значит, спустя всего несколько тысяч лет после исчезновения технокомплекса Кина неандертальцы применяли чрезвычайно сложные технологии работы с материалом. Использовали лиссуары или нет охотники на оленей культуры Кина, точно сказать нельзя, но, возможно, помимо изготовления одежды у них были и другие причины для интенсивной выделки шкур. Если вспомнить о том, что многие памятники индустрии Кина, даже те места, что относятся к этапу, следующему за охотничьими лагерями, не особо похожи на «жилища» с очагами, то, возможно, у этих неандертальцев были шатры или подобные им укрытия. На примере Ла-Фоли мы знаем, что позже использовались некие конструкции под открытым небом, но переносные жилища из шкур позволили бы неандертальцам Кина перемещаться по тундре на большие расстояния и оставаться в тепле. Даже если они явно вновь и вновь приходили к конкретным пещерам или скалам с целью охоты и первичной разделки туш, то отсутствие очагов при наличии побывавших в огне находок говорит о том, что мы просто не все обнаруживаем.

На большое типи у представителей коренных народов Северной Америки — кайюсов, дакота, черноногих, пауни, кроу и равнинных кри — уходило от 30 до 50 оленьих шкур, при этом транспортировка этой конструкции обычно осуществлялась лошадьми. Маловероятно, что неандертальцы переносили сооружения такого масштаба на своем горбу, но, возможно, они делали шатры меньшего размера. Кроме того, есть доказательства того, что в Абрик Романи присутствовали лежанки из шкур.

Что самое интересное: если в обиходе требуется много шкур, будь то для одежды или для переносных жилищ, то иногда это приводит к такой «иррациональной» охоте, когда целью является не мясо, а шкуры. Летом северные олени довольно тощие, мясо при теплой погоде портится быстро, зато шкуры в это время года в хорошем состоянии, не такие, как осенью, когда в них прогрызают дыры паразиты. Кроме шкур и отборных кусков мяса, например языка, все прочие части туши могли оставлять на месте — время от времени на некоторых стоянках неандертальцев Кина и других культур обнаруживаются косвенные намеки на это. В Жонзаке есть несколько не расчлененных суставов конечностей; нечто похожее присутствует в Абри-дю-Мара на юго-востоке Франции, и в Зальцгиттер-Лебенштедте многие туши тоже, по всей видимости, подверглись лишь первичной разделке.

Из шкур также можно делать кое-что жизненно важное для охотника-собирателя, о чем часто забывают из-за тривиальности этого в современном мире. Это мешки. Среднестатистическому неандертальцу приходилось носить многое: пищу, свежие шкуры, пушнину, возможно, подстилки для сна, не говоря уже об орудиях. Натуральными «мешками» могут быть желудки или мочевые пузыри животных, но шкуры благодаря своей прочности и размерам особенно хорошо подходят для этой цели. Завернутую в шкуру и перевязанную сухожилием ношу можно закинуть на плечо и тем самым снизить нагрузку. Вполне реально использовать таким образом свежеснятую кожу; стоянки с большим количеством костей нижних частей ног могут указывать на то, что конечности были чем-то вроде ручек на старомодных дорожных сумках.

Тара также имеет отношение к хранению пищи, что, вероятно, было особенно важно в эпоху Кина. Как отмечалось в главе 8, прямых доказательств того, что неандертальцы запасали провизию, нет, но в условиях оледенения, когда мясо добывалось главным образом во время большой сезонной охоты, необходимость этого могла возникнуть. Сегодня уже очевидно, что неандертальцы разделяли в пространстве и все виды деятельности, и материалы, поэтому предположение о консервации части мяса не такая уж большая натяжка.

В зависимости от способа хранения излишками можно было бы обеспечивать питание в течение недель или даже месяцев, и особенно важное значение это приобретало с приближением зимы. В сырую погоду вяление мяса могло быть затруднительным, однако в ледниковые периоды лето и осень, вероятно, были менее дождливыми. Если неандертальцы Кина оставались в охотничьих лагерях достаточно долго, чтобы закончить первую стадию обработки шкур, то, возможно, им хватало времени, чтобы начать сушить мясо, вытапливать жир или даже использовать костры, на которых окуривались шкуры, для консервации съедобных частей животных. Такое умение работать в режиме многозадачности, безусловно, объяснило бы эффективность, которую мы наблюдаем во многих других аспектах поведения неандертальцев.

Что произошло с неандертальцами индустрии Кина? Если этот технокомплекс сформировался так, чтобы взять все возможное от тундры и северных оленей в условиях оледенения, то что они делали с наступлением потепления? Как мы видели ранее, на некоторых более поздних стоянках присутствует небольшое количество лошадей, туров или зубров, а кое-где эти виды фактически доминируют. Это может указывать на попытки некоторых неандертальцев адаптироваться к жизни в условиях степи, но, с другой стороны, в западных Пиренеях все же прослеживается связь между холодным климатом, оленями и индустрией Кина вплоть до даты 45 000 лет назад. Впрочем, после нее этот «набор», похоже, окончательно исчезает.

Но, когда речь заходит о «той самой индустрии Кина», мы сталкиваемся с противоречием между стремлением археологов классифицировать кремневые технокомплексы и разнообразием потребностей и желаний неандертальцев. На некоторых стоянках встречаются каменные орудия, вроде бы явно относящиеся к технологии Кина, и вместе с ними огромное количество ретушеров, но при этом они живут своими собственными жизнями. Один из примеров — пещера Де-Надале у подножья Альп в Италии. Там есть комплекс, относящийся к МИС 4 и очень напоминающий современные ему изделия Кина на юго-западе Франции с тем исключением, что альпийские неандертальцы в основном охотились на гигантских и благородных оленей. У этих видов совершенно иная среда обитания и поведение по сравнению с северными оленями. Не исключено как то, что группы носителей технокомплекса Кина переселились в этот регион и приспособились, так и то, что это была независимая новаторская деятельность.

Жить в ландшафте

Что неандертальцы думали о своем мире? Если не считать ежедневных забот — выспаться, накормить детей, добыть отщепы, выследить животных, — что значили для них походы, остановки на полдня или многодневное пребывание на чужбине? Хотя слово «дом» уже используется в этой и других главах, с ним не все так просто, ведь оно автоматически наводит на мысль о постоянном месте жительства, обозначаемом им в западной культуре XXI в. Но для тех, кто ведет кочевой образ жизни, дом будет в разных местах: центр их мира двигается вместе с ними. Единение с родственниками — одно из неизменных условий, дававших неандертальцам возможность чувствовать себя «как дома», но глубокие знания окружающего пространства, вероятно, были еще одной составляющей этого ощущения.

В мыслях и памяти неандертальцев, должно быть, сохранялись отдельные хорошо известные места: утес за холмом, сосновая роща у реки, темное отверстие в скале. Повторяющийся опыт или яркие впечатления особенно эффективны для фиксации в памяти, и чаще всего воспоминания возникают при повторном посещении конкретных мест. Поэтому ландшафт для неандертальцев был не абстрактным пространством, а непрерывным потоком живых встреч, как новых, так и оставшихся в памяти.

Это своего рода история, впитываемая с детства благодаря внимательности и, наверное, непосредственному взаимодействию. Но места — это нечто большее, их смысл состоит в медленном, долгом формировании обычаев и преданий. Точно так же залежи археологического материала накапливаются веками и тысячелетиями. И через дух, и через материю прошлое влияло на то, каким образом неандертальцы решали использовать определенные места, побуждая их жить и действовать еще более ярко и концентрированно. Тогда Жонзак, например, теоретически мог фигурировать как некая «Скала охоты на оленя».

Там, где был по-настоящему насыщенный слой, формировавшийся явно дольше одной жизни, могло блеснуть кое-что еще. Эти культурные наслоения, устанавливающие связь с самим временем, возможно, обладали способностью выводить воображение за пределы «настоящего». Мы знаем, что неандертальцы узнавали старые предметы и взаимодействовали с ними в гротах и пещерах, но вызывал ли у них вид мощных завалов костей или явно древних кострищ мысли о предшественниках? В некоторых местах мы находим предметы, которые старше своего окружения на десятилетия или века, — физически пересекшие время, — и которые, должно быть, создавали впечатление вечного постоянства.

Более того, иногда подвергнутые вторичной переработке каменные орудия из пещер выглядят не так, будто их подобрали с поверхности. Неандертальцы, возможно, были первыми археологами: они извлекали из земли оставленные предками древности, исправляли их на свету и возвращали к жизни.

Пальцы, копающиеся в мягкой земле, нащупывающие острые кромки, — напоминание о том, что знания неандертальцев о месте и земле накапливались не только визуальным путем. Они узнавали камень по текстуре не хуже, чем по цвету, прислушивались к журчанию воды, чтобы определить не только направление потока, но и температуру, и выбирали деревья по тому, как меняется от ветра шелест их листьев. Возможно, неандертальцы, как это происходит во многих культурах коренных народов, представляли землю не как некую платформу, по которой ходят, а как кого-то, с кем можно вступать в отношения или взаимодействовать. У каждого в пути должна быть компания.

Может быть, такие рассуждения о восприятии земли и абстрактны, но, шагая, ползая и бегая, неандертальцы писали на ней свою историю. За сотни тысячелетий до того, как было написано первое слово, своего рода подписью были отпечатки их ног. Выше мы говорили о следах в Ле-Розель, где в нескольких слоях их содержится более двухсот пятидесяти. Среди них есть несколько коротких цепочек шагов, но в основном это разрозненные отпечатки. Самые крохотные ножки малыша оставили легчайший след. Присутствует даже идеальный отпечаток руки: в песок вдавлены широко расставленные пальцы, как приветствие, посланное 80 000 лет назад.

Самые старые из известных следов неандертальцев оставлены более чем на 250 000 лет раньше, чем те, что найдены в Ле-Розель. Когда в XVIII в. в результате оползней на склонах потухшего вулкана Роккамонфина в южной Италии обнаружились отпечатки ног, люди сочли их «следами дьявола». На самом же деле их оставили около 350 000 лет назад три ранних неандертальца, ноги которых погружались в остывшие и размякшие от дождя пирокластические потоки пепла и грязи. Судя по более чем 50 отпечаткам, все трое двигались по-разному: один спускался вниз зигзагами, другой осторожно огибал препятствия, поскальзываясь и иногда опираясь для равновесия на руку, а третий шел по прямой.

Все три ходока не успели дорасти и до 1,35 м — в точности таким был расчетный рост Ле Мустье 1, а значит, они едва достигли подросткового возраста. Вполне возможно, что эта компания видела извержение, в результате которого у них под ногами образовалась смесь из пепла, пемзы и камней, а следующий слой пепла покрыл их следы. Куда они шли? Цепочки следов начинались с плоского уступа, от которого на расстоянии примерно 50 м имеются другие следы гоминин и животных: неандертальская тропа[155].

Следы есть и под землей. Приблизительно в то же время, когда дети из Ле-Розель играли на берегу Атлантического океана, высоко в Западных Карпатах на территории современной Румынии неандерталец-подросток исследовал пещеру Вартоп. Ноги мягко ступали по необычному «лунному молоку», впоследствии превратившемуся в натечный камень. Довольно-таки удивительно, что это единственный след от пребывания неандертальцев в пещере. Зато остались отпечатки детских ног на обжитых стоянках в других местах. В пещере Теопетра в Греции сохранилось несколько крохотных следов возрастом более 128 000 лет. Одни следы, вероятно, принадлежат ребенку двух — четырех лет. Что касается второго, есть признаки, что он был в обуви из какого-то тонкого материала.

Поразительно, что так много следов оставлено детьми. Во многих сообществах охотников-собирателей взрослые редко занимаются формальным обучением молодежи, дети же учатся, проводя время со своими сверстниками. Скорее всего, они бродили по самим стоянкам и окрестностям, исследовали их, играли во взрослых. Должно быть, это открывало путь к захватывающим приключениям, хотя и было рискованным. Кажется, неандертальцы осваивали свою землю на протяжении всей жизни.

Сегодня мы очарованы древними следами, но следы живых существ не оставляли равнодушными и самих неандертальцев. Чтобы выживать, пользуясь щедротами природы, требуется постоянное внимание к земле, а значит, вытоптанные множеством копыт тропы и даже бесшумно смятые подушечками лап травы не останутся незамеченными. Но поскольку у гоминин нет таких когтей и зубов, как у других плотоядных, и большую скорость они развивать не могут, то им приходится совершенствовать охотничьи приемы путем практики, взаимодействия и в особенности овладения знаниями и умением планировать. К примеру, знания о том, какие животные на рассвете ходят на водопой, вкупе с воображением позволяли неандертальцам спрогнозировать массу ситуаций, в которых животное становится уязвимым. Этот опыт вполне мог оформиться в навык следопытства. Для современных охотников-собирателей вне зависимости от среды обитания и метода охоты данный навык чрезвычайно важен. Следопытство — понятие гораздо более широкое, чем преследование. Речь идет о всеобъемлющем внимании к миру во всей его полноте, так что даже следы муравьев становятся знакомыми. Опытные следопыты определяют не только вид животного, но и подвид, пол, возраст или даже физическое состояние. Среди более крупных животных они способны даже распознать уже встречавшихся особей.

Неандертальцы эволюционировали, используя опыт 30 000 поколений охотников. Следопытство могло возникнуть почти 1,5 млн лет назад: в Илерете (Кения) отпечатки ног ранних гоминин говорят о том, что они бродили по глинистому берегу озера, где, возможно, изучали следы и устраивали засаду на тех, кто их оставлял. Преследование или охота на истощение тесно связаны со следопытством и включают погоню за добычей до тех пор, пока жертва не лишится сил, после чего убить ее не составит труда. Этот способ используют волки и гиены, он особенно подходит для открытой местности типа степи[156].

Следопытство в этом виде охоты играет важную роль потому, что оно дает возможность предсказывать поведение животных. Это под силу даже новичкам, как видно на примере семьи Лыковых, в 1936 г. бежавшей от религиозных преследований в тайгу. Более 40 лет они выживали в 240 км от ближайшего населенного пункта, при этом жизненно важным дополнением к рискованному земледелию у них была охота. Не имея огнестрельного оружия, сыновья Лыковых научились просто гнаться за животными по лесу до тех пор, пока жертва от усталости не падала с ног. Лыковы редко преуспевали в охоте, иногда за год им удавалось убить всего одно животное; мастерство же неандертальцев оттачивалось в течение жизни многих поколений. Даже если предпочтение отдавали засаде, а не преследованию, следопытство все равно было неотъемлемой частью процесса.

Также выдвигалось предположение, что благодаря следопытству охота становилась тщательнее продуманной и гораздо более продуктивной. Когда следы жертвы теряются, опытный охотник может предсказать, где они возникнут вновь. Напуганный, быстро теряющий силы олень скорее спрячется, чем продолжит бежать, и понимание этого может оказаться решающим фактором для успешной охоты. Однако это больше, чем знание: этот навык, известный как спекулятивное выслеживание, подразумевает живое восприятие настроения животного. Для его развития требуется способность понимать, что мироощущение и эмоции других существ отличаются от твоих собственных, которой, помимо человека, обладает лишь очень небольшое число видов.

Умели ли неандертальцы это делать? Безусловно, спекулятивное выслеживание в целях охоты пригодилось бы в сложных условиях, например в лесу, где животные могут скрыться из виду. При этом оно не помешало бы и на более открытых ландшафтах, например для прогнозирования места и времени появления стада.

Более того, если неандертальцы-охотники выслеживали цель и могли представить себе, как их воспринимают другие, то, несомненно, они принимали в расчет и мысли других гоминин. Опытные местные следопыты в пустыне Калахари (Южная Африка) могут узнать близких по их следам так же легко, как по лицам[157]. А физические признаки присутствия чужаков, будь то отпечатки ног, россыпи каменных орудий, наличие древесного угля или остатков добытых животных, заставили бы задуматься и вызвали бы острый, волнующий интерес.

Жизнь в таком мире подразумевала присутствие разного рода соседей. Места и людей объединяло движение камня, мяса и других материалов, но существовала между ними и физическая связь — следы на тропах. Эти пути — словно реки воспоминаний, влекущие неандертальцев от младенчества на теплой груди до преклонного возраста, когда медленно бредущие старцы вспоминали, как северные олени приходили зимой в еще не заполоненную деревьями долину.

Последние пять глав были глубоким погружением в жизнь неандертальцев, начиная с отдельных памятников, рассмотренных в микромасштабе, в котором каждое движение мастерка открывает целые поколения, и до обширных, простирающихся на сотни километров сетей их перемещений. Если сравнивать с предшествующими миллионами лет, бытие неандертальцев стало крупной модернизацией жизни гоминин. Уклад их жизни был сложнее, чем когда-либо прежде, и, наверное, лучше всего средний палеолит охарактеризуют такие слова, как «развитие» и «усовершенствование». Вне зависимости от экосистемы они были высококлассными охотниками и умелыми собирателями. Их технология работы с камнем была более эффективной и специализированной, они разработали новые способы применения органических материалов. Но происходило и нечто еще более принципиальное.

Неандертальцы были первыми из всех живых существ на Земле, для кого понятия времени и пространства действительно стали что-то значить. Они использовали более сложные, систематические способы дробления камня и расчленения туш животных и перемещали предметы дальше, чем когда-либо ранее. Даже то, что ретушеры стали изготавливать не из целых костей, а из их осколков, отражает эту растущую сложность.

И по мере того как предметы и деятельность обретали все большую специализацию и разделялись пространством и временем, неандертальцы бросали невод присутствия, действий и намерений в свою землю и память. Они умели заглядывать за горизонт и точно знали, как весной, когда будут затоплены луга, изменятся направления путей, где можно перейти реку вброд и, возможно, сколько раз успеет взойти солнце до тех пор, пока за излучиной реки не появится большая скала. Можно даже утверждать, что первая революция, наделившая землю социальным смыслом, состоялась благодаря неандертальцам, а не Homo sapiens.

Кроме того, все действия, начиная с охоты и заканчивая разделкой туш, все в большей степени осуществлялись коллективными усилиями. Также это касается перемещения ресурсов и распределения пищи. Даже по материалам стоянок заметно, что неандертальцы не просто поддерживали своих сородичей, но и открывали новые способы устанавливать взаимоотношения в самой доверительной атмосфере.

По мере того как увеличивалось количество добываемых и перемещаемых предметов, способы выполнения простых действий, таких как расщепление, становились все разнообразнее. Материалы смешивались, предметы соединялись между собой. Расширялись и возможности диверсификации самого общества: самосознание могло формироваться не только вокруг такой категории, как возраст. Обладание все более специализированными навыками и умениями, будь то охота, изготовление составных орудий или выделка шкур, дало неандертальцам возможность по-новому позиционировать себя в мире. Доказательство того, что они использовали эту возможность, запечатлено в их зубах и костях.

Разнообразные жизненные уклады неандертальцев — как танцы, ритм которых задает конкретная среда, а движения проявляются в технокомплексах и моделях мобильности. Но темп и хореография всегда уникальны — па-де-де, исполняемые вместе с животными, которыми они питались и рядом с которыми жили. Со временем масштабы перемещения по ландшафту росли, параллельно с этим все большее значение для общества приобретали конкретные места. Решения относительно того, что и где будет происходить, принимались осмысленнее, чем когда-либо ранее, и соответствующим образом делилось пространство. Неандертальцы накапливали первые великие архивы, обломки жизни, невольно создавая мемориалы постоянству вопреки скоротечности. Это места памяти в огромном, меняющемся мире, именно в них неандертальцы впервые разожгли огонь человеческой истории и географии.

Посреди них ярким пламенем полыхают костры. Подобно солнцам, с невероятной силой притяжения эти горячие сердца домов заставляли вращаться вокруг себя все и вся. С тех пор прошло 50 000 лет, а очаги неандертальцев до сих пор обладают таинственными космическими свойствами. На древних поверхностях, густо усеянных мириадами артефактов, кострища напоминают археологические «кротовые норы», пронизывающие невероятную временную пропасть между нами и давно исчезнувшими обитателями этих жилищ. Исследователи обводят очаги на планах, фиксируют данные и ведут раскопки, и человеческое внимание будто оживляет опустевшие места. Время сжимается, и кажется, что нужно лишь протянуть руку, чтобы прикоснуться к теплой коже сидящего рядом неандертальца.

Эти тела — когда-то живые, а теперь сухие кости за стеклом, — были не просто моторами, которые нуждались в заправке, или автоматами для непрерывного изготовления острых отщепов. Точно так же, как наши дни наполнены социальными взаимодействиями, стержень неандертальского мира составляли взаимоотношения. Близкое расположение в пространстве на протяжении миллионов лет составляло основу тесных отношений между гомининами, измеряемых прикосновениями, взглядами, повадками, но неандертальцы добавили новую валюту: материальную. Изобретение технологии изготовления составных орудий обнаруживает ум, способный путешествовать во времени, и они, несомненно, были одними из первых, кто умел рассказывать истории. Вещи, которые они собирали, разбирали, уносили с собой и приносили обратно, не просто обеспечивали выживание. Они также свидетельствуют о развитии информационного взаимодействия, неисчерпаемо богатого канала для выражения связей и смыслов, выходящих за рамки обыденности.

Глава 11. Красивые вещи

Будто последний луч закатного солнца, исчезает на стенах отсвет от тлеющей головни, и шелест шагов стихает, как в полузабытьи. Еще вьется дым, но вот его последние облачка медленно рассеиваются в чернильной тьме. За зимой проходит зима, отмечая каждый год гулким стуком сердец залегших в спячку медведей. Пещеру согревает только их медленное дыхание. Поколение за поколением мохнатые жители устраивают в полу чашеобразные логовища, а вокруг струится, капает, течет насыщенная кальцием вода. Тончайшие слои постепенно нарастают, то как складки кожи, то как застывшие волны; десятки тысяч лет тянутся вверх бледные пальцы сталагмитов. Иногда медведи просыпаются раньше обычного. Плутая в темноте, они бредут к дальнему залу. В поисках пищи обнюхивают твердые, холодные, похожие на кости камни, разбитые и уложенные длинными рядами. Медведи то и дело поднимают головы, принюхиваясь к воде, глине, пещере; когда-то давно один из них учуял едва уловимый запах горелого. Но в темноте широко раскрытые глаза не видят непонятное сооружение, стоящее перед ними.

Проходит еще несколько лет, прежде чем доносится глухой звук — обрушившаяся порода перекрывает вход в пещеру. Поток пыльного воздуха проносится внутри зала, всколыхнув лужи на полу. В отсутствие света на покрытой рябью поверхности воды не отражаются тщательно выложенные кольца из сталагмитов. Они ждут.

Чтобы взглянуть на самый удивительный памятник деятельности неандертальцев, нужно отправиться в долину реки Аверон, место на юго-востоке Франции, не столь часто посещаемое туристами, как Перигор. Петляя в глубоких ущельях, река течет мимо городка Брюникель, холм рядом с которым скрывает удивительную тайну. В глубине пещеры есть нечто совершенно невероятное и древнее даже для неандертальцев. В 1990 г., когда спелеологи расчистили массивные обломки обрушившейся породы, они даже не подозревали о том, что находится внутри на расстоянии более 300 м от входа. Пол просторного зала был усеян сталагмитами. На первый взгляд они были рассыпаны беспорядочно, но оказалось, что из них выложены два кольца. После первого радиоуглеродного анализа, показавшего, что возраст обломков составляет более 47 000 лет, эти сооружения оставались вызывающей интерес аномалией вплоть до 2013 г., когда были начаты новые исследования. Именно тогда произошло настоящее открытие: большая серия дат, полученных методом датирования по урановым сериям[158], однозначно показала, что это подземное сооружение создано более 174 000 лет назад. Брюникель моментально стал одним из важнейших неандертальских памятников за всю историю их исследования.

По результатам всестороннего изучения каждый уровень оказался по-своему сложным. Здесь было расколото более 400 сталагмитов. Из их средних частей неандертальцы отобрали широкие, прямые обломки, явно ориентируясь на определенный размер. Подгоняя «спелеофакты» (как их назвали первооткрыватели) друг к другу, на полу зала они выложили два кольца. Внутри большего из них — овала размером свыше 6×4 м — лежат две небольшие кучки обломков, а еще две находятся по сторонам от кольца. Второе кольцо меньшего размера, но более округлое, расположено рядом с первым.

Груды разбитых колонн сталагмитов и так напоминают классические руины, но при более внимательном осмотре заметно, что это не случайная куча обломков, а намеренно созданная конструкция. Каждое кольцо содержит до четырех слоев, некоторые секции укреплены вертикальными клиньями, а в одном месте пять продолговатых «спелеофактов» стояли вплотную друг к другу. В конструкции есть элементы и посложнее подпорок, которые напоминают настоящую архитектуру. За пятью «ограничителями» скрыта двойная конструкция: плоская пластина, балансирующая на цилиндре, удерживает на себе другие части.

Уже это переводит Брюникель из разряда уникальных памятников в разряд фантастических. Но есть в нем и кое-что еще. На многих участках колец и грудах обломков обнаружены следы горения. На самом деле, около четверти всех «спелеофактов» подвергались воздействию огня, а в некоторых случаях создается впечатление, что пламя горело поверх камней. Имеются также фрагменты обожженных костей, самый крупный из которых, найденный в одной из груд обломков, скорее всего, принадлежал медведю.

И постройка конструкций из «спелеофактов», и событие температурного воздействия, приведшее к обугливанию этого костяного обломка, произошли в период между 178 600 и 174 400 лет назад и, согласно имеющемуся заключению о возрасте, практически совпадают по времени. Никакими естественными процессами появление колец обосновать невозможно: медведи в пещере залегали в спячку, и, хотя они могли ломать сталагмиты, натыкаясь на них в темноте, размер колец гораздо больше любого медвежьего логовища. К тому же этим не объяснить возведенные «стены».

Чем больше задумываешься о тайне Брюникеля, тем сложнее представляется ее разгадка. Это место не пригодно для стоянки, как другие пещеры или гроты: на такой глубине потребовалось бы непрерывное освещение, а это сопряжено не только с титаническими усилиями по сбору топлива, но и с постоянным присутствием удушающего дыма. Более того, если сооружение строилось, чтобы в нем жить, то какой смысл устраивать костры поверх каменных колец? Большая часть пола между конструкциями покрыта натеками, однако ни обломков кремневых орудий, ни следов разделки мяса нет.

Создание этих колец было задачей не из легких. Общий вес конструкций из «спелеофактов» превышает две тонны, и даже если предположить, что строителей было несколько, на это ушло как минимум шесть-семь часов подряд[159]. Зачем неандертальцам проводить часы — а может, и дни — глубоко под землей, ломать и перетаскивать тяжелые камни, собирать их в кучи, подгонять друг к другу и поджигать?

Полученный с помощью лазерного сканирования общий план этого места очень хорошо передает чрезвычайную его необычность. «Пеньки» сталагмитов напоминают затопленный лес, торчащий из покрытого натеками пола, а кольца явно намекают на то, что их строили с определенной целью. Но в чем цель заключается — загадка. Дальний зал — одна из самых просторных камер пещеры, правда, найти ее непросто: вход расположен на повороте[160], где стены сужаются перед продолжением длинного коридора еще как минимум на 100 м.

Еще одна загадка — участки с признаками горения. Предположительно, в некоторых случаях огонь разжигали для освещения, но интенсивное тепловое повреждение некоторых «спелеофактов» указывает на то, что это делали с целью облегчить их разламывание. Зачем тут кости — в качестве топлива, еды или чего-то еще? Самое интересное, что магнитометрия, способная обнаружить древние следы термического воздействия, показала две вещи: под натечным полом могут находиться другие очаги, а некоторые участки содержат два очага возгорания. Последнее утверждение, скорее всего, означает, что костры разжигались повторно, поэтому неандертальцы явно приходили сюда не раз.

Значение напитанного жуткой энергетикой зала с кольцами в Брюникеле огромно: это единственное известное монументальное сооружение, созданное неандертальцами. Впрочем, при детальном изучении все в нем отражает процессы фрагментации и накопления, занимающие центральное место во множестве других аспектов бытия неандертальцев. При исследовании земных глубин натечные камни с волнистой поверхностью и бугристые белые пики напоминают плоть, нутро и кости — каменную тушу, которую предстоит разобрать на части и сложить заново.

Разум в теле

Брюникель смеется в лицо тем, кто пытается объяснить поведение неандертальцев лишь необходимостью выживания. Определенно, для строительства этих конструкций требовалось не только мышление, но и чувства, душа. В реальности эмоции составляют основу практически всего, что делают люди, независимо от наличия логических объяснений. Во всех человеческих культурах также присутствует желание быть причастным к чему-то высшему. Будь то роспись стен пещер, строительство храмов, пение псалмов или восхождение к горным вершинам, это стремление является общим для всех людей, во все времена и везде. Испытывали ли неандертальцы подобные побуждения, которые, возможно, и подтолкнули их к обустройству «зала колец» во тьме пещеры?

Размышления о разуме тех, кто жил 50 или 100 тысячелетий назад, непременно будут сопряжены с проблемами, не в последнюю очередь потому, что даже в современном мире разгадывать тайну сознания все равно, что пытаться дотронуться до миража. Пока мы не разберемся, каким образом наши собственные нейроны и сенсорные системы обеспечивают нам способность воспринимать окружающий мир и испытывать эмоции, решение этого вопроса в отношении неандертальцев остается вне пределов досягаемости. Но это не значит, что нам не стоит делать обоснованных предположений.

Как и у других наших близкородственных высших приматов, в их жизни наверняка присутствовали эмоции. Страх, радость, печаль, волнение и желание испытывал каждый когда-либо рожденный неандерталец; гулкое биение сердца, внутренняя дрожь, напряжение. Но еще интереснее, что некоторые приматы, судя по всему, были способны выражать более сложные оттенки чувств. В частности, встречались шимпанзе, бурные эмоции у которых вызывали природные явления, такие как проливной дождь или водопад. Приписывание неандертальцам любого уровня формальной духовности не входит в цели археологических изысканий, но и они сталкивались со всеми даруемыми жизнью чудесами чувственного восприятия. Возможно, когда фотоны от закатного неба лососевого цвета насыщали сетчатку неандертальцев, а стонущая песнь высоченного ледника наполняла уши, их мозг интерпретировал это, вызывая нечто вроде восхищения.

Одно дело — ощущать чудо внутри себя. И совсем другое — быть способным испытывать благоговейный трепет или ощущение божественного присутствия вместе с другими. Ключевым условием для возникновения метафизических составляющих жизни является язык, потому что именно он позволяет выражать эмоции и формулировать мысли. Был ли у неандертальцев язык — вот один из самых главных вопросов. Что говорят нам самые современные исследования мозга? По сравнению с остальными представителями рода Homo мозг неандертальцев, как и наш, огромен. Хотя они были не так высоколобы, как мы, в среднем объем черепа у них был немного больше. А значит, была больше и нейронная сеть, соединяющая между собой разные области мозга. Но дело даже не в размерах.

Важнее всего пространственная организация. Из-за уплощенного лба в черепе неандертальца было меньше места для лобной доли, тесно связанной с такими сложными мыслительными процессами, как память и язык. Кроме того, у них был маленький мозжечок, еще одна область, от которой зависят внимание, коммуникационные и речевые функции. У современных людей уменьшенный размер мозжечка указывает на более низкие способности, а у неандертальцев также меньше были и связи с другими зонами мозга, отвечающими за лингвистические навыки. Однако, как и в случае с описанными в главе 3 сомнениями по поводу возможного отрицательного влияния увеличенной зрительной системы на когнитивные способности, очень трудно быть уверенным как в том, что у неандертальцев действительно была прямая зависимость между размером мозга и способностями, так и в том, что объем серого вещества у них компенсировался иначе. Примечательно, что наш собственный мозг немного уменьшился по сравнению с ранними Homo sapiens без сколь-нибудь заметного снижения когнитивных способностей.

Если учесть данные костных остатков и материальной культуры, то соотношение сил начинает меняться в пользу реальности некоего устного общения. Несмотря на обилие споров по этому поводу, сегодня складывается впечатление, что голосовые связки неандертальцев обеспечивали практически тот же диапазон звуков, что и наши. Возможно, присутствовали некоторые небольшие различия в произнесении гласных, включая [а], но дыхание они контролировали не хуже нас, что давало возможность произносить длинные сочетания звуков. Более того, хотя строение их внутреннего уха немного отличалось от нашего, оно было столь же тонко настроено на акустические частоты, генерируемые речью. Если этот орган у современных людей развивался как приспособление для улавливания речи, то у неандертальцев вряд ли было по-другому. То же самое относится и к головному мозгу. Зона Брока в вашей голове сейчас занимается осмыслением слов на этой странице, и у неандертальцев она также была хорошо развита: нейроны возбуждались, когда опытные руки раскалывали леваллуазский нуклеус или даже когда дети наблюдали, как взрослые разделывают мясо.

Дополнительным свидетельством в пользу наличия языка служит тот факт, что у неандертальцев, судя по всему, было такое же соотношение праворукости и леворукости. Микроцарапины на зубах и рисунки сколов на нуклеусах указывают на доминирование индивидов с ведущей правой рукой, что также отражается в асимметрии одного из полушарий мозга. Правда, когда дело доходит до генетики, все становится гораздо сложнее. В частности, есть проблема гена FOXP2: мутация, выразившаяся в изменениях всего двух аминокислот, отличает человека от других животных, будь то шимпанзе или утконос. У современных людей FOXP2 определенно связан с когнитивными способностями и языковыми навыками, но это не «ген речи»; такого не существует. Скорее он влияет на разнообразные аспекты развития мозга и центральной нервной системы. Когда выяснилось, что у неандертальцев присутствовал ген FOXP2, аналогичный нашему, это было воспринято как убедительное доказательство их способности «разговаривать». Однако обнаружилось и еще одно, менее очевидное изменение этого гена, возникшее после нашего разделения с неандертальцами. Оно совсем маленькое — один белок, и, хотя его влияние на физиологию пока точно не известно, эксперименты показывают, что он действительно меняет работу самого FOXP2. Подобные выхваченные из темноты эпизоды безумно интересны, но мы далеки от того, чтобы составить генетический рецепт, согласно которому добавление или изъятие того или иного элемента сделает неандертальцев болтунами или молчунами.

С учетом всех «за» и «против» весьма вероятно, что неандертальцы каким-то образом разговаривали, но о чем? Многие животные привлекают внимание голосом, а некоторые приматы даже озвучивают контекстную информацию о типе хищника и о том, где он находится. Однако более выразительный обмен сообщениями, например описание уже произошедших событий или предстоящих дел, требует понимания явлений упорядоченности и времени. Существует масса археологических данных о наличии у неандертальцев организации (кому, куда и когда идти), поэтому вполне возможно, что они каким-то образом обсуждали совместную деятельность.

Могли ли они рассказывать истории? В историях, которые рассказываем мы, переплетаются прошлое, будущее и даже элементы волшебства. Можно утверждать, что все эти концепции выражены в составных орудиях: подобно синтаксическим конструкциям, они изготовлены из упорядоченных деталей, принесенных из разных мест в разное время. При их создании и использовании воображение неандертальцев выходило далеко за рамки «здесь и сейчас», а березовый деготь был и вовсе «сверхъестественной» субстанцией.

Наверное, самое важное требование к рассказыванию историй — неважно, о чем они, — это стремление установить контакт. Склонившись над водной гладью, неандертальцы, несомненно, узнавали в отражении себя — как это происходит у дельфинов, слонов и обезьян. С этой способностью приходит эмпатия и умение понимать другие точки зрения, и все это объединяется в общие системы смысла. Язык — это общепонятные звуковые символы, а с помощью графических символов даже содержащиеся в неволе обезьяны могут научиться выражать простые мысли — например, «дай мяч». Но они никогда не используют это умение для разговоров между собой, а именно это и определяет повседневное человеческое общение. Скорее всего, неандертальцы применяли какие-то символы, как минимум жесты, не говоря уже о знании следов животных — особых графических знаков, индивидуальных у каждого вида. Они, безусловно, смеялись, возможно, шутили и запоминали нечто что-то вроде хроники событий. И возвращаясь к кольцам Брюникеля: перед нами творение, ассоциирующееся с более глубокими смыслами.

По странному совпадению сразу за изгибом реки возле Брюникеля находится скальный навес Монтастрю. Через пару лет после того, как в 1864 году Фальконер обнаружил в Ла-Мадлен выгравированное изображение мамонта, в Монтастрю извлекли на свет еще более удивительные objets d'art верхнего палеолита, в том числе два резных изображения оленей, вероятно, купающихся. В предыдущей главе мы говорили о том, какое важное место эти животные занимали в жизни неандертальцев. Наверняка они наблюдали, как олени переходят реки, однако за 150 с лишним лет после открытия в Монтастрю ни на одном из памятников не найдено ни единого достойного сравнения артефакта. С другой стороны, за последние три десятилетия была получена масса археологических данных — помимо Брюникеля — о символических аспектах жизни неандертальцев.

Как и в любой человеческой культуре, их повседневная жизнь была пронизана ассоциациями: ржание означало присутствие лошади, а запах дыма — огонь. Но существовали ли более абстрактные, символические смыслы, например «красный = кровь»? У приматов зрительная система хорошо воспринимает насыщенные цвета, в особенности красный, а также блеск. Внимание археологов тоже притягивают заметные, блестящие предметы, и это может уберечь драгоценную находку от забвения. Была ли у неандертальцев сорочья страсть ко всему яркому и сверкающему? Когда мы обнаруживаем предметы, обладающие такими свойствами, но не несущие очевидной практической функции, сложно удержаться от предположения, что их существование объясняется эстетическими причинами.

Самый простой случай — манупорты, то есть «перенесенные руками» объекты. По сравнению с костями и каменными орудиями их число невелико, но они известны во всем неандертальском мире. В качестве примера можно привести кристалл кварца в Абри-де-Пешер на юго-востоке Франции или окаменевшую раковину в Пеш-де-лʼАзе I. Блестящие предметы притягивают взгляд, а окаменелости воспроизводят образы живых существ в неожиданном материале, и можно предположить, что это возбуждало любопытство неандертальцев. Они также подбирали вещи необычные на ощупь, такие как куски пемзы, найденные на некоторых стоянках в Италии. Эти диковины иногда перемещали на большие расстояния: окаменелость, найденную в Пеш-де-лʼАзе I, унесли как минимум на 30 км. Учитывая, что все предметы переносились руками, а следовательно, имели какое-то значение, выбор был осознанным.

Но был ли у них символический смысл? Птицы шалашники инстинктивно собирают различные природные «безделушки» и выставляют их напоказ, однако делают это для привлечения самок (подобно распускающим хвост павлинам), а не из любопытства к материалу. Мы тоже не можем быть уверены в том, что для неандертальцев вещи несли то же смысловое значение, что и для нас. Красота орудий из горного хрусталя в Абри-де-Мервель на юго-западе Франции может свидетельствовать о том, что эти объекты были особенными, но, строго говоря, неандертальцы добывали и раскалывали их в точности так же, как и другие камни.

Доказательством более глубокого смысла может быть особая обработка или повторяющиеся зависимости и модели поведения. Нечто удовлетворяющее этим требованиям, возможно, есть в пещере Чиоарей-Бороштени в южных Карпатах. При раскопках, которые велись последние 20 лет, был обнаружен твердый округлый предмет, умещающийся в руку и при этом удивительно плотный. Сканирование показало, что это, скорее всего, опаловая жеода. Неизвестно, где неандертальцы ее нашли; местная река течет по вулканическим регионам, где могут присутствовать жеоды, но этот камень настолько тяжелый, что вряд ли укатился бы так далеко по течению.

Данный объект необычен уже сам по себе, но, когда удалили поверхностную карбонатную корку, под ней оказались крошечные цветные вкрапления. Сильное увеличение выявило участки красной охры[161], покрытые неизвестным материалом черного цвета. Сама жеода в Чиоарей-Бороштени — явление аномальное, а использование красителя — нет. Остатки красного и черного пигмента были обнаружены в восьми чашеобразных предметах из сталагмита и кальцитовой корки, найденных в более позднем слое. Эти предметы очень маленькие (диаметр большинства из них около 6 см) и очень похожи на емкости, хотя неясно, специально ли неандертальцы придавали им форму или просто использовали уже отломанные куски. Для каких целей использовался краситель, можно лишь предполагать, но значение находки в Чиоарей-Бороштени заключается в том, что неандертальцев на протяжении длительного времени интересовало нанесение цвета на необычные вещи. По большому счету, это и есть искусство.

Цвет

Способность неандертальцев создавать символические объекты подтверждается участившимися за последнее десятилетие случаями обнаружения пигментов. С начала XX в. они встречались то тут, то там, но благодаря последним лабораторным исследованиям красители выявлены более чем на 70 объектах только в Европе. Помимо красных и желтых минералов, неандертальцы собирали и использовали различные черные субстанции. Зачем они это делали? Цвет играет важнейшую роль в зрительной составляющей социальной коммуникации в мире животных; прежде чем мы углубимся в тему, отметим, что применение минеральных красителей в быту тоже возможно. Они могут использоваться в качестве солнцезащитных средств, репеллентов, средств для ухода за волосами и даже антисептиков; охру, в частности, можно использовать для выделки шкур или добавлять в клей для составных орудий, а упомянутый в главе 9 черный марганец может быть полезен при розжиге костра.

Доказательств использования красителей хватает: известно много красящих конкреций со следами трения по мягким предметам или скобления, в результате которого получается ярко окрашенный порошок. Удивительный факт: уже 250 000–200 000 лет назад неандертальцы делали жидкую красную охру. Микроскопический анализ осадочных пород с красными пятнами на открытой стоянке Маастрихт-Бельведер (Нидерланды) показал, что это брызги охры. Ближайший источник находился на расстоянии 40–80 км, но неизвестно, несли ли ее целым куском или уже в виде порошка. Разводили в воде, предположительно, прямо на стоянке — в емкости либо во рту.

В Центральной Африке есть несколько древних разработок охры, предположительно существовавших уже в эпоху ранних Homo sapiens, но Маастрихт-Бельведер — первый из известных случаев использования пигмента. Что касается неандертальцев, красители все чаще встречаются среди археологических находок. Больше всего впечатляет находка примерно 500 кусков черного диоксида марганца в Пеш-де-лʼАзе I в слоях возрастом около 60 000 лет. По крайней мере на половине фрагментов есть следы износа разной степени. Учитывая, что в соседней пещере Пеш-де-лʼАзе IV подобные куски встречаются на девяти стратиграфических уровнях, хотя и в гораздо меньшем количестве, мы наблюдаем некую преемственность в обращении с марганцем.

Также примечателен длительным использованием красителя Комб-Греналь: около 70 кусков на 16 слоев. Однако здесь отличаются и цвета, и их применение — скорее всего, это связано с разными технокомплексами. В слоях Кина в основном содержатся серо-черные камни со следами скобления и шлифования; похоже, что один фрагмент даже использовался в качестве ретушера. В следующем периоде становится меньше этих минералов, но появляются куски красного цвета без следов износа. Затем во время фазы «дисковидных нуклеусов» возникает больше экземпляров красного, коричневого и желтого цвета; они имеют другой химический состав и, по всей видимости, добыты из каких-то новых источников.

На некоторых стоянках юго-западной Франции можно в очередной раз заметить, какое внимание неандертальцы уделяли качеству. Судя по всему, они либо целенаправленно искали самые богатые марганцем залежи на обширных территориях, либо отбирали лучшие экземпляры из отдельных месторождений.

Недавние исследования в пещере Складина (Бельгия) дали любопытный результат: в некоторых ситуациях ключевым фактором был цвет. Примерно 45 000 лет назад неандертальцы принесли более 50 плоских темно-серых кусков алеврита по высокому плато из бассейна другой реки больше чем за 40 км отсюда. Следов использования не заметно[162], однако богатый графитом камень не имеет пиротехнической ценности и очень мягкий, а при рисовании оставляет четкие черные линии.

Избирательность и целенаправленное стремление неандертальцев собирать красящие вещества свидетельствуют о том, что, для чего бы они их ни использовали, делали они это далеко не бездумно. Что примечательно, на некоторых объектах прослеживается связь между красителями и раковинами. Пещера Куэва де лос Авионес находится под крепостью XVIII в. в порту Картахена на юге Испании. В отложениях у входа содержатся сотни раковин, которые, судя по всему, были собраны для еды, однако под цементированными залежами на двух сердцевидках есть следы красной охры. Выдвинуто предположение, что маленькие отверстия у верхушек обеих раковин — рукотворные[163], но вне зависимости от того, так ли это на самом деле, следы красителя не случайны. На лошадиной кости и еще трех раковинах спондилусов тоже присутствует краситель, и, судя по ним, неандертальцы явно смешивали цвета. Анализ показал, что «рецепт» включал гематит, гётит, черный углерод (возможно, древесный уголь или обожженную кость), известняк и блестящий пирит.

Открытие в Куэва де лос Авионес вызвало массу спорных публикаций о косметике и украшениях неандертальцев, но, даже если это спекуляции, значимость находки чрезвычайно высока. Несмотря на небольшой размер, раковины могли быть емкостями, хотя смешивали красители, по всей видимости, в чем-то другом. Эти неандертальцы экспериментировали, соединяя вещества для создания различных визуальных эффектов. Более того, им приходилось добывать ингредиенты из горных пород, расположенных как минимум в нескольких километрах друг от друга.

Недавняя датировка натеков, перекрывающих археологические слои Куэва де лос Авионес, показала неожиданно древний возраст — 115 000 лет, что значительно превышает результаты радиоуглеродного анализа. Если информация подтвердится, то это отодвинет вглубь появление сложных пигментов в неандертальской истории.

В других местах неандертальцы покрывали красителем раковины, которые определенно не относились к пищевым отходам. Микроскопический анализ крошечных ископаемых моллюсков с уровня A9 (технокомплекс «дисковидных нуклеусов») в пещере Фумане показал присутствие чистой красной охры в мельчайших поверхностных углублениях, но только на наружной стороне. Более того, пигмент был добыт на расстоянии менее 20 км, хотя ближайшие породы с такими окаменелостями находятся на расстоянии более 100 км от Фумане.

В совокупности раковина и краситель представляют собой не просто два необычных материала: они приобрели новую отличительную особенность, уникальность. Любопытно, что исследователи также заметили износ на кромке раковины: систематическое трение в боковом направлении чем-то мягким, но шершавым наводит на мысль о том, что предмет когда-то был подвешен на веревку или нить. Данный артефакт имел эстетический смысл, цвет намеренно сделали заметным.

Уже один этот объект предоставляет массу возможных сценариев; все они воображаемые, но основаны на археологических данных. Примерно 46 000 лет назад неандертальская женщина обратила внимание на ископаемые раковины, вымытые из известняка, и взяла одну из них в руки. Она носила этот крошечный предмет с собой, хранила его так долго, что его поверхность стала гладкой, втирала в него пальцами особый красный пигмент, отчего на коже оставалось пятно. В один прекрасный день он упал со своего обычного места — из свертка или с кожаного ремешка, — и, отдавая себе в этом отчет или нет, она оставила его в горах.

Если бы раковина обнаружилась на стоянке ранних Homo sapiens, то не возникло бы сомнений в ее символической сути. Независимо от того, имела ли она практическое применение или использовалась в эстетических целях, она, бесспорно, представляла ценность.

Вероятно, красители гораздо чаще применялись неандертальцами, чем позволяют нам предположить сохранившиеся от них едва заметные следы. Их вполне могли использовать на поверхностях, размеры которых намного превышают размеры раковин. В 2018 г. были опубликованы новые результаты датировки для трех иберийских пещер с массой наскальных изображений, относящихся к верхнему палеолиту. Красные пигменты, покрывающие (или почти покрывающие) каждый рисунок, были настолько старыми, что никого, кроме неандертальцев, в то время там оказаться не могло. В пещере Ардалес (Малага) на сталагмитах и натеках в разных местах присутствуют мазки красного цвета, иногда заметные только на изломах в виде одного из слоев, с течением времени постепенно исчезающего из виду. Новые даты подразделялись на две фазы, при этом минимальный возраст в младшей составлял 36 000 лет, а следовательно, она могла иметь отношение к Homo sapiens. Однако небольшое число более старых образцов были датированы периодом до 45 000 лет назад. Поразительно, что возраст одного из них составил 65 000 лет.

Пещера Ардалес уже сама по себе имеет огромное значение, но есть поистине неожиданные объекты. В пещере Ла-Пасьега (Кантабрия) был продатирован образец миллиметрового поверхностного слоя, покрывающего вертикальную красную линию, и оказалось, что ее провели гораздо ранее, чем 60 000 лет назад. Третий объект тоже особенный. Пещера Мальтравьезо в центральной части Иберии уже успела прославиться отпечатками рук, выполненными путем разбрызгивания или размазывания краски. Этот мотив присутствует и во многих других пещерах с рисунками эпохи верхнего палеолита. Одно такое едва заметное изображение было обнаружено на потолке изолированного участка после обработки фотографий, а исследование образцов кальцита с прилегающих зон показало, что самому старому из них более 54 000 лет. На березовом дегте из Кёнигзауэ и песках в Ле-Розель отпечатки оставлены случайно. Если же рисунок из Мальтравьезо подлинный, он становится первым изображением руки неандертальца, выполненным целенаправленно; эта мысль будоражит воображение.

Упомянутые открытия вызвали горячие споры о том, действительно ли неандертальцы были авторами изображений. Если данные верны, то хронология не оставляет места для сомнений: между некоторыми рисунками и любыми признаками присутствия Homo sapiens в регионе пролегло больше времени, чем между вами и окончанием последнего ледникового периода. Но многим эти даты кажутся в буквальном смысле фантастическими, то есть чрезвычайно маловероятными. Это крайние аномалии даже среди других образцов кальцита на этих объектах. В тех же пещерах есть множество рисунков, которые, судя по многочисленным независимым свидетельствам, относятся к верхнему палеолиту. Линия в Ла-Пасьега — часть более крупного, будто нарисованного по сетке комплекса изображений, при этом возраст перекрывающей корки каждого из них составляет менее 12 000 лет, и во всей пещере больше нет датировок ранее 22 000 лет назад. В Мальтравьезо ситуация аналогичная.

Впрочем, пещеры весьма неоднозначны в плане геохимии, и в отсутствие ответа на вопрос, почему покровные корки датируются так по-разному, возникает подозрение о загрязнении образцов[164].

Независимо от того, будут ли в итоге проверяться датировки иберийских памятников, выводы о неандертальской эстетике, сделанные на их основании, на самом деле могут оказаться не такими уж революционными. Линия, проведенная на стене пещеры, мало отличается от линий разреза на шкурах животных, костях или дереве. А отпечаток руки — явление, несомненно, поразительное, — может и не быть гигантским скачком в развитии когнитивных способностей гоминин, которые, вероятно, уже поняли идею представления через изображение. Следы животных, по сути, это символы, и даже простое выслеживание требует запоминания «идеализированного» образа. А отпечатки ладоней — это те же следы человека, встречающиеся в повседневной жизни, когда руки оказываются в саже или в крови после разделки мяса. Более того, независимые доказательства того, что неандертальцы и в других местах наносили знаки и изображения на стены, есть на одной малоизвестной стоянке во Франции.

В 1846 г., за два года до находки того самого черепа в карьере Форбса, недалеко от городка Ланже под Туром, скорее всего, в результате горных работ под прокладку железной дороги были обнаружены пещеры. Одна из них, известная как Ла-Рош-Котар, к 1913 г. была практически опустошена, но в ходе повторных исследований, начатых в 2008 г., на стенах нашли небольшие участки, окрашенные красным пигментом, а также следы от пальцев на мягких илистых отложениях. Результаты геологических изысканий и архивы раскопок начала XX в. позволяют предположить, что пещера была заполнена до уровня 20–50 см от потолка, после чего примерно 39 000–35 000 лет назад вход в нее был заблокирован. Найденные каменные орудия относились только к среднему палеолиту, а фауна датировалась возрастом 50 000–44 000 лет. Все это свидетельствует о том, что и окрашивание, и проведенные пальцами канавки — работа неандертальцев.

Конечно, этот памятник далек от идеала с точки зрения непосредственного датирования и контекста, но использование красителя не противоречит тому, что мы наблюдаем в других местах. Примечательно, что самое большое пятно расположено на необычном змеевидном кремнистом образовании, выступающем из стены и напоминающем кишки самой скалы. А в одновременном присутствии пигмента и следов пальцев прослеживается связь с другой областью работы неандертальцев с материалами — с нанесением меток.

Метки

Неандертальцы тратили много времени на вырубание, процарапывание и иные способы нанесения меток на различные поверхности. Часто это сопутствовало другой деятельности: вспомните о следах на костях при разделке туш. Но все чаще встречаются случаи, когда смысл был в самом нанесении меток, а иногда неандертальцы помечали даже сами красящие минералы.

Из того же слоя Ле-Босса, в котором были обнаружены принесенные крупные камни, происходит более 80 небольших красновато-оранжевых конкреций. С помощью лабораторных методов XXI в., в том числе единственного в мире ускорителя частиц, специально предназначенного для анализа археологических данных, исследователи доказали, что неандертальцы использовали не местные железосодержащие породы[165], а минералы, добытые на противоположном берегу реки Луэн.

Подходящие источники расположены на расстоянии от 5 до 40 км, при этом отбирались только наиболее чистые конкреции. И самое странное, что среди различных следов износа, включая растирание, скобление и сглаживание, на некоторых из них были прорезаны глубокие параллельные линии. Они отличаются от царапин, возникающих при скоблении с целью получить порошок, и нанесены группами по две — четыре штуки. Все конкреции располагались на расстоянии не более 10 м друг от друга, а некоторые лежали в двух, вероятно, сделанных намеренно небольших углублениях, плотно забитых камнями, фрагментами костей и обгоревшими остатками. Почти идентичные объекты, найденные на стоянках ранних Homo sapiens, интерпретируются как связанные с изображением и, вероятнее всего, с символикой.

На неандертальских памятниках такие вещи встречаются редко, разве что среди кусков марганца в Пеш-де-лʼАзе I, возможно, есть еще один подобный экземпляр. Но метки-бороздки есть на многих других материалах. На корку — известковый наружный слой на исходном сырье для изготовления кремневых орудий — царапины могли быть нанесены и случайно. С другой стороны, линии и углубления на камнях, обнаруженных на некоторых памятниках в Италии, по всей видимости, были сделаны до первого расщепления. Найти объяснение этому сложно, разве что целью было получить белый порошок. Ведь среди красного и черного красителей в Комб-Греналь есть четыре куска мела, также принесенные неандертальцами.

Иначе выглядит небольшая гравировка на галечной корке, обнаруженная на орудии со стоянки Киик-Коба в восточной части Крымских гор. Под микроскопом видно, что 13 приблизительно параллельных линий, вероятно, были сделаны одним и тем же инструментом. Три царапины заметно короче и отличаются от других, что, впрочем, указывает на изменение первоначальной идеи — возможно, они выполнены другим гравировщиком или другим инструментом. Такими царапинами на корке невозможно получить порошок, и, что очень важно, ни одна линия не доходит до кромок поверхности артефакта. Какими бы ни были мотивы, в этом сложно усмотреть нечто иное, чем эстетический проект, выполненный быстро, но требующий сфокусированного внимания.

Чаще, чем на минералах и камнях, метки встречаются на останках животных. Хотя микроскопические исследования выявили массу примеров, когда такие надрезы возникли в результате разделки туш или естественным образом, в ряде других случаев их появление этим не объяснить. Самый древний из таких артефактов — слоновья кость из Бильцингслебена (Германия) с двумя наборами параллельных линий, выгравированных под разными углами. Датированные временем приблизительно 350 000 лет назад, что ненамного превышает возраст Шёнингена, эти гравировки, вероятно, были сделаны ранними неандертальцами. Есть там и несколько предметов, относящихся к последующим 150 000 лет. С этим контрастируют три недавние находки с датировкой 90 000–45 000 лет на костях редко встречающихся видов животных.

Во-первых, в пещере Пештурина (Сербия) на шейном, вероятно, позвонке старого медведя нанесены 10 расходящихся веером линий, происхождение которых невозможно объяснить разделкой туши. На самом деле они напоминают гравировку на кремне из Киик-Кобы: заканчиваются, не доходя до края кости, и образуют композицию в пространстве. Два других артефакта невелики по размеру, но примечательны своим символическим потенциалом.

Один из них найден в Ле-Прадель и представляет собой старую сломанную кость гиены. Другой — кость вороньего крыла из грота Заскальная VI в Крыму. Несмотря на географическую отдаленность друг от друга и различия в технике изготовления, между ними есть общее: крошечные серии равноудаленных надрезов.

Пять из семи надрезов на кости из Заскальной глубокие, а два (по-видимому, добавленные к уже существующим) имеют гораздо меньшую глубину и, судя по всему, выполнены тем же инструментом, но с иным захватом. Без этих двух дополнительных надрезов рисунок казался бы несовершенным: все дело в эстетике.

Кость гиены из Ле-Прадель — предмет еще более неординарный. На поверхности длиной всего 5 см неандерталец сделал девять очень похожих параллельных надрезов. Все они выполнены в одном направлении одним инструментом и, возможно, в одно и то же время, а последняя насечка словно втиснута в сужающуюся поверхность кости, как если бы добавить ее было важнее, чем выдержать общую композицию рисунка.

Дальше начинаются странности: у основания третьей линии есть еще один набор из восьми крохотных черточек, разделенных на две группы по две пары. Концы каждой пары этих меток пересекаются. Длина линий составляет всего 2–3 мм, но тем не менее все они однородные, выполнены одним и тем же инструментом (хотя, возможно, и отличным от того, с помощью которого вырезаны более крупные линии) и совершенно точно имеют искусственное происхождение.

Рисунки из Заскальной и Ле-Прадель отличаются от большинства других неандертальских гравировок своей упорядоченностью и структурной организацией. Первый из них, видимо, указывает на желание придерживаться определенной схемы, в которую входили парные метки. Но кость из Ле-Прадель, вероятно, представляет собой первый веский аргумент в пользу того, что неандертальцы пользовались условными знаками для счета равнозначных по ценности предметов, при этом небольшие вторичные метки неким образом дополняли или изменяли смысл основной серии.

Мы далеки от мысли, что среди неандертальцев были математики, но если уж врожденная способность точно распознавать небольшие количества есть у многих животных, то и у них наверняка была таковая. В отличие от счета, этот навык проще и дополняется общим пониманием «большего» или «меньшего» количества, когда речь идет о нескольких предметах. Считается, что умение людей работать с цифрами развилось из этих способностей, в достаточной мере проявляющихся у обезьян, и начался данный процесс, вероятно, с ранних представителей гоминин, имевших дело с небольшими количествами. Именно это мы видим в скоплениях меток на костях из Ле-Прадель и Заскальной. Возможно, навыки базовых вычислений у неандертальцев основывались не на порядковых числах «от 1 до 100», а на наборах засечек, как в унарной системе счисления.

Удивительно, но у детей врожденная способность распознавать количество обеспечивается разными органами чувств: они умеют оценивать его как на слух, так и с помощью зрения. Поэтому вполне возможно, что, учитывая маленькие размеры вторичных меток на кости из Ле-Прадель, гравировки предназначались для органов осязания. Предположение, что неандертальцы ощупывали их кончиками пальцев, основывается на том, что все упомянутые выше предметы с насечками можно было легко носить с собой и даже использовать совместно. Есть лишь одно исключение.

В Гибралтаре, в пещере Горама, на возвышенном участке каменного пола вырезаны 13 пересекающихся линий. Гравировка сделана намного раньше, чем 40 000 лет назад. Линии образуют сетку, получившую в СМИ название «хештег», однако времени на их создание явно ушло гораздо больше, чем на обычный твит. Опытным путем доказано, что они были прорезаны в 200–300 приемов, да еще и в определенной последовательности. Сначала были проведены две глубокие горизонтальные линии, за ними пять однонаправленных вертикальных; затем одну из горизонтальных углубили и, наконец, добавили еще несколько вертикальных. Снова создается впечатление наборов и упорядочивания.

Число примеров использования пигментов и нанесения меток растет, и даже скептики все чаще признают, что в жизни неандертальцев присутствовала некая эстетическая, символическая составляющая. Никто не утверждает, что творения неандертальцев — даже если предположить, что датировки линий в пещерах Мальтравьезо и Ла-Пасьега верны, — равноценны тому, что создается представителями современных культур. Но было ли у них «искусство»? Нашему виду свойственны такие наклонности, но даже шимпанзе в неволе, если им предложить материалы для рисования и показать, как ими пользоваться, любят разрисовывать поверхности[166].

Творения обезьян удивительным образом перекликаются с тем, как работали неандертальцы: они, как правило, не выходят за края поверхности для рисования и стараются соблюдать симметрию или баланс. Линии располагают приблизительно на равных расстояниях друг от друга, при этом заполняя пустые пространства и увеличивая рисунок, чтобы занять больше места. В течение одного сеанса рисования шимпанзе возвращаются к отдельным зонам, рисуя поверх существующих элементов новые, а некоторые из них любят смешивать краски. Иногда проявляется и собственный стиль: часть шимпанзе отдают предпочтение определенным формам, в том числе расходящимся лучам.

Любопытно, что, демонстрируя сосредоточенность в процессе рисования, зачастую они гораздо меньше интересуются получившимся в результате рисунком. Для них эстетика — в ее первоначальном смысле восприятия прекрасного и наслаждения им — заключается в самом творчестве, а не в его конечном продукте. Искусство как процесс телесного и чувственного взаимодействия с материалами, возможно, неведомо людям с классическим западным менталитетом, однако представители многих других культур понимают его исключительную силу.

Перо и коготь

Ворон из пещеры Заскальная, некогда летавший высоко над Крымскими горами, связывает нас с другой недавно обнаруженной областью потенциального символизма в поведении неандертальцев. Это птицы. Как мы видели в главе 8, существует масса доказательств употребления птиц в пищу. На кости из Заскальной также присутствуют следы удаления мяса. Однако есть и признаки того, что иногда дело не только в еде ради выживания. В частности, на некоторых стоянках крылья встречаются гораздо чаще, чем можно было ожидать[167]. Это далеко не самые мясистые части, но на них больше всего насечек. Кроме того, зачастую они принадлежат необычным видам: в том же слое, что и крыло ворона, в Заскальной обнаружена кость серой цапли.

Вспомните необычное пространственное распределение отходов от переработки крыльев на уровне A9 в пещере Фумане (в том же слое содержалась покрытая охрой раковина). Если присутствие других частей скелетов клушиц и тетеревов может говорить об употреблении в пищу, то хищные птицы представлены исключительно крыльями с отметинами от орудий, будь то бородач-ягнятник, большой подорлик, черный гриф или даже ястреб поменьше. Очевидно, что как минимум в течение столетия здешние неандертальцы интересовались этими существами и их крыльями, и это, судя по всему, в некоторой степени продолжалось и в периоды, зафиксированные в более поздних слоях.

Но и птичьи ноги могли быть в центре внимания. В той же Заскальной, в том же слое, где было крыло ворона, найдена концевая фаланга орла, а на более древнем уровне A12 в пещере Фумане — орлиный коготь. И даже тетеревиных ног в уровне А9 избыточное количество, хотя на этих птиц охотились в близлежащем сосновом лесу и приносили на стоянку тушки целиком.

Подробные исследования показали, что на ряде французских и итальянских стоянок возрастом от 100 000 до 45 000 лет прослеживается схожий характер следов от орудий на костях ног или когтях хищных птиц, чаще всего орлов. В некоторых местах таких случаев больше одного: в обрушившейся пещере Ле-Фьё, к югу от долины реки Дордонь, из 20 костей крупных хищников из нескольких слоев почти все — когти. Самое странное, что на двух самых крупных фалангах орлана-белохвоста из одного и того же слоя не оказалось когтей; возможно, их унесли в другое место.

Теории об украшениях из когтей существовали и раньше, однако получили развитие после предположения, что найденные в Крапине восемь когтей орлана-белохвоста представляли собой ожерелье. Как и на фалангах, при микроскопическом исследовании на них обнаружили сглаженные отметины от орудий и небольшие, отполированные до блеска участки, напоминающие следы от контакта с предметами разной твердости. На других костях нет похожего рисунка износа, и, хотя среди представителей крапинской фауны есть множество других птиц, разделке подверглись только орланы — три или четыре экземпляра.

Однако идею о том, что когти были изначально нанизаны на одну нить, поддержать трудно: пусть даже все они происходят с самого верхнего уровня[168], но это довольно мощный слой, и не существует доказательств того, что находки были связаны друг с другом, не говоря уже о том, что они составляли единое эффектное украшение. На одном из когтей недавно обнаружены волокна коллагена, сохранившиеся под тонкой кремниевой пленкой, однако этого недостаточно, чтобы назвать их остатками шнурка для крепления ожерелья.

Хотя эти открытия распалили воображение художников-реконструкторов, которые стали представлять неандертальцев щеголяющими в украшениях из перьев и когтей, можем ли мы быть уверены в отсутствии какой-то утилитарной цели? Хищные птицы и представители семейства врановых в ряде случаев, безусловно, присутствовали в меню, но преобладание ног действительно бросается в глаза: иногда из всех птичьих костей только на них есть отметины от орудий. Тщательный анализ следов от рубки, ощипывания и снятия мяса с костей показывает, что целью не всегда была добыча мяса и костного мозга, особенно у таких мелких видов, как клушица. Представить, в качестве чего могли использоваться целые крылья или даже ноги, нетрудно — хотя бы в качестве кистей, охотничьей маскировки и колющих орудий, — но ни один из вариантов не убедителен с учетом требуемых усилий.

Впрочем, есть один ресурс, который часто упускают из виду. Это сухожилия. Волокна сухожилий можно использовать в самых разных целях, и мы знаем, что неандертальцы целенаправленно извлекали их из млекопитающих, например северных оленей. У больших хищных птиц сухожилия особенно крупные и прочные, однако экспериментальные исследования показали, что на многих стоянках неандертальцы удаляли когти с тыльной стороны и при этом перерезали сухожилия, видимо, чтобы не повредить саму конечность.

Эта двойственность прослеживается и с крыльями: иногда на первый взгляд кажется, что целью было извлечь сухожилия, но зачастую следы от орудий свидетельствуют о том, что неандертальцев на самом деле интересовали первичные маховые перья. В отличие от пуховых перьев, они не сохраняют тепло и не принесут пользы в качестве хвостового оперения дротиков того размера, которые обычно использовались.

Зато их внешний вид позволяет предположить, что частично или полностью мотивом к добыче этих перьев был интерес к ним с точки зрения эстетики или символических действий. Перья служили социальным целям по всему миру, а украшенные драгоценностями броши из лапки тетерева до сих пор носят некоторые представители стрелкового сообщества. Кроме того, ими скрепляют шотландские килты[169]. Неужели мысль, что неандертальцы могли использовать части птичьих тел для украшений или других подобных целей, кажется странной?

Расцветка — одна из ключевых вещей, делающих перья привлекательными, и примечательно, что неандертальцев интересовало темное оперение: черное, темно-коричневое, серое. Даже когти и лапки, как правило, черные и блестящие. Есть и красный: темные, как сажа, перья самца тетерева подчеркивает красный хохолок, а лоснящееся черное оперение клушицы сочетается с красным или черным клювом, красными ногами и черными когтями. Примечательно, что в 2020 г. в Крапине на том же когте, на котором обнаружили коллагеновое волокно, был идентифицирован смешанный пигмент, состоящий из красных и желтых минералов, древесного угля и глины. Это сочетание дает веские основания полагать, что в некоторых местах части птичьих тел относились к неандертальской эстетической палитре.

Но почему выбор пал именно на них? Многие из видов, к которым, по всей видимости, было особое отношение, к примеру хищные птицы или представители семейства врановых, были хорошо известны неандертальцам. Они становились частыми гостями в местах, где забивали животных. К клушицам, возможно, даже привыкли, ведь эти птицы живут в пещерах, ищут еду на тех же угодьях, где пасутся крупные травоядные, и, судя по горнолыжным курортам, неравнодушны к оставленному человеком мусору. Но в целом с птицами могла быть и более глубокая связь. Они всегда находились в пределах видимости или слышимости, и в жизни неандертальцев пение птиц присутствовало гораздо в большей степени, чем в жизни большинства современных людей. Между утренним и вечерним многоголосьем день заполняли звонкие сезонные трели, тревожные крики и отдаленные стоны чаек и орлов. Когда землю окутывала тьма, в долинах ухали совы, мерно журчали козодои и славили ночь соловьи. Как и нам, неандертальцам было не угнаться за свободно парящими в небе птицами; возможно, они тоже мечтали взлететь в бесконечную синюю высь.

Нечто большее

Эстетика может быть связана с изменением веществ и материалов, возникновением приятных ощущений или созданием визуальных и других эффектов. Иногда это может иметь отношение к выражению собственной индивидуальности: независимо от того, действительно ли когти из Крапины были ожерельем эемской эпохи, существует реальная возможность, что некоторые объекты, такие как ракушки, когти или перья, использовались для украшения тела. Мы могли бы рассмотреть и другие части животных, например шерсть, от которой почти не остается следов: в Шёнингене отсутствующие кости могут указывать на то, что неандертальцы забрали с собой не только шкуры, но и хвосты лошадей.

Вне всякого сомнения, как минимум в некоторых группах носили одежду, и, хотя исследователи, возможно, мечтают о находке, подобной среднепалеолитическому Этци, чье замороженное тело обнаружили в полном обмундировании, нужно помнить, что неандертальцы жили в очень разные эпохи в очень разных местах и, наверное, не меньше нашего удивились бы одеяниям друг друга. Пожалуй, общей для них была прямая заинтересованность в свойствах материала, находившая свое отражение в выборе одежды, а это вполне могло привести к тому, что, помимо ее функциональности, внимание уделяли и внешнему виду. Сегодня лиссуары используются не только для размягчения шкур, но и для полировки: в результате, кроме водоотталкивающих свойств, обеспечивающих более комфортную охоту в сырую осеннюю пору, одежда приобретает глянец.

Необязательно обрабатывать шкуры дублением, хотя это способствует более длительному хранению и повышает водостойкость. Но если вы желаете к тому же усилить цвет розово-оранжево-коричневого спектра, то это идеальное решение. Невероятно, но остаток органического вещества на небольшом кремневом отщепе из Ноймарк-Норда говорит о том, что неандертальцы иногда выделывали кожу. Химический анализ выявил большое количество танинов, активных веществ растительного происхождения, которые придают цвет чаю и способствуют сохранению органики в болотах. Также важно, что найденные в Ноймарк-Норде танины были получены из дуба, который наряду с каштаном является лучшей породой деревьев для дубления шкур в условиях межледниковья: неандертальцы в очередной раз продемонстрировали приверженность качеству.

Эти крошечные коричневые остатки — глазок, сквозь который можно увидеть, как влажные, перепачканные руки перемешивают в большом контейнере пропаренную кору. А поскольку на дубление даже таких небольших, тонких шкур, как у лани, уходит не меньше недели[170], все происходило на долговременной стоянке, а не во время краткой паузы в движении. Если окуривание окрашивает шкуры в коричневый, то дубление, помимо практичности, может придать коже ряд более ярких оттенков; вероятно, для неандертальцев, тративших время на приготовление смесей из красителей, этот момент был важен. Дуб доступен не всегда, поэтому в условиях более прохладного климата могли использоваться ива и березовая кора или даже ягоды, хотя деготь — тоже неплохой вариант[171].

Однако следы древесного танина в Ноймарк-Норде имеют интересную связь с другими неандертальскими поделками, которые, возможно, были предназначены исключительно для украшения. Как и раковина из пещеры Фумане, один из предметов имеет признаки нанизывания или подвешивания на нить. Глубокая канавка на марганцевом ретушере в Комб-Греналь прорезает более ранние царапины и имеет сглаженную внутреннюю поверхность, что указывает на постоянное трение обо что-то мягкое. До недавнего времени отсутствовали доказательства, что неандертальцы изготавливали какие бы то ни было веревки, но все изменилось в 2020 г. после сообщения об удивительной находке в Абри-дю-Мара. На нижней стороне отщепа было естественное наслоение, под которым скрывался кусок шнура длиной 6 мм из растительного волокна — из сосновой или можжевеловой коры либо из корней этих пород. Самое удивительное, что с технологической точки зрения он представляет собой классический шнур в три сложения: три нити скручены по отдельности в одном направлении, затем все три скручены вместе в обратном направлении. Кроме того, он чрезвычайно тонок — как нити в льняном шарфе ручной работы.

Даже если предположить возможную усадку при усыхании, нечто настолько тоненькое имеет весьма ограниченное применение. Это может быть прикрепление рукояток к небольшим каменным орудиям, но возможно и использование в качестве нити для связывания или нанизывания отдельных предметов. Уникальные находки вроде шнура из Абри-дю-Мара кажутся неправдоподобными даже археологам и вполне справедливо подвергаются критической оценке. Но, как и остатки танина из Ноймарк-Норда, раковина из пещеры Фумане или любые другие случайно сохранившиеся штучные предметы — это то, с чем нам приходится работать. Необходимо соблюдать баланс между осторожностью и вниманием к единичным артефактам просто потому, что они редки или удивительны.

Что бы ни носили неандертальцы, будь то пигмент на теле, глянцевая дубленая кожа, уютные меха или нанизанные на нить красные раковины, это всегда выходило за рамки утилитарности. Украшение тела предметами — эффективный способ продемонстрировать статус и выделиться, которым пользуются и животные. Приматы иногда «надевают» на себя вещи, в особенности шимпанзе нравится носить на себе части своих жертв: особь козыряет намотанной вокруг шеи и завязанной узлом полосой обезьяньей кожи вместе с хвостом. Узел мог образоваться случайно, но сам акт ношения не случаен.

Что касается неандертальцев, одеяния из шкур и меха, по-видимому, напоминали о животных, из которых они были сделаны. Изменение внешнего вида или стремление выделиться с помощью вещей и расцветки положили начало более сложным вещам, таким как социальное единение с родными и близкими.

Предметы, изготовленные или носимые неандертальцами, могли также иметь отношение к какой-то социальной стратификации общества, например по половозрастным признакам. В предыдущих главах уже говорилось о том, насколько сложно определить половую принадлежность, но, похоже, действительно есть намеки на то, что образ жизни неандертальцев, чей пол определен анатомически или генетически, коррелирует с тем, что увековечено в их костях и зубах. Все, что явно связывает между собой женские тела, — интенсивное использование рта для сжимания и протаскивания, а также симметрично развитые руки — указывает на работу со шкурами. Это отражает ситуацию во многих культурах охотников-собирателей, где женская работа в основном связана с выделкой шкур — вещей не менее важных для выживания, чем каменные орудия труда. Представления неандертальцев о половой принадлежности, вероятно, основывались на многих факторах и не полностью соответствовали западным понятиям о женственности. Но любопытна возможность того, что сама по себе работа со шкурами или одеждой могла стать той точкой, в которой их материальная культура пересекалась с социальной идентичностью.

Обобщение информации о неандертальских понятиях эстетического и символического воплотилось во впечатляющем массиве данных. Но, пожалуй, одним из самых важных результатов последних трех десятилетий работы является то, что эта стремительно растущая база данных позволяет выявить концептуальную общность между отдельными примерами, а также увидеть другие стороны жизни неандертальцев. Красители не единожды были обнаружены вместе с ракушками; на них бывали также насечки, как на костях и камнях. Их смешивали с другими веществами, чтобы получить нечто новое, — так же как варили или изготавливали из смеси сосновой смолы и пчелиного воска клей для составных орудий.

Кое-где встречаются и другие необычные находки. В Ле-Прадель кости не только гравировали линиями и насечками, но часто использовали в качестве материала для изготовления ретушеров и даже ретушировали их самих. А в Заскальной, в том же слое, где обнаружена кость ворона, помимо всего вышеперечисленного неандертальцы также использовали красный пигмент, собирали крылья и ноги от крупных птиц и даже принесли с берега Черного моря хвостовые кости дельфина.

Остается вопрос, насколько это сравнимо с ранними Homo sapiens. Неандертальские рецепты красителей перекликаются с «набором для рисования» в раковине из пещеры Бломбос (ЮАР), возраст которой составляет 97 000–105 000 лет, а колчедан наводит на мысль о блестящих кусочках слюды, найденных вместе с охрой в гроте Маджедбебе (Австралия) с датировкой 52 000–65 000 лет назад. Покрытая охрой раковина из пещеры Фумане напоминает находки с ряда стоянок ранних Homo sapiens, но Бломбос примечателен тем, что в нем найдены изготовленные из раковин бусины, которые, скорее всего, представляли единое изделие.

Некоторые неандертальские гравировки имеют четкую структуру, но им далеко до находок из пещеры Дипклоф, также расположенной в Южной Африке. В ранних слоях возрастом примерно 100 000 лет встречаются фрагменты скорлупы страусиных яиц с прочерченными линиями, ничем не отличающимися от тех, что сделаны неандертальцами на костях или минералах. Но примерно 80 000 лет назад там появляются фрагменты со сложным прорезным орнаментом из «сеток» и «лесенок» — такие присутствуют в нескольких слоях. На стоянке Бломбос найден известный кусок красной охры с рисунком в виде пересекающихся линий, приблизительно совпадающий по датировке. Пока у нас нет от неандертальцев ничего, что имело бы столь упорядоченный вид и демонстрировало такую преемственность графических образов, как изображения из Дипклофа.

Объединяет же неандертальцев и Homo sapiens старше 45 000 лет отсутствие какого-либо однозначного предметно-изобразительного творчества, которое проявляется в резьбе или захватывающих дух картинах на каменных потолках. Самое древнее из известных изображений животного было создано немногим более чем 44 000 лет назад на острове Сулавеси (Индонезия); в пещере Лубанг-Джериджи-Салех на Борнео есть отпечатки рук примерно того же возраста, а примерно 41 000 лет назад в пещере Фогельхерд (Германия) была оставлена крошечная фигурка женщины из слоновой кости.

Неясно, были ли это образцы самостоятельно возникшего искусства или, как и в случае с современными им находками из Южной Африки, художественные традиции принесло с собой население, рассредоточившееся по Евразии 80 000 лет назад и ранее. А возможно, корни уходят еще глубже. Древнейшее выгравированное изображение — это четкий зигзаг на поверхности пресноводной раковины со стоянки Триниль (остров Ява). Сделано оно целых 500 000 лет назад. Это повышает вероятность того, что древнее эстетическое наследие неандертальцев и сапиенсов — общее достояние, уходящее глубоко в родословную Homo. Возможно, мы пришли на новый континент и обнаружили, что его к тому времени уже много тысячелетий украшало искусство.

Какие именно мотивы стояли за эстетикой неандертальцев, нам никогда не узнать. Можно представить, как свет, цвет или текстура возбуждают первобытные нейроны или как бодрят тело и душу крики устремляющихся в небо стрижей. Можно даже обратиться к очевидной метафоре: охра, жидкая и красная, как кровь земли. Но пытаться заглянуть в голову неандертальцу — все равно что наблюдать, как солнечные лучи пробиваются в пещеру, заполненную пылью тысячелетий. Нам стоит также отбросить классические представления об искусстве и осознать, что иногда значение и символика могут заключаться в самом акте преобразования. Изменение цвета, нанесение рисунка на поверхность, даже вытягивание перьев из крыла, которое когда-то летало, могли иметь смысл, который находил больше отклика в процессе этих действий, а не после них.

И это возвращает нас к загадке Брюникеля — напоминанию о том, что, какие бы мерила ни использовали мы с целью разгадать символический смысл, вполне возможно, они не имеют никакого отношения к тому, что было важно для неандертальцев. Монументальный по масштабу и воздействию, этот первый большой художественный проект в буквальном смысле судьбоносен. За последующие 160 000 лет гоминины, возможно, больше не создали ничего подобного, и вопрос «почему» потерялся во тьме за этими кругами, сложенными из обожженных сталагмитов. Но они знаменуют собой пик творческого потенциала и, возможно, даже более неожиданны, чем рисунки охрой на стенах пещер. И сегодня они кажутся нам захватывающими и прекрасными.

Глава 12. Разум внутри

Дрожат губы, пересохший язык слизывает стекающие капли пота. Сквозь щелки прикрытых век она видит на неровной стене отсветы восходящего солнца и силуэты стоящих за спиной. Они касаются ее плеча, потом запястья, будто успокаивая волны конвульсий, сотрясающих ее тело, и говоря: «Мы смотрим, ждем». На пути к очередному мучительному крещендо старые огрубевшие руки ставят ее на колени. Она закрывает глаза, и мир сжимается, а затем раздувается, темная кровавая высшая точка, в которой не существует ничего, кроме этого момента, этого чудовищного напряжения. Она чувствует, видит, как младенец внутри нее протискивается вниз. Силы убывают, но сородичи подбадривают ее тихим воркованием; они правы, потому что надвигается новый прилив сил, неудержимый, как топочущее стадо зубров, воздух наполняется звуками их прерывистого дыхания — или так дышит она сама?

Внезапно боль становится резче, и, все еще ощущая в животе удары ножек, она тянется вниз, нащупывает крошечную головку, гладкую, как выдра, и хрупкую, как лебединое яйцо. Последнее усилие, от которого трещат кости, и она освобождается, скользкое тельце подхватывают и кладут ей на живот. Трясущимися руками она сжимает покрытое пушком тельце — оно мягче, чем осенняя кожа, которую до зубной боли выделывали всю зиму. На нее смотрят темные, как пещерная тьма, глазки, и она прижимает к себе малыша, глубоко вдыхает его пьянящий аромат — крови вперемешку с глиной.

Что связывает нас сегодняшних, задающихся вопросами о пигментах, перьях и гравировках, с создателями этих предметов? То, что все мы живем чувствами и биение наших сердец ускоряется от страха или от радости. Если неандертальцы видели в некоторых вещах красоту, то возможно ли узнать, что — или кого — они любили? Или даже чего они боялись? Опять-же, это компромисс, хрупкий баланс между достоверностью археологических данных и возможностями, которые из них вытекают.

Проще начать со страха. Неандертальцы наверняка ни на минуту не забывали о хищниках, с которыми они всегда сосуществовали. Даже имея в своем распоряжении огонь, оружие и опыт ста тысяч поколений гоминин, вступавших в схватки с пещерными львами и гиенами, невозможно избавиться от инстинктивного страха. С другой стороны, разделанные туши плотоядных указывают на то, что неандертальцы умели с ним справляться. И, вероятно, даже пользовались признанием со стороны таких же ловких охотников, особенно волков, самых коварных из всех стайных животных.

Другие риски, с которыми им приходилось сталкиваться, связаны с природными явлениями. Судя по перемещению кремней, можно с уверенностью сказать, что они пересекали реки, в том числе такие широкие, как Рона. Даже неглубокие броды таили опасность, так как руки были заняты, ведь ценные предметы приходилось нести над головой, не погружая в воду; неверный шаг, возможно, объясняет попадание в реку костей руки в Турвиль-ла-Ривьер. Проблемой могли быть также внезапные ледяные ветры и ураганы, способные в любой момент поставить жизнь под угрозу.

Даже если неандертальцы подчинили себе огонь в относительно безопасных пределах очага, страшные лесные пожары — совсем другое дело; наверняка этот вопрос особенно остро стоял в засушливые периоды эемского межледниковья. Впрочем, отсутствие огня также могло вселять страх. В глубоких пещерах, например в Брюникеле, освещение имело исключительно важное значение, а его потеря несла смертельную опасность. Вне укрытий северные зимние ночи были долгими и темными. Даже при наличии тепла от углей и света звезд утреннюю зарю всегда встречали с облегчением.

А как же счастье? Гуляя весной по тундростепи или по заросшим травой лесным полянам, неандертальцы, скорее всего, испытывали простую радость от теплых солнечных лучей. Безусловно, присутствовали и другие виды наслаждения. Человек — далеко не единственный из своих собратьев-приматов, кто любит получать удовольствие, и мы предполагаем, что половые отношения у многих неандертальцев основывались на обоюдном согласии и доставляли радость, хотя, возможно, было и противоположное. С анатомической точки зрения размеры таза указывают на то, что вагины очень походили на наши, а поскольку пенисы должны им соответствовать, то они, скорее всего, были ближе к гениталиям современных мужчин, чем шимпанзе.

К счастью для всех, кого это интересует, у неандертальских самцов, в отличие от шимпанзе, не было гена, отвечающего за «шипы» на половом члене. Хотя у приматов они больше напоминают крошечные твердые камешки, а не колючки, их наличие влияет на процесс совокупления: без шипов половой акт и оргазм у мармозеток длится в два раза дольше.

Поэтому, вероятно, секс у неандертальцев был процессом неспешным и доставляющим удовольствие и вряд ли походил на резкие и частые фрикции в стиле шимпанзе. Не забудем и о клиторе — органе, предназначенном исключительно для удовольствия: к несчастью, неандертальцам, наверное, не хватало такого, как у бонобо, расположения клитора, облегчающего достижение оргазма в позиции «лицом к лицу». Однако мастурбация в той или иной форме с большой долей вероятности присутствовала, будь то во время половых контактов, как это бывает у людей, или, если брать шире, для установления социальных связей и снятия напряжения — как это происходит у бонобо, которые занимаются ею практически повсеместно.

О сексе достаточно; как насчет любви? Самые сильные чувства в жизни зачастую приходят вместе с «первой любовью». Неандертальцы, конечно, переживали бурное развитие организма в подростковый период, но испытывали ли они на фоне гормональных всплесков чувства романтической привязанности и эмоциональные потрясения? На примере скелета Ле Мустье 1 мы видим, что подростки уже были достаточно сильны — плечи у них такие же мощные, как у современных взрослых мужчин, а значит, любая стычка между подростками могла привести к серьезным последствиям.

Неизвестно, в каком возрасте девушки начинали менструировать, но, возможно, это событие знаменовало грань, после которой отношение к ним менялось. Однако за всю жизнь количество циклов у женщины вполне могло быть относительно небольшим: в зависимости от социальной динамики женщины в традиционных обществах, где нет надежных средств контрацепции, часто либо беременны, либо кормят грудью. И хотя эта тема в сообществах охотников-собирателей слабо исследована, все же прослеживается тенденция к более коротким менструациям — порой это всего два или три дня — по сравнению с современным населением западных стран. Нынешних девушек с молодыми неандерталками, вероятно, объединяет потребность справляться с дискомфортом во время месячных и поддерживать чистоту; сегодня их этому учат родственницы или подруги, и вполне возможно, что раньше происходило то же самое.

Интересный вопрос: знали ли неандерталки, что означает начало менструаций и какой результат они смогут держать на руках через 10 месяцев после полового акта? В отличие от других животных, люди во всех культурах понимают, что секс между мужчиной и женщиной напрямую связан с рождением детей. Если неандертальцы тоже осознавали данную взаимосвязь, то, скорее всего, это привело к серьезным социальным последствиям.

Об организации процесса размножения выдвигалось много теорий. Одна из идей — о группах, в которых доминируют мужчины, — предположительно основывалась на том факте, что в Эль Сидроне все мужские особи относились к одной и той же генетической группе. Взрослые женщины же представляли два разных рода, и исследователи расценили это как доказательство того, что они присоединились к группе, основанной на мужском доминировании. Но поскольку окаменелости из Эль Сидрона залегали вперемешку с материалом из других частей пещерной системы, мы не знаем даже, жили ли эти индивиды в одно время, не говоря уже о том, образовывали ли они социальную группу. Более того, среди охотников-собирателей часто именно девушки остаются в одной группе со своими матерями.

К этому следует добавить, что тела неандертальцев не столь сильно отличаются размерами в зависимости от пола, как у горилл, а значит, маловероятно, что среди них были альфа-самцы с гаремами. Напротив, как и у большей части человечества, половые отношения неандертальцев были преимущественно парными. Это означает, что, в отличие от многих других приматов, воспитанием детей, вероятнее всего, занимались оба родителя, а партнерство между взрослыми было долгосрочным.

Одной из важнейших составляющих жизни неандертальцев было распределение пищи, а это говорит о том, что привычка делиться служила способом поддержания социальных связей. Так что сексуальное желание и сильная привязанность могли бы стать одним из объяснений создания и ношения маленьких, приятных глазу предметов. Возможно, ту раковину из пещеры Фумане нашли, аккуратно покрыли красной охрой и преподнесли как знак близких отношений: «талисман любви», подаренный 50 000 лет назад.

Драгоценные малыши

Иная, но не менее мощная связь существует между младенцами и родителями. Несмотря на постоянное принижение их статуса, многие и многие тысячи неандертальских матерей справлялись с выращиванием, воспитанием и содержанием детей. Вполне вероятно, что они осознавали последствия увеличения живота и в ожидании родов испытывали волнение и беспокойство. Чем было для неандертальцев рождение ребенка? Сегодня это во многих случаях судьбоносное событие, и, хотя обстоятельства бывают разные, гормоны и колоссальные физические усилия зачастую вызывают чрезвычайно острые переживания. У людей роды часто начинаются в ночное время, и инстинкты поиска определенного места или позиции могут быть ключевыми.

Вероятно, неандерталки предпочитали рожать в укромных местах, подальше от глаз хищников. Очевидный вариант — пещеры или скальные навесы. Возможно, это даже было причиной сезонных перемещений на такие стоянки. Но, в отличие от большинства млекопитающих, человеческие матери часто предпочитают, чтобы рядом с ними кто-то находился, особенно во время первых родов[172]. Считается даже, что сама потребность в родовспоможении — уникальная особенность Homo sapiens. Нашим младенцам приходится поворачиваться в родовых путях, а это продлевает время родов, новорожденного становится сложнее поймать, и к тому же увеличивается риск осложненных родов со смертельным исходом.

Путем сопоставления снимка таза женщины из пещеры Табун со снимком черепа новорожденного из Мезмайской пещеры ученые реконструировали родовые пути неандерталки. Оказалось, что поворота плода не требовалось, однако головки у их младенцев были более продолговатой формы, поэтому прилегание все равно было плотным. Неандертальские девушки определенно сталкивались с рисками, связанными с беременностью и родами, и вполне могли быть свидетелями смертей или травм. Впрочем, на протяжении всей истории мы встречаем самое разное отношение к здоровью матерей. К примеру, известны ужасающие показатели смертности в парижских больницах XVII в., где из-за высокого уровня инфекционных заболеваний и грубого медицинского вмешательства редко кому удавалось выжить при родах. По сравнению с ними в традиционных общинах, где развито неофициальное акушерство, в том числе в сообществах охотников-собирателей, роды могли быть более безопасными[173].

Но и у других приматов родовспоможение — нечто большее, чем физическая помощь, а при тщательном изучении бонобо выявлено поведение, на удивление близкое к человеческому. Самки активно помогают роженице, контролируют процесс визуально и прикосновениями. Это не простое любопытство или желание подержать ребенка. Во время родов компаньонки находятся с роженицей гораздо дольше, чем днем раньше или позже, и заметно более взволнованы до появления малыша, чем после. Более того, они подбадривают рожающую самку, а не друг друга, и явно стараются ее защитить, отгоняя мух и не подпуская самцов (последние же, напротив, не проявляют защитного поведения). Самое удивительное, что перед самым появлением малыша некоторые опытные «акушерки»-бонобо жестами показывали роженице, что готовы подхватить ребенка, пытались вытащить его при появлении головки и помогали маме менять положение.

Конечно, бонобо известны тем, что во главе их сообществ, построенных на крепких дружеских отношениях, стоят самки. Именно это в сочетании с предшествующим опытом материнства, по всей видимости, и обусловливает их стремление опекать рожениц. Напротив, шимпанзе живут в группах, в которых физически доминируют самцы, а самки, как правило, не водят дружбу с представительницами своего пола. Они предпочитают рожать в одиночестве, а затем изолируются от других. Это связано с высоким риском убийства новорожденного как самцом, так и другой самкой, в то время как у бонобо такое не зафиксировано.

Любопытно, что одна из основных причин столь особенного поведения бонобо (хотя их самки все же переходят из одной группы в другую) заключается в том, что они, как и неандертальцы, не дерутся за еду. Если агрессия самцов шимпанзе, а следовательно, и изолированный процесс деторождения, связаны с дефицитом ресурсов, то совместная охота неандертальцев и сложные процессы распределения добытой пищи подразумевают противоположное. С учетом того, что основную часть добычи после охоты приносили страждущим, вероятность проявлений агрессии внутри групп была гораздо ниже и между индивидами женского пола могли возникать дружеские отношения, как у бонобо. А поскольку роды были сложными, почти как у человека, вряд ли будет столь уж нелепым предположение, что у неандертальцев тоже присутствовало акушерство.

При активном эмоциональном взаимодействии, когда от передачи знаний и навыков зависит выживание, роды могли быть той сферой жизни, в которой эволюция способствовала расширению социальных связей. Еще больший потенциал имело совместное проживание нескольких поколений, предоставляющее массу возможностей наблюдать и учиться навыкам ухода за детьми с юных лет. Молодые шимпанзе имитируют уход за младенцами, прижимая к себе камни или деревяшки, а человеческие дети, если им разрешают, с удовольствием носят на руках маленьких братьев и сестер. Опытные матери и даже бабушки передают роженицам накопленные знания, обучают азам поведения сразу после родов, к примеру показывают, что делать с плацентой.

Эту на удивление большую и плотную массу приматы зачастую поедают, хотя в большей степени это, наверное, отражает стремление избежать внимания хищников, чем потребность в питательных веществах. Люди склонны закапывать плаценту в землю, а неандертальцы, вероятно, поступали с ней по-разному — в зависимости от местности, где они находились, и даже от традиций конкретного сообщества. После выхода плаценты у женщин обычно начинаются послеродовые выделения, известные как лохии, которые могут быть обильными и длиться много дней или даже недель. Хотя для некоторых рожениц вполне возможно немедленное возвращение к обычной жизни, во многих культурах послеродовой период подразумевает отдых и усиленную поддержку со стороны родственников. Лохии могли требовать большего количества материалов, обычно используемых для впитывания менструальной крови. Кроме того, было необходимо и особое питание: чтобы вырабатывать молоко для зависящего от нее новорожденного, неандерталке требовалось как минимум 500 дополнительных калорий в сутки.

Сразу после появления на свет неандертальские младенцы, вероятно, были очень похожи на наших. Этапы развития у них почти идентичны — за год из беспомощных комочков они превращаются в бойких карапузов. Их внешний вид, должно быть, тоже вызывал умиление — это крайне необходимо, чтобы родительская любовь длилась на протяжении всего детства. Многое зависит от того, быстрее нас они росли или нет, но по сравнению с другими приматами разница незначительная, и долгие годы малыши полностью находились под покровительством взрослых.

Стоит отметить, что благодаря инновационным методам анализа мы видим, что в некоторых случаях в возрасте около года младенцы все еще большей частью питались грудным молоком. В пещере Грот-дю-Ренн (коммуна Арси-сюр-Кюр, Франция) рядом с останками неандертальского ребенка примерно годовалого возраста были обнаружены особые белки из растущей или заживающей кости. Более того, изотопный анализ показал самый высокий уровень азота среди всех гоминин плейстоценовой эпохи — слишком высокий, чтоб его можно было объяснить чем-то иным, кроме употребления в пищу огромного количества пресноводной рыбы, мяса хищников или — что гораздо более вероятно — получения большей части пищи путем грудного вскармливания[174].

Даже при наличии любящих, внимательных опекунов малыши столь юного возраста все равно подвергались опасностям. Во многих общинах охотников-собирателей наибольшую угрозу для жизни младенцев представляют болезни и инфекции, а один из самых трудных периодов наступает во время отлучения от груди. Вместе с новой едой, непохожей на сладкое грудное молоко, в крошечные рты попадает коктейль из новых патогенных микроорганизмов и паразитов. Как правило, полное отлучение от груди происходит в возрасте от двух до четырех лет, а с уменьшением потребности в молоке к матери возвращается способность к зачатию, и вскоре у малыша появляется брат или сестра.

Возраст отлучения от груди у неандертальцев — еще один критерий для оценки, действительно ли они росли быстрее, и определить его можно, к примеру, по изотопному составу зубов. Хотя эти методы совсем новые и вокруг некоторых все еще идет полемика, в качестве маркера грудного молока был предложен барий. По зубу ребенка-неандертальца, жившего около 100 000 лет назад в Складине (Бельгия), отследили изменение его количества с возрастом. Судя по всему, исключительно на грудном вскармливании он находился чуть более семи месяцев, затем был введен другой прикорм, а незадолго до первого дня рождения младенца барий резко пропадает.

Если барий действительно является маркером потребления грудного молока, то столь внезапное его исчезновение может указывать на то, что мать серьезно заболела или умерла. Это совсем не похоже на обычное отлучение от груди у человека, приматов или даже ранних гоминин. Любопытно, что это также подразумевает отсутствие других кормящих матерей, способных или проявивших желание взять под свою опеку этого младенца. Более свежие исследования с извлечением микропроб из зуба почти трехлетнего младенца, жившего около 240 000 лет назад, подтверждают, что даже среди неандертальцев отношение, которое испытал на себе младенец из Складины, не было типичным. Они указывают на более плавное отлучение, при котором грудное вскармливание в значительном объеме продолжается до возраста чуть более двух лет, а затем постепенно уменьшается и спустя несколько месяцев прекращается совсем.

Возможно, одной из самых выдающихся вех в жизни двуногих гоминин являются первые шаги ребенка. Неандертальских младенцев могли носить на руках для скорости и безопасности, что косвенно подтверждает малыш из грота Пейре. Изменения изотопов свидетельствуют о том, что его группа перемещалась в период, когда младенцу было всего несколько месяцев, — слишком мало, чтобы ходить без посторонней помощи. Более того, это происходило зимой, поэтому ему требовалось некая защитная накидка или переноска. В некоторых сообществах охотников-собирателей самостоятельная ходьба сама по себе тесно связана с отлучением от груди, ведь продолжению грудного вскармливания способствует физическая близость при ношении в одеяле или на руках. Носить ребенка прекращают, когда он начинает ходить и проявляет желание это делать без особого риска для себя или же становится слишком тяжелым, — в возрасте трех-четырех лет. Таким образом, если примерно в этом возрасте или чуть раньше неандертальских детей прекращали кормить грудью, значит, в это время их переставали и постоянно носить на руках.

Мы поддерживаем под руки тех, кто учится ходить, и по тому же принципу при отлучении от груди предлагаем малышам специальную еду. Само собой разумеется, что матери-неандерталки делились едой (с общего стола) с младенцами, но можно ли определить, что относилось именно к «детскому питанию»? Возможно, на этот вопрос отвечает ребенок из Анжи (Бельгия), чей уровень азота намного выше, чем у взрослых индивидов из того же региона. Очень маловероятно, что в свои пять или шесть лет он все еще потреблял такое количество грудного молока, которое бы это объясняло, так что ответ, по-видимому, кроется в необычной диете. Одним из вариантов может быть пресноводная рыба, хотя, скорее всего, это были какие-то органы северного оленя или мамонта, к примеру головной мозг, или даже ферментированные продукты.

Некоторые части тел указывают на то, что по мере роста неандертальские дети становились очень активными. При этом неясно, насколько детство воспринималось как отдельный этап жизни — и воспринималось ли так вообще. Несомненно, физическую незрелость детей понимали и учитывали, но помогали ли детям взрослеть? Износ зубов у очень маленьких детей говорит как минимум о том, что они подражали взрослым; эмаль на зубе трехлетнего ребенка из грота Комб-Греналь стерта, предположительно, в результате сжимания зубов. Однако износ зубов у мальчика Эль Сидрон 1 указывает на кое-что еще.

В главе 4 уже отмечалось: судя по микроизносу, он научился есть с помощью каменного «столового прибора», разрезая им еду, удерживаемую ртом, но по сравнению с более взрослыми индивидами царапины у него намного тоньше. Причиной тому могла быть недостаточная уверенность в себе, нерешительные движения либо — что более вероятно — использование орудия меньшего размера с тонкими кромками. Вполне возможно, он изготовил его самостоятельно, однако мелкие отщепы не всегда даются просто, и некое подобие детского столового прибора мог сделать и кто-то другой. Учитывая, что обучение по принципу «равный — равному» имело, наверное, не меньшее значение, чем для других охотников-собирателей, любопытно, что в Эль Сидроне единственный индивид примерно с такими же тонкими царапинами на зубах предположительно был подростком.

Если дети пользовались артефактами, изготовленными специально для них, то это признак, явно свидетельствующий о наличии некоего статуса «ребенка»; но означает ли это, что у неандертальцев были игрушки? Люди, как и многие животные, почти всему учатся через игру. Это касается и предметов: дети с удовольствием играют практически с чем угодно. Возможно, что некоторые эстетически привлекательные вещи — ярко окрашенные или с блестящими поверхностями — нравились малышам, однако доводом против их развлекательного предназначения является время, затрачиваемое на изготовление, а также использование относительно редких материалов и веществ.

Конечно, многие игрушки часто представляют собой упрощенные или миниатюрные версии утилитарных предметов. Между тем к артефактам нестандартных размеров можно отнести часть шёнингенских копий, которые были заметно короче остальных. Это явно не «игрушечное» оружие, но, скорее всего, оно изготовлено специально под маленькую руку — либо маленькими руками. Нападение из засады на берегу озера, вероятно, представляло относительно безопасный метод обучения: мечущиеся лошади находились в достаточно невыгодном положении — и молодежь могла тренироваться в метании копий с широко раскрытыми глазами под глухие удары сердца.

После охоты начиналась разделка туш — еще один жизненно важный навык. Большую часть миниатюрных каменных орудий нельзя отнести к игрушкам, поскольку зачастую их малый размер — это следствие многократной заточки. Настоящие микрообъекты, к примеру крошечные леваллуазские острия или микропластинки, производились постоянно, однако сложность технологии вряд ли позволяет предположить, что этим занимались дети. Но это не значит, что маленькие вещи не использовались для тренировки маленьких пальчиков. Точно так же крохотные, тщательно выполненные насечки на останках птичек в Кова-Негра могут указывать и на игру, и на отработку навыков выживания, которая, по сути, и является целью всех детских игр.

Заботьтесь о нас

Детство было прелюдией к жизни, полной опасностей и волнений. Травмы и болезни, иногда довольно тяжелые, весьма распространены в группах охотников-собирателей, и неандертальцы мало чем от них отличались. Впрочем, судя по многочисленным примерам, многие после недуга выздоравливали. Доказать, происходило ли это благодаря проявлению заботы со стороны сородичей или нет, затруднительно. Ребенку из грота Башня Дьявола в Гибралтаре на момент перелома челюсти было всего два или три года, и, скорее всего, во время приемов пищи ему требовалась помощь взрослых. Но если забота о малыше вполне предсказуема, то в случаях с более зрелыми особями уверенности меньше. У подростка Ле Мустье 1 на исходе детства также случился перелом челюсти, наверняка повлиявший на способность принимать пищу, однако невозможно сказать, самостоятельно ли он справлялся с тяготами, или о нем заботились.

С другой стороны, среди неандертальцев точно были и беззубые старики, как в Ла-Шапель-о-Сен. Но такое наблюдается и среди шимпанзе — они изо всех сил держатся за жизнь, несмотря на отсутствие посторонней помощи и особой, не требующей пережевывания еды. Это напоминание о том, что субъект определяет необходимость проявления заботы в зависимости от собственной культуры и опыта. Животные ведут себя весьма по-разному. Шимпанзе, и особенно бонобо, действительно утешают собратьев, испытывающих тревогу или боль, но не оказывают помощь на регулярной основе и не обеспечивают их пищей. В отличие от них, такие высокосоциальные животные, как слоны и киты, сообща заботятся о раненых сородичах, иногда оказывая им физическую поддержку. Поразительно, что львы, волки и даже мангусты время от времени приносят пищу взрослым особям, неспособным питаться самостоятельно. Здесь стоит отметить, что данные виды гораздо в большей степени, чем обезьяны, по своей природе склонны к совместной охоте и собирательству.

Одинокие неандертальцы, скорее всего, не могли долго выживать вне группы. Поскольку травмы или болезни были в порядке вещей, то нуждающиеся в помощи, в том числе младенцы, матери или те, кто родился с различными заболеваниями, встречались повсюду и не представляли собой аномалии. Охота на животных, разделка и поедание мяса подразумевали совместные действия и общую выгоду, так что с эволюционной точки зрения имело смысл оказывать помощь тем, кому она была нужна, — хотя бы иногда.

Иначе не объяснить некоторое количество останков сильно покалеченных неандертальцев. В результате страшной травмы головы женщина со стоянки Сен-Сезер, вероятно, испытала помутнение сознания, потеряла много крови, и ей наверняка оказали хотя бы временную помощь. Аналогичным образом индивиду Шанидар 3 после удара острым предметом в грудь повезло избежать коллапса легкого. Но наверняка ни нормально дышать, ни ходить они не могли. До момента смерти каждый из них протянул более двух недель, а с учетом повышенной потребности неандертальцев в калориях выжить так долго было бы проблемой без кого-то, кто приносил еду.

Однако наиболее убедительный аргумент в пользу долгосрочной поддержки — это индивид Шанидар 1. Частично ослепший, как минимум на одно ухо оглохший, в значительной мере утративший способность передвигаться, с ампутированной рукой, он все же умудрился дожить до преклонного возраста, добавив ко всем своим болячкам еще и артрит.

Несмотря на проблемы с подвижностью, кости ног неандертальца Шанидар 1 демонстрируют нормальный уровень активности: очевидно, он приспособился управляться одной рукой. Было бы удивительно, если ему удалось справиться со всем этим в одиночку. Он явно существовал не на грани выживания и после восстановления, вероятно, участвовал в собирательстве и даже в охоте на мелких животных. Но до конца жизни его, судя по всему, обеспечивали мясом крупного зверя и защищали.

Возможно, истинное отличие между тем, как заботятся друг о друге некоторые животные, и тем, на что способны люди, заключается в навыках оказания медицинской помощи. Привычка шимпанзе употреблять в пищу биологически активные вещества, вероятно, помогает бороться с паразитами или поддерживать баланс минералов, но это скорее вкусовые предпочтения, чем истинное понимание воздействия этих веществ на организм. Шимпанзе иногда прижимают к своим ранам листья, а орангутаны даже прикладывают разжеванные листья тех же растений, которые используют аборигены для облегчения боли. Тем не менее это все же далеко от бесчисленных способов использования природных ресурсов для отваров, примочек, мазей и других лекарственных средств, знакомых человеку.

Нам не известны явные признаки приверженности неандертальцев траволечению, однако их глубокие знания о растениях намекают, что такое предположение не вполне лишено оснований. Важным признаком наличия у растений лекарственных свойств может быть особый, зачастую горький вкус, который неандертальцы были способны обнаружить и вытерпеть. Когда выяснилось, что в Эль Сидроне употребляли в пищу тысячелистник и ромашку, СМИ стали активно обсуждать заявления о том, что эти растения применяли в медицинских целях. Однако обе эти травы используются в качестве ароматических добавок, так что точные причины остаются неясными. Действительно, самолечение подтверждается лишь косвенно — выздоровлением и отсутствием инфицирования страшных ран вроде тех, что обнаружены у индивида Шанидар 1 и у женщины из Сен-Сезер, а также гигантской раны черепа и еще одной, возможно, ампутированной конечности в Крапине.

На момент смерти Шанидар 1, безусловно, был стар и мудр. Но был ли такой возраст исключением из правил? Малочисленность популяций неандертальцев и высокая доля скелетов, принадлежащих взрослым молодым индивидам мужского пола, на первый взгляд подтверждают, что продолжительность жизни была довольно небольшой. А такой расклад чреват серьезными последствиями: мужчины в расцвете сил умирают раньше, чем успеют произвести достаточно потомства. Но все это основывается на предположении, что окаменелости точно отражают возрастной диапазон. Одним из признаков того, что все обстоит иначе, является крайне малое число женских скелетов. Кроме того, как мы узнаем из следующей главы, судя по некоторым костям, неандертальцы иногда совершали с трупами некие действия. С учетом всего сказанного факт наличия относительно небольшого количества индивидов преклонного возраста — старше 60 лет — нельзя считать доказательством того, что неандертальцы умирали задолго до наступления возраста биологической смерти.

Хотя среди них вряд ли было слишком много убеленных сединами старцев, но, как и в современных общинах охотников-собирателей, сосуществование трех поколений, вероятно, было для неандертальцев обычным делом. К тому же бабушки и дедушки важны по двум причинам. Во-первых, помощь в присмотре за детьми никогда не бывает лишней, поскольку взрослые в таком случае могут заняться поиском дополнительной еды или выполнением других задач. Во-вторых, помимо того, что дедушки и бабушки помогают закрепить знания, усвоенные детьми от родителей, они, вероятнее всего, обладают и сложными навыками: умеют изготавливать клей, выслеживать животных и даже оказывать медицинскую помощь.

Накопленные за всю жизнь знания и опыт откладываются и превращаются в мудрость. Для сообществ, состоящих из малых групп, старики, наверное, также представляли большую ценность, поскольку в тяжелые времена те из неандертальцев, кому удалось дожить до 40 лет, становились кладезем знаний. Они помнили старые пути, которыми пользовались раньше; знали, что делать, если не пришли стада, и как вести себя во время погодных явлений, еще не случавшихся на памяти остальных членов группы. Их мудрость основывалась и на знаниях многих предыдущих поколений, на том, что старики узнали от собственных отцов и дедов. Такая ценная информация становится решающим фактором в борьбе за выживание.

Пожилые неандертальцы также могли играть важную роль в социальной истории своей группы. Если они предполагали, что секс приводит к появлению детей, значит, существовало и некоторое понимание родства. Знать, кто кому приходится родственником, вообще полезно в повседневной жизни, но особенно важным это знание становилось при встрече разных групп, запланированной или нет. У охотников-собирателей одной из основных причин путешествий на дальние расстояния, помимо поиска ресурсов, является установление социальных контактов, в том числе поиск половых партнеров.

С генетической точки зрения не все неандертальцы рождались в результате инцеста, и отслеживали перемещения между группами, скорее всего, самые старшие, поскольку они это помнили, как и то, какая группа была дружественной, а какая — враждебной.

Если допустить, что у неандертальцев было некое подобие речи и представление о времени и пространстве — ведь они планировали свои перемещения, разделывали на части добычу и изготавливали составные орудия, — то мысль о том, что среди них существовали те, кто рассказывал истории, не покажется столь уж неправдоподобной. Сказки рождены жизненным опытом, и в культурах, основанных на устной речи, коллективная мудрость во многом сохраняется в фольклоре. Предания охотников-собирателей поражают своей широтой, зачастую они объединяют в себе знания о природе, социальных нормах и истоках культуры. Детали окружающего мира понимаются и обосновываются через взаимосвязи. Порой древние сказки разделенных огромными расстояниями культур на удивление схожи. В космогонических мифах Древней Греции и племени австралийских аборигенов коката присутствуют три яркие группы звезд: Орион / Ньееруна, Гиады в созвездии Тельца / Камбугуда и Плеяды, или Семь Сестер / Югарила. На почти противоположных сторонах земного шара об этих созвездиях рассказывают практически идентичные истории: охотнику, преследующему группу женщин, препятствует третье лицо. Общая тема преследования, возможно, возникла в связи с тем, как эти звезды восходят и движутся по небосклону. Увидев историю, рассказанную природой, люди просто повторяют ее друг другу.

Можно предположить, что сказки неандертальцев работали аналогичным образом, и если всевозможные легенды передавались из уст в уста, то это было в своем роде путешествием во времени — так группа посредством памяти стариков могла «узнавать» о том, что имело место сотни лет назад. Иногда истории могли быть на удивление древними. Наиболее веское подтверждение тому есть в культурах некоторых коренных народов Австралии, где веками копили знания о едва заметных изменениях яркости звезд и хранили память о случившемся четыре тысячелетия назад падении метеорита. Удивительнее всего, что на побережье этого материка уже 10 000 лет помнят о том, что в конце последнего ледникового периода поднялся уровень океана. Возможно, и неандертальцы «помнили», как с изменением климата на протяжении тысячелетий менялся мир их предков, а по созвездиям «читали» сказки, неизвестные никому из ныне живущих людей.

Эмоциональная жизнь неандертальцев, которые вместе жили, работали, ели и спали, была насыщенной и основывалась на сотрудничестве. Коллективная охота находила отражение в распределении мяса и организации мест обитания. При рождении они попадали в заботливые руки и вырастали сложными социальными существами, которыми, как и нами, движут страсти — праведные и разрушительные. И подобно тому, как становится громче многократно усиленный звук, сотрудничество в неандертальских группах вполне могло становиться теснее благодаря семейным преданиям и связи поколений.

Возможно, что в мире, не загрязненном электрическим светом, вокруг костров звучали тихие песни о ночном небосводе и регулярно изменяющей свой облик луне. Безусловно, само место их обитания и его тесная связь с переживаниями и воспоминаниями о событиях, животных и об отношениях с сородичами занимали центральное место в их мировосприятии. Когда история и род соединяются на земле, то практика обращения с телами мертвых становится одним из самых эффективных способов наделить место особой для всего общества силой.

Глава 13. Такая разная смерть

На дне морском — забвение. В лучах прожекторов катятся за судном барашки волн. Мотор смолкает; пункт назначения достигнут. Последний раз читают постановление суда, снизу выныривает безымянный клерк, держа что-то в руках. В электрическом свете поблескивает тяжелый крутобокий сосуд, и море ждет, как черная утроба под спрятанной за облаком луной. Отсчет секунд до назначенного часа. Громкий всплеск, урна падает из рук и быстро исчезает. Жемчужин в этой раковине не будет, все содержимое сожжено и измельчено. Команда в тревожном ожидании конца проводит пятнадцать минут: растворяется соляная чаша смерти, пепельная костная мука рассеивается, тает, пропадает. Свершилось: все уничтожено. Взревел мотор, спеша вернуться в страну живых, и вскоре от останков не остается ни следа, лишь маслянистое пятно едва блестит на волнах; вскоре исчезает и оно.

Смерть объединяет всех живых существ. Но реагируют на нее они отнюдь не одинаково. Под покровом ночи с 25 на 26 октября 2017 г. останки презренного «болотного убийцы» Иэна Брэйди опустили в море неподалеку от Ливерпуля. В 1966 г. он стал фигурантом первого дела о серийных убийствах после отмены в Великобритании смертной казни. Отвращение общества к этому детоубийце было настолько велико, что после его смерти похоронные конторы отказывались заниматься его останками. В конце концов судья тайно распорядился провести кремацию без соблюдения ритуалов, без музыки и цветов, а растворимую соляную урну с пеплом выбросить в море, чтобы не сохранилось ни малейшего следа физического существования Брэйди. Даже через 50 лет после совершения преступлений государство сделало все возможное, чтобы стереть его с лица земли.

Самое интересное, что впоследствии СМИ не видели необходимости объяснять, почему были предприняты эти неординарные меры. В официальных сообщениях упоминалось о желании не причинять страданий родственникам, но в этом крылось нечто большее. Власти опубликовали заявление, что гроб с его телом не допущен в общественное пространство и сожжен в резервной печи, после чего проведена ее тщательная очистка; дело касалось нравственного загрязнения.

Смерть и все, что с ней связано, всегда имело значение. Наряду со спорами об искусстве и символизме самые ожесточенные дискуссии о неандертальцах касаются того, что они делали с покойниками. Несмотря на достижения трех последних десятилетий и на новом уровне исследованные скелеты, четкого понимания того, что для них значила смерть, до сих пор нет.

Некоторые исследователи утверждают: только набор характерных элементов в каждом конкретном случае может доказать наличие намеренных ритуальных практик. Другие утверждают, что необходим более широкий контекст. При поиске баланса между этими позициями важно не только использовать современные тафономические методы, но и признать нашу неизбежную необъективность. Само по себе присутствие костей гоминин в месте обнаружения не доказывает, что их туда положили неандертальцы. Равно как и отсутствие ямы для гроба не означает, что они не укладывали покойников определенным образом.

Взгляните на историю человечества на нашей планете: очевидно, во все времена производимые с трупами действия не исчерпывались исключительно погребением. К тому же понять, что на самом деле нашли археологи, не так просто, поскольку тела — или их части — на стоянках расположены совершенно по-разному.

Иногда фрагменты тел неандертальцев обнаруживают среди костей животных в естественных их скоплениях под открытым небом, как, например, руку в Турвиль-ла-Ривьер. Скорее всего, во время наводнения где-то между 235 000 и 180 000 лет назад ее выбросило волной туда, где раньше был песчаный берег Сены у подножья меловых скал, хотя и неясно, при каких обстоятельствах. Любопытны случайные находки на участках разделки мяса, ведь в таких местах останавливались на относительно недолгое время. В Зальцгиттер-Лебенштедте среди тысяч костей северных оленей, вероятно убитых в процессе охоты, найдены фрагменты костей как минимум одного взрослого неандертальца и одного подростка.

В отдельных случаях неандертальцы становились жертвами хищников или, по крайней мере, пищей для них. На фалангах пальцев ребенка, найденных в пещере Цемна (Польша), заметны характерные повреждения вследствие воздействия желудочного сока крупного хищника. От них не отставали и падальщики, о чем свидетельствуют изгрызенные кости ног и ступней в некоторых логовах гиен. Однако сложно разобраться в том, каким образом оказывались обглоданные части тел в тех местах, где поочередно селились то неандертальцы, то хищники.

Даже если речь идет о полных скелетах, а не о фрагментах, чрезвычайно трудно доказать, что их намеренно оставили в определенном месте. Существует масса причин, по которым отдельные неандертальцы испускали последний вздох в пещерах: они могли скончаться от болезни, от полученной травмы, даже от голода или насилия. Проблемы появляются, когда надо из всех возможных следов «надлежащего обращения» с покойником вычленить реальные значимые действия его соплеменников.

Погребение — не золотой стандарт, а лишь самый очевидный вариант. Более того, оно может быть совершено самыми разными способами — от намеренного рытья ямы до использования естественного углубления или простого заваливания землей. Не стоит забывать и о бесчисленном множестве других методов обращения с трупом, даже если их не так легко определить: тело могло быть выброшено наружу, разрублено на куски, сожжено, выставлено на обозрение, поставлено под охрану, подвергнуто переработке или даже съедено. Однако прежде стоит понять причины этих побуждений и истоки траура.

В эмоциональном плане смерть — страшное испытание для наших ближайших родственников. Сообщества шимпанзе и бонобо основываются на глубоких связях, их разрыв причиняет сильную боль. Смерть происходит по разным причинам, однако к ней у этих обезьян, как и у неандертальцев, не бывает равнодушного отношения. Каждая смерть полностью поглощает отдельных особей (а иногда и всю группу) на много часов, причем крайняя эмоциональная экспрессия и взаимодействия с телом являются нормой. Обстановка нестабильна и взрывоопасна, проявления агрессии сменяются смирением, подбадривание — доминированием. Стресс снимают посредством спаривания или криками, при этом — что самое удивительное — порой издают звуки, связанные со страхом и угрозой, весьма похожие на предупреждения о приближении чужака.

После исступленного воя сразу после случившегося коллективный шум то стихает, то вновь усиливается до неистового крещендо. Лишь временами воцаряется тишина. Даже ночью отдельные особи дежурят у тела, молча глядя на него. Иногда наблюдающие тянутся к телу, иногда нет, но в целом желание прикоснуться к трупу однозначно угадывается в попытках ткнуть его, погладить, потянуть, поносить, взять на руки или почистить шерсть. Порой кажется, что цель взаимодействия с телом — вызвать ответную реакцию, пытаясь заглянуть в глаза, расшевелить или даже поиграть с ним.

Обстоятельства тоже имеют значение: внезапная смерть вызывает особенно сильную эмоциональную реакцию, возможно, в результате неспособности быстро осознать изменения. На происходящее оказывают влияние и социальные связи. Близкие родственники и друзья умерших часто реагируют наиболее остро и стараются находиться ближе к телу.

Шимпанзе и бонобо, вне всяких сомнений, способны полностью осознать, что смерть ведет к трансформации состояния, и в какой-то момент их поведение меняется. Раны, которые обычно зализывают, они исследуют, но зализать не пытаются. Тела превращаются в материалы, становятся предметами, которые будут использовать для демонстрации социального положения. Как только это происходит, особи с высоким статусом предпринимают попытки контролировать доступ к трупу, даже если они не проявляли особого интереса к покойнику, когда тот был жив.

Смерть младенцев вызывает долгую реакцию. Младенцев, погибших по естественным причинам, матери могут неделями не выпускать из рук; известен случай, когда это длилось более ста дней. Кроме того, матери продолжают вести себя так, будто детеныши все еще живы: ухаживают за шерстью, прикасаются к мордочкам, отгоняют мух. Однако со временем эти инстинкты угасают, проявлений ласки и защиты становится все меньше.

Принесите тела

Главный вывод заключается в том, что оставшиеся в живых испытывают переживания в связи со смертью, а эмоциональные связи у неандертальцев, несомненно, были не менее глубокими, чем у обезьян. Смерть для них наверняка предвещала в равной степени бурю всепоглощающих эмоций и телесных взаимодействий. Покойный не превращался в бессмысленные останки, а обретал новую социальную силу, возможно даже превосходящую ту, которой он обладал при жизни. Трупы были как темные нейтронные звезды: вызывали неодолимый интерес и притягивали внимание. Перед археологами стоит трудная задача: по многим тысячам костей и зубов сотен неандертальцев понять, в чем это выражалось.

В некотором смысле тела — это самостоятельные археологические объекты внутри более крупных памятников, предсказуемо разлагающиеся по мере того, как мышцы, жировая ткань и кости распадаются в собственном темпе. Кебара 2 — почти целая верхняя часть тела неандертальца из Израиля; присмотритесь, и вы увидите, как мелкие косточки пальцев и запястья провалились в пустую полость живота после ее разложения. Танатология (судебная тафономия) играет важную роль в оценке того, насколько «естественен» каждый неандертальский скелет.

Но для доказательного подтверждения погребального обряда этого недостаточно. Были предложены конкретные критерии: углубления с останками должны быть искусственными и заполненными осадочными отложениями одного типа, значительно отличающимися от окружающего слоя. Скелеты должны лежать полностью на дне углубления, предпочтительно в вытянутом положении, а любые дополнительные предметы характеризуются нестандартностью. Совпадение с этими жесткими критериями, безусловно, дает уверенность в том, что захоронение было сделано преднамеренно, однако они настолько строги, что им соответствует отнюдь не каждое человеческое захоронение.

Действительно, неоправданную доверчивость проявлять не стоит, но даже частично сохранившийся скелет неандертальца на любом из памятников сигнализирует о чем-то незаурядном. Вообще полные костяки животных среди скоплений в пещерах в большинстве случаев обнаруживаются чрезвычайно редко. Время от времени в логовах хищников находят конечность со все еще сочлененными суставами, однако полные скелеты — явление крайне нетипичное и практически неизвестное, если речь идет о крупных животных. Исключение составляют лишь медведи, умершие в состоянии спячки, и животные, заблудившиеся в пещерных лабиринтах или попавшие в западню.

Но в обычной неандертальской пещере или скальном навесе для того, чтобы тела уцелели при контакте с окружающей средой и не были растерзаны падальщиками, им нужно было обеспечить некую защиту или хотя бы сделать их непривлекательными. Например — лесная кошка из Абрик Романи. Удивительная сохранность скелета в ее случае, вероятно, объясняется тем, что неандертальцы убили ее незадолго до ухода из пещеры, сразу после чего началась следующая стадия формирования натеков.

Точно так же особые условия требовались и для сохранения в целости трупов гоминин. В теории это могли быть стремительное обрушение осадочных пород, сползание тела в яму или вмерзание в лед, препятствующее доступу хищников к телу. Впрочем, в большинстве случаев доказать это невозможно, к тому же нам требуется ответить на еще один вопрос: почему все это происходило только с неандертальцами?

Еще более странными являются ситуации, когда скелеты обнаруживаются в культурном слое. Как так случилось, что они оставались невредимыми на протяжении веков, пока вокруг них формировались отложения, содержащие множество раздробленных костей животных и каменных артефактов? Либо члены группы знали о них и не трогали, либо их намеренно прятали.

Внимательное рассмотрение того, что некогда было объявлено неандертальскими погребениями, показывает, что с ними все не так просто. Многие раскопки проводились десятки лет назад и все чаще подвергаются критике. Пожалуй, самое известное нераскрытое дело вызывает споры уже больше века — с весны 1908 г. По словам Луи Капитана, это был «год Мустье»: в марте обнаруженные останки Ле Мустье 1 сразу отнесли к погребениям, а затем, в августе, за несколько дней до его окончательной расчистки, примерно в 50 км по долине реки Дордонь на восток был найден еще один практически целый скелет.

Мы уже упоминали «Старика», найденного в одной из восьми пещер возле Ла-Шапель-о-Сен. Его скелет — самый полный из всех известных к настоящему времени, и раскопавшие его археологи утверждали, что это было погребение. Кости быстро эксгумировали и отправили в лабораторию Буля в Париже, а отвал сгребли обратно в пещеру. Там он и лежал 100 лет, пока не стартовал новый проект с целью перепроверить, как же «Старик» оказался в пещере.

Даже если на рисунках тех времен не соблюден масштаб и сделаны они уже после раскопок, по ним видно, что тело было практически нетронутым. Скелет находился на дне «ямы»; на одной из иллюстраций показано, что он покоился на мелких камнях. Кости лежали относительно упорядоченно, и почти у всех парных костей в наличии имелась хотя бы одна из двух, так что, по-видимому, изначально там был целый скелет. В пещере найдены лишь две группы сочлененных частей других животных: несколько костей северного оленя в вероятной мусорной куче, расположенной у одной из стен, и нижние части ног туров или зубров, предположительно где-то в слое выше над черепом «Старика».

По сравнению со всеми фаунистическими остатками, включая даже находившихся в спячке пещерных медведей, остатки «Старика» оказались в меньшей степени раздробленными, поврежденными или подвергшимися воздействию окружающей среды. Более того, по сохранности они отличались не только от животных, но и от других неандертальцев. В результате последних исследований обнаружены останки по крайней мере двух других неандертальцев — взрослого и маленького ребенка, — которые были упущены из виду и археологами, проводившими здесь первые исследования, и местным жителем, продолжившим поиски и отправлявшим свои находки Булю.

С точки зрения тафономии с телом «Старика» произошло нечто необычное, хотя скептики утверждают, что пожилой неандерталец заполз в естественное углубление, прислонился головой к стенке и умер. Падальщики не тронули его, так как труп вмерз в лед, мумифицировался под влиянием ветра либо был под защитой других неандертальцев, постоянно обитавших в пещере.

На самом деле все эти версии не подходят. Климат не был по-настоящему засушливым или холодным; а если рядом с разложившимся телом жили другие неандертальцы, то трудно представить, что оно оставалось нетронутым и не прикрытым чем-нибудь хотя бы на скорую руку. Увы, не осталось ни одной фотографии скелета in situ, однако на других снимках, сделанных уже вне пещеры, голова еще частично находится в слое. На них видно, что череп сместился к правой стороне шеи, при этом нижняя челюсть отделилась, а подбородок поднялся до уровня носа — возможно, в процессе разложения. Важно отметить, что шейные позвонки были в естественном положении, а значит, мертвое тело сразу поддерживалось грунтом в процессе разложения, иначе голова свалилась бы книзу.

Остается вопрос с ямой. Первые археологи не заметили различий в грунте, но они очень спешили, работали ночами при свете свечей или газовых ламп и порой повреждали кости. Примечательно, что яма предположительно была обозначена впадиной на поверхности, а это значит, что внутри нее отложения отличались по структуре от окружающего слоя и накапливались не одновременно с ним.

При тщательных повторных раскопках исследователи XXI в. подтвердили, что яма действительно существовала, была глубокой[175] и, что любопытно, в ее стенке обнаружили трещину с вертикально расположенными фрагментами оленьей кости. Деформации и растрескивания пола пещеры указывали на попеременное замерзание и таяние, при которых грунт часто проседает в результате морозного выветривания — процесса разрушения породы, включающего вспучивание и «размокание» отложений. Если эти деформации относятся к более поздним периодам, о чем говорит содержимое трещины, то вероятность того, что яма образовалась в результате естественной эрозии, уменьшается.

Данный геологический факт не доказывает, что неандертальцы копали могилы. Тем не менее на других стоянках у них хватало ума, чтобы рыть и заполнять ямы, которые никак не отнести к другому возможному варианту — местам медвежьей спячки. В любом случае одержимость идеей определить происхождение ямы в некоторой степени отвлекает, поскольку использование естественных углублений не говорит о том, что скелет не поместили туда намеренно, как это было, например, в пещере Кюссак на юго-западе Франции, где обитали ранние Homo sapiens.

Итог: невозможно объяснить все особенности «Старика» из Ла-Шапель-о-Сен природными условиями. В 1908 г. эти раскопки стали настоящим открытием, а благодаря современному повторному анализу объект и сегодня остается одним из наиболее обоснованных примеров погребения неандертальца.

Недавние исследования могли бы поддержать некоторые версии о намеренном захоронении, но их интерпретации лишь еще больше все запутывают. Археологический памятник Регурду на юго-западе Франции, случайно обнаруженный в 1954 г. при сносе сельскохозяйственных зданий, оказался, пожалуй, самым впечатляющим из предполагаемых неандертальских погребений. В течение семи лет хозяин участка вел раскопки самостоятельно. Наткнувшись однажды ночью на костные останки, он вызвал профессионалов. Несмотря на отсутствие однозначных данных об изначальном расположении костей, в научной литературе стали появляться сообщения о том, что скелет лежал в скорченном положении внутри каменной конструкции с подношениями в виде медвежьих костей.

Данная история настоятельно требовала проведения повторного критического анализа, чем и занялись исследователи, обнаружив при этом среди фаунистических останков около 70 новых фрагментов человеческих костей. Таким образом, выяснилось, что скелет погребенного — молодого половозрелого индивида — действительно один из самых полных, обнаруженных на сегодняшний день. Однако прочие моменты современное расследование не подтвердило. Медведи, чьи кости были найдены здесь, умерли в спячке, к тому же не нашлось признаков ни скорченной позы неандертальца, ни каменной гробницы.

Тем не менее в Регурду определенно есть нечто необычное. Если не считать нарушенное медведями (а позднее и рывшими норы кроликами) положение скелета, анатомические сочленения мелких костей рук указывают на то, что с самого начала тело было цельным. При этом отсутствовала бóльшая часть черепа, в том числе верхние зубы, хотя естественные процессы (например, эрозия), которые могли бы привести к их рассыпанию или растворению, не очевидны. Нет и следов на костях, которые определенно должны были присутствовать, если неандертальцы удалили часть головы у свежего трупа, зато одна из костей обглодана медведями, вероятно, будучи уже иссохшей.

Можно предположить, что череп был фрагментирован уже после того, как тело полностью истлело, но каким образом это произошло и куда делись остальные части, неизвестно. Исследователи пришли к выводу, что Регурду «проблематичен», и это еще мягко сказано. Множество вопросов осталось без ответа: что вообще делали неандертальцы в глубине пещерной системы? На некоторых медвежьих костях присутствуют следы разделки, так что существует вероятность охоты на медведей в спячке. Небольшое количество каменных орудий говорит о том, что это скорее было место забоя животных, а не жилье, в отличие от пещеры «Старика» в Ла-Шапель-о-Сен. Но если это так, то сюда приходили редко: насечки имеются менее чем на 1 % костей.

Один из вариантов ответа заключается в том, что со временем изменилось само место — Регурду. То, что вначале было глубокой медвежьей берлогой, после обрушения части свода превратилось в естественную ловушку. В одном слое с неандертальцем найдены останки других животных — оленя, кабана и лошади, — оказавшихся там в результате этого происшествия. Возможно, увлекшись погоней, неудачливый охотник внезапно почувствовал, как земля ушла из-под ног, и провалился в темноту вместе со своей добычей. Еще интереснее, что в процессе исследований обнаружилась кость еще одного индивида, а значит, та же участь, возможно, постигла и второго охотника.

И последний штрих: в той же горе, что и Регурду, только пониже, есть еще одна пещера — Ласко. Примерно 17 000 лет назад Homo sapiens разрисовали ее потолок множеством изображений лошадей и быков — к тому времени останки животных и неандертальца уже 80 000 лет пролежали в расположенной выше камере.

Возможно, одно из самых любопытных «мест преступления», связанных с неандертальцами, обнаружено в 1993 году. На удивление полный скелет возрастом немного старше неандертальца из Регурду — от 130 000 до 170 000 лет — лежал в самом конце узкого тоннеля в пещере Ламалунга близ города Альтамура (Италия). Вцементированный в своеобразную «апсиду» костяк был практически недоступен из-за сталагмитов, так что исследователям пришлось проявлять креативность. Отсняв окаменелости с помощью камеры GoPro и лазерного сканирования, они протянули сквозь щель тонкое пробоотборное устройство и извлекли для анализа крошечный фрагмент лопатки.

Как этот неандерталец там очутился? Расположение костей указывает на то, что тело разваливалось на части в процессе разложения, однако непонятно, в какой позе индивид лежал изначально и на этом ли месте он умер. В Ламалунге никто не жил: никаких археологических находок там нет. Заплутать там он вряд ли мог, поскольку тело лежит всего в 50 м от старого входа в пещеру. Если на тот момент вход уже был завален, то единственный способ там оказаться — упасть в расщелину на поверхности, но, в отличие от Регурду, не похоже, что пещера Ламалунга служила естественной ловушкой для животных. Произошло нечто необычное, но мы знаем наверняка лишь то, что труп медленно разлагался в темноте, кости смещались и сваливались на пол, прежде чем обросли жуткой узловатой кожей из натеков.

Факт, что полные скелеты взрослых неандертальцев пережили десятки тысяч лет, впечатляет сам по себе, но еще удивительнее, что уцелели хрупкие скелеты детей. Детские тела разлагаются быстрее, а без защиты их кости особенно склонны к разрушению. Как было сказано в главе 3, у нас все же есть останки неандертальских детей разных возрастов, в том числе прекрасно сохранившиеся скелеты младенцев. Вопреки ожиданиям, кости новорожденных порой демонстрируют лучшее сопротивление разрушению благодаря большей насыщенности минералами. По сравнению с довольно редкими находками новорожденных хищников в их логовах количество маленьких детей на неандертальских стоянках вызывает изумление.

Упомянутый ранее новорожденный Ле Мустье 2 не уникален. Жизнь одного из самых молодых представителей неандертальцев прервалась около 70 000 лет назад в горах Кавказа. Тело ребенка возрастом максимум одна-две недели сохранилось на удивление хорошо. Чуть выше коренной породы в Мезмайской пещере был найден крошечный скелет, лежавший на правом боку; согнутые в коленях ноги были поджаты, а левая рука слегка притянута к груди. Создавалось впечатление, что ребенок спит. Сохранность скелета была столь высокой, что присутствовали даже начатки молочных зубов, а большинство костей находилось в правильном положении и непотревоженном виде. Отсоединились лишь некоторые фрагменты ступней, вероятно, в результате эрозии затвердевшего грунта.

Объяснить, каким образом тело этого младенца осталось почти неповрежденным, можно лишь комплексом особых условий или участием других неандертальцев. Вероятность, что о столь маленьком ребенке забыли или просто выбросили тельце после смерти, крайне мала. Это правда, что осиротевших детенышей шимпанзе не принимают другие взрослые особи и они, как правило, заболевают и в итоге гибнут. Но даже если тело данного младенца бросили, остаются другие вопросы.

Новорожденные, как правило, не умеют перекатываться в течение многих недель после рождения, поэтому удивляет уже само положение на боку. Хотя обнаженные кости ног обглодали грызуны, повреждений, причиненных крупными падальщиками, нет. Кроме того, несмотря на отсутствие признаков углубления, слой непосредственно вокруг скелета заметно отличался от окружающих отложений. В нем вместо каменных артефактов или остатков фауны присутствовали мелкие фрагменты древесного угля, которых не было в других местах.

Независимо от того, умер ли малыш в самой Мезмайской пещере или нет, совокупность данных указывает на то, что тело намеренно положили в это место и закопали. Почти как наяву мы видим мать — вероятно, все еще истекающую кровью, с налитой молоком грудью, — которая разгребает ямку, кладет туда маленькое тельце, засыпает его остатками из выгоревшего очага и уходит.

В отличие от обнаруженного относительно недавно младенца из Мезмайской, мало что можно сказать о том, как оказался в земле ребенок Ле Мустье 2. Заявление Пейрони о неожиданно большой яме оценить трудно, поскольку он, по всей видимости, не сделал ни зарисовок, ни фотоснимков[176]. Согласно его записям, заполнение ямы было похоже на смесь содержимого трех слоев, что может указывать на перекоп, а отсутствие на костях признаков воздействия открытого воздуха определенно говорит о том, что тело быстро засыпали. Информации о положении костяка не сохранилось, но он был таким же полным, как и скелет из Мезмайской пещеры. Опять же, дело либо во влиянии весьма необычных природных условий, либо в том, что младенца Ле Мустье 2 захоронили другие неандертальцы.

Следует полагать, что неандертальцы справлялись с эмоциональным потрясением при гибели детей по-разному, что можно заметить лишь по едва уловимым признакам. Если в одних древних человеческих культурах маленьких детей хоронили в земле, то в других их останки отправляли в мусорные кучи, стены, колодцы, под пол и даже в сосуды. «Правильный» подход зависел от того, как в каждом из обществ относились к младенчеству. Ребенок из Рок-де-Марсаль, чьи зубы помогли нам разобраться с темпами развития, иллюстрирует один из вариантов: тело укладывали определенным образом, однако погребением это назвать нельзя.

Целью повторного анализа этой находки 1961 г., выполненного в течение прошедшего десятилетия, было изучение странного места расположения почти полного скелета — полости внутри известняка. Полость имеет естественное происхождение, однако не ясно, каким образом в ней оказалось тело. Скелет лежал лицом вниз и слегка под углом, что позволяет предположить, что труп по некой причине соскользнул туда. При этом обе ноги направлены вправо и сильно согнуты, а левая рука свешивается в пустоту. Вряд ли эта поза говорит о том, что труп принесло сюда водой или перевернуло селевым потоком; вдобавок климат в то время не был столь суровым, чтобы тело мумифицировалось или замерзло.

Безусловно, ребенок из Рок-де-Марсаль — еще один пример полностью целого трупа на момент, когда он оказался в полости. Если не считать того, что свободно свисавшие кости пальцев сместили земляные черви, а нижние части ног повреждены каким-то внешним воздействием, скелет на удивление хорошо сохранился и не был потревожен хищниками. Утверждать, что таким образом его захоронили, нельзя, однако однозначно объяснить это естественными процессами также не представляется возможным. Признаков быстрого и массивного накопления отложений в пещере нет, и темный грунт вокруг тела, идентичный материалу в других таких полостях, судя по всему, накапливался медленно.

Могло случиться так, что ребенок потерялся, заполз в пещеру и умер там, пусть и в странной позе. С другой стороны, возраст 2,5‒4 года подразумевает наличие прочной связи с родителями. Если ребенок умер в присутствии своей группы, у остальных могло возникнуть сильное желание как-то обойтись с телом. Они вполне могли перенести его и поместить в укромное место.

И еще один интересный факт. Кроме привычных кремневых орудий, костей и зубов животных, слой вокруг тела содержал необычные предметы. В других частях стоянки гиены, птицы и целые кости встречаются очень редко, но внутри полости у тела неандертальца в полной сохранности лежали кости северного оленя и куропатки плюс целая челюсть гиены. Пусть это и не столь исключительные объекты, какими были бы раковины или красители, но их присутствие рядом со скелетом только добавляет вопросов.

Места смерти?

Если даже отдельные скелеты непросто интерпретировать, то что говорить о находках нескольких тел вместе? Мы уже говорили о том, что в Регурду и Ла-Шапель-о-Сен были найдены останки не одного неандертальца, и повторный анализ других памятников показывает то же самое. В 1910 г. в Ле Мустье Хаузер обнаружил отдельно лежащий фрагмент черепа и, возможно, зуб (где они сейчас находятся, неизвестно), и даже в Фельдхофере оказалось больше тел, чем считали изначально. В 2000 г. исследователи извлекли фрагменты первого неандертальца из каменного отвала у подножья скалы, а также обнаружили части двух других индивидов.

Это всего лишь фрагменты, а что тогда сказать о местах, содержащих несколько (практически) полных скелетов? Иногда их называют кладбищами, но такое название подразумевает устойчивую традицию, поддерживаемую многими поколениями. Если скелеты неандертальцев находятся в отдельных слоях с явно разной археологией, то вряд ли возможно предположить наличие непрерывной практики. С другой стороны, на некоторых археологических памятниках тел подозрительно много.

Такое встречается и у ближайших предшественников неандертальцев: в яме естественного происхождения в пещере Сима де лос Уэсос в Атапуэрке найдены фрагменты почти 30 индивидов. Вероятно, все до единого оказавшиеся в этой камере жили где-то выше в системе пещеры, но само по себе их число, включая взрослых и подростков, экстраординарно. Кроме того, единственный сопутствующий артефакт — бифас из розового кварцита, которому археологи дали название «Экскалибур». Судя по всему, концепция специального места для мертвых возникла еще на заре неандертальского мира.

Пожалуй, самое богатое из этих мест — Крапина. Там обнаружены около 900 фрагментов самых разных костей скелетов, впрочем, настолько перемешанных, что сложно сказать, скольким неандертальцам они принадлежали. Если судить только по зубам, то индивидов было как минимум 23 — наибольшее количество для всех известных памятников, — но если использовать другие методы, то их число приближается к 80.

Крапина — объект исключительный, однако есть еще два памятника, на которых найдены кости не менее чем 20 индивидов. В Ла-Кина они встречаются в нескольких граничащих друг с другом зонах и слоях, но особенно интересна в этом плане пещера Ортю, которая также находится во Франции. Расположенная в центральной части почти отвесной скалы высотой 100 м, эта узкая пещера напоминает вертикальный желоб; удобным домом ее не назовешь. Это не отпугнуло неандертальцев, которые стали использовать ее для коротких остановок. Тем не менее судя по более поздним слоям, впоследствии что-то изменилось, и в одной из частей пещеры начали скапливаться кости, в том числе детские и даже младенческие. Это продолжалось в течение многих веков или тысячелетий, но почему — загадка. Природные условия там не выглядят исключительно благоприятными для сохранности, так что, возможно, причина заключалась в чем-то другом.

Есть и другие места, где никогда подолгу не жили, но в которых обнаружено множество тел. Недалеко от Куэва де лос Авионес в Испании находится Сима де лас Паломас, глубокая шахта, заполненная отложениями, относящимися к периоду от МИС 6 до МИС 3. В XIX в. ее практически разрушили горняки. В заброшенном состоянии она пребывала до того момента, когда в 1991 г. в нее спустился местный натуралист и обнаружил впечатавшиеся в стену кости гоминин. Это были остатки того, что раньше представляло собой огромную сцементированную груду камней. В течение последующих 25 лет археологи проводили кропотливые раскопки, что потребовало сооружения специальных лесов, и установили, что это была не полость, в которую проваливались незадачливые неандертальцы, а нечто более сложное. Помимо небольшого количества кремней и нескольких обожженных костей животных, были обнаружены фрагменты костей как минимум 10 неандертальцев, копившиеся там на протяжении многих веков, а может, и дольше.

Наибольший интерес вызывают три практически неповрежденных индивида возрастом от 45 000 до 55 000 лет. Ниже всех лежал взрослый, далее ребенок, а сверху — взрослая женщина очень небольшого роста. Что примечательно, скелеты оставались в сочлененном состоянии. Обращают на себя внимание и характерные позы: у женщины одна нога вытянута и лежит на подогнутой второй, руки согнуты в локтях и подняты к лицу. Руки одного из двух других индивидов были в аналогичном положении.

Несомненно, это место никогда не использовалось в качестве жилища, однако оно находится гораздо выше Регурду, и случайно упасть туда практически невозможно. В массивной сложенной из мрамора горе, возвышающейся на равнинном побережье, шахта выглядит как рана на боку. Что-то в ней раз за разом привлекало неандертальцев.

Довольно сильно отличается от нее скальный навес Ла-Феррасси, в котором обнаружено почти столько же тел неандертальцев. В отличие от Сима де лас Паломас, это была жилая стоянка, так что скопление как минимум восьми индивидов вряд ли можно назвать случайным. Сохранившийся практически полностью скелет Ла-Феррасси 1 (ЛФ1), предположительно принадлежавший мужчине, был найден первым, когда в 1909 г. при строительстве дороги напротив пещер был открыт этот памятник. Следующим летом всего в полуметре к западу от него обнаружили Ла-Феррасси 2 (ЛФ2), скелет меньшего размера, вероятно, женский. После этого к началу 1920-х гг. из-под основной части скального навеса, убрав до 1000 м^3 грунта, извлекли еще пять наборов останков.

Кроме перечисленных, найдены фрагменты многочисленных детских скелетов, из которых следует отметить самого маленького Ла-Феррасси 5 (ЛФ5) — двухмесячного недоношенного младенца, новорожденного Ла-Феррасси 4б (ЛФ4б), пяти-шестилетнего Ла-Феррасси 6 (ЛФ6) и Ла-Феррасси 3 (ЛФ3) возрастом приблизительно 10 лет. Шесть десятилетий спустя другая группа исследователей обнаружила в задней части стоянки еще одного «дошкольника» — Ла-Феррасси 8 (ЛФ8).

В последние годы раскопки в Ла-Феррасси возобновили, чтобы понять, каким образом там оказались хотя бы некоторые из этих неандертальцев. Было скорректировано точное местоположение скелетов ЛФ1 и ЛФ2, частично в результате сопоставления слоев с грунтом, все еще покрывающим одну из ступней последнего. Оба скелета располагались почти на одной глубине, датировка показала возраст от 44 300 до 47 300 лет. Остальные индивиды, по всей видимости, относятся примерно к тому же стратиграфическому уровню, а расстояние между ЛФ3 и ЛФ4 оказалось еще меньше, чем между ЛФ1 и ЛФ2. Следовательно, можно с полным основанием утверждать, что скелеты Ла-Феррасси относятся примерно к одному времени. Кстати, в 2019 г. при исследовании скоплений фаунистических останков были идентифицированы зубы, принадлежавшие еще как минимум двум взрослым индивидам.

По прошествии лет не подтвердились некоторые из самых эффектных заявлений о Ла-Феррасси, к примеру об особых предметах в могилах или процарапанных кругах на массивной известняковой плите над погребением ЛФ6. Все это появилось естественным путем. Аналогичным образом, так называемые ямы, расположенные в других частях стоянки, судя по всему, возникли в процессе промерзания грунта.

Но мог ли какой-либо из скелетов быть погребенным преднамеренно? Большинство из них были ориентированы примерно по направлению восток-запад, а ЛФ1 лежал не вполне ровно на спине, при этом его правая рука была поднята, а левая вытянута вдоль тела. Обе ноги были согнуты в коленях и наклонены вправо (так же как у ЛФ5 и ЛФ3). Голова повернута вправо, нижняя челюсть приоткрыта и слегка отделена от черепа. Новые исследования дали возможное объяснение такой странной размашистой позе. Осадочные отложения в западной зоне памятника, где были найдены ЛФ1 и ЛФ2, происходят с возвышенной площадки, расположенной за пределами навеса. Оба тела могли постепенно сползти оттуда вниз.

Возможно, Ла-Феррасси и не кладбище, как заявляли некоторые, однако столь большое количество тел, пусть и веками копившихся там, явно должно объясняться какой-то нестандартной причиной. Неандертальцы там особенно выделяются на фоне небольшой горстки фрагментов поздних Homo sapiens, и, в частности, примечательно число детских скелетов. Самое главное, что, как и в Ла-Шапель-о-Сен и в некоторых других местах, состояние останков гоминин сильно отличалось от состояния костей животных: скелеты были более полными, в меньшей степени подверглись атмосферным воздействиям, не были обглоданы. Ла-Феррасси отражает некую долговременную тенденцию заниматься телами умерших, включая их захоронение, однако есть археологический памятник, который содержит еще более впечатляющие подтверждения этому.

Возможно, вы слышали историю о том, что в огромном скальном навесе Шанидар в Иракском Курдистане один из скелетов был усыпан цветами. Сейчас это предположение считают маловероятным — пыльца, по всей видимости, скопилась естественным путем, — однако Шанидар все равно примечателен тем, что в нем обнаружены фрагменты тел как минимум 11 неандертальцев, многие из которых изначально представляли собой целые скелеты. Десять из них найдены с 1953 по 1960 г., а при недавних раскопках был извлечен еще один индивид.

Разобраться с Шанидаром непросто не только потому, что основная часть окаменелостей была извлечена по устаревшим методикам. Здесь даже сегодня существует опасность обрушения скал. Возможно, подобные происшествия стали причиной смерти тех, кому принадлежали некоторые из скелетов, в том числе Шанидар 1 (Ш1), Шанидар 2 (Ш2) и Шанидар 3 (Ш3). Примечательно, что своеобразное положение Шанидар 5 (Ш5) — затылком на голом камне — могло быть связано с падением глыбы, сломавшей позвоночник. Подтвердить такой сценарий сейчас сложно, несмотря на то что в 2015‒2016 гг. были извлечены еще несколько фрагментов этого скелета. Но если виной его смерти был обвал, то произошел он неожиданно: хотя Ш5 было больше 40 лет, у этого неандертальца не было таких физических проблем, как у Ш1, которые могли бы замедлить реакцию.

Необычные обстоятельства окружают и пятерых других неандертальцев из Шанидара. Несмотря на то что история с цветами не доказана, связанное с ней тело — Шанидар 4 (Ш4) — лежало в интересной позе: в скальной нише на левом боку, свернувшись в положении эмбриона, при этом колени были подтянуты вверх, а левая рука, видимо, находилась у лица. Скептики обратили бы внимание на отсутствие признаков углубления и предположили, что данный индивид просто скончался на этом месте. Однако местный климат не был достаточно холодным или сухим, что обеспечило бы естественную сохранность трупа, а значит, тело было каким-то образом защищено от разрушений и повреждений. Очевидного естественного источника стремительного накопления слоя здесь нет.

С этого места начинаются странности. Скелет Ш4 был очень хрупким, и в 1960 г. археологи приняли решение изъять его в виде монолитного блока культурного слоя, чтобы впоследствии продолжить исследование в Багдадском музее. В процессе подготовки выяснилось, что прямо под Ш4 лежат фрагменты еще двух взрослых и одного маленького ребенка (Ш6, Ш8 и Ш9) и находятся они так близко друг к другу, что перемешиваются между собой[177]. Один из этих взрослых также, судя по всему, лежал, свернувшись клубочком. Но это еще далеко не конец.

Когда 60 лет спустя раскопки возобновились, слой вокруг извлеченного блока был уже потревожен вдобавок к другим костям, некогда оставленным торчать из бортов раскопа. Кропотливое изучение показало, что они представляют собой верхнюю часть тела взрослого индивида, находившегося почти непосредственно под тем местом, где ранее были найдены другие неандертальцы. Более того, его поза имела разительное сходство с позой Ш4, хотя и была немного ровнее. Раздавленный, но полный череп лежал на левой стороне, а правая рука со сжатой кистью — поперек изящных изгибов грудной клетки. Сильно согнутая в локте левая рука покоилась под подбородком, а кисть была отогнута назад, придавая сходство с позой спящего.

Если учесть относительное положение этого участка и места находки Ш4, вполне вероятно, что обнаруженная верхняя часть тела принадлежит Ш6 или Ш8. Столь плотное скопление как минимум четырех индивидов уже само по себе уникальное явление для неандертальских стоянок: это единственное место, где у такого количества скелетов прослеживается тесная связь между их исходными положениями. Дальше становится еще любопытнее. Изучая контекст новых находок, исследователи обнаружили, что они находились в быстро отложившемся темно-коричневом грунте, возможно, включавшем истлевшие остатки тела и, что особенно интересно, перегнившие растения. И самое веское на данный момент доказательство наличия погребального сооружения — все находки находились в углублении с явно выраженным вогнутым дном. Изначально это могло быть русло водного потока, однако микроморфологический анализ показывает, что его углубили искусственно — путем выемки грунта.

Самое примечательное — это артефакт, который, возможно, был преднамеренно помещен в могилу вместе с телом. Среди новых костей обнаружены лишь два каменных изделия, одно из которых лежало внутри грудной полости. Оно располагалось вертикально (вероятно, соскользнув после разложения мышечных тканей) всего в нескольких сантиметрах от левой руки, как будто некогда его удерживали пальцами.

Хотя Шанидар не похож на некрополь неандертальцев в полном смысле этого слова, все говорит о том, что это нечто большее, чем просто скопление жертв несчастного случая с обрушением скалы. Даже при таких обстоятельствах существует большая вероятность, что выжившие производили некие действия с телами умерших: внезапная смерть — крайне травмирующее событие, которое могло подтолкнуть к попыткам переместить труп или уложить его особым образом. Комплекс из тел трех взрослых и одного ребенка действительно указывает на то, что их останки или были уложены в одном месте в течение очень короткого промежутка времени, или неандертальцы неоднократно сюда возвращались. Касательно последнего предположения: весьма интересно, что в непосредственной близости к недавно обнаруженному черепу находятся два очень крупных камня, один из которых лежит на другом. Они явно появились не в результате камнепада и должны были торчать из земли, оставаясь на виду в процессе появления здесь других тел.

Полные скелеты неандертальцев, покоящиеся в земле, всегда привлекали наше внимание, но как насчет тех, от кого остались отдельные фрагменты костей? Их просто потеряли, бросили или с ними случились другие несчастья? В пещерах и на открытых площадках полно «бесхозных» черепов и прочих частей тел, которым сложно найти объяснение. В одной лишь Германии мы видим, насколько богатыми останками неандертальцев и разнообразными могут быть некоторые ландшафты. В речном гравии у Штейнгейма обнаружен череп, еще один — в Варендорфе, кости взрослого индивида и очень маленького ребенка — в Сарштедте. Крупный фрагмент черепа извлечен из кратера потухшего вулкана в Ваннен-Охтендунге; более того, хорошо известен факт, что останки неандертальцев найдены в травертиновых источниках и туфовых месторождениях Германии. Еще в 1871 г. в Таубахе вместе с останками забитых на охоте носорогов обнаружены зубы взрослых индивидов и детей. Зубы и фрагменты черепов как минимум трех индивидов найдены в Бильцингслебене[178].

На некоторых открытых площадках сохранность останков была обеспечена необычным образом. Помимо идеальных отпечатков листьев дуба, из травертинового карьера в Веймар-Эрингсдорфе извлечены фрагменты как минимум шести неандертальцев. Большинство из них представляли собой черепа, а наиболее полные останки ребенка — челюсть, части грудной клетки и рука, заключенная в травертин, — лежали неподалеку от фрагментов взрослого индивида. В таких местах, наверняка в равной степени привлекавших и травоядных, и хищников, кости маленького скелета вряд ли остались бы на своих местах, если бы не были погружены в воду.

О том, чтобы объяснить наличие фрагментов скелетов в некоторых других местах, остается лишь мечтать. В окрестностях стоянки Эйн-Кашиш, расположенной к северу от горы Кармель в Израиле, неандертальцы активно проявляли себя в течение длительных периодов между стадиями МИС 4 и МИС 3. В ранних уровнях найдены случайные фрагменты гоминин, однако в более позднем слое оказалось множество фрагментов нижней половины тела неандертальца: левое бедро, практически сочлененное с большеберцовой костью, часть правой голени и один нижний позвонок. Все они обнаружены в радиусе пары метров и, вероятно, принадлежат одному молодому индивиду мужского пола.

Окружающий ландшафт — болотистые окраины поймы реки с сезонными заливными озерами — наверняка привлекал охотников, и в том числе неандертальца из Эйн-Кашиш. Причиной гибели могла стать застарелая травма сухожилия, из-за которой он, вероятно, хромал, что сделало его мишенью хищных зверей.

Правда, следы от зубов хищников отсутствуют, а на костях уцелели богатые жиром концевые отделы. Кроме того, слой, где лежал костяк, не был потревожен, сохранив и россыпи кремня, так что обвинить в уничтожении верхней части скелета эрозию тоже сложно. Однако открытые площадки — это не всегда просто перекрестки охотничьих троп. В таких местах, как Ле-Босса, неандертальцы много чем занимались вне пещер. К примеру, обрабатывали пигменты. В Эйн-Кашиш в одном слое с костями имеются фрагменты охры, известняковые блоки, возможно, служившие наковальнями или шлифовальными камнями, а также морская раковина, которую несли сюда как минимум 10–15 км. Непосредственной связи с костями нет ни у одной из этих находок, однако для этого региона они крайне нетипичны. Будь такое скопление обнаружено на стоянке ранних Homo sapiens, вполне возможно, что в нем усмотрели бы признаки символической деятельности.

Судя по всему, неандертальцы чувствовали глубокую потребность взаимодействовать с телами умерших, но их действия зависели от того, где произошла смерть. «Правильное» обращение с телами под открытым небом вполне могло отличаться от манипуляций, которые производили в пещерах и скальных навесах. Хотя конкретных доказательств намеренного захоронения тел мало, такие места, как Эйн-Кашиш, демонстрируют возможные варианты вовлеченности неандертальцев в эти процессы.

Режь ближнего

Мы не можем утверждать, что с останками неандертальцев, найденными под открытым небом, производили какие-то намеренные действия, однако в ходе недавних исследований выяснилось, что в пещерах и скальных навесах с телами умерших происходило нечто отличное от погребения. Выявляется все больше случаев присутствия на костях неандертальцев бесспорных признаков разделывания, и это касается даже тех первых останков, что были найдены в гроте Фельдхофер. Встречается почти полный спектр приемов, используемых при разделке туш животных: свежевание, расчленение, рубка, соскребание мяса с костей. Иногда также разламывали и дробили кости в труху. О таком поведении неандертальцев известно еще с 1899 г. — впервые оно было зафиксировано на сотнях костей в Крапине. Все фрагменты скелетов множества индивидов подверглись разделке: с них сняли кожу и мясо — даже с черепов, — плюс некоторые кости были раздроблены. Это открытие, сделанное на заре исследований каменного века, интерпретировали как каннибализм, что дало основания считать неандертальцев агрессивными существами.

Зато признаков разделки на скелете Ле Мустье 1 не замечали десятилетиями. В первых публикациях, в дневниках Клаача и на оставшихся фотографиях[179] памятника заметна странная поза скелета. Череп лежит лицом вниз под углом к позвоночнику, нижняя челюсть отделена. В отличие от дневниковой записи и сделанного Клаачем наброска, согласно которым некоторые кости верхней половины тела находились в анатомически правильном положении, на фото видно, что длинные кости рук торчат из-под затылка; тело было не в сочлененном состоянии.

Современный анализ показал, что подросток из Ле Мустье был не только расчленен, но и разделан. С его черепа содрали кожу и мясо, удалили язык, отрубили челюсть, разрезали ее на куски и, возможно, пытались расколоть, а также сняли мясо с одного из бедер. При этом любопытно, что части его тела не разбросаны по площадке, а череп и нижняя челюсть фактически лежали рядом друг с другом. Кроме того, на фото и в отчете отражено, что лицевая и лобная части черепа лежали непосредственно на очень крупном и плоском по сравнению с соседними камне[180].

Крапина и Ле Мустье хоть и разделены многими десятками тысячелетий, но относятся к позднему неандертальскому периоду. Именно тогда, примерно 130 000 лет назад, разделка тел стала если не повсеместной практикой, то уж точно не редкостью. Во многих случаях разница в отношении к останкам гоминин и животных практически отсутствовала, везде особое внимание уделялось поиску костного мозга. Хороший пример тому — недавно открытая стоянка в гроте Сирон, расположенном к юго-востоку от Перигора. Там найдены зубы неандертальцев с обломанными корнями — вероятно, из-за того, что челюсти дробили в поисках костного мозга.

Впрочем, как ни странно, но прямых доказательств того, что неандертальцы употребляли в пищу разделанные тела, не так много. Следы от зубов встречаются редко и на костях животных, а уж на останках гоминин они привлекают особое внимание. Как минимум на одной длинной кости ноги из Крапины есть неглубокие парные канавки — будто кто-то грыз ее, как кукурузный початок.

Однако в целом следов от зубов крайне мало. Это особенно заметно, если сравнивать с каннибализмом, процветавшим в разные периоды времени у Homo sapiens. Около 15 000 лет назад как минимум шесть человек — возможно, представители разных поколений из одной группы — были освежеваны в пещере Гофа на юго-западе Великобритании. Их обработали так же, как и добытых на охоте животных, и все их кости перемешаны, но колоссальные 65 % имеют следы разделки, и почти половина — следы от зубов.

Кремация останков гоминин также очень редко встречается у неандертальцев, и это можно истолковать двояко. Хотя три обожженные косточки, обнаруженные в Сафаррае (Иберия), были найдены в зоне очага, это могло быть случайным, как и следы гипотетического приготовления мяса животных на огне. Однако в Крапине тоже присутствуют следы горения, а с учетом многочисленных признаков разделки и поедания тел справедливым будет предположение, что иногда их готовили на костре.

Предположим, что хотя бы в некоторой степени каннибализм присутствовал. Тогда возникает вопрос: зачем? Примеров становится все больше, и современные методы анализа указывают на причины менее очевидные, чем простое восполнение калорий. В Крапине, несмотря на явное присутствие целых тел, для разделки явно не выбирали наиболее ценные в питательном отношении кости. То же самое в Эль Сидроне: в предыдущих главах говорилось о биологических особенностях и поведении тринадцати или более найденных там индивидов, но следует добавить, что их тела, возможно, также были распотрошены. Кости подверглись интенсивной обработке и имеют следы расчленения, срезания мяса и раскалывания.

И все же это выглядит совсем не так, как при обычной разделке туш животных; нет какой-то системы или акцента на самых питательных частях тел. На костях нет следов повреждения хищниками или атмосферного воздействия, а некоторые части грудной клетки, рук, кистей и стоп остались сочлененными. Более того, необычна выборка обнаруженных частей скелета: кости лица в основном отсутствуют, зато присутствует подъязычная кость (чрезвычайно хрупкая кость, поддерживающая голосовой аппарат) и на удивление большое количество пальцев ног. Кроме того, в Эль Сидроне наблюдается закономерность: большинство насечек обнаружено на детских телах, что трудно объяснить исключительно питанием.

Давайте отвлечемся от тел и подумаем о каннибализме как таковом. Для любого вида, живущего небольшими группами при низкой плотности населения, регулярное поедание сородичей — прямая дорога к вымиранию. В этом нет плюсов даже с экономической точки зрения: по сравнению с животными приблизительно того же размера тела гоминин на удивление бедны питательными веществами.

Было ли дело в недоедании? Жизнь охотников-собирателей полна трудностей, в некоторых современных племенах знают о массовом голоде и боятся его, хотя это и редкое явление. Была ли ситуация во времена неандертальцев намного более отчаянной? Некоторые случаи каннибализма связывают с тяжелыми условиями ледникового периода. Например, в Комб-Греналь из уровня 25 происходят расчлененные и освежеванные останки двух взрослых, двух подростков и двух детей, датируемые примерно 65 000–70 000 лет назад, и многочисленные кости северных оленей, ассоциируемых с холодами.

Но все не так просто. Ле-Прадель, который мы рассмотрели в главе 10, несомненно, представлял собой относящийся к индустрии Кина лагерь охотников на северного оленя, однако новые данные указывают на то, что климат там был ненамного холоднее, чем сегодня в Уэльсе или Шотландии. И это важно, потому что среди убитых животных там есть разделанные останки как минимум девяти неандертальцев. Среди них были взрослые и дети. Их тела разделывали практически так же, как туши оленей: снимали мясо и разбивали концы костей — видимо, чтобы добраться до костного мозга.

Это сочли очередным примером каннибализма с целью пропитания, однако что-то тут не сходится. Дело не только в том, что в то время было не слишком холодно. Огромное количество разделанных оленьих туш явно указывает на обилие пищи — по крайней мере, сезонное.

Что касается противоположного конца климатического спектра, утверждалось, что относящиеся к межледниковью случаи разделки тел гоминин — результат голода, который испытывали не привыкшие к охоте на лесных зверей неандертальцы. Крапина относится к эемскому периоду, но, вероятно, уже после климатического пика, и может даже попадать в период ПЭЗ с экстремальным ухудшением условий окружающей среды, начавшимся 121 000 лет назад. Кости обнаружены в двух разных слоях, поэтому весьма вероятно, что практиковавшаяся там разделка охватывала длительный период времени.

Интересно, что существует еще одно место, где каннибализм был распространен, возможно, в то же время, что и в Крапине. Уровень 15 в пещере Мула-Герси на юго-востоке Франции датирован примерно тем же возрастом, а присутствие таких представителей фауны, как дикобразы, может указывать на жаркий климат. По крайней мере на половине останков шести неандертальцев — старика, взрослой женщины, двух подростков и двух детей — есть следы разделки. Этим в Мула-Герси занимались весьма интенсивно: с черепов снимали кожу, удаляли языки, расчленяли суставы и конечности, сдирали с костей мясо и дробили их.

Но есть аргументы и против вызванного межледниковым климатом голода. Такие памятники, как Ноймарк-Норд, показывают, что неандертальцы приспособились к лесной охоте: точными ударами копья они убивали ланей и порой даже оставляли на месте хорошее мясо и костный мозг. Мишенями становились и огромные слоны; даже если скелет слона и копья из Лерингена говорят не об охоте, а о добыче падали, еды этим эемским неандертальцам явно хватало. Конечно, была доступна и более мелкая дичь, в том числе черепахи или бобры. Кроме того, не заметно, чтобы на объектах с разделанными тушами показатели недоедания были выше, чем в других местах или даже по сравнению с некоторыми современными охотниками-собирателями. Есть лишь одна закономерность, связанная с окружающими условиями: это полное отсутствие следов разделки добычи за пределами Европы.

Возможно ли такое, что каннибализм не был связан с особыми климатическими условиями, а неандертальцы просто безжалостно поедали более слабых индивидов? Тогда наибольшему риску подверглись бы дети и старики, но среди разделанных тел их число не превышает число подростков и взрослых. Кроме того, в Мула-Герси найден один из крупнейших по размерам неандертальских индивидов, нападение на которого, несомненно, было бы рискованным.

Еще одно возможное объяснение — враждебность по отношению к чужакам. В частности, в качестве примера каннибализма, мотивированного агрессией, приводят находки из Гойе. Здесь следы от разделки найдены на черепах, берцовых и бедренных костях, что говорит о целенаправленном поиске мяса и костного мозга. Огромное количество насечек от расчленения и скобления обнаружено более чем на трети останков, присутствуют даже нечасто встречающиеся надрезы от потрошения в области таза и ребер. Кроме того, множество костей расколото (единственная целая кость — верхняя фаланга пальца) и раздроблено — все это указывает на поедание. Предположение, что кости принадлежат чужакам, на которых напали и съели, основано на толковании результатов изотопного анализа, в соответствии с которыми это были пришедшие издалека индивиды, а не местные неандертальцы, хоть бы и освоившие большую территорию, судя по данным о перемещении кремня.

Все же другие памятники подтверждают, что поедали соотечественников. Анатомические особенности тел из Крапины и Эль Сидрона позволяют предположить, что умершие были близкими родственниками, скорее всего, из местной популяции. Изотопный анализ костей Мула-Герси показывает, что как минимум один из индивидов, чье тело подверглось разделке, возможно, вырос в месте, до которого было день-два ходу, в том же регионе, откуда в пещеру доставляли многие кремневые артефакты.

К возникновению конфликта могла привести межгрупповая борьба за территорию, но широкий возрастной диапазон поврежденных тел указывает скорее на массовую резню или убийства из засады, продолжавшиеся в течение длительного времени. Более того, на этих телах не чаще обычного замечены признаки насильственной смерти, а ведь мы исходим из допущения, что неандертальцы проявляли агрессию, защищая свою территорию. Раньше мы уже приводили доводы против подобных предположений, говоря о сотрудничестве и распределении пищи, на которых основывались их сообщества.

На самом деле каннибализм и разделка тел могли иметь глубинные причины, не обязательно связанные с утолением голода или агрессией. Любопытные параллели наблюдаются у шимпанзе. Хотя охотятся они гораздо чаще, чем считалось ранее, а социальные разногласия между ними выливаются в жестокие схватки, смертями они заканчиваются крайне редко.

Убийства почти всегда касаются членов других групп, и только в том случае, когда преимущество одной стороны очень велико, жертвами становятся половозрелые самцы или детеныши. Убийства внутри групп случаются крайне редко, хотя инфантицид, несомненно, присутствует. Детеныши, как правило, оказываются мишенью во время сильнейших всплесков эмоций, возникающих после конфликтов с чужаками или вызванных кровожадностью самцов после охоты. Каннибализм в таких случаях оказывается элементом социального поведения, а значит, поедание тел для шимпанзе выходит за рамки простого пропитания.

Порой они поедают трупы с энтузиазмом и делят их между собой, как охотничью добычу; в других случаях проявляют к ним агрессию, а тела взрослых особей даже повреждают сучьями или камнями. Но бывает и более спокойное отношение, когда погибших скорее исследуют, для еды довольствуясь малым. Половозрелых особей иногда съедают частично, особенно к этому склонны самки из той же группы[181]. Чаще всего едят детенышей, причем практически полностью. Случаи инфантицида после охоты особенно часто включают общинный каннибализм, в котором иногда участвуют и матери съедаемых.

Бонобо же вновь демонстрируют удивительный контраст. Намеренный инфантицид у них не известен, хотя есть случаи поедания матерями своих детенышей, причем мясом животные делились с сородичами. В одной ситуации после естественной смерти детеныша группа за утро съела большую часть тела, после чего мать унесла остатки на спине.

Описанное иллюстрирует два ключевых тезиса в толковании каннибализма неандертальцев и обращения с мертвыми. Во-первых, проявления агрессии необязательны. Во-вторых, после поедания оставшиеся части не превращаются в отходы — с ними продолжают обращаться как с чем-то, представляющим умершего или связанным с ним.

Как у бонобо, так и у шимпанзе мертвые тела вызывают массу эмоций. Даже если сначала обезьяны зачастую испытывают стресс или растерянность, трупы быстро приобретают переходный статус: не живой, но и не просто кусок мяса. Их подвергают более активным манипуляциям, чем добытых на охоте животных, и им дольше уделяют внимание. В некоторых — если не во всех — случаях животные знают, что и кого они едят. Весьма вероятно, что каннибализм — мощное средство, с помощью которого отдельные особи и целые группы переживают последствия не только убийств, совершенных под воздействием эмоций, но и любой другой смерти. Другими словами, речь идет о горевании.

Такая практика в той же или даже большей степени, возможно, была характерна и для неандертальцев. Более того, стоит вспомнить о том, что и шимпанзе, и бонобо при взаимодействии с мертвыми используют инструменты. В трупы тычут палками, как бы пытаясь их разбудить. Известен удивительный случай, когда мертвой особи чистили зубы. В 2017 г. после гибели самца по имени Томас в замбийском заповеднике его приемная мать Ноэль отказывалась отходить от тела. В какой-то момент она принялась очищать его зубы жестким стеблем травы, а за процессом внимательно наблюдала ее дочь-подросток.

Ковыряние в зубах травой или деревянными щепками — проявление особого внимания и близости у шимпанзе. Впервые такой случай описан около пятидесяти лет назад. Белль, одна из группы осиротевших молодых шимпанзе, проявляла особый интерес к чистке зубов и, что поразительно, однажды удалила шатающийся молочный зуб у своего лучшего друга.

Перенесите эти сценарии на неандертальцев, не забывая при этом об их гораздо более высоких когнитивных способностях и о том, какое место в их жизни занимали каменные орудия труда. Внезапно окажется, что совсем нетрудно представить, как навыки расчленения туш убитых животных переносятся на процесс горевания, при этом разделка тела и акт каннибализма будут проявлением глубоких переживаний, а не надругательства.

При детальном изучении каннибализма неандертальцев можно получить и другие данные в пользу такого толкования. Особое удивление вызывает то, что сама по себе разделка тел сородичей не всегда была идентична тому, как обходились с охотничьей добычей. Иногда она более активна, хотя методы использовались те же самые. Вообще эта тенденция восходит к нижнему палеолиту и обнаружена в Гран-Долине, где тела умерших подвергались вдвое более интенсивной разделке по сравнению с тушами животных. Больше внимания уделялось головам, удаляли языки и головной мозг, кожу снимали даже с пальцев рук и ног.

Подобные закономерности характерны для некоторых неандертальских стоянок. Тела из Крапины раздроблены интенсивнее, чем фаунистические остатки, а в Мула-Герси насечки имеются на половине костей неандертальцев, но в то же время лишь на четверти оленьих костей и на еще меньшем количестве останков других видов. Более того, заметно особое внимание к дроблению костей, возможно, с использованием плит-наковален; не размозженными остались лишь кости кистей и стоп. Еще одно отличие состоит в том, что следы горения имеются только на костях животных.

Специфические особенности встречаются и в других местах. В Ле-Прадель доля разделанных туш северных оленей и тел гоминин одинаковая — около 30 %, — но если части животных тщательно отбирали и доставляли на стоянку с учетом их питательной ценности, то с останками гоминин все по-другому: среди них мало конечностей и множество костей черепа. С неандертальцами здесь происходило нечто совершенно иное, и дело не только в том, какие части тела были обнаружены. Хотя останки гоминин не отделены от животных в пространстве, их состояние гораздо разнообразнее и повреждения от хищников значительнее; найдены даже зубы, которые побывали в желудке гиены. Это связано не только с иным способом попадания в культурный слой по сравнению с прочей фауной, но и с их особой судьбой на памятнике, в том числе до того, как их покрыла земля.

Вечные истины

Хотя каждая ситуация, связанная с разделкой тела и актом каннибализма, уникальна, между ними все же прослеживаются концептуальные связи. По всей видимости, неандертальцы могли разделать что угодно с завязанными глазами и, подобно тем шимпанзе с зубочистками, пользовались знакомыми навыками, чтобы установить контакт с умершим. Возможно, такие действия, наряду с поеданием тела, помогали преодолеть смятение и унять страх, вызванный смертью. И, как и мы, неандертальцы пытались сохранить при себе частичку умершего.

Все пристальнее изучая костный материал в поисках орудий, в том числе ретушеров, исследователи обнаружили среди них экземпляры, изготовленные из костей неандертальцев. Как в Крапине, так и в Ле-Прадель использовались фрагменты бедренных костей, а в Гойе четыре ретушера были сделаны из осколков бедренной и берцовой кости. Более того, там неандертальцы, судя по всему, намеренно остановили выбор на костях гоминин, несмотря на их меньшую пригодность по сравнению с другими животными и иными элементами скелета.

Похоже, что, как и в большинстве случаев с костями животных, ретушерами в Гойе и других местах работали, пока материал был свежим. Неандертальцы не просто брали первые попавшиеся осколки. Выбор, вероятно, происходил во время разделки тела или непосредственно после нее. Более того, на ретушерах в Гойе заметен сильный износ с несколькими этапами разрушения рабочей поверхности. Их держали в руках в течение некоторого времени, пусть и неясно, как долго.

На данный момент все образцы получены с площадок, где осуществлялась разделка, и нет данных о том, что эти — и вообще какие бы то ни было — ретушеры переносили с одного места на другое. Однако такой сценарий вызывает интерес, а заодно служит напоминанием о том, что мы не знаем, каким образом большинство единичных костей и зубов оказались в конкретных местах.

Если смерть вызывала эмоции, возможны ли личные мотивы для разделывания, поедания и использования тел? Весьма вероятно, что хотя бы в некоторых случаях умерший и «каннибал» прежде состояли в неких отношениях. Всем известно, что в человеческом общении и самосознании индивида ключевую роль играет лицо, и любопытно, что в некоторых случаях особое внимание уделялось головам. В Мула-Герси на всех фрагментах черепов гоминин, в отличие от оленей, присутствовали следы разделки; кроме того, они подверглись особо интенсивному дроблению. Череп Ле Мустье 1 тоже был разломан на мелкие части, однако следы разделки имелись только на одной части тела (на правом бедре).

Это подводит нас к одному из самых необычных артефактов неандертальской эпохи. В 1906 г. грот Ла-Кина стал тем местом, где археологи впервые определили назначение костяных ретушеров, однако он широко известен останками еще как минимум 22 неандертальцев на нескольких участках в разных слоях. Среди них есть несколько частей черепа, возможно, принадлежащих одному и тому же половозрелому индивиду. Один фрагмент с насечками также имеет характерные повреждения от использования в качестве ретушера.

Неандертальцы, прекрасно разбиравшиеся в анатомии, абсолютно точно знали, с чем имеют дело. Выбор кости был даже менее случайным или стихийным, чем в случае с ретушерами из Гойе. Формой и толщиной данное изделие значительно отличается от других ретушеров из Ла-Кина и прочих памятников, к тому же это единственный известный ретушер, изготовленный из черепной кости какого бы то ни было вида. Выбор пал на череп, несмотря на его непригодность, и, хотя в том же слое имеются другие необычные ретушеры (из челюсти северного оленя и лошадиного зуба), череп — это единственная кость неандертальца из этого слоя.

Скептики, возможно, до сих пор хотели бы найти нечто выходящее за рамки утилитарности, доказывающее, что практика расчленения мертвых на составные части имела социальный и символический смысл. Невероятно, но это нечто существует и, помимо прочего, включает в себя череп. На самой полной черепной коробке из Крапины имеются 35 мелких зарубок, в основном параллельных, начинающихся чуть выше надбровной дуги и проходящих по лбу в направлении затылка. При длине всего 5 мм они не подходят под определение насечек от разделки, являются совершенно уникальными на данной стоянке и не имеют аналогов ни на одном из черепов гоминин любого вида.

Тем не менее что-то они напоминают. Это наиболее длинный ряд последовательных насечек, выполненных неандертальцами, превышающий по длине даже серии надрезов на кости гиены в Ле-Прадель и на вороньем крыле в Заскальной. Их нанесение на кость гоминины, тем более на череп — самую символически значимую часть тела, — явление экстраординарное. Самая близкая параллель этому прослеживается в поведении Homo sapiens, обитавших больше чем через 100 000 лет в пещере Гофа. Там, наряду с разделкой тел умерших и каннибализмом, также занимались обработкой костей. Из черепов, вероятно, вырезали чаши, но самая примечательная находка — фрагмент длинной кости, на котором кто-то выгравировал изящный орнамент из мелких насечек.

Можем ли мы от отдельных объектов и скелетов перейти к разговору о том, что вообще для неандертальцев значила смерть? Сложность их взаимодействий с телами — будь то захоронение полных скелетов или их частей, разделка или использование костей в качестве инструментов — в точности соответствует развитию навыков и разнообразию других аспектов поведения, включая охоту, технологии производства и эстетику. Следов подобных взаимодействий после отметки 150 000 лет назад становится больше, что, вероятно, тоже объясняется не просто лучшей сохранностью костей, а распространением обращения с мертвыми в социальной практике. Кроме того, стоит отметить, что памятники с останками неандертальцев часто содержат части тел нескольких индивидов.

Не исключена и зависимость того, что делают с телом, от того, чье это тело. Безусловно, в неандертальских сообществах присутствовало разделение на общепринятые категории, в том числе по возрасту и полу, возможно, по репродуктивному статусу, уровню коммуникабельности и развития навыков. Эти характеристики наверняка влияли на то, как индивиды относились друг к другу в жизни, а возможно, и в случае смерти.

В первую очередь заметно явно малое число женских скелетов. Это не связано с трудностью идентификации пола по костям; подтвердить анатомическую классификацию помогает генетика. Наблюдаются также некоторые закономерности, связанные с возрастом: самые молодые и самые старые скелеты чаще находят полностью, а не в виде разделанных и переработанных костей. К примеру, в Крапине полно разделанных тел взрослых и ни одного маленького ребенка.

С другой стороны, детские захоронения, похоже, могли входить в состав коллективных. Ребенок Шанидар 9 лежал рядом со взрослым мужчиной и двумя взрослыми женщинами. Гаррод утверждала, что у левого плеча женщины из пещеры Табун находился младенец[182], хотя при изучении перемещенного в Лондон блока грунта никаких останков не обнаружили. Кстати, если говорить о Ближнем Востоке, то, несмотря на то, что скелетов там найдено много, до сих пор не известно ни об одном случае разделки тела.

После чтения этой главы у вас может сложиться впечатление, что, куда ни посмотри, везде обнаруживаются окаменелые останки неандертальцев, с которыми происходило что-то особенное. Однако все гораздо сложнее. На некоторых стоянках найдено лишь несколько фрагментов, на других имеется масса скелетов, и нет четкой зависимости разделки тел от того, на самой стоянке это происходило или за ее пределами: подросток из Ле Мустье подвергся разделке, а младенец — нет.

Не стоит забывать и о том, что во многих местах, богатых археологическим материалом, вообще нет никаких останков неандертальцев. Наглядный пример тому — Абрик Романи: стоянку заселяли на протяжении десятков тысячелетий, раскопки на ней проводились в соответствии с высочайшими стандартами, но из сотен тысяч обнаруженных там костей ни одна не принадлежит гомининам. На других иберийских стоянках такого же типа останки гоминин тем не менее есть. В 2016 г. в Тейшонес обнаружены детский зуб и фрагмент черепа, а в Кова-Негра — кости как минимум семи гоминин: двух взрослых, одного ребенка старшего возраста и четырех детей помладше.

Не меньший интерес вызывают памятники, на которых традиции менялись со временем, а в некоторых случаях, например в Ортю, присутствие тел, возможно, влияло на то, чем еще там занимались неандертальцы. Выбор между захоронением тел и их разделкой, возможно, зависел от того, насколько мобильными хотели быть неандертальцы и не собирались ли они покинуть свое место на многие месяцы. Конечно, это еще не различные погребальные традиции, но вариативность в решениях, возможно, связана с конкретными обстоятельствами, зависящими от подвижности и сезонности.

Каково это — быть мертвым

Если говорить серьезно, в наши дни уже очень трудно утверждать, что все скопления костей неандертальцев образовались в результате спонтанных процессов или, если речь идет о разделке, что кому-то просто нужно было набить пустые желудки. Осознав многообразие действий, производимых с трупами, мы видим, как начинают размываться границы в этой сфере между поведением неандертальцев и ранних Homo sapiens. К тому же неандертальцы, судя по всему, начали раньше нас: возраст женщины из пещеры Табун, которую уложили на спину, может составлять от 140 000 до 170 000 лет.

Но, как и в случае с эстетическими традициями, отличия все же есть. На памятниках, расположенных под открытым небом, не обнаружено ни одного полного скелета неандертальца; хотя скелеты Homo sapiens какое-то время встречаются так же редко, 30 000 лет назад появляются впечатляющие погребения. Для Homo sapiens также характерно захоронение в одной могиле двух или нескольких тел, например двух новорожденных близнецов с датировкой 27 000 лет на стоянке Кремс-Вахтберг в Австрии.

Есть различия и по категориям умерших. Хотя взрослых мужчин среди Homo sapiens также гораздо больше, чем женщин, старики встречаются не чаще, чем у неандертальцев, опровергая мнение о большей продолжительности жизни сапиенсов. Удивительно, что среди них гораздо меньше детей и младенцев.

Также к очевидным различиям относится положение тела, которое у Homo sapiens представляется более формализованным. В раннем периоде у скелетов конечности сильнее согнуты, чем у неандертальцев, но со временем все чаще появляется поза, напоминающая положение тела в саркофаге: на спине, с выпрямленными руками и ногами. У неандертальцев же тела, как правило, лежат частично или полностью на боку; иногда ноги подтянуты к груди, как у эмбриона, но встречаются случаи, когда ноги слегка согнуты или несимметрично вытянуты.

Присутствие в захоронениях эффектных приношений — явление, определенно характерное для Homo sapiens. В скальном навесе Ла-Мадлен, находящемся немного ниже по течению реки от Ле Мустье, Пейрони обнаружил захоронение маленького ребенка с датировкой примерно 11 000–9000 лет назад. Он зафиксировал, что его, как и младенца Мустье 2, нашли в яме, но на этом сходство заканчивается. Ребенок лежал ровно на спине, в «ауре» из красного пигмента, при этом вокруг головы, плеч, коленей, запястий и лодыжек были уложены тысячи крошечных бусин из зубов животных и раковин. На их вырезание и шлифовку, наверное, было потрачено несколько месяцев, при этом рисунок следов износа указывает на то, что они терлись друг о друга в течение долгого времени. Раковины происходили не только из местных залежей ископаемых, но и с атлантических и средиземноморских берегов, что подразумевает освоение огромных территорий либо обширные обменные сети. Особенно показательно, что бусины представляют собой миниатюрные копии предметов из захоронений взрослых, а это явно свидетельствует о том, что в детские могилы клали предметы, соответствующие их жизненному этапу.

Глядя на удивительное захоронение в Ла-Мадлен, представляешь себе ребенка, который некогда бегал, хохоча, в одежде, вышитой блестящими и позвякивающими на ветру бусинами. Ни на одной из стоянок неандертальцев нет ничего подобного, но есть ли убедительные доказательства, что вместе с телами они хоть иногда укладывали в могилы особенные предметы? Утверждения о «погребальных приношениях» зачастую весьма субъективны. Козлиные рога рядом с останками мальчика в Тешик-Таш или нерасчлененные ноги лошади и лапы пантеры в Сима де лас Паломас — это необычно, однако явной связи между ними и телами не прослеживается. Конечно, есть странные камни под головой Мустье 1, но с учетом того, что раскопки производились очень давно, о них невозможно сказать что-то определенное. Нестандартный отщеп из кремнистого сланца всего в нескольких сантиметрах от согнутых пальцев погребенного в пещере Шанидар волнует воображение, однако самый убедительный пример — еще один неандерталец с Ближнего Востока.

В 1990-х гг. в пещере Амуд, расположенной у Мертвого моря, был найден младенец не старше 10 месяцев, получивший порядковый номер 7. Как и младенец из Мезмайской пещеры, он лежал на правом боку, и, несмотря на повреждения во время накопления слоя, даже пальцы на его ногах и руках остались в правильном положении. Примечательно то, что прямо к тазовой кости Амуд 7 была прижата челюсть большого благородного оленя. Этот вид встречается в пещере, но целые кости попадаются редко. Между упомянутыми костями не было другого грунта, а значит, тяжелую челюсть, от которой, возможно, не отделили мясо, поместили непосредственно на труп до того, как он разложился.

Но перечисленное все же не служило для украшения погребений. С эстетической точки зрения неандертальцев привлекали цветные минералы, раковины и, возможно, части птичьих тел, но ничего подобного рядом с погребенными не обнаружено. С другой стороны, и у ранних Homo sapiens не все могилы содержат щедрые приношения. Практики обращения с трупами в первых верхнепалеолитических культурах Европы в период между 30 000 и 45 000 лет назад были близки к неандертальским: погребены различные фрагменты скелетов, в том числе зубы с отверстиями. Поистине богатые захоронения, как, например, двойное детское погребение на стоянке Сунгирь в России, появляются лишь спустя более 10 тысячелетий после первых Homo sapiens.

Меж тем погребальные обряды «золотого века», как правило, перекликаются с более древними, неандертальскими традициями. На Сунгирскую стоянку откуда-то из другого места принесли и положили рядом со скелетами кость, покрытую охрой{12}. Имел место в верхнем палеолите и каннибализм. Пещера Брилленхёлле на юго-западе Германии на несколько тысяч лет старше пещеры Гофа. В ней содержатся фрагментированные, подвергшиеся интенсивной разделке останки четырех взрослых и одного ребенка. Предположительно, это был похоронный ритуал, а не убийство.

Впрочем, интересный поворот событий нас ожидает и за пределами Евразии. Племена ранних Homo sapiens в Африке оставили множество данных в пользу сложных моделей поведения, однако скелетов там практически нет. Лишь на двух стоянках имеются относительно полные костяки, возраст одного из которых примерно 70 000 лет. Кости находятся в изначально существовавших углублениях, хотя сопутствующих артефактов при них не обнаружено. Еще одна стоянка — пещера Бордер-Кейв в Южной Африке, в которой, возможно, был захоронен младенец с аналогичной датировкой. Однако раскопки там проводились в 1940 г., поэтому точные связи между костями, заявленной могилой и единичной раковиной (изначально нанизанной на нить и покрытой пигментом) неясны. Если бы неандертальцы вели журнал поступления тел в морги, столь малочисленные данные могли бы быть использованы против них в суде.

Смерть стоит того, чтобы посвятить ей целую главу, ведь она чрезвычайно тесно переплетается с тем, как мы воспринимаем себя в этом мире и дистанцируемся от других животных. Неандертальцы не обходили трупы вниманием и не обращались с ними как с отходами. Они не оставались равнодушными перед лицом смерти, а потребность пережить — если не осмыслить — эмоциональную травму, скорее всего, реализовывали путем взаимодействия с телом покойного.

Отношение к неандертальцам как к собратьям, пытающимся противостоять смерти, раскрашивает другими цветами и остальные сферы их жизни. Они по-разному преодолевали стресс: хоронили, разделяли умерших на части и пытались вновь вернуть их к жизни, поедая части тел, используя в качестве инструментов или особым образом помечая их.

Считая захоронение наилучшим действием с телом покойного, мы обесцениваем уникальные неандертальские подходы к решению проблемы. Точно так же объяснение каннибализма голодом или жестокостью обусловлено современными западными табу. На самом деле версия о том, что поедание тел есть способ горевания, хотя и мало обсуждается, но имеет право на существование. В 2017 г. в одной из газет сообщалось о британке, которая регулярно ест пепел своей матери, и этот случай не единственный. Если это звучит нелепо, вспомните о том, что в западном обществе издавна существует традиция хранить телесные реликвии — пряди волос или мощи, — а обряд причастия в христианстве в буквальном смысле подразумевает, что во рту у верующего хлеб и вино превращаются в плоть и кровь Иисуса. Католики воспринимают это как нечто связанное с жизнью, а не со смертью; возможно, так было и у неандертальцев.

Самый важный урок заключается в том, что неандертальцев нужно воспринимать такими, какими они были, а не смотреть на них сквозь призму наших собственных ожиданий. Крошечными насечками на черепе из Крапины объединены самые разные реалии их существования: кость как пища, материал и холст, а также каменные орудия, использованные для работы. Мы не видим в них эстетического чуда, но они, безусловно, были значимыми для тех, кто их сделал. Фрагментированные тела и кости с насечками дополняют широкую картину того, как неандертальцы обращались с вещами, как перемещались сами и перемещали сырье. Это тот фильтр, через который пропущены действия, память и самосознание, утекающие сквозь время и пространство.

Подобно тому как очаг обозначал центр жизни на стоянке, присутствие мертвых могло влиять на процессы организации пространства на уровне ландшафта. Места, связанные со смертью, порой имеют особый социальный вес, о чем свидетельствует то, как шимпанзе, бонобо и даже слоны вновь и вновь приходят к ним или же, наоборот, обходят их стороной. Если неандертальцы проводили различия между местами и целыми ландшафтами посредством того, чем они предпочитали заниматься в их границах, то действия с мертвыми при этом лишь расширяли существующие модели поведения. Можно даже допустить, что их реакция на смерть в какой-то мере определялась условиями существования, в невероятном разнообразии которых им выпало жить. Чем была для них смерть в мире буковых лесов, а чем — в тундре, где бродят огромные стада северных оленей?

Из всего этого следует лишь один вывод. Если погребальные традиции простираются далеко за пределы нашего вида и даже присутствуют у наших последних общих с неандертальцами предков, то подобное можно утверждать и в отношении самого понятия гуманности. Никакой необходимости в формализованных духовных рамках не было; неандертальские «похороны», вероятно, варьировались от проявлений необузданной страсти и хаоса до методичного и четкого выполнения действий. Как угасание жизни близких рвет наши души, так и неандертальцами двигали не только страх, но и любовь. И именно эти чувства лежат в основе нашей неразрывной исторической связи: уничтожение и уподобление.

Глава 14. Братья из прошлого

Оставляя солнце за спиной, они уходят по тропинкам, что открывает перед ними земля. Знакомые вещи появляются в новых обличьях: неведомые листья на деревьях, животные с необычной шерстью. Даже камни под ногами выглядят по-другому. А еще они чуют Других. Их присутствие ощущается в мягкой грязи проторенного пути, в окутывающем растрескавшуюся скалу запахе горелого камня, в далеких столбах дыма, поднимающихся к низким облакам.

Дороги пересекаются, так будет всегда. Тела возбуждаются в танце под редеющими кронами осенних деревьев, на берегах стремительных рек, перед темными устьями пещер. Иногда сердце сжимает страх, к лицу приливает кровь. В другой раз они протягивают руки, проводят пальцами по волосам, коже и губам. Передают друг другу особенные, дорогие сердцу вещи: лучший камень, сочный кусок. А под стихающие у костра голоса делятся и другим. Растут животы, и под звездным небом появляются маленькие личики, открываются бездонные, ясные глаза, глядя на мир так, будто просто вернулись в него. Они вдыхают приправленный запахом костра воздух и разжимают крошечные кулачки, когда течет золотое молоко. От стариков остаются лишь кости, а плоть пульсирует новой жизнью. Люди строят будущее, простирающееся далеко вперед, закручивающееся по спирали лет, веков, тысячелетий.

За последние 160 лет исследователи перелопатили гору костей и камней в стремлении добыть новые данные о неандертальцах. Двадцать лет назад, когда работа с древней ДНК из несбыточной мечты стала реальностью, ситуация неожиданно изменилась. Генетика способна пролить свет на многие загадки, которые не под силу решить археологии, поэтому возможность изучить ДНК неандертальцев стала чем-то вроде подъема на вершину в скалистом хребте, откуда взору внезапно открываются захватывающие дух перспективы. Каждый образец, привязанный ко времени и пространству, несет в себе уникальную информацию о происхождении и взаимосвязи индивидов и их племен. Приглядимся внимательнее: ДНК обнаружит биологию вне костей и даже покажет совершенно новые виды гоминин.

Развитие технологий, появление новых находок и теорий — все это происходило так стремительно, что даже у экспертов могло возникнуть ощущение переизбытка информации. Но, несмотря на белые халаты, костную пыль и пробирки, это история интимной связи: панорама далекого прошлого, открывшаяся благодаря ДНК, показывает мир древних общин, которые перемещались по земле, взаимодействовали и скрещивались друг с другом.

У неандертальцев была собственная история, пестрая ткань поколений, сплетенных генетическим кодом, распростертая на многие тысячи километров. Вполне естественно, что в 1997 г. первый биообразец был взят у индивида, которого некогда обнаружили в гроте Фельдхофер. На тот момент с высокой степенью надежности можно было извлечь только митохондриальную ДНК (мтДНК). Результат укрепил доминирующую в то время эволюционную теорию о том, что неандертальцы с самого начала оставались генетически изолированной в Европе популяцией.

Последующие исследования, казалось, подтверждали это, а поскольку мтДНК наследуется только по материнской линии, ученым удалось рассчитать точку схождения генетики различных индивидов. Это позволило выяснить приблизительное время, в которое жила «митохондриальная Ева» неандертальцев — своего рода прапрапрапрапра…бабушка[183]. К удивлению исследователей, по этим расчетам ее возраст оказался менее 130 000 лет, а ввиду того, что неандертальские находки датируются сотнями тысяч лет ранее, что-то явно было не так.

По мере анализа все большего количества костей выяснилось, что каждый образец способен кардинально изменить общую картину. Изначально мтДНК показала, что популяции неандертальцев были небольшими и однородными; индивиды возрастом приблизительно 40 000–50 000 лет из Испании, Германии и Хорватии имели большое генетическое сходство. Постепенно стали выявляться региональные различия. В некоторых случаях родство соответствовало географической близости: ДНК нескольких индивидов из Гойе были гораздо более схожи друг с другом, чем с ДНК любых других неандертальцев. С другой стороны, результаты изучения генетики второго индивида из Фельдхофера показали, что он ближе к линии Виндия из Хорватии, чем к первому неандертальцу из своей же пещеры.

Потомки ветвей, уходящих вглубь веков, 40 000–50 000 лет назад еще были рассеяны по всей западной части Евразии. К примеру, в 2007 г. выяснилось, что ребенок из пещеры Тешик-Таш в Узбекистане имел генетические связи с европейцами, а мтДНК другого ребенка — из пещеры Окладникова, которая находится еще восточнее, на Алтае, — содержала даже больший сюрприз. Датируемый временем от 40 000 до 45 000 лет назад{13}, этот неандерталец был обнаружен восточнее всех ныне найденных и показал, что неандертальский мир Евразии простирался от Средиземноморья до Сибири.

В какой-то момент имевшиеся концепции пришлось серьезно пересмотреть. Оказалось, что мтДНК некоторых неандертальцев из Испании и Франции ближе к мтДНК ребенка из пещеры Окладникова, чем к генетике обитателей Эль Сидрона, Фельдхофера и Виндии. И наоборот: младенец Мезмайская 1 из России, найденный за тысячи километров от Западной Европы, ближе к итальянским неандертальцам, чем к ребенку из пещеры Окладникова.

Однако мтДНК могла рассказать лишь половину истории. Чтобы получить более полную и комплексную картину их происхождения, требовалась ядерная ДНК, и, когда научно-технический прогресс позволил ее извлечь, в генетике неандертальцев началась «золотая лихорадка». Сибирь стала «Диким Востоком», поскольку необычайно холодные условия в Денисовой пещере, расположенной в Алтайских горах, сохранили ДНК в исключительном состоянии. Образец, извлеченный из проксимальной фаланги пальца ноги Денисова 5 (Д5), позволил секвенировать первый неандертальский ядерный геном с высоким уровнем покрытия{14}: так мы впервые познакомились с «рецептом» человека другого вида.

Палец принадлежал умершему около 90 000 лет назад индивиду, получившему название «алтайский неандерталец». Это была женщина, происходившая из поистине древней ветви, отделившейся от других примерно на 40 000 или 50 000 лет раньше. И совершенно неожиданно мтДНК из пещеры Окладникова, ближайшая к ней географически, генетически оказалась не самой близкой. Вместо этого наиболее полное совпадение продемонстрировал новорожденный из Мезмайской пещеры, расположенной на Кавказе, в нескольких тысячах километров к западу.

Но это были далеко не все подарки Денисовой пещеры. С 2016 г. были отобраны образцы еще шести неандертальцев, для чего ДНК по крохам извлекали из костей и даже из грунта[184]. Некоторые имели совпадения мтДНК с алтайской генетической линией, но у остальных, в том числе жившего 90 000 лет назад индивида Денисова 11 (Д11), ничего похожего не нашлось.

Эти результаты пролили свет на внутреннюю структуру всей евразийской популяции неандертальцев. Некогда две основные ветви разошлись и в течение тысячелетий оставались изолированными друг от друга в Европе и Азии. Более того, потомки алтайской женщины, так сказать, давно потерянные кузены всех остальных неандертальцев, по всей видимости, вымерли, и впоследствии их заменила тонкая веточка, берущая начало в европейском древе. Как и в случае с мтДНК в Европе, представляется, что в отдельно взятых регионах было несколько линий ядерных ДНК, которые либо существовали в одно время почти без смешения, либо достаточно быстро сменяли друг друга.

Все это позволяет предположить, что движение родственных линий в континентальном масштабе происходило, безусловно, в восточном направлении, но также, возможно, могло разворачиваться обратно. Скорее всего, процесс шел поступательно и не был похож на миграции в современном понимании, однако совершенно точно то, что во всех отношениях он вызывал глубокие, долгосрочные изменения. Ни в одном регионе мы не можем быть уверенными в преемственности между ранними неандертальцами, жившими до МИС 5, и теми, кто жил после.

Дополнительные штрихи к «семейному портрету» внес недавний генетический анализ черепа из карьера Форбса. Помимо того что в результате подтвердился женский пол индивида, выяснилось, что его ядерная ДНК одинаково близка секвенированным с высоким уровнем покрытия геномам индивидов из Чагырской пещеры на Алтае и геному Виндия в Хорватии. Таким образом, и первые, и второй — наследники той же популяции, из которой происходила женщина из карьера Форбса.

В то же время ее ДНК отличалась от алтайской ветви, что указывает на очень давнее разделение с восточными собратьями, — как и предполагала датировка Д5, где-то между 130 000 и 170 000 лет назад. Это примерно то время, когда завершилась ледниковая стадия МИС 6 и шло стремительное потепление эемского межледниковья. По крайней мере, в некоторых регионах археологические данные говорят о том, что технологические и культурные сдвиги у неандертальцев происходили в период МИС 5, и именно на это время, по нашим наблюдениям, приходится возникновение ряда субпопуляций, выделенных на основе мтДНК. После сильного похолодания в МИС 4 европейские неандертальцы, безусловно, расширяли территорию обитания, что привело к повторной колонизации «Западного Доггерленда», также известного как Британские острова. Возможно, какие-то передвижения отразились и на восточной диаспоре.

Революция в генетике стала причиной и других поистине поразительных открытий. Денисова пещера сегодня всемирно известна не благодаря алтайской линии неандертальцев, а из-за крошечной косточки — последней фаланги пальца девочки, получившей обозначение Денисова 3 (Д3). Ее мтДНК не соответствовала ни одной известной группе гоминин, таким образом, она оказалась случайным посланником целой «призрачной» популяции, о существовании которой никто не знал. С тех пор все больше и больше ДНК этих гоминин, получивших название «денисовцев», извлекают из костей, зубов и пещерных наслоений. В Денисовой пещере их находят в слоях, относящихся к периоду примерно от 50 000 до 150 000 лет назад{15}, но как популяция денисовцы разошлись с неандертальцами более чем 600 000 лет назад. С точки зрения эволюции оба этих вида находятся ближе друг к другу, чем к нам, хотя и ненамного. Более того, денисовская ДНК разнообразнее, чем у неандертальцев, а значит, либо их было гораздо больше, либо вся их популяция не страдала от такого количества внутренних демографических кризисов.

Какими были денисовцы? Почти десять лет ученые могли лишь по мельчайшим намекам догадываться об их внешности. ДНК указывает на то, что у некоторых были карие глаза, темные волосы и кожа. Кроме того, их зубы не такие, как у неандертальцев. По столь ограниченному количеству физических останков — палец Д3 плюс три зуба — особо сказать было нечего. В 2019 г. исследователи попытались «сконструировать» денисовцев в обратном направлении по уникальным компонентам их генов, ответственным за рост организма. Их головы, возможно, были крупнее, чем у неандертальцев, а пальцы длиннее, хотя наверняка мы узнаем об этом, только когда найдем их скелеты (если вообще найдем).

За пределами анатомии, однако, все очень сложно. В Денисовой пещере имеются археологические находки, но слои в ней, очевидно, деформировались за счет естественного промерзания; кроме того, урон могли нанести и норы гиен. Более того, генетические оценки возраста некоторых окаменелостей не совпадают с датировками других артефактов в тех же слоях, а значит, некоторые останки гоминин, возможно, выпали из своего исходного контекста. Поэтому выяснить авторов найденных изделий пока не представляется возможным.

Все указывает на то, что денисовцы были азиатским видом. Примечательно, что белок из нижней челюсти, найденной высоко в Тибетском нагорье, в уезде Сяхэ, в 2200 км к юго-востоку от Алтая, принадлежал либо денисовцу, либо представителю близкой «сестринской» популяции. Но мы также знаем, что денисовцы и неандертальцы жили в одной пещере, хотя и в разное время. Встречались ли они когда-либо? Ответ — однозначное «да». В ДНК Д3 присутствовали многообещающие намеки на то, что ее предки в какой-то момент скрещивались с неандертальцами, однако настоящая сенсация ждала впереди.

Вернемся к крошечному фрагменту конечности девочки-подростка Д11, жившей около 90 000 лет назад. Он был обнаружен в 2012 г., а отнесен к гомининам путем анализа белковых проб только через четыре года. Митохондриальная ДНК Д11 определила ее принадлежность к неандертальцам, однако только со стороны матери. Ядерная же ДНК показала, что ее отцом был денисовец.

Денни, как ее прозвали, остается единственным обнаруженным на данный момент гибридом гоминин в первом поколении. Это открытие оказалось настолько ошеломительным, что исследователи сначала отказывались в него верить. Считалось, что случаи межвидового скрещивания были очень редкими, а их прямые доказательства таятся лишь в генетике поколений, которые жили задолго до тех, чьи кости мы изучаем. В действительности обнаружение ребенка от родителей, относящихся к разным видам гоминин, говорит о том, что это вряд ли было столь уж неординарным явлением.

Судя по ДНК Денни, в ее роду это межвидовое скрещивание было не единственным. Как минимум один из предков ее отца также имел связь с представителем неандертальцев, хотя произошло это на тысячи лет раньше, то есть много-много поколений назад.

И последним сюрпризом стало то, что этот древний неандертальский предок относился к генетической группе, отличной от популяции матери Денни. Она принадлежала к восточной ветви европейской линии, обнаруженной в Чагырской пещере. Неандертальские же предки отца Денни были из тех, кто жил гораздо западнее, в Эль Сидроне, Фельдхофере и Виндии.

Все данные с этого удивительного археологического памятника совершенно ясно свидетельствуют, что эти популяции гоминин отнюдь не были статичными, а постоянно претерпевали серьезные изменения. Самые последние исследования даже позволяют предположить, что у всех гоминин Денисовой пещеры было смешанное происхождение. Что же делает данный памятник столь уникальным? Ни в одном месте, расположенном восточнее, не найдено костей или ДНК неандертальцев, и ни в одном месте западнее — костей или ДНК денисовцев. Возможно, эта пещера в буквальном смысле слова представляла собой границу этих двух миров.

Как только мы тебя узнали

Есть еще один вид гоминин, чьи потенциальные генетические связи с неандертальцами более века оставались предметом домыслов и фантазий. Это мы. В 2010 г., по горячим следам дебютировавших денисовцев, случилось второе неожиданное открытие: вопреки данным мтДНК, первый неандертальский геном продемонстрировал непосредственное участие неандертальцев в нашей родословной.

Если бы межвидового скрещивания не было, то их ДНК должна была бы в равной степени отличаться от ДНК всех ныне живущих людей. Неандертальские варианты генов не встречаются у тех, кто происходит из Тропической Африки. Единственное объяснение заключается в том, что после ухода с африканского континента некоторые Homo sapiens встречались с неандертальцами и имели общих с ними детей.

Эта новость произвела сейсмический сдвиг в представлениях о происхождении человека, отразившийся на многих фундаментальных утверждениях об обоих видах. Сперва была высказана версия, что скрещивание произошло хронологически не так давно, около 40 000 лет назад в Европе. За следующие десять лет ситуация усложнилась, поэтому будет полезен краткий экскурс в раннюю историю Homo sapiens.

Хотя гоминины жили в Европе гораздо раньше миллиона лет назад, самые древние окаменелые останки Homo sapiens все же родом из Африки. Впрочем, старые представления о том, где конкретно находилась «колыбель человечества», уже утратили силу. Самые последние найденные кости и генетические данные указывают на то, что мы эволюционировали из анатомически разнообразной метапопуляции, разбросанной по многим регионам континента.

Количество ископаемых остатков, относящихся к решающему периоду от 800 000 до 600 000 лет назад, когда предки денисовцев и неандертальцев отделились от тех, кто впоследствии станет «нами», к сожалению, крайне мало. После этого, судя по всему, в течение долгого времени в разных регионах Африки происходило развитие анатомических особенностей, присущих современным людям. 500 000 лет назад объем головного мозга стал стремительно увеличиваться, но черепа и тела развивались медленно и неравномерно. У обитателей Джебель-Ирхуда (Марокко), живших около 300 000 лет назад, уже был большой мозг и плоские, похожие на современные лица, однако верхняя и задняя части черепной коробки сохраняли более архаичную форму. Черепа древнейших Homo sapiens из Восточной Африки, сильно напоминающие черепа современных людей, имеют датировку 150 000–200 000 лет назад; примерно в то же время складывалась и «классическая» неандертальская анатомия.

Одна из самых важных новаций последних лет заключается в том, что всё чаще кости, похожие на ранних Homo sapiens, обнаруживают за пределами Африки. Скелеты из пещер Схул и Кафзех на Ближнем Востоке, найденные в 1930-х гг. и датированные позднее возрастом 90 000–120 000 лет, казались аномалиями, но сегодня все не так. В 2018 г. фрагмент верхней челюсти из скального навеса Мислия на горе Кармель получил неслыханную датировку — 177 000–194 000 лет. Хоть это всего лишь обломок, имеются все основания считать, что он не принадлежит неандертальцу.

Год спустя еще более ранним возрастом — около 210 000 лет — был датирован лишь частично сохранившийся череп из комплекса Апидима (Греция), который, судя по всему, принадлежал Homo sapiens. Впрочем, этот памятник не прост. Тот факт, что горизонтальная пещера в отвесной скале заполнена перемешанным грунтом, возможно, из отложений с огромного близлежащего холма, означает, что точное место происхождения черепа остается неясным, к тому же некоторые исследователи указывают на его неандертальские черты.

Разумеется, столь внушительный возраст и местонахождение на Средиземноморском побережье предполагают неожиданно раннюю миграцию, хотя окружающие условия вполне сравнимы с Северной Африкой. Однако теперь понятно, что ранние Homo sapiens продвинулись на много тысяч километров в сторону Восточной Азии еще до отметки 100 000 лет назад, привыкая к совершенно иным условиям. Чтобы добраться до Китая 80 000–120 000 лет назад, до Суматры 63 000–73 000 лет назад и до Австралии как минимум 65 000 лет назад, им пришлось преодолеть горы, пустыни, джунгли и, возможно, плыть по волнам на каком-то плавсредстве.

В 2010 г. почти ни о чем из этого еще не было известно. Тогда все выглядело так, будто ранние Homo sapiens жили на Ближнем Востоке в пещерах вроде Кафзех, не двигаясь дальше на протяжении десятков тысячелетий, а затем около 90 000 лет назад их сменили неандертальцы. Картина изменилась, лишь когда был расшифрован первый неандертальский геном. Теперь, спустя 10 лет, все намного сложнее и интереснее.

По имеющимся на сегодняшний день данным, от 1,8 до 2,6 % неандертальской ДНК есть у каждого человека, за исключением выходцев из субсахарского региона Африки[185]; однако распределены эти проценты неравномерно. У западных европейцев их, как правило, меньше — до 2 %, — а у коренных народов Америки, Азии и Океании, в том числе у австралийских аборигенов и папуасов, больше примерно на одну пятую. Сейчас мы также считаем, что эпизодов скрещивания было много и в ряде случаев они оставили след и в неандертальцах.

Ядерная ДНК неандертальца содержит отголоски очень давних связей, а последние исследования свидетельствуют о том, что межвидовое скрещивание издавна фактически являлось нормой. Общие предки неандертальцев и денисовцев получили ДНК от «суперархаичных» евразийских гоминин, существовавших приблизительно 1,5 млн лет назад. После того как денисовцы отделились и пошли своим путем, возникли другие слабые признаки раннего смешивания, на этот раз с Homo sapiens. Они присутствуют в алтайской и европейской линиях неандертальцев, а значит, это происходило до их собственного полного разделения, случившегося 130 000–140 000 лет назад.

Еще одну подсказку, возможно, содержит первая действительно старая неандертальская окаменелость, из которой извлекли мтДНК. В пещере Холенштайн-Штадель на юго-западе Германии бедренную кость мужчины косвенно датировали временем примерно 100 000–200 000 лет, а его мтДНК вообще не соответствует мтДНК поздних неандертальцев. Этому можно было найти объяснение, представляй он линию, которая генетически изолировалась еще 270 000 лет назад. Если цифры верны, то этот индивид мог бы кардинально изменить мнение о том, что разнообразие мтДНК у неандертальцев было очень ограниченным. Однако есть и другая теория. Вероятно, данная мтДНК выглядит столь необычно потому, что по происхождению ее носитель был не совсем неандертальцем, а результатом каких-то более ранних связей с Homo sapiens; более того, сейчас появились сведения, что нечто подобное происходило и с Y-хромосомами неандертальцев, возможно, даже еще раньше. Это звучит неправдоподобно, но аналогичные процессы известны и среди животных: мтДНК белых медведей, судя по всему, была полностью заменена мтДНК бурых медведей в результате межвидового скрещивания около 130 000 лет назад.

Такие предположения требуют подкрепления более ранними образцами, но межвидовое скрещивание поздних периодов идентифицировать проще. Фаза контакта, которая, по-видимому, оставила в нас наибольший генетический след, имела место 55 000–75 000 лет назад. Примечательным образом она отражается в ДНК из бедренной кости раннего Homo sapiens, обнаруженной на реке Иртыш в районе села Усть-Ишим в центральной Сибири. Эти ноги 43 200–46 800 лет назад носили мужчину со следами неандертальской примеси от межвидового скрещивания, имевшего место за 7000–13 000 лет до времени его смерти. Дальнейшие исследования показали, что эпизодов такого скрещивания было два: один случился 50 000–54 000 лет назад, а второй — пятью тысячелетиями позже.

На первый взгляд более старшая фаза соответствует расчетам датировок, основанным на геноме неандертальца, но есть одна загвоздка. До сих пор ни один из секвенированных неандертальских геномов в точности не совпадал с ДНК современных людей. Мы определенно не связаны с алтайской линией{16}, но и большего сходства с Виндией или Мезмайской 1 по европейской ветви не обнаруживается. Возможно, это говорит о том, что скрещивание с исходной популяцией, оказавшей на нас наибольшее влияние, произошло в регионе, из которого нам еще только предстоит получить ДНК неандертальца.

Это также означает, что 80 000 лет назад их ветвь уже успела отделиться, о чем говорят и вычисления по генетическим данным, которые относят межвидовое скрещивание к периоду от 45 000 до 90 000 лет назад{17}. С помощью археологических методов мы можем уточнить, что это случилось до 55 000–60 000 лет назад, поскольку нынешние аборигены Австралии, обладающие неандертальскими генами, к тому времени уже заселили этот материк. Если сложить все вместе, то получится, что обе фазы межвидового скрещивания в ДНК усть-ишимского человека имели место слишком поздно, чтобы оказаться теми самыми, которые мы наблюдаем у современного населения Евразии.

Случаи нескольких более поздних фаз скрещивания подтверждаются и другими данными. Мы видим, что популяции ранних Homo sapiens в Евразии 55 000 лет назад уже разделились на различные линии. Наличие большего количества неандертальских ДНК у ряда современных людей, вероятно, объясняется дополнительными эпизодами гибридизации в каких-то из этих линий, которые затем перешли в Азию и дальше.

Теперь мы также знаем, что взаимодействие между линиями, вероятно, происходило ближе к Европе. Вскоре после получения результатов исследований усть-ишимского человека были опубликованы данные о ДНК, извлеченной из кости другого раннего Homo sapiens. Этот индивид умер 37 000–42 000 лет назад на сотни километров западнее, в Пештера-ку-Оасе (Румыния). Его происхождение произвело почти такой же фурор, как родословная Денни, поскольку на 11 % было неандертальским. Это значит, что его неандертальский предок жил всего на четыре — шесть поколений раньше него.

Такой же промежуток времени отделяет нас от первых исследователей доисторической эпохи, которые в 1860 г. обнаружили фельдхоферский череп. И так же, как у усть-ишимца, в родословной индивида из Пештера-ку-Оасе присутствует множество фаз межвидового скрещивания, одна из которых имела место примерно за два тысячелетия до его смерти.

Все эти факты говорят о том, что в течение последних 200 000 лет было от трех до шести периодов, когда мы с неандертальцами рожали общих детей[186]. То, что все это обнаружилось менее чем за десять последних лет и на основании столь малого количества находок, дает веские основания предполагать, что контакты и гибридизация происходили гораздо чаще, чем мы можем себе представить.

При этом обращает на себя внимание одна странная закономерность. Ни у одного из поздних неандертальцев, даже у выходцев из Виндии, живших достаточно близко к Пештера-ку-Оасе и не сильно раньше индивида из этой пещеры, не наблюдается генетических следов Homo sapiens.

Впрочем, это еще раз напоминает о том, что современное местоположение останков не обязательно указывает на то, что несколько поколений назад события происходили именно в этом месте. Вероятно, когда один из прародителей индивида из Пештера-ку-Оасе встретился с неандертальцами, они жили гораздо восточнее или южнее, а из окаменелостей с Ближнего Востока или из Средней Азии ДНК пока не извлекались. Возможно, также имели место репродуктивные сложности, из-за которых наши ДНК отвергались неандертальскими гибридами или быстрее исчезали в их популяции.

Вернемся от генов к телам. Теперь перед нами встает вопрос о том, как именно и зачем вообще неандертальцы занимались сексом с другими гомининами. С учетом числа фаз скрещивания и процентной доли сохранившихся в нас элементов «чужих» ДНК, отдельных половых контактов и получившихся в результате гибридов были сотни, а возможно, и больше. Ученые Викторианской эпохи, несомненно, втайне задавались вопросом о межвидовых отношениях, при этом на картинку в их воображении влияли культурные традиции и предубеждения[187]. Но представить, что чувствовали по отношению друг к другу неандертальцы и ранние Homo sapiens 50 000 лет назад, гораздо сложнее.

Известно, что различные животные проявляют сексуальный интерес к представителям других видов. Примером могут служить собаки, имитирующие процесс совокупления с ногой человека, или дельфины, которые демонстрируют излишнее дружелюбие к пловцам. Среди людей зоофилия — явление не частое, касающееся от 1,5 до 4 % людей, но географически широко распространенное. Доступность — основной фактор, объясняющий, почему в некоторых сельскохозяйственных обществах эти цифры удваиваются. Мотивы же чрезвычайно разнообразны и зависят от культуры и личных обстоятельств. В некоторых группах охотников-собирателей сексуальность заложена в космологических теориях, где охота на животных является частью цикла жизни и смерти. Однако, как правило, прямого полового контакта с добычей не происходит.

У нас с неандертальцами все было не так. Они ходили на двух ногах, в руках держали орудия, вероятно, носили одежду и каким-то образом общались устно. Крайне маловероятно, что какая-либо из сторон не понимала, что перед ней люди, пусть и другого типа.

Нет убедительных доказательств того, каким именно образом происходили половые контакты, есть только их последствия. Поскольку различные фазы межвидового скрещивания имели место на огромном временном отрезке и в разных местах, то скорее всего было много разных ситуаций. Данные ДНК указывают на то, что чаще в совокуплениях участвовали мужчины-неандертальцы и женщины Homo sapiens, а не наоборот, хотя возможно и другое толкование данных.

Размышляя о социальном контексте, в котором это все происходило, ранее обычно предполагали, что основным механизмом было изнасилование; неприятный осадок от тех времен, когда археологи и общество считали неандертальцев скорее животными, нежели существами, способными любить. Самцы шимпанзе принуждают самок к сексу, но не незнакомых (их они предпочитают убивать). Существует теоретическая возможность, что частично неандертальская наследственность досталась нам в результате изнасилований, однако не следует по умолчанию считать, что основывались они на ксенофобии, а не на ксенофилии.

Контакты в эпоху плейстоцена вполне могли напоминать то, как ведут себя с незнакомцами бонобо. По своей природе бонобо более дружелюбны: в отличие от шимпанзе, они склонны к связанной с высокой эмпатией у приматов заразительной зевоте при виде чужаков, как и мы. Они более открыты к позитивным контактам с другими группами; у них неизвестны случаи патрулирования границ территории и убийств тех, кто не является членом группы. Пожалуй, нам стоит задаться вопросом, почему идея об увлеченных друг другом партнерах, которыми движет желание и даже эмоциональная привязанность, считается более неправдоподобной, чем другие объяснения.

Наверное, уместно будет упомянуть о том факте, что каким бы образом ни были зачаты гибридные дети, их оставляли и растили. По-видимому, чаще всего младенцы оставались с матерями, их кормили, мыли, согревали. И любили. Эти дети смешанного происхождения росли, впитывали культуру, в которой они родились, и рожали собственных детей.

Наследие

Наследие тех младенцев, которые становились родителями, затем бабушками и дедушками, и так еще много раз, состоит в том, что на одну пятую — а возможно, даже наполовину — великий генетический рецепт, благодаря которому неандерталец является неандертальцем, сохранился и сегодня. Хотя в лучшем случае всего 2–3 % генома любого ныне живущего человека неандертальские, это все же значительное количество. Можно ли проследить биологические или даже психологические последствия их наличия?

Реальное количество генов, о котором мы говорим, ничтожно мало, а в ходе естественного отбора большая часть того, что приходило с каждой фазой гибридизации, безусловно, исчезла. Тем не менее гены неандертальцев (и денисовцев) составляют существенную долю небольшой «активной» части нашего генома. Кое-что из этого почти несомненно принесло нам пользу.

Это самая передовая отрасль науки, а потому современные знания о значении скрещивания для нашего тела, здоровья или даже разума пока обрывочны. Исследования, сопоставляющие неандертальские элементы в генетике индивидов с их физиологией, дали основания предполагать, что с ними связаны проблемы в системе пищеварения, инфекции мочевыделительных путей, диабет и повышенная свертываемость крови.

Очень хочется объяснить это с точки зрения теории эволюции, но ученые пока делают лишь первые шаги к пониманию того, каким образом конкретные гены функционируют в нас, не говоря уж о том, как работали их архаичные версии. Важно также не забывать, что, как и наш собственный геном, многие неандертальские гены копировались в произвольном порядке и были потенциально нейтральными по своим последствиям.

Однако в некоторых случаях унаследованные нами в итоге гены могли сыграть какую-то роль в отношениях с незнакомым евразийским миром, в который попали Homo sapiens. Без сомнения, расселявшиеся популяции сталкивались с незнакомыми патогенами — в том числе и с бактериями. Современные люди с двойной наследственностью — от неандертальцев и денисовцев, — похоже, «предпочли» неандертальскую версию некоторых генов, обеспечивающих защиту кожи от инфекций. Аналогичным образом, ген, защищающий нас от бактерий, вызывающих язву желудка, происходит и от неандертальцев, и от денисовцев, а люди с двумя неандертальскими версиями обладают повышенной сопротивляемостью.

Евразия создала и другие проблемы Homo sapiens, ведь в их распоряжении не было сотен тысячелетий на то, чтобы приспособиться к пониженному уровню УФ-излучения и сезонной темноте в зимний период. Население Восточной Азии и Европы унаследовало неандертальские версии генов кератина, ответственных за структуру волос, ногтей и кожи. Возможно, они оказались более полезными, чем формы, которые вырабатывались у нас в тропических условиях. С другой стороны, у неандертальцев была различная пигментация волос и кожи, поэтому все было не так просто. Кроме того, мы унаследовали от них гены биологических часов организма. Наверное, поэтому циркадные ритмы тесно связаны с продолжительностью дня и уровнем освещенности. Возможно, неандертальцы передали нечто такое, что позволило Homo sapiens выдерживать особенно длинные, темные зимы.

Серьезной проблемой было привыкание к холодному климату. Даже если тело защищала одежда, неандертальская генетика тоже могла нам помочь. Часть их наследственности, сохранившейся в нашем геноме, связана с метаболизмом, а следовательно, и с теплообменом. Один из генов влияет на то, каким образом жиры попадают в клетки; его современные носители подвержены более высокому риску диабета II типа. Но у охотников-собирателей он, возможно, обеспечивал регуляцию энергетического обмена и помогал выживать в условиях голода. Подобное объяснение может быть и у наличия генов, способствующих увеличению жировой массы и ответственных за пагубные привычки. Когда-то они, вероятно, помогали потреблять обеспечивающую хорошее самочувствие жирную пищу.

В больших участках нашего генома нет неандертальского вклада: возможно, стоило сохранить то, что мы уже имели на тот момент. Означает ли это, что неандертальские гены были плохи и для самих неандертальцев? В целом их ДНК не выглядит более проблематичной, но все же были распознаны некоторые факторы риска.

Один из них связан с загрязнением. Наличие очагов и даже микрочастиц угля в зубном камне неандертальцев говорит о том, что зачастую они жили в условиях задымленности. Мутация у всех современных людей делает нас в 100–1000 раз более устойчивыми к отравлениям дымом и горелой пищей. Поскольку вдыхание дыма от костра или печей с плохой вентиляцией является основной причиной смерти детей в возрасте до пяти лет во всем мире, это очень серьезная проблема.

Еще один пример возможной неполноценности неандертальских генов — фертильность. В частях нашего генома, относящихся к X- и Y-хромосомам, явно отсутствует неандертальский вклад. И как минимум у одного мальчика-неандертальца, Эль Сидрон 1, было три формы генов, которые сегодня связывают с невынашиванием эмбрионов мужского пола. На этом основании возникла гипотеза о том, что гибриды чаще были женского пола, а дети смешанного происхождения даже могли иметь генетические проблемы.

Однако в результате многолетних исследований ученые пришли к выводу о непредсказуемости поведения ДНК. Гены часто напоминают травы и специи в составе блюда, аромат которых зависит от других ингредиентов и способа приготовления. По мере продвижения исследований того, как работают гены у живых людей, мы будем узнавать все больше подробностей о неандертальской наследственности в наших организмах.

То же самое относится и к разуму. Идентификация ДНК-маркеров когнитивных различий у неандертальцев уже давно является одной из ключевых задач палеогенетики. Действительно ли случился «миг озарения», когда некая новая генетическая мутация или комбинация генов значительно увеличила склонность Homo sapiens к более формализованным художественным традициям или пышным захоронениям? Опять же, как было на самом деле, совершенно неясно. Некоторые унаследованные нами неандертальские гены участвуют в основных функциях мозга, например в регуляции энергетического обмена, но для мышления ключевой вопрос — социально выраженные различия. Современные носители конкретных неандертальских генов, возможно, чаще подвержены перепадам настроения или депрессиям, хотя со статистической точки зрения этот эффект ничтожен, и неизвестно, так же ли функционировали эти гены в прошлом.

Особый интерес представляют неандертальские версии генов, влияющих на структуру мозга. Некоторые из них, по всей видимости, ответственны за увеличение задней части черепа, наращивание объема вещества головного мозга и более интенсивную складчатость его поверхности. Если неандертальские версии сохранились у современных людей, значит, они либо не влияли на выживание гибридов и их потомства, либо действительно обеспечивали преимущество.

Другие «неандертализованные» зоны нашего мозга еще сильнее связаны с глубокими мыслительными процессами, в том числе с осмыслением последовательности движения пальцев, концептуализацией и вычислением относительного объема и количества. Внезапно выгравированные серии линий и насечек на костях приобретают гораздо большую значимость.

Что самое неожиданное, неандертальцы также вернули нам гораздо более древние формы генов, которые мы когда-то утратили. Похоже, кое-что из генетического наследства, полученного от нашего общего с неандертальцами предка, у популяции ранних Homo sapiens со временем исчезло. Частично оно вернулось в наш геном путем межвидового скрещивания, имевшего место более 100 000 лет назад. Но это возвращение вовсе не было желанным: унаследованная версия гена FOXP2 не прижилась, что свидетельствует о важности той версии, которая сформировалась у нас в процессе эволюции.

С другой стороны, при межвидовом скрещивании некоторые гены ранних Homo sapiens должны были передаться неандертальцам. Однако на данный момент у нас нет информации об этом, потому что ни один из геномов поздних неандертальцев не демонстрирует следов Homo sapiens{18}. Этот факт подчеркивает большую значимость каждого нового генома и его лабораторных исследований, так что работа по расширению выборки продолжается.

Увеличение числа образцов генетического материала коренным образом изменило мнение о том, что неандертальцы составляли крошечную метапопуляцию. Как уже упоминалось, ряд первоначальных анализов дал основание предположить намного более низкое генетическое разнообразие, чем у современных Homo sapiens [188]. Появились теории о том, что их исчезновение обусловил инбридинг — систематическое рождение детей от близкородственных индивидов, — и даже казалось, что этому есть бесспорные подтверждения. Родителями алтайской неандерталки из Денисовой пещеры могли быть: дважды двоюродные брат и сестра (у которых все бабушки и дедушки общие), тетя с племянником, дедушки или бабушка с внуком или внучкой или даже единокровные брат с сестрой. Во многих культурах это скорее считалось бы инцестом, а не инбридингом. Дальнейший анализ ее ДНК также выявил относительно близкие (хотя и не самые тесные) отношения между ее предками на протяжении многих поколений. Признаки такой же маленькой популяции есть в Эль Сидроне: в 2019 г. был опубликован длинный перечень особенностей костей, характерных для многих индивидов с этого памятника. То же самое наблюдается в Ла-Кина, еще одном месте с большим количеством скелетов.

Почему инбридинг имеет значение? Эпизодическое спаривание между близкими родственниками не приводит к резкому увеличению рисков для здоровья, но в долгосрочном плане это может вызвать опасные мутации и усугубить такие проблемы, как слабый иммунитет. В большинстве древних и современных культур Homo sapiens существуют табу против связей с близкими родственниками, и многие виды животных, судя по всему, следуют аналогичному правилу.

Однако по мере накопления данных картина изменилась. Секвенирование с высоким покрытием генома из пещеры Виндия не выявило ни значимых маркеров инбридинга в предыдущих поколениях, ни близкого родства между родителями этого индивида. Это значит, что, если среди неандертальцев и были случаи инбридинга или даже инцеста, это не считалось нормой и скорее обусловливалось отсутствием выбора, чем предпочтениями. Геном из Виндии также показал, что не все поздние неандертальские популяции сокращались, а оценки численности ранних неандертальцев удвоятся, если выяснится, что мтДНК из Холенштайн-Штадель появилась не в результате очень древнего межвидового скрещивания с Homo sapiens.

Самые последние исследования продолжают усложнять картину. В 2020 г. чтение с высоким покрытием генома из пещеры Чагырская в Сибири не показало инбридинга между родителями индивида, хотя он происходил из столь же малочисленной группы, как и популяция жившей относительно недалеко от этого места алтайской женщины, — около 60 неандертальцев на протяжении многих поколений. Резко контрастирует с этим геном раннего Homo sapiens из Усть-Ишима, чья ДНК более разнообразна, чем у любого изученного на сегодняшний день неандертальца. Это означает, что взаимосвязанность социальных сетей Homo sapiens с самого начала могла быть совсем другой.

Революция в наших представлениях о неандертальцах, произошедшая в результате исследований древних ДНК за последние 10 лет, поражает воображение. Долгое время археологические находки свидетельствовали о глубоком разделении между их популяциями, но генетика открыла мир, в котором неандертальцы из разных родственных линий перемещались по континентам. Исследователями были не только Homo sapiens.

Самый радикальный вывод был сделан после осознания того, что их естество сохранилось на клеточном уровне, течет по нашим венам, колышется на ветру в наших волосах. Их гены влияют на то, какими мы стали. И все же пока мы отобрали генетический материал всего 40 неандертальцев, в котором лишь три генома прочитаны с высоким покрытием, — из тысяч имеющихся в музеях фрагментов скелетов от сотен индивидов. Следующее десятилетие распахнет пока едва приоткрытую дверь в их сложную историю и биологию. На некоторые вопросы, например о частоте межвидового скрещивания, мы получим более точные ответы, однако другие — например, о том, кто именно воспитывал детей-гибридов, — потребуют совместной работы с археологами. Но уже теперь как никогда ясно, что «конец» неандертальцев был связан с телесной и, возможно, культурной ассимиляцией.

Глава 15. Исход

Моргают от солнца, подергивают хвостами. Переминаются с копыта на копыто. Окутанные умиротворяющим, сладким запахом стада внимательно глядят на восток, где высятся белые горы по ту сторону долины. Чуть волнуются, когда набегает тень или доносится шум. Опустив головы, зубры лижут росу, хватают губами высокую траву, медленно пережевывают. Дымные завитки играют на опушках, плывут вниз по склону холма, царапаясь о сосновые иголки, исчезают под порывами ветра, распадаясь на отдельные молекулы.

Но этого достаточно: раздувают ноздри, расширяют зрачки, напрягают мускулы, разражаются фырканьем. Тревожно взмахивают хвостами, когда из-за деревьев возникают фигуры. Стадо застыло на месте, защищенное расстоянием. Но раньше они не видели этих высоких, не встречали эти запахи и цвета. Люди медленно расходятся по лугу, заросшему по краям кустарником, а зубры наблюдают за ними, не понимая, что происходит. Такого никогда не было. На мгновение все замирает… затем напряженные руки поднимаются, слышны щелчки, и стая острых тростинок вылетает птицами, несущими на крыльях смерть. Крошечные каменные наконечники вонзаются под плечами в мохнатые бока, в шеи, ноги подкашиваются, тела падают набок. Уцелевшие зубры бросаются врассыпную, сердца бьются в грудных клетках, таких же, как у их родичей, которых теперь режут на залитой кровью луговой траве. Эти новые люди, эта новая охота, этот новый вид страха скоро двинется дальше, в сумерки.

«Последнего неандертальца» долгое время представляли так: одинокая душа, со смертью которой в одной точке пространства и времени вымирает весь вид. Сегодня мы знаем, что в каком-то роде они обрели бессмертие на клеточном уровне, однако их исчезновение из комплексов костей и археологических находок — реально. Мы до сих пор не понимаем, как эти факты связаны между собой. Найти ответы чрезвычайно трудно: кости гоминин встречаются редко, и, несмотря на многочисленные достижения в датировании, максимальная точность измерений радиоуглеродным методом составляет от 500 до 2000 лет, то есть намного меньше, чем интересующие нас эпохи и поколения.

Исследователи сосредоточились на том важнейшем периоде, к которому относятся самые поздние неандертальские окаменелости и среднепалеолитические слои. Недавнее повторное датирование аномально молодых костей из ряда памятников во всех случаях показало более древний возраст. Например, в 1990-х гг. некоторым останкам из Виндии был присвоен возраст 28 000–33 000 лет, но после пересмотра тафономии и использования анализа аминокислот коллагена для обеспечения более чистых проб этот возраст отодвинулся назад на добрый десяток тысячелетий. В Спи (Бельгия) даты 38 000 и 34 600 лет также удревнены до 40 000 лет и больше. С учетом всего этого чрезвычайно поздняя датировка артефактов из пещеры Горама в Гибралтаре — всего 28 000–24 000 лет — выглядит не очень правдоподобной, особенно потому, что проанализированы были пробы такого сложного материала, как древесный уголь, притом задолго до появления современных технологий очистки[189]. Обобщенные данные с многочисленных памятников говорят о том, что после отметки в 40 000 лет назад или немного больше нет никаких достоверных свидетельств о неандертальцах.

Это ответы на вопрос «когда»; а что насчет «где»? Европу поначалу считали основной территорией обитания неандертальцев и вероятным местом их последней стоянки. Однако на самом деле их ареал гораздо шире: Денисова пещера в два раза ближе к столице Монголии Улан-Батору, чем к французскому Ле Мустье. Хотя в ней нет доказательств присутствия поздних неандертальцев, на других стоянках этого региона есть признаки того, что они вымерли приблизительно в то же время, что и в Европе.

Денисова пещера является самым восточным из всех известных неандертальских памятников, но вряд ли граница проходила именно здесь. Степи и таежные леса, простиравшиеся между Бельгией и Берингией — огромным пространством, объединяющим север Азии и Аляску, — были прекрасно им знакомы, и в период между 60 000 и 45 000 лет назад неандертальские популяции в Европе покоряли новые территории, в том числе повторно заселив Британию.

Возможно, они также двигались в сторону рассвета и было время, когда ноги неандертальцев ходили по тихоокеанскому побережью. Неоднократное смешение с денисовцами говорит о том, что присутствие других гоминин в Восточной Азии вряд ли было препятствием для движения. Часть исследователей также усматривают неандертальские черты в некоторых останках китайских гоминин, хотя в остальном они похожи на ранних Homo sapiens. Кроме того, удивительно, что в период между 47 000 и 42 000 лет назад в китайской пещере Цзиньситай параллельно с исконной леваллуазской технологией кто-то изготавливал орудия, чрезвычайно похожие на комплексы с алтайских стоянок Сибирячиха, Чагырская и других, расположенных примерно в 2500 км к западу. Поэтому предположение, что последний раз легкие неандертальца наполнились воздухом не на южной оконечности Европы, а где-нибудь на просторах Центральной или Восточной Азии, не совсем лишено оснований.

Последние однозначно неандертальские останки — это одно, но знаем ли мы что-нибудь об окаменелостях гибридов? В 1980-х и 1990-х гг., еще до появления генетических данных о межвидовом скрещивании, ученые обсуждали вопрос, что некоторые кости неандертальцев возрастом менее 50 000 лет кажутся не такими массивными, как прежде. Говорили даже об особенностях, присущих Homo sapiens: выраженных подбородках и более округлых черепах. В виду имелась в том числе Виндия, однако там геном оказался определенно неандертальским.

Как уже говорилось в главе 14, диапазон возможных эпох и регионов, где могло происходить скрещивание, также значительно расширился, а значит, что не только у самых поздних европейских неандертальцев возможно проявление гибридных черт. Ближний Восток, географически расположенный между Европой и Африкой, заслуживает внимания в качестве контактной зоны, но доказать, что неандертальцы жили там одновременно с ранними Homo sapiens, довольно сложно. В период между 200 000 и 90 000 лет назад они могли приходить туда и по очереди, хотя черепная коробка сапиенса из израильской пещеры Манот возрастом более 55 000 лет подразумевает, что поздние неандертальцы Амуда и некоторых других стоянок обитали там примерно в одно время с этой популяцией человека.

Следует отметить, что при всем сходстве черепа из Манот с верхнепалеолитическим европейским Homo sapiens на нем есть «шиньон» — бугорок на затылке, который может встретиться у древних и современных людей, но почти всегда присутствует у неандертальцев. Пока не станет возможным извлечение генетической информации из ближневосточных окаменелостей (этому препятствует жаркий климат), вряд ли к этому можно что-то добавить.

На данный момент челюсть из Пештера-ку-Оасе остается единственным ископаемым образцом, свидетельствующим о скрещивании на позднем этапе. Но поскольку этот союз имел место за шесть поколений до рождения индивида, которому принадлежит челюсть, то от физических признаков родства ничего не осталось.

В центре внимания недавних исследований последних неандертальцев находились кости и геномы, но была ли ДНК единственным, чем они обменялись с нами? Слои, содержащие характерные технокомплексы, также исчезают в период между 45 000 и 40 000 лет назад. Если что-то датируется более поздним временем, то вокруг разгораются, пожалуй, самые жаркие споры. По всей Европе и Западной Азии выше последних неандертальских слоев встречаются необычные комплексы находок. Кажется, что они сочетают в себе основанные на отщепах среднепалеолитические техники, при этом пластины и микропластинки выполнены скорее в стиле верхнего палеолита. Кроме того, среди них намного больше изделий из рога и кости, включая слоновую.

Как было сказано в главе 6, неандертальцы, по всей видимости, умели изготавливать пластины разных размеров, однако эти предметы, как и изделия из кости, никогда не занимали центрального места в индустрии. Более того, в упомянутых поздних переходных культурах также присутствуют и явно символические предметы, в том числе камни и зубы животных с отверстиями, и даже искусно выточенные кольца.

Точная хронология зависит от географии. Самые старые даты — приблизительно 45 000 лет назад — получены с восточных окраин Европы; на западе находки моложе и доходят примерно до 41 000–40 000 лет назад. Однако, говоря языком стратиграфии, друг друга они не перекрывают. На всех объектах переходные слои всегда находятся выше среднепалеолитических комплексов и ниже классических верхнепалеолитических. Переходные культуры выглядят как эфемерные «междуцарствия» между династиями неандертальцев и Homo sapiens. Своеобразие этих культур обусловило то, что археологи, как правило, давали им разные названия, зачастую по наименованию их местонахождения: в Венгрии — селетская, в Чехии — богуницкая, в Италии — улуццианская, в Болгарии — бачокирианская, а в Британии, Бельгии и Восточной Европе получила объединенное название — линкомб-ранис-ежмановице.

Вопрос на миллион долларов: кто же все это создал? Исследованием митохондриальной ДНК, извлеченной из зуба Homo sapiens (обнаружен в пещере Фумане), доказана его принадлежность к протоориньякскому периоду, следующему за переходными культурами в Европе. Однако скелетные останки более раннего времени встречаются крайне редко, и, к сожалению, на ключевых археологических памятниках раскопки велись либо более 40 лет назад, либо с очевидными признаками разрушения или перемешивания слоев. При более глубоком изучении тафономии стало очевидно, что смещение осадочных пород могло быть результатом промерзания и таяния, поэтому для того, чтобы разобраться, что действительно значат эти культуры, необходим исключительно целостный археологический контекст и целый ряд высокоточных аналитических методов.

Одной из первых признанных промежуточных культур была шательперронская культура Франции и северной Иберии. В середине XIX в. при проведении железнодорожных работ между угольной шахтой и литейным заводом в пещере Грот-де-Фе, расположенной в окрестностях коммуны Шательперрон в центральной Франции, были обнаружены кости и артефакты. В течение последующего столетия другие подобные находки относили к этой же категории, однако неандертальцев считали недостаточно интеллектуально развитыми, чтобы изготавливать такие пластины или костяные артефакты.

Затем последовала удивительная находка. Примерно на полпути между Пуатье и Бордо фермеры, занимающиеся выращиванием грибов, пробивали туннели в скалах Рош-а-Пьеро. В ходе строительных работ было обнаружено нечто гораздо более ценное, чем грибы: под обрушившимся скальным навесом вскрылись археологические отложения. Начались профессиональные раскопки, и совершенно неожиданно в 1979 г. в предположительно шательперронском слое были найдены кости неандертальца.

Этот скелет, получивший обозначение Сен-Сезер 1, был не одинок[190]. В пещере Грот-дю-Ренн (коммуна Арси-сюр-Кюр), расположенной ближе к северу Франции, кости и зубы, обнаруженные в слоях культуры Шательперрон, также принадлежали неандертальцу. Эти открытия противоречили доминирующим теориям, ассоциирующим Шательперрон с Homo sapiens, которые, будучи более развитыми в культурном отношении, пришли на смену неандертальцам. Появились два альтернативных объяснения: возможно, уровня Шательперрон неандертальцы достигли самостоятельно, а сходство с верхним палеолитом сапиенсов случайно, либо имела место культурная гибридизация. Рассматривались самые разные варианты: от тесного взаимодействия до шпионажа со стороны неандертальцев за верхнепалеолитическими группами или копания в их мусоре с целью копирования.

Сегодня все еще больше усложнилось. В настоящее время на пространстве от Парижского бассейна до северной Иберии известно почти 100 стоянок шательперронского времени, датированных периодом между 44 000 и 41 000 лет назад. Во Франции шательперрон начинается сразу над самыми молодыми слоями среднего палеолита, но к югу от Пиренеев, судя по всему, появляется лишь спустя 2500 лет. Везде он определенно закончился быстро и в каждом конкретном регионе продолжался примерно одно тысячелетие; такой же промежуток разделяет нас со временем, когда впервые были напечатаны деньги.

Следует подчеркнуть, что раскопки на новых объектах, не имеющих тафономических проблем, выявили совершенно иную картину. Среднепалеолитические отщепы и орудия присутствуют только в шательперронских комплексах из старых раскопок или там, где есть признаки нарушенного слоя. Это означает, что предположение о «переходном» характере этой технологии не так уж обоснованно.

Всестороннее изучение «чистых» шательперронских слоев показывает, что это был ярко выраженный мир пластинчатого расщепления. При изготовлении шательперронских острий пластины подрабатывали ретушью со стороны, противоположной рабочему краю, при этом их создатели проявляли большую избирательность, отбраковывая орудия неидеальных размеров. Образцово-показательным является скальный навес Кенсе, расположенный примерно в 100 км к северо-западу от Рош-а-Пьеро. Менее 1 % от 450 с лишним нуклеусов имели признаки скалывания отщепов. Ремонтаж подтвердил преобладание производства пластин, предназначенных для оформления ретушью в острия, которых обнаружено более 300.

Аналогичная картина наблюдается на открытых стоянках шательперронского периода. В Каноль II, недалеко от Бержерака, заметна четкая разница с нижележащими слоями среднего палеолита. Здесь было место массового производства, и довольно тонкий слой содержал тысячи артефактов практически в идеальном состоянии. Почти треть из них подвергли ремонтажу, вновь показавшему, что целью было изготовление пластин-заготовок для острий.

Что еще важнее, шательперронская пластинчатая техника не соответствует той, в которой изготавливали пластины и микропластинки неандертальцы, и больше напоминает протоориньякские методы. Иногда использовались лишние отщепы, отколотые при подготовке или подправке пластинчатых нуклеусов, порой их даже подрабатывали ретушью. Но, в отличие от неандертальцев, у представителей шательперронской культуры не было постоянного интереса к изготовлению отщепов.

Некоторые исследователи усмотрели сходство между инструментами под названием «ножи со спинкой», встречающимися в технокомплексах бифасов и дисковидных нуклеусов, и предположили, что шательперронские острия стали их прямыми технологическими наследниками. На это другие ученые заметили, что эти орудия кардинально отличаются друг от друга с точки зрения технологии, так как характерные параллельные сколы на ножах со спинкой формировались случайно в процессе расщепления поверхности нуклеуса. Более того, на некоторых стоянках в промежуточных слоях между ножами со спинкой и шательперроном присутствует последняя среднепалеолитическая фаза Леваллуа. Это указывает на значительный хронологический разрыв, из-за чего прямая взаимосвязь становится еще менее правдоподобной.

Сегодня Сен-Сезер и Арси-сюр-Кюр остаются единственными объектами шательперронского периода — и вообще любой переходной культуры, — прочно связанными с неандертальцами. Несмотря на новые данные с результатами идентификации ДНК, на обоих памятниках достаточно проблем с интерпретацией. Раскопки в Грот-дю-Ренн велись более 30 лет назад с использованием передовых на тот момент методов, однако фиксация находок и стратиграфии была не так точна, как хотелось бы. В отношении фрагментов скелетов как минимум шести неандертальцев зафиксированы только слой и квадрат сетки. Большинство костей находилось в нижней части шательперронского слоя, но кое-что было обнаружено и выше, позволив предположить, что неандертальцы присутствовали там на протяжении всего этого периода.

Однако наряду с кремневым сырьем и артефактами среднего палеолита, которые проникают в шательперронские слои, в cамом среднепалеолитическом слое также есть шательперронские ножи и костяные шилья (инструменты для прокалывания). Это вызывает серьезные подозрения в повреждении или перемешивании пластов. На данный момент ремонтаж выполнен в отношении ограниченного числа кремней, но уже выяснилось, что между разными слоями шательперронского периода фрагменты перемещались на несколько десятков сантиметров. Кроме того, радиоуглеродное датирование показало аномально древние результаты — более 48 000 лет — для самых что ни на есть шательперронских образцов.

Все это означает, что Грот-дю-Ренн содержит тревожные свидетельства о перемещениях предметов как внутри слоев, так и между ними. Совсем недавно с помощью технологии ZooMS были идентифицированы еще некоторые останки неандертальцев, включая упомянутую ранее девочку-младенца. Их датировали временем около 42 000 лет назад. Эти новые кости могут иметь отношение к ранее известным детским черепу, челюсти и костям верхней части тела, что, возможно, говорит об относительно небольшом нарушении скелета. Однако, учитывая другие данные о перемещении предметов, не исключено, что кости неандертальцев «ушли» вверх из первоначального среднепалеолитического окружения.

Хотя было высказано предположение, что проблемы могли создать земляные работы самих представителей шательперронской культуры, но геотермальные процессы, вызванные промерзанием отложений, также способны перемещать предметы вертикально более чем на 1,5 м, и существует множество доказательств, что шательперронская индустрия развивалась в исключительно холодный период. Что действительно требуется для надежной интерпретации данных из Грот-дю-Ренн, так это полный ремонтажный анализ.

Казалось, в случае с неандертальцем из Сен-Сезер выводы будут понадежнее. Сразу после обнаружения монолитный блок отложений толщиной 1 м извлекли, чтобы исследовать в лаборатории. Однако полные сведения о расположении и состоянии костей так и не были опубликованы, хотя прямое датирование показало возраст от 42 000 до 40 600 лет; возможно, данная оценка занижена из-за малого содержания коллагена.

Но и сен-сезерская находка также недавно подверглась повторному анализу, пробудившему сомнения в том, действительно ли неандерталец находился в неповрежденном шательперронском слое. Сильно раздробленные кости свидетельствуют о сложных тафономических процессах и эрозии, как и отсутствие верхней части лица, за исключением зубов. Результаты тщательного исследования артефактов, опубликованные в 2018 году, также дают основания предположить, что все не так просто, как казалось раньше.

Хотя только лишь для 15 % каменных изделий, извлеченных в 1970-х гг., известны трехмерные координаты местоположения, все-таки удалось выполнить цифровую реконструкцию стратиграфии и отнести остальные находки к соответствующим слоям. Результаты показали, что почти все каменные орудия из шательперронского слоя связаны не с производством пластин, а с леваллуазской и дисковидной техникой[191]. Кроме того, все ретушированные орудия среднепалеолитического типа были изготовлены на отщепах, а не на пластинах. Еще более поразительно то, что, хотя большая часть слоя была перемешана и указывала на смешение, все каменные артефакты из блока отложений, в котором извлекли скелет, с технологической точки зрения относились к индустрии среднего палеолита.

Грандиозная программа ремонтажа показала, что всего 4 % фрагментов кремней можно восстановить — для сравнения, в Каноль II их было в девять раз больше. Уже это указывало на нарушенную целостность слоев, которая затем была подтверждена данными пространственного ремонтажа, показавшими, что объекты переместились на несколько метров вдоль скалы и вниз по склону. Если к этому добавить тот факт, что в предполагаемом слое шательперронского периода нарушений оказалось гораздо больше, то создается впечатление, что все перемешалось в результате мощного оползня осадочного грунта со скального основания.

Исследователи выдвинули новое предположение относительно Сен-Сезер: шательперронский слой существовал, но был тонким и залегал непосредственно поверх богатого среднепалеолитического слоя. Позднее в результате геологических возмущений эти два слоя сильно перемешались. Тем не менее загадкой до сих пор остается скелет. Захоронение тела должно было произойти до смешивания слоев, поскольку орудия и камни вокруг него повреждены, как и все остальное, и тем же может объясняться эрозия с левой стороны черепа. Но хотя в полевом дневнике 1970-х гг. указано, что скелет обнаружили в нижней части того, что считалось шательперронским слоем, сейчас невозможно точно сказать, относился ли он к слою среднего палеолита или действительно был захоронен в шательперронский период.

Судя по всему, ни Грот-дю-Ренн, ни Сен-Сезер нельзя со стопроцентной вероятностью назвать тем контекстом, который связывал неандертальцев и Шательперрон. Выходит, мы не знаем, чья же это культура. Кроме того, это значит, что во Франции и Северной Испании культура последних поддающихся идентификации неандертальцев вполне соответствовала тому, чем они занимались на протяжении десятков тысячелетий до того: изготовлением орудий в дисковидной и леваллуазской технике. И хотя кое-где они могли интересоваться пигментами, окаменевшими раковинами, насечками и костяными орудиями типа лиссуаров, шательперронский слой Грот-дю-Ренн и других памятников, несомненно, содержит и совсем другие артефакты. Среди мастерски изготовленных костяных орудий — трубки из конечностей птиц, бусины из зубов оленя, лисы и волка с отверстиями и бороздчатой поверхностью, а также таинственные резные, полированные и гравированные кольца из мамонтовой кости. Тем не менее туманные намеки на возможные культурные контакты существуют, но скорее в противоположном направлении: вероятно, именно представители шательперронской культуры переняли у неандертальцев интерес к крупным хищникам, выраженный, в частности, в орлином когте из пещеры Кова-Форадада на севере Испании. Возможно, они учились у неандертальцев делать лиссуары, а затем украшали их собственными V-образными гравировками.

Шательперронская культура долгое время была в центре внимания, однако на протяжении десятилетий также велись споры о возможном неандертальском происхождении других переходных культур. Одна из них — улуццианская — распространена в основном в Италии. Ее выявлению способствовали две страшные природные катастрофы, случившиеся в период между 46 500 и 39 700 лет назад. Следы первой из них обнаружены на будто свалившемся в море с подошвы итальянского «сапога» крошечном острове Пантеллерия, скалистом вулканическом массиве, спящем с 1891 г. В период между 46 500 и 44 500 лет назад в результате сильнейшего извержения здесь образовалась массивная кальдера, а небо заволокло пеплом. В соответствии с местной розой ветров пепел был разнесен по большей части Италии и на археологических памятниках присутствует в виде слоя зеленоватого туфа. К северо-востоку от Пантеллерии, рядом с Неаполем, находятся знаменитые Флегрейские поля, где в промежуток между 40 000 и 39 700 лет назад также произошло мощное извержение. Пепел ложился еще более толстым и обширным слоем, чем зеленый туф, и осыпался на людей в южной Италии, по всему Средиземноморью и даже частично в России. Этот слой, известный как «кампанский игнимбрит», или CI, также хорошо заметен и определяется под микроскопом и с помощью химического анализа.

Зеленый туф и кампанский игнимбрит невероятно ценны для археологов, поскольку маркируют границы очень короткого временного отрезка, ассоциированного с улуццианской культурой. Изначально считалось, что она была создана неандертальцами, но последние исследования показывают, что все не так просто. Ее памятников гораздо меньше, чем шательперронских, — менее 30, — но встречаются они на всей территории Италии, кроме самого северо-запада, а на восток они простираются до Балкан и Греции. Зеленый туф, CI и радиоуглеродный анализ датируют начало древнейшего улуццианского этапа временем после 44 500 лет назад.

Самый известный улуццианский объект — пещера Кавалло[192] в Апулии, в наше время самом жарком и сухом регионе Италии. С 1960-х гг. здесь, как и на других памятниках, находят необычные серповидные кремневые орудия, которые сначала были отнесены к шательперронскому времени. Однако несколько десятилетий тщательных исследований технологии показали, что это два совершенно разных явления.

У представителей улуццианской культуры не было доведенных до системы, законченных технологий, подобных леваллуазской или дисковидной. Найдено несколько центростремительно обработанных нуклеусов, но чаще наряду с простым расщеплением применялась своя необычная техника. Известная под названием «биполярное раскалывание», она подразумевает нанесение сильных вертикальных ударов по нуклеусу, установленному на каменную опору. Такая техника практически не позволяет контролировать форму изделий, а их концы к тому же, как правило, быстро растрескиваются. Зато она прекрасно подходит для не вполне идеального камня, например для больших обломков породы и небольшой гальки, которую приносили в Кавалло. Биполярные отщепы представляют собой такие же готовые к использованию изделия, как дисковидные отщепы или пластины, и это идеальный вариант, если вам нужны очень мелкие, плоские сегменты.

Именно этого добивались представители улуццианской культуры. Их «визитная карточка» — серповидные орудия, получившие название «полумесяцы», — выполнены на плоских отщепах или пластинах путем двустороннего ретуширования толстого края изделия. В итоге орудие имеет изогнутую дугой «спинку» и длинный острый край. Улуццианцы умели обрабатывать и органику, хотя делали это редко. Помимо ретушеров, они изготавливали из кости предметы цилиндрической формы, заостренные с одного или обоих концов. Часто эти предметы были довольно мелкими, а некоторые даже миниатюрными: толщина двух из них составляет менее 5 мм. Все, материал которых удалось определить, были сделаны из кости лошади или оленя. Некоторые неоднократно подвергались заточке. Скорее всего, это было не оружие, а шилья для проделывания отверстий в относительно мягком материале — в коже, например, или в шкурах; самые мелкие могли использоваться даже в качестве рыболовных снастей.

У части артефактов есть признаки эстетического или символического назначения. В Кавалло обнаружены крошечные раковины, некоторые из них, очевидно, были просверлены. Трубчатые раковины других видов расколоты и распилены на мелкие сегменты, которые, вероятно, использовали в декоративных целях. Однако на данный момент не найдено резных предметов из кости или оленьего рога, бусин, декорированных или раскрашенных предметов.

Улуццианская культура интересна тем, что демонстрирует, насколько сложно выделить технологические различия и сходства между ней и предшествующим средним палеолитом. Биполярное раскалывание иногда встречается в более ранних комплексах, но никогда не выходит на первый план. Самое удивительное, что в слоях среднего палеолита Кавалло есть как биполярные отщепы, так и леваллуазские, а значит, неандертальцы вполне способны были использовать и более сложные методы расщепления для местного низкокачественного камня. В отличие от неандертальцев, которые при возможности подбирали разный камень для каждого вида использования, улуццианцы настолько увлеклись биполярным расщеплением на сегменты и «полумесяцы», что использовали его на любом сырье.

Чем объясняется такая настойчивость? Нужно было понять, для чего вообще нужны эти сегменты, и вывод оказался весьма примечательным. Какие-то из этих предметов вставлялись в рукоятки и использовались для резки и скобления растительных и животных материалов, однако характерные повреждения от ударов убедительно свидетельствуют о том, что большая часть представляла собой оружие.

Некоторые из них служили наконечниками, другие, возможно, крепились к черенку как зубцы. Их миниатюрные размеры — длина в среднем менее 3 см и очень малая ширина — говорят о том, что они предназначены не для копий, а скорее для дротиков или даже стрел. На двух улуццианских памятниках обнаружены фрагменты красного и желтого пигмента, а поскольку на большинстве «полумесяцев» Кавалло — чаще на спинках — имелись следы красного цвета, то, судя по всему, в клее для крепления содержалась охра, что говорит о какой-то очень специфической охоте.

Что объединяет улуццианскую культуру с шательперронской, так это споры об их принадлежности. Анализ двух зубов из Кавалло, выполненный в 2011 г., отнес их к Homo sapiens, но на основании анатомии, а не ДНК.

К сожалению, из-за их состояния прямое датирование невозможно. Кроме того, высказывались сомнения по поводу непотревоженности их первоначального контекста. Предполагалось, что один зуб происходит из очага в нижней части улуццианского слоя, частично заходящего сквозь зеленый туф в отложения среднего палеолита. Другой, очевидно, залегал на 15‒20 см выше, но поскольку их извлекли 60 лет назад, а результаты раскопок никогда полностью не публиковались, то их точное местоположение неясно.

Более того, археологи, проводившие первоначальные раскопки, выявили значительные нарушения вследствие древних земляных работ и современного мародерства, а также эрозию, местами затрагивающую улуццианские слои. Трудно сказать наверняка, коснулось ли все это зубов, и, хотя большинство исследователей признают, что они принадлежат Homo sapiens, без прямого датирования и — в идеале — ДНК-анализа доказательств того, кем были улуццианцы, недостаточно.

Еще одна параллель с Шательперроном связана с косвенными указаниями на культурные связи со средним палеолитом, не имеющие отношения к обработке камня. На улуццианских артефактах из пещеры Ла Фаббрика, расположенной на западе центральной части Италии, был проведен анализ остатков клея, показавший содержание в нем смеси сосновой (хвойной) смолы и животного жира. У неандертальцев такое сочетание ранее не встречалось, но в 2019 г. еще один анализ остатков на сегментах из Кавалло выявил другой состав из трех ингредиентов. В нем были охра, растительная смола и пчелиный воск, и, как мы знаем из главы 7, последние два компонента использовались итальянскими неандертальцами.

Невозможно точно сказать, является ли это удивительным совпадением или свидетельствует о культурном взаимодействии, но в остальном улуццианская культура определенно не имеет общих со средним палеолитом особенностей ни в кремневой индустрии, ни в других материалах. Неандертальцы иногда изготавливали костяные орудия, однако среди них даже близко нет таких тонких и миниатюрных заостренных форм, как в улуццианской культуре.

Таким образом, не похоже, что улуццианская культура сформировалась непосредственно на основе среднего палеолита, однако она не имеет отношения и к пластинчатым индустриям, таким как Шательперрон или большинство культур верхнего палеолита. С последними ее связывает разве что сфокусированность на изделиях, заведомо предназначенных для последующего ретуширования (не считая заслуживающей внимания идеи о том, что шательперронские острия также могли быть наконечниками оружия).

Последние неандертальцы исчезли в Италии не позднее 43 000–42 000 лет назад, и кто бы ни был создателем улуццианской культуры, сама она существовала там максимум одно или два тысячелетия. Но в других регионах юго-восточной Европы не всегда все шло точно так же. В некоторых местах пепловый горизонт CI залегал под явно среднепалеолитическими слоями, а значит, неандертальцы могли присутствовать там еще несколько веков после отметки 39 000 лет назад. А на стоянке Буран-Кая, расположенной в Крымских горах чуть дальше Заскальной, ниже среднепалеолитического уровня обнаружена еще одна переходная культура — стрелецкая (или селетская, восточный вариант), датируемая возрастом 41 100–43 900 лет. Со стрелецкой культурой ассоциируются более поздние памятники с останками Homo sapiens, так что и в Крыму, судя по всему, неандертальцы продолжали существовать после того, как на их земли пришли другие.

Последние несколько десятилетий показали, что надежные свидетельства существования действительно гибридных культур неандертальского происхождения очень скудны. Дело не том, что неандертальцы не были достаточно умны, чтобы производить улуццианские полумесяцы или шательперронские острия. Суть различия в самом подходе. Эти предметы систематически изготавливались по строгим стандартам и методично подрабатывались ретушью, поскольку были частью комплексной системы охоты с использованием составного оружия, обладающего улучшенными характеристиками: легких копий, дротиков или даже стрел. Это совершенно не похоже на то, что мы видим у неандертальцев, у которых даже если и существовало какое-то вкладышевое оружие, то это были тяжелые копья или дротики для метания с небольшого расстояния.

Потенциальное сходство изделий из других материалов тоже не особенно убеждает. Тот факт, что и итальянские неандертальцы, и улуццианцы использовали клеящие составы из смолы и пчелиного воска, очень любопытен, но это единичный случай. Для сравнения, улуццианская и шательперронская индустрии, охватывающие максимум пару тысячелетий и во много раз меньшее количество стоянок, содержат больше костяных орудий, чем весь средний палеолит. Еще больше поражают частота и разнообразие предметов эстетического и символического назначения в промежуточных культурах по сравнению со средним палеолитом. Хотя они встречаются гораздо реже, чем в более поздних культурах верхнего палеолита, но ничего похожего на просверленные зубы, кости и камни, декорированные орудия или резные предметы у неандертальцев мы не видим.

Наконец, на юго-востоке Франции есть еще более таинственная культура, о которой стоит поговорить в заключение. Ее загадочность заключается в том, что она примерно на 10 000 лет старше шательперронской и, возможно, имеет неандертальское происхождение. В главе 9 уже упоминался ее ключевой памятник, пещера Мандрен, стены которой покрыты последовательно нараставшими слоями сажи. Эта пещера также представляет собой самый богатый и хорошо изученный образец стоянки неронской культуры. Она необычна не только своей технологией, но и тем, что стратиграфически находится посреди типичных неандертальских комплексов. Ей предшествует уровень Кина, а за ней следуют еще пять среднепалеолитических слоев с датировкой 47 000 лет.

Рис. 8. Предметы неронской культуры юго-востока Франции и двух «переходных» культур, следующих за средним палеолитом: шательперронской и улуццианской

Костных останков, которые могли бы дать ответ на вопрос, кто создал эту странную древнюю культуру, на данный момент нет. На эпонимной стоянке в пещере Нерон, расположенной в 70 км вверх по реке от пещеры Мандрен[193], обнаружен неопределимый фрагмент черепа, однако содержащегося в нем коллагена недостаточно для радиоуглеродного датирования, и по этой же причине он вряд ли подходит для анализа ДНК. А значит, на первый план выходит археология, и она действительно впечатляет. Неронский слой пещеры Мандрен, мощность которого составляла менее 20 см на площади около 50 м^2, содержал 60 000 предметов, не считая миллионов крошечных сколов. Что касается технологий, эта культура разительно отличается от всех остальных европейских культур того же времени, сочетая изготовление пластин, микропластинок и острий, напоминающих леваллуазские. Важно отметить, что все они последовательно сняты с одних и тех же нуклеусов, а значит, перед нами единая технологическая система.

Неронские комплексы необычайно богаты. В них насчитывается более 1300 острий — больше, чем на всех среднепалеолитических памятниках Европы, вместе взятых. Их очевидно изготавливали в трех размерах с небольшой вариативностью форм, с ретушью под крутым углом или без нее.

Треть из них имеют длину менее 3 см, попадая в категорию микролитов, но есть и такие миниатюрные изделия — от 8 до 15 мм в длину и 2 мм в толщину, — что исследователи называют их «наноострия». Анализ следов использования подтверждает, что даже самые маленькие из них имеют повреждения от столкновения на большой скорости, но, так как древко оружия должно быть тоньше каменного наконечника, они слишком малы, чтобы быть частью копий. Более того, эксперименты показывают, что их легкий вес не обеспечивал эффективной дальности стрельбы без механического ускорения, а значит, мы имеем дело с чем-то наподобие дротиков, которые метали с помощью атлатля, или, если речь идет о наноостриях, с наконечниками стрел.

Эти особенности неронской культуры — как гром среди ясного неба. Во всех известных неандертальских комплексах, даже самых высокотехнологичных, пластины никогда не составляли подавляющего большинства. В пещере Мандрен около 75 % всех артефактов — продукты пластинчатого расщепления и острия. У неандертальцев неоднократно встречаются очень мелкие отщепы, в том числе сделанные с использованием леваллуазских методов, и микропластинки, но это, как правило, связано с применением того кремня, какой имелся в распоряжении. За несколько сотен тысячелетий появился лишь один предмет, который может иметь отношение к метательной технологии: костяное острие из Зальцгиттера. Небольшой размер и форма с искусственным утоньшением в основании явно указывает на то, что это часть какого-то составного орудия, но какого — непонятно. Но и после стоянки Мандрен в течение десятка тысяч лет в Европе не замечено сопоставимых по размерам небольших кремневых наконечников, предназначенных для метательного оружия.

Комплексное датирование показывает, что неронский слой, вероятно, возник 50 000–52 000 лет назад, а стратиграфия отложений сажи говорит о том, что от предшествующего слоя Кина его отделяет лишь несколько десятилетий или даже лет. Даже при наличии некоторого сходства технологий этого времени недостаточно, чтобы из одного развилось другое. За исключением пары-тройки других неронских памятников в том же регионе, не существует ничего отдаленно похожего за тысячи лет и сотни километров.

Но на что неронская культура действительно похожа, так это на некоторые так называемые культуры начального верхнего палеолита (НВП) Ближнего Востока и Восточной Европы. При возрасте 45 000–50 000 лет они старше переходных культур Западной Европы, и особенно интересна в этом отношении богуницкая культура Чехии. Она включает в себя леваллуазские острия, снятые с пластинчатых нуклеусов, а на ряде памятников обнаружены миниатюрные кремни.

Как минимум некоторые культуры НВП были созданы ранними Homo sapiens. Кости возрастом около 46 000 лет есть в бачокирианской культуре Болгарии, хотя технологически она не так близка к неронской и к тому же явно на несколько тысяч лет моложе. Теоретически могли быть и более древние «таинственные» рассредоточения первых Homo sapiens в Западной Европе; не исключен и вариант гибридизации. ДНК усть-ишимского человека и других Homo sapiens указывает на то, что межвидовое скрещивание случалось даже раньше, чем 55 000 лет назад, так что подобные популяции могли переместиться в Европу откуда-то из Азии. Однако их численность, наверное, была ничтожной, поскольку никаких следов за пределами долины Роны они не оставили.

Но, пожалуй, некий проблеск культурной связи с неандертальцами все же есть. Из неронского слоя в пещере Мандрен был извлечен коготь беркута, один из самых больших, найденных в Европе. Особого интереса к когтям хищников в верхнем палеолите не наблюдается, поэтому тот факт, что такие находки есть в неронском слое среднего палеолита и на одной стоянке шательперронского периода, любопытен, учитывая, что в плане кремневой индустрии эти культуры резко отличаются друг от друга.

Сценарии появления самой неронской культуры останутся гипотетическими до тех пор, пока не будет извлечена ДНК хотя бы из грунта. Но даже если выяснится, что ее носители — не неандертальцы, она все равно весьма интересна своей косвенной связью с их демографической динамикой. Хронология слоев сажи в пещере Мандрен говорит о чрезвычайно быстром переходе от предшествующей индустрии Кина к неронской: этот период не превысил продолжительности жизни одного человека. Кроме того, сам неронский период, судя по всему, весьма короток: это тонкий слой, соответствующий примерно лишь 18 фазам пребывания в пещере, по данным стратиграфии сажевых отложений.

По окончании неронского периода пещера пустовала в течение жизней многих поколений, возможно, тысячелетиями, однако это был еще не конец. Когда в пещере Мандрен снова зажглись костры, вокруг них сидели люди — предположительно, неандертальцы, — которые вновь изготавливали предметы среднепалеолитического вида. На первой постнеронской фазе количество пластин и острий резко снижается, а производство отщепов увеличивается, хотя они все еще необычайно мелкие. Вторая фаза охватывает четыре слоя, отщепы явно становятся крупнее и, по сути, не отличаются от любого другого среднепалеолитического контекста.

Постнеронский период примечателен двумя аспектами. Территория добычи кремня, судя по расположению выявленных источников камня, резко смещается, уменьшается в размерах и больше не захватывает западный берег реки Рона. Кроме того, хронология слоев сажи указывает на более чем 90 заселений подряд и, следовательно, на период стабильности.

Эту общую последовательность можно понимать так: кем бы ни были неронцы, они вытеснили прежних жителей настолько радикально, что регион пустовал в течение жизни многих поколений. Но это длилось не вечно и не привело к исчезновению неандертальцев. Пещеру Мандрен они покинули лишь тысячи лет спустя, когда за последним слоем среднего палеолита менее чем через столетие последовал протоориньякский.

Мечты последнего

Происходившее в пещере Мандрен говорит о том, что культурные процессы конца среднего палеолита были далеко не просты. Пройдет еще 10 тысячелетий до последнего известного нам интимного контакта между неандертальцем и Homo sapiens, засвидетельствованного в ДНК индивида из пещеры Пештера-ку-Оасе. К сожалению, мы не знаем, где именно его предки встретились с неандертальцами, — за два столетия они могли переместиться на сотни или тысячи километров, — и в комплексе с его челюстью нет артефактов. Как вообще следует называть это существо? Сколько неандертальцев должно быть среди предков и насколько близкими по времени они должны быть друг другу, чтобы отнести его к гибридам? Был ли его смешанный предок единственным в их роду, или это отдельный фрагмент большой картины? Рассказывали ли о предках истории, дошедшие до его поколения?

Пока не будут найдены другие нетронутые памятники с окаменелостями, из которых можно извлечь ДНК, эти вопросы в основном останутся без ответов. Но ясно как минимум одно. Массового слияния популяций или культур не происходило. Ни у одного неандертальца по всему ареалу их обитания в критический период между 80 000 и 40 000 лет назад не было генетических признаков гибридизации, так же как и не все ранние индивиды Homo sapiens ее демонстрируют: ни мтДНК из пещеры Бачо-Киро, ни протоориньякский зуб из Фумане почти того же возраста, что и индивид из Пештера-ку-Оасе.

Однако генетические комбинации современных людей говорят о том, что ассимиляция в какой-то степени все же произошла. Хотя неандертальцы сохраняли свои физические особенности даже в последних по времени известных скелетах, масштабы и повторяемость межвидового скрещивания плюс ряд сохранившихся в нас генов указывают на то, что они были — и есть — люди. С биологической точки зрения особи, способные спариваться и создавать жизнеспособное потомство, относятся к одному и тому же виду. Шимпанзе и бонобо, совершенно разные и в физическом, и в социальном плане, разошлись только около 850 000 лет назад — примерно в то же время, когда наши предки отделились от линии, которая вела к неандертальцам и денисовцам.

Современная концепция аллотаксонов (allotaxa) в зоологии, возможно, точнее описывает, кем были мы и неандертальцы: близкородственные виды, различающиеся внешностью и поведением, но способные к рождению общего потомства. В качестве примера можно привести яков и коров. В плейстоценовой фауне это тоже было: иногда происходила гибридизация различных типов мамонтов, а у современных бурых медведей не так давно обнаружили небольшой процент ДНК пещерного медведя. Кроме того, недавно зафиксированы случаи, когда у белых медведей и гризли биологи наблюдали «обратное скрещивание» — между гибридами и обоими родительскими видами[194].

Самое главное, что нужно сказать о финале неандертальской эпохи: ожидайте неожиданного. Несмотря на огромный прогресс последних десятилетий в датировании, технологическом анализе и идентификации видов, во многих отношениях вопросов сейчас больше, чем когда-либо. В числе самых интересных до сих пор не разгаданных загадок — что же вызывало очевидные, начиная со стадии МИС 5, процессы, происходившие с метапопуляцией неандертальцев, то есть ее разделение на группы, распространение и даже замещение групп друг другом. Тут возможно влияние климата с резким ростом температуры в пик эемского периода, после чего мир в состоянии перемен испытывал огромные скачки температур — на 11‒16 °C. Демографические изменения отражены и в археологии в виде распространения технокомплексов и региональных традиций в период между 125 000 и 45 000 лет назад.

Еще одна тема, требующая более глубокого изучения, — это процессы, приведшие к столкновениям между неандертальцами и другими видами, особенно ранними Homo sapiens. Мы склонны изображать себя победителями, но за пределами Африки мы почти вымерли как минимум один раз, а около 70 000 лет назад, еще до большинства случаев межвидового скрещивания с неандертальцами, пережили резкое снижение численности популяции. Более того, хотя 65 000 лет назад люди, очевидно, уже добрались до Австралии, адаптировавшись к сухому пустынному климату и влажным горным лесам, и даже преодолели океан по пути в Индонезию, явные признаки присутствия Homo sapiens в Центральной или Западной Европе появляются лишь больше чем 20 000 лет спустя.

Вероятно, эти земли уже были заняты, и неандертальцам, пусть и недолго, удавалось защищать свои территории от чужаков. Тем не менее неронский «джокер» в этой колоде напоминает: археологические данные могут далеко не полностью отражать реальную историю.

Ирония состоит и в том, что давно утвердившееся мнение о каком-то внутреннем превосходстве ранних Homo sapiens над неандертальцами не так уж близко к истине. Народ, к которому относился человек из пещеры Пештера-ку-Оасе, в Европе вымер, а между тем он ближе к современным коренным народам Америки и Восточной Азии. Усть-ишимец — еще более поразительный случай. Он жил либо непосредственно перед, либо сразу после наиболее глубокого генетического разделения, в результате которого возникли древние восточная и западная евразийские линии Homo sapiens. При этом он не связан практически ни с одним из ныне живущих людей[195]. Более того, в течение 25 000 лет после Пештера-ку-Оасе последовательные верхнепалеолитические популяции, судя по всему, полностью сменяли друг друга, а затем в свою очередь сменялись более поздними доисторическими культурами. Сегодняшние парижане, лондонцы или берлинцы — люди вроде бы европейского происхождения — имеют очень мало общего даже с представителями эпохи мезолита, жившими всего 10 000 лет назад. Большая часть их ДНК — результат массового притока народов Западной Азии в эпоху неолита[196].

Это означает, что ранние популяции Homo sapiens в большей степени «вымершие», чем неандертальцы; вряд ли это верный признак доминирующего положения в эволюции. Извлечение более древних образцов ДНК, несомненно, приведет к дальнейшим концептуальным изменениям. Современные данные о межвидовом скрещивании, возможно, чем-то напоминают самое начало истории открытия экзопланет — тогда эти объекты считали редкими, а спустя несколько десятилетий оказалось, что планет в нашей галактике больше, чем звезд. Сегодня мы знаем, что Евразия всегда была местом слияния культур, родиной для сотен или даже тысяч гибридных детей. Среди неопознанных фрагментов костей и пещерных отложений неандертальские стоянки, возможно, таят и новые свидетельства о них или их потомках.

Исчезновению неандертальцев посвящено почти все внимание общества, а между тем это, наверное, наименее интересный аспект их истории. Если поменять ракурс, все окажется не так грустно: последние 100 000 лет были для неандертальцев временем великих испытаний, но при этом не стали началом их лебединой песни, а открыли массу новых возможностей. 20 000 лет назад на планете мы уже были в одиночестве. Тем не менее неандертальцы все еще жили — в каком-то смысле. Пусть сейчас встречи с ними уже стерлись из памяти, но в нашей крови и наших детях все еще есть отголоски взаимодействия с другими экспериментами Вселенной по созданию человека. Кости и камни долго ждали в земле, когда мы вновь откроем для себя наше общее будущее. И когда мы наконец это сделали, все изменилось.

Глава 16. Вечно любимые

В свете керосиновых ламп шелковистая поверхность цилиндра поблескивает глянцем. Элегантная вещь украшает голову человека, не понаслышке знакомого с привкусом копоти и пыли этой северной земли. В те времена, когда он еще не вдыхал всепроникающие лондонские миазмы, угарные газы Сандерленда казались ему смрадом Люцифера. С тех пор прошло много лет, почти целая жизнь. Теперь, вернувшись, он улыбается внимающей его словам толпе. Местные промышленники, интеллигенты с мозолистыми руками и социалисты вместе сидят на жестких скамьях. Есть даже несколько шахтеров: они упорно трут глаза, в уголках которых скопился песок, будто черное золото проступило из пропитанных им тел. По железнодорожным путям, как кровь по капиллярам, плотные, чернильного цвета куски тонна за тонной доставляются в доки Сандерленда и следуют дальше, питая очаги, печи и топки. И огромные корабли, в чьих железных утробах огнем Преисподней дышат двигатели. Ему знакомы корабли, галеты и солонина; трюмы, набитые военными трофеями империи, а недавно — и телами, такими же черными, как его собственное.

Сэмюэль Жюль Селестин Эдвардс снимает цилиндр и откашливается, ощущая тяжелое бремя правды, которую ему предстоит донести до публики. Этот груз — надежда поколений, спрессованных в его прошлом, как тот уголь, в который превратились древние тропические леса. Выступление облегчает бремя, он будто светится изнутри. Сейчас, как и перед любой лекцией, Эдвардс мысленно возвращается на яркий остров в чистом Карибском море, к своим родителям и их историям, к своей печали и гордости. Собравшись с мыслями, он говорит про естественный отбор и странные черепа, преподавшие урок о том, что ни у одной расы нет оснований притеснять другую. О будущем, в котором общая история человечества — это путь к спасению.

Через год после того, как в Фельдхофере обнаружили череп, в 7200 км к западу на противоположном берегу Атлантического океана родился чернокожий мальчик. Родители Сэмюэля Жюля Селестина Эдвардса выросли в одной из карибских колоний Великобритании и были освобождены из рабства менее чем за три десятилетия до появления сына на свет. В возрасте всего 12 лет Эдвардс тайком пробрался на корабль и путешествовал по миру все 1870-е гг., пока не поселился в промышленном городке Сандерленд на севере Англии. Получив к 1890-м гг. ученую степень в области богословия, он изучал медицину и стал уважаемым и весьма популярным оратором, выступая с проповедями на евангельские темы и лекциями о воздержании. И, если кому-то этого мало, он был биографом, первым в Великобритании чернокожим редактором (Fraternity, журнал Общества за признание братства людей) и основателем журнала Lux.

Убежденный социалист и антиимпериалист, Эдвардс собирал огромные аудитории на своих блестящих лекциях об эмансипации и антиколониализме[197]. В частности, он отмечал расистский характер эволюционной теории, которая допускала сравнения чернокожих людей с бабуинами. В статье «Негроидная раса», написанной в 1892 г., как раз между открытиями в Спи и Крапине, он сделал мудрый вывод: тот факт, что окаменелых останков гоминин находят все больше, свидетельствует не о том, что чернокожие и другие аборигенные народы колонизированных территорий — отдельная раса «полулюдей», а ровно о противоположном. У всех людей на Земле общее происхождение, следовательно, они равны и в плане интеллекта, цивилизованности и гуманизма.

Иллюзии и фантазии

Выводы Эдвардса, разумеется, были правильными, но слишком уж опережали свое время. Как раз выдающиеся археологи отказывались замечать очевидное. Если в историях о происхождении многих коренных народов говорится о линиях предков, уходящих корнями в глубокую древность, порой даже в вечность, то западные интеллектуалы гораздо дольше не могли осознать, насколько далекое время представляют неандертальцы. Первые подозрения возникли у Джона Коньерса, аптекаря, жившего в XVII в. и увлекавшегося коллекционированием древностей. Этой страсти он предавался, бродя по развалинам во время восстановления Лондона после Великого пожара. Именно он в 1673 г. заполучил в свою коллекцию кремневое рубило из Грейс-Инн-Лейн, обнаруженное неким мистером Лилли в выходах гравия возле старого ручья. Коньерс признал в нем предмет, изготовленный человеком, но, хотя и имел некоторое представление о стратиграфии, отмечая, что римские горшки обнаружены ниже более поздних артефактов, не мог даже представить реальный возраст слоя и рубила.

Критический взгляд на окружающий мир, зародившийся в Античности, несколько закостенел за долгие века иудео-христианской традиции, которая допускала лишь несколько тысячелетий человеческой истории. Однако древние артефакты, особенно окаменелости, вызывали у людей восхищение во все времена.

Парадоксальное явление — застывшие в камне живые организмы — привлекало даже самих неандертальцев, которые выбирали из морской гальки раковины, натирали охрой и несли с собой через итальянские холмы. В гораздо более поздних культурах ископаемые объекты пытались объяснить логически, встраивая их в существующие представления о мире: найденные в пещерах огромные кости принадлежали драконам или циклопам. А каменные орудия, если в них признавали предметы, изготовленные руками, делали эльфы. Всего через четыре года после обнаружения рубила из Грейс-Инн-Лейн натуралист и химик Роберт Плот пришел к выводу, что массивные кости, не принадлежащие ни одному из известных животных, скорее всего, являются доказательством того, что в древности жили некие гигантские существа; на самом деле, это были динозавры. Глубоко укоренилось представление о том, что мир был населен расами гуманоидов и животными, которые затем вымерли и исчезли.

Между находкой в Грейс-Инн-Лейн и неандертальским «взрывом» 1856 г. прошло почти два столетия. Произошедшие за эти годы радикальные социальные, экономические и технологические преобразования разрушили представления западного общества о Вселенной, хотя обычным людям электромагнетизм, излучение и беспроводная связь, возможно, представлялись магией. Геологи XVIII в. как будто удлинили само время, вглядевшись в толщу скал, за которыми таились столь грандиозные эпохи, что им больше никак было не уместиться в библейскую хронологию. К 1850-м гг. осмысление невероятно древнего возраста планеты и признание существования окаменелостей, принадлежащих приматам, стали первыми шагами к идее о существовании древних людей. Тем не менее появления неандертальцев по-настоящему не ожидал никто. По мнению выдающегося британского биолога Томаса Гексли, они открыли ящик Пандоры с невообразимо глубокими корнями нашей родословной:

Где же нам искать первобытного человека? Жил ли древнейший Homo sapiens в плиоцене, или миоцене, или еще в более древние времена? …к самой щедрой оценке возраста Человека, сделанной на сегодняшний день, следует прибавить многие эпохи[198].

Сегодня уже понятно, что вся история человечества, отделяющая нас от рисунков, нанесенных охрой на стены пещеры Ласко 15 000 лет назад, успеет повториться дважды, прежде чем мы доберемся до последних неандертальцев. До времени появления первого представителя их вида потребовалось бы 20 повторений.

Значение неандертальцев было и остается огромным. Мы точно не знаем, что подумал бригадир горняков, проводивших работы в гроте Фельдхофер, когда понял, что кости перед ним принадлежат не медведю; и понятия не имеем, что испытал капитан Флинт, увидев череп из карьера Форбса. Исключением из сухих научных описаний XIX в. была реакция Чарльза Дарвина на ту же окаменелость. Он нашел ее «удивительной», и в течение многих последующих десятилетий новые поколения ученых, сталкиваясь лицом к лицу с неандертальцами, приходили в восторг.

Сохранились интересные записи, которые во время раскопок Ле Мустье 1 в 1908 г. Клаач делал в личном дневнике. Помимо профессиональных впечатлений от находок, он описывает случаи соперничества между членами команды, вечеринки с шампанским и рассуждениями об охотниках ледникового периода, свои ночные раздумья. Раскопки и скелет будто пьянят его, дневник вместо привычного прошедшего времени срывается в настоящее: «Вот это зубы!» Древний мальчик действительно запал ученому в душу. Он пишет, что в ночь после кропотливой реконструкции из фрагментов — «наиболее сложной технической задачи, что я когда-либо выполнял», — этот череп ему приснился.

Неандертальцы проникли не только в ученые умы. Уже спустя два десятилетия после их дебюта стали появляться примитивные фантастические романы. Они удовлетворяли аппетиты публики, желающей хотя бы мысленным взором взглянуть на этих удивительных существ. Как и в зарождавшемся жанре научной фантастики, в рассказах о встречах с неандертальцами особенно громко звучат темы вражды и противостояния. Ж. Рони описывает жестокие столкновения в романе 1911 г. «Борьба за огонь», название которого переводится с французского как «Война за огонь» (La Guerre de Feu).

В 1955 г. под впечатлением разрушительных результатов двух мировых войн Уильям Голдинг в романе «Наследники» (The Inheritors) рисует Homo sapiens как абсолютных агрессоров. Именно мы, а не они оказались ненасытными хищниками, неспособными сопереживать и найти у неандертальцев чувства. Общая тенденция на протяжении десятилетий была именно такова, но все же лишь в начале 1980-х гг. с выходом чрезвычайно успешно книжной серии Джин Ауэл «Дети Земли» (Earth Chidren) неандертальцам позволили любить и быть любимыми.

Работа Ауэл оказалась пророческой и в других отношениях. Ее смелые предположения об интимных межвидовых отношениях были восприняты как нечто из ряда вон выходящее, однако 30 лет спустя генетика доказала их состоятельность[199]. Археологам XIX в. идея о гибридных детях показалась бы возмутительной, хотя и интересной. Если бы наш современник, путешествуя во времени, оказался в 1863 г. на лекции Уильяма Кинга о присвоении названий видам и заявил, что странные обезьяноподобные люди из долины Неандера на молекулярном уровне присутствуют в зале, слушатели подняли бы его на смех или сильно возмутились.

Но и тогда неандертальцы беспрецедентным образом расширили границы человеческого познания, даже подтолкнув нас к умозрительным путешествиям в будущее. В 1885 г. священник по имени Буршье Рей Сэвил опубликовал направленный против эволюции и естественного отбора трактат под названием «Лекция Неандертальского Черепа об эволюции, произнесенная в 2085 г. н. э., с тремя иллюстрациями» (The Neanderthal Skull on Evolution, in an Address Supposed to Be Delivered A. D. 2085, with Three Illustrations). После пространного предисловия мы встречаем рассказчика, то есть сам череп, на званом вечере в конце XXI в. Дело происходит на главной сцене викторианского Лондона — в концертном зале Сент-Джеймс-Холл на Пикадилли. Начав с прелестного «Я не привык выступать перед публикой», череп с помощью массы велеречивых религиозных доводов старается убедить свою (видимо, мужскую) аудиторию в том, что он все-таки не может претендовать на родство с человеком. А затем, любезно выразив надежду «расстаться друзьями», исчезает[200]. Хотя до 2085 г. еще многое может произойти, маловероятно, что наше отношение к неандертальцам как к давно потерянным родственникам резко изменится.

Рей Сэвил вряд ли бы одобрил попадание неандертальцев в нашу генеалогию, но его ощущение некоего желания состоять с ними в родстве было верным. Причиной была ошеломительная мощь графических реконструкций. Самой ранней известной визуализацией неандертальца считается набросок тушью, сделанный Гексли во время какого-то заседания. Его персонаж был довольно сильно похож на обезьяну, но все же обладал какой-то чарующей живостью. Первая серьезная попытка воссоздать образ неандертальца состоялась в 1873 г. и оказалась неожиданно смелой для того времени: на ней были также изображены составное орудие и собакоподобный питомец. К началу XX в. возникло несколько противоречивых визуализаций, отражающих различные взгляды на происхождение человечества.

Откровенно обезьяноподобная реконструкция «Старика» из Ла-Шапель-о-Сен была впервые опубликована во французской газете и в 1909 г. перепечатана в Illustrated London News: сгорбленное, рассеянно опирающееся на деревянную дубинку существо с явно обезьяньей шкурой и ступнями. Этот образ задал примитивный тон, оказавшийся весьма живучим. Предположительно изображение было создано в сотрудничестве с Булем, так что чрезмерная схожесть облика с обезьяной, возможно, отражает его несогласие с тем, что Homo sapiens — потомки неандертальцев. Два года спустя в той же газете было размещено совершенно другое изображение. Сделанное по заказу британского археолога Артура Кита, который считал неандертальцев не тупиковым звеном, а прямыми предками человека, оно гораздо менее зловещее. У открытого огня сидит мужчина с большой, но аккуратной бородой и сосредоточенно изготавливает некое орудие; помимо самой бытовой сцены, на развитое, современное мышление намекает ожерелье.

В XXI в. реконструкции стали отличаться более высокой анатомической точностью и благородством облика. Изменились изображения артефактов, что свидетельствует о прогрессе в оценке их культуры со стороны археологии. Но, что еще важнее, в позах и особенно на лицах читается не страдание, а ум, достоинство и удовлетворенность.

Самое большое впечатление производят скульптуры: возможность обойти тело со всех сторон, заглянуть в глаза успешно создает ощущение присутствия, что не подвластно большинству иллюстраций. В них неандертальцы из унылых существ превратились в людей, излучающих уверенность, радость и любовь; в одном случае заметен даже нахальный блеск в глазах. Совершенно в духе нашей эпохи, когда все вокруг восторгаются знаменитостями, реконструкция 2018 г. в парижском Музее человека признала их влиятельный статус: в костюме от дизайнера agnès b неандерталец предстал перед нами более модным в буквальном смысле.

Тем не менее наблюдать за моделями на подиуме — совсем не то, что рассматривать реальные останки. Равно как и другие известные археологические объекты, такие как бюст Нефертити или гипсовые слепки тел жителей Помпей, подлинные окаменелости неандертальцев одновременно вызывают любопытство и непонятный страх, от которого стынет кровь. Возникает желание присесть на корточки, отстранившись от толпы музейных посетителей, и внимательно всмотреться в эти лишенные плоти лица. Разъезжая в стеклянных футлярах по континентам, на которые никогда не ступала их нога, неандертальцы встречают в тысячи раз больше людей, чем они видели при жизни.

Отчасти причиной нашей неослабевающей одержимости неандертальцами являются средства массовой информации. Представляя собой сильнодействующий коктейль из проблем научного, социального, а порой и нравственного плана, в XIX в. неандертальская тема идеально подходила для газет, выходивших с печатного станка и распространявшихся среди миллионов читателей[201]. Сегодня ее популярность еще выше. Слово «неандертальцы» ищут в интернете гораздо чаще более общего термина «эволюция человека», и современные СМИ с готовностью удовлетворяют желания публики.

Научная картина может быть и искаженной: специалистам достаточно сложно уследить за потоком новых данных. Дело усложняет также то, что в центре внимания постоянно находятся лишь две темы: умственные способности и вымирание. Среди возгласов «Неандертальцы все же не совсем тупые!» или «Они все равно были глупее нас!» остаются незамеченными нюансы и интересные реалии, учитывающие процесс, контекст и различия.

Но фурор, который произвело исследование генома неандертальцев, доказывающее наше прямое родство, очень точно отражал чувства исследователей. Это открытие коренным образом изменило восприятие неандертальцев в обществе[202], возможно, в большей степени, чем что-либо другое с момента их обнаружения. Если раньше это были абстрактные пещерные люди, то теперь они имеют к нам лично непосредственное отношение. Исследования ДНК, как правило, представляются в черно-белом цвете, с простым и сильным посланием. Но другие, не менее интересные нюансы почти не привлекают внимания, потому что сами данные трудно поддаются объяснению.

А значит, многие стереотипные представления о неандертальцах продолжают существовать. Например, считается, что они не обладали сложными технологиями и были неспособны к инновациям. Другая причина сохранения стереотипов кроется в том, что неандертальцев обсуждают не самих по себе, а как наше ущербное отражение. В этом смысле неандертальцы всегда были воплощением полностью «иных» существ, тенями в зеркалах. Увидеть их — значит уловить отражение всего спектра наших надежд и страхов не только за их судьбу, но и за нашу собственную.

Власть над прошлым

Вернемся к Сэмюэлю Эдвардсу. Почему ученые мужи того времени не пришли к таким же выводам об эволюции человека, что и сын некогда порабощенной Африки? Все просто: потому что в иерархично устроенном мире они стояли на верхней ступени. С XVIII в. ученые оценивали не только мир, но и населяющие его народы. Линней в буквальном смысле смотрел в зеркало, когда в 1758 г. впервые описал вид Homo sapiens и себя в качестве типового экземпляра[203].

С самого начала неандертальцев использовали для того, чтобы научно обосновать превосходство белой расы. Сомнительные идеи о том, что размер черепа отражает интеллектуальные способности и даже нравственные качества, в XIX в. получили широкое распространение. Сначала ими оправдывали рабство, а затем колониализм. Этнография и доисторическая археология позиционировали охотников-собирателей как «дикарей», подразумевая их близость к животным. Даже Дарвин, прекрасно осознавая, что разнообразные виды могут иметь одно происхождение, смотрел на аборигенов Огненной Земли (Чили)[204] как на существ, которым свойственны звериные инстинкты и агрессивность. А Альфред Рассел Уоллес, зная, что охотники-собиратели и среднестатистический викторианский джентльмен обладают мозгом одинакового размера, недоумевал, для чего «бездумным» созданиям необходим столь мощный вычислительный ресурс.

Современные интерпретации черепа из грота Фельдхофер со всей убедительностью показывают, чем были продиктованы подобные взгляды и как они влияли на отношение к неандертальцам. В первых сообщениях немецких газет в 1856 г. проводились прямые расовые сравнения, в которых череп уверенно описывали как принадлежащий представителю индейского племени чинук из Северной Америки. Шафхаузен сравнивал их анатомию с «неграми» и австралийскими аборигенами, а Гексли как ни в чем не бывало назвал первых «животными» и упомянул мозг Саарти (Сары) Баартман, известной как «Готтентотская Венера» и подвергавшейся страшным публичным унижениям. Уильям Кинг придерживался аналогичной точки зрения, хотя наиболее «деградировавшей» человеческой расой, «граничащей с диким невежеством», называл андаманцев. Всего за год до этого черепа убитых колонизаторами жителей Андаманских островов пополнили британские анатомические коллекции.

Пагубное влияние подобных сравнений заключалось в популяризации идеи о том, что люди с другим цветом кожи представляют примитивные ветви рода Homo. Примерно в то же время, когда Сэмюэль Эдвардс писал свою прогрессивную статью об эволюции человека, Эрнст Геккель, авторитетный биолог, корреспондент и протеже Дарвина, классифицировал «низшие расы» как стоящие ближе к животным и оправдывал колониализм тем, что жизни этих людей имеют меньшую ценность.

С наступлением нового века наука о доисторической эпохе стала позиционировать себя как отрасль, в центре внимания которой находится благородная цель приумножения знаний, но использование неандертальцев для подкрепления расистских концепций продолжилось. Утверждения, что чернокожие люди не обладают полным спектром мимики, характерным для представителей европеоидной расы, разжигали споры о том, могли ли неандертальцы улыбаться. При обсуждении находки из Ла-Шапель-о-Сен Буль не постеснялся заявить, что австралийские аборигены — самые примитивные из всех людей.

При поддержке выдающихся ученых, включая египтолога сэра Флиндерса Питри, предоставившего результаты измерений древних черепов, археологи составили иерархические лестницы анатомического и духовного развития людей из прошлого. Это напрямую использовалось в токсичных концепциях внутривидовой конкуренции и расовой чистоты, лежащих в основе евгеники. Они отражены в некоторых художественных произведениях, например в рассказе Г. Уэллса «Косматый народ» (The Grisly Folk), написанном в 1921 г. Искоренение почти паразитической, звериной расы гоминин рассматривается в нем как необходимое условие выживания человечества. Люди, непосредственно работавшие с окаменелостями неандертальцев, были такой же частью научного сообщества. В некоторых публикациях Клаач относил аборигенов к отдельной ветви гоминин, происходящей от приматов Азии и Океании, а Винерт, еще один антрополог, изучавший Ле Мустье для Хаузера, работал в Главном управлении СС по вопросам расы и поселения, занимавшемся проверкой «чистоты происхождения» персонала, и был соредактором Zeitschrift für Rassenkunde («Журнал расовых наук»). Первая находка из грота Фельдхофер была сделана на территории Рейха, и, поскольку она недостаточно четко определяла расовое происхождение «германского народа», в 1938 г. нацисты закрыли музей.

После ужасов Второй мировой войны поднялась волна неприятия расовой подоплеки в науке. У ученых, занимающихся исследованиями неандертальцев, на смену одержимости размерами черепных коробок пришел интерес к поведенческим аспектам. Но последствия продолжали проявляться: в книге «Происхождение рас» (The Origin of Races), написанной в 1962 г., выдающийся антрополог Карлтон Кун называет европеоидов расой «альфа», а австралийских аборигенов — расой «омега». И лишь в течение последних четырех десятилетий теории о том, что все люди имеют общее африканское происхождение, получили действительно широкое распространение и были подтверждены генетикой. В спорах об их принадлежности к людям неандертальцы теперь противопоставлялись всем Homo sapiens сразу. Дело в том, что происхождение прочно связано с самосознанием, а археология представляет вещественные доказательства, подтверждающие или опровергающие спорное прошлое.

Что касается неандертальцев, то подогнать окаменелости под свои взгляды в основном старались креационисты, представляющие как христианство, так и другие религии. Как ни странно, одним из первых, кто после объединения Германии получил доступ к останкам Ле Мустье 1, стал американский креационист Джек Куоццо. Будучи стоматологом, он провел исследования, результаты которых легли в основу главы в публикации об этом скелете. Вера Куоццо в ниспосланное писание заставила его объяснять неандертальскую анатомию в соответствии с Библией[205], что вызвало скепсис со стороны ученого сообщества. Итогом стала книга в стиле «Кода да Винчи», полная обвинений в заговоре против автора.

Несмотря на репутацию проигравших в «играх гоминин», неандертальцы все же не избежали националистских маневров. Неприязнь французов к работе Хаузера в Ле Мустье была связана не только с торговлей древностями, но и с его иностранным происхождением. После Франко-прусской войны, случившейся поколением ранее, общественность жаждала вернуть аннексированные территории Эльзаса и Лотарингии, поэтому переход престижной французской научной «собственности» в немецкое владение вызывал раздражение. Самого Хаузера называли немцем, хотя он был уроженцем Швейцарии, и обвиняли в шпионаже. Когда после начала Первой мировой войны в 1914 г. началась мобилизация, он бежал, оставив записи о раскопках в беспорядке. Впрочем, репутацию злостного расхитителя французского наследия Хаузер получил не вполне заслуженно, поскольку и Пейрони тоже извлекал неплохую прибыль от продажи артефактов, только последний продавал их американцам.

Выяснение отношений между немцами и французами может показаться смешным, однако жаркие споры вокруг национальной принадлежности Ле Мустье 1 не утихают и в XXI в. Над окончательной версией публикации 2005 г. работали специалисты из девяти стран; таким образом, исследование вышло на международный уровень. И все же одного референта возмутило, что ни одна из статей не написана на французском языке, хотя «родная» страна Мустье 1 — Франция. В следующем году при поддержке ЮНЕСКО в музее грота Фельдхофер состоялась конференция в честь стопятидесятилетия находки. Музей без доли смущения назвал себя «домом самого знаменитого немца».

За много сотен километров от них другие люди так же собственнически относятся к «своим» неандертальцам. Новые раскопки в Шанидаре проводились по приглашению курдского регионального правительства. Для курдов, ведущих борьбу за существование в прямом и переносном смысле, Шанидар является символом глубокой культурной истории. Иностранные ученые — даже не специалисты по палеолиту — сообщают, что во время телеинтервью их просят подтвердить, что шанидарские неандертальцы по существу являются «первыми курдами».

Хотя количество запросов о репатриации человеческих останков и культурных объектов, вывезенных за последние несколько сотен лет без согласия властей, растет, трудно понять, на каких основаниях конкретное сообщество может претендовать на родовую связь с неандертальцами и заявлять о праве собственности в отношении их костей. Тем не менее первый подобный запрос уже имел место.

В 2019 г. власти Гибралтара потребовали вернуть «домой» оба черепа, обнаруженных в Гибралтарской скале. Выбранная формулировка весьма эмоциональна и к тому же не вполне точна. Ребенок из грота Башня Дьявола и женщина из карьера Форбса, скорее всего, жили далеко за пределами крошечной территории Гибралтара. Хотя их останки покоились там, большую часть своей жизни они вполне могли провести на территории нынешней Испании или даже где-нибудь на дне современного Средиземного моря.

Теория происхождения человека как дисциплина основана на убеждении, что она занимается вопросами глобального значения от имени всех людей. Однако «колониальные» интересы все еще зачастую оказываются на первом месте, о чем свидетельствует тот факт, что в значительном числе старых и современных исследований, сопоставляющих неандертальцев с охотниками-собирателями, в том числе упомянутых в этой книге, использовался скелетный материал из аборигенных сообществ. По крайней мере некоторые из них попали в западные музеи сомнительным или откровенно неэтичным путем, и вполне вероятно, что у кого-то из тех, чьи кости сейчас упакованы в пакеты и измерены штангенциркулем, есть живые родственники. Для науки важно выработать конструктивный подход к такому наследию, позволяющий остановить негативное влияние исследований неандертальцев на представителей коренных народов.

Мыслить не по-пещерному

Если тела — а в последнее время и ДНК — аборигенов использовали для изучения неандертальцев, то их знания и мировосприятие считались не имеющими отношения к научному осмыслению прошлого. Однако способность охотников-собирателей проникать в суть явлений показывает, насколько важно уметь посмотреть на вещи с точки зрения, не связанной с урбанизированными западными научными традициями. Люди, обладающие навыками, которых нет у многих ученых, могут совершенно иначе объяснить то, о чем говорят нам данные археологии. Возможности для сотрудничества продемонстрировал недавний проект: для экспериментального исследования в европейские пещеры времен верхнего палеолита были приглашены опытные охотники из намибийского племени джу/хоанси-сан. Их знания позволили обнаружить новые объекты и иначе интерпретировать то, что происходило в этих местах.

В археологии, изучающей неандертальцев, такое взаимодействие пока не налажено, но возможность переосмыслить происхождение человека, взглянув на него с точки зрения коренных народов, все же есть. Даже вопрос «Откуда мы взялись?» вовсе не является универсальной отправной точкой, поскольку во многих аборигенных культурах считается, что они возникли и существовали вне линейного времени. В некотором роде это согласуется с новейшими данными о существовании в Африке и Евразии обширных метапопуляций, из которых появились и мы, и неандертальцы: на протяжении тысячелетий картина менялась, как в калейдоскопе, по мере того как различные сообщества сливались или отделялись друг от друга.

Заострение внимания на принятых у коренных народов концепциях взаимосвязанности, единства и родственных отношений — это еще один способ ослабить доминирование западных представлений о неандертальцах. Восприятие реальности в буквальном смысле ограничено биологией: если бы ваши глаза воспринимали инфракрасное излучение, вы бы увидели, как светится ваше тело. Но на то, каким человек видит мир, влияют и другие вещи.

Охотники-собиратели замечают то, чего не замечают другие, — показательный пример тому выслеживание животных, — а некоторые народы разделяют зеленый цвет на множество оттенков, с трудом различимых представителями западных культур. Попытаться понять те мотивы неандертальцев, для которых нет очевидного объяснения, — один из способов воплотить эти идеи. Они вполне могли руководствоваться рациональными соображениями, основанными на вычислении энергетической или экономической целесообразности, но на решения влияли эмоции, поскольку это свойственно всем людям.

Кроме того, неандертальцы могли разделять более широкие взгляды, принятые в сообществах охотников-собирателей: их космологические теории часто строятся на реляционных концепциях. Речь не о топорных аналогиях, а о том, чтобы поставить под сомнение объективность версий, уже принятых большинством исследователей.

Допуская подобное, мы можем переосмыслить взаимодействие неандертальцев с другими животными. Современные интерпретации строятся вокруг доминирования, эксплуатации и конфликта; жизнь — это борьба против природы, а животные — неразумный, бесчувственный товар. В отличие от них, реляционные концепции подчеркивают сходство между людьми и не людьми. Иерархия существует, кровь по-прежнему проливается, но реляционный мир наполнен сообществами, основанными на признании личностности, в которых люди — это члены, а не хозяева. Человек выживает не в конфликте с живыми существами, а в отношениях с ними.

Внезапно охота и пропитание неандертальцев приобретают совершенно иное значение. Для гоминин, рожденных в условиях деятельного общественного бытия, мир с самого начала полон сущностей и взаимных обязательств. Предположить, что существа, с которыми вы имеете дело, также обладают разумом, будет логично и даже полезно, поскольку во время охоты требуется внимание к телам, привычкам и мотивам.

В таком мире неандертальцы, глядя на животных, вряд ли думали только о том, сколько в них калорий. В культурном слое многих пещер и скальных навесов есть стерильные фазы, в которых не было неандертальцев, но жили животные. В это «иное время» в Кова-Негра обитали волки и грызуны, доедавшие оставленные неандертальцами остатки пищи, в пронзительной темноте гнездились стаи летучих мышей, зимой их замерзшие тельца падали на пол. Реляционный подход позволяет подумать о том, что делали неандертальцы со следами, оставшимися не только после пребывания предыдущих обитателей-гоминин, но и других существ.

Отношение к животным как мыслящим и чувствующим созданиям также предполагает, что наряду с практической пользой от их тел для неандертальцев могли быть ценны и другие аспекты. Таким образом, мы можем попробовать узнать, основывался ли приоритет, отдаваемый охоте на определенный вид животных, на чем-то большем, нежели просто доступность.

Очевидную возможность представляет интерес неандертальцев к птицам, особенно к хищным, а также регулярная охота на медведя в Бьяш-Сен-Ва примерно 200 000 лет назад. Десятки тысяч костей в нескольких уровнях речных отложений указывают на то, что неандертальцы убили как минимум 107 медведей Денингера и бурых медведей и тщательно разделали их туши. Хотя для большей части территории северной Франции характерен плоский рельеф, коммуна Бьяш-Сен-Ва находится именно в том месте, где на равнины Фландрии с холмов стекает река Скарп. Медведи устраивают берлоги на склонах с достаточно мягкой почвой, поэтому охотиться на них во время спячки можно было и в регионе без пещер. Однако большинство костей принадлежат взрослым самцам, это не вполне соответствует тому, что мы видим в пещерах с берлогами, таких как Рио-Секко. Местом для засады могла служить сама река, особенно если медведи были увлечены ловлей рыбы.

Но каким бы образом их ни добывали, медведей не так-то просто найти, и, хотя в них много мяса и жира, охотиться на них гораздо опаснее, чем на лошадей и гигантских оленей, численность которых к тому же больше. В Бьяш-Сен-Ва эти виды присутствовали, однако неандертальцы не проявляли к ним особого интереса, отдавая предпочтение турам и медведям. Их вполне мог привлекать густой медвежий мех, и насечки на костях это подтверждают. Но именно в холодные климатические фазы охота на медведей здесь наименее распространена. Ввиду отсутствия четкой экономической выгоды было выдвинуто объяснение, основанное на социальной заинтересованности, но в откровенно западном стиле: якобы неандертальцы намеренно выбирали опасную добычу, чтобы завоевать авторитет.

Однако в равной степени вероятно, что речь идет о неких отношениях между гомининами и медведями. Любопытно, что многие коренные народы — в их числе наскапи, тлинкиты, ирокезы и алгонкины, — употребляя мясо медведей в пищу (земля племени инну даже получила название «Наташкуан», что в переводе означает «место, где мы охотимся на медведя»), наделяют этих животных человеческими качествами и считают их существами, тесно связанными с людьми[206]. В эпоху палеолита медведи, как и неандертальцы, перебирались под землю: их кости и следы когтей остались в тех же самых пещерах. С учетом этого следует отметить еще одну странную особенность Бьяш-Сен-Ва: большое количество разрубленных черепов. Медвежьи туши доставлялись сюда не целиком, но если основной интерес представляли шкуры и сало, то зачем забирали с собой и головы, ведь они очень тяжелые? Глаза, язык и мозг можно было запросто удалить в другом месте.

Существует масса свидетельств в пользу того, что неандертальцы переносили с места на место только то, что считали достойным. Что касается частей животных, оценивались относительный размер и питательность, но в Бьяш-Сен-Ва и еще нескольких местах головы встречаются чаще, чем можно было ожидать, особенно головы крупных животных. Если социальные отношения у неандертальцев строились, обновлялись и реализовывались посредством обмена пищей, то возможно, что части тел животных каким-то образом также использовались в этих целях.

Это возвращает нас к феномену фрагментации, которая присутствовала всюду в жизни неандертальцев. Молотки и ретушеры из кости удовлетворяли функциональные потребности, но с точки зрения реляционной концепции они могли иметь более глубокий смысл. Во-первых, на некоторых археологических памятниках их количество удивляет. В Ле-Прадель их более 500 — это намного больше, нежели в других местах с аналогичными видами деятельности и численностью животных. Хотя большинство из них, судя по всему, были изготовлены из кости только что убитого зверя, другие, вероятно, переносили с одной стоянки на другую. Их даже можно рассматривать как элементы круговорота материалов: каменными орудиями с костей срезают мясо и разделяют на части скелеты, затем костяными инструментами точат каменные орудия и формируют режущий край. Такое циклическое повторение для неандертальцев могло иметь более глубокое значение и быть потенциально связанным с тем, как они выбирали конкретные виды животных и даже части скелетов. Это возвращает нас в Бьяш-Сен-Ва: хотя медведи там были вторым по распространенности видом, но из сотен ретушеров вряд ли найдется хотя бы один, изготовленный из медвежьей кости.

Подкараулить животное, загнать, убить, унести и не дать испортиться — эти действия, вероятно, занимали центральное место в том, как неандертальцы понимали окружающий мир и реагировали на него. Интересно, что, хотя камень в качестве материала использовался гораздо шире, абсолютное большинство намеренных надрезов и гравировок выполнено на костях. И опять же, насечки делали на костях тех видов, которые не использовались в качестве основных источников пищи: вспомните кость ворона в Заскальной или старую кость гиены, которую, вероятно, в Ле-Прадель откуда-то принесли. В Ле-Прадель вообще множество примеров взаимодействия материалов и циклов: выделка шкур, оббивка костей, изобилие ретушеров, а также тщательно переработанные тела неандертальцев, лежащие в том же слое, что и гравированная кость гиены.

Смерть и реакция на нее — еще одна область, в которой давно назрела необходимость новых интерпретаций. Даже если не брать в расчет навязчивые идеи об отсутствии аккуратно вырытых могил, дискуссии о переработке тел, как правило, ограничиваются темами каннибализма в целях пропитания и насилия, основанными скорее на наших предположениях, чем на достоверных данных.

С точки зрения представителей западного мира, разделанное тело неандертальца говорит о том, что его низвели до уровня добычи: поймали, съели, остатки выбросили. Но подумайте о том, что неандертальцы считали себя живущими среди других, очень хорошо им знакомых существ, чьи действия имеют тот же смысл, что и действия членов группы. Вероятно, когда к телам прикасались, переносили их и разделяли на части, между теми, кто покрыт мехом, перьями, гладкой кожей, границы стирались. С реляционной точки зрения фрагментация и поедание мертвых указывают не столько на окончание чего-либо, сколько на продолжающиеся циклы и ненарушенные связи в пределах археологических памятников или в ландшафте. Некоторых оставляли нетронутыми, другие же индивиды становились частью цикла, поддерживающего жизнь.

Представив, что в основе взаимоотношений лежали не только антагонизм, страх и борьба, мы получим возможность иначе взглянуть на историю неандертальцев и людей. Если не считать Homo sapiens колонизаторами, захватывающими все большие территории с целью эксплуатации, то вырисовывается совсем иная картина. Мир, который сам раскрывает себя, пути, появляющиеся со сменой времен года и предлагающие новые возможности. Незнакомые земли и животные; новые, но древние народы, становящиеся партнерами в бесконечном танце.

Переверните зеркало, и окажется, что неандертальцы не беспомощно ждали вымирания, а обладали интуицией и проницательностью, видели в чужаках не смертельную угрозу, а возможность наладить связи. Это был не конец, а множество встреч, объединений, превращений; способ выжить, возродиться.

Исчезновение

Какие бы гипотезы мы ни строили, тема исчезновения неандертальцев, подобно Голему, возникает во всех аспектах того, что мы исследуем, рисуем или воображаем о них. Чаще всего речь идет об их провале — и нашем успехе. Далее в этой книге следовало бы пояснить, что, по сути, не существует очевидного или простого ответа на вопрос, почему мы сейчас существуем, а они — нет (по крайней мере в телесной форме). На Землю не падали гигантские астероиды и не происходило глобальных извержений вулканов, подобных тем, которые считаются возможной причиной гибели большинства динозавров.

На этих последних страницах мы попробуем иначе взглянуть на произошедшее. Во-первых, тела. Доказательств того, что за счет конкретных особенностей строения тела нам были обеспечены колоссальные преимущества, довольно мало. Различия в ходьбе были незначительными, в беге — и того меньше. Мощное телосложение неандертальцев никак не влияло на ловкость их рук; как и ранние Homo sapiens, неандертальцы были умелыми ремесленниками. Практически каждый анатомический недостаток компенсируется веским достоинством.

Дело в поведении? Некоторые утверждают, что неандертальцы, подобно чересчур придирчивым к еде пандам, не справились с изменениями в рационе после уменьшения числа крупных животных. Другие, наоборот, обвиняют их в недостаточной избирательности. Результаты ряда новейших изотопных исследований показывают, что неандертальцы и Homo sapiens относились к одной нише гоминин и были гораздо ближе друг к другу, чем к хищникам, покрытым мехом. И те и другие употребляли в пищу мамонтов — это отметает еще одну теорию о потенциальной неполноценности. В определенных обстоятельствах употребление в пищу мяса крупных животных было наилучшей стратегией, однако в других ситуациях неандертальцы вполне могли охотиться на мелких животных и собирать растения.

Но, возможно, к гибели их привели другие проблемы. Судя по всему, им не нравились полноценные ледниковые периоды, но разве климат в течение нескольких тысячелетий перед отметкой 40 000 лет назад был хуже, чем тот, в котором они жили раньше? В пещере Гайсенклёштерле на территории Германии в период между 45 000 и 40 000 лет назад филины и пустельги лакомились мелкими пушистыми зверьками. Поскольку грызуны зачастую чувствительны к климату, остатки еды хищных птиц говорят нам о том, что, хотя виды, обитающие в тундре, в конце среднего палеолита встречаются все чаще, их истинное доминирование начинается после исчезновения последних неандертальцев. Возможно, если дело было не в сильном холоде, сказалось влияние МИС 3 в более широком смысле.

Хотя охотники-собиратели успешно адаптируются к экстремальным условиям, нестабильность может привести к катастрофическим последствиям. Справившись с жарой эемского периода, неандертальцы пережили ряд улучшений и ухудшений климатических условий на более поздней стадии МИС 5, которая, вероятно, даже была временем расширения их территории и культурного многообразия. Но когда потеплело после следующего оледенения МИС 4, климат стал неустойчивым. С отметки 55 000 лет назад на стадии МИС 3 начались безумные, резкие скачки от стадиальных к интерстадиальным периодам. Порой в течение одной жизни условия успевали превратиться из терпимых в действительно удручающие. Это не говорит о том, что неандертальцы жили в состоянии перманентного кризиса. В безмятежные летние дни посреди усыпанной цветами степи все еще можно было нежиться под солнцем. Но постоянное пребывание в условиях нестабильности усиливало риски, и это заметно по тем видам животных, на которых главным образом велась охота: лошади и мамонты были вынуждены быстро сменить рацион питания, в результате чего, вероятно, изменилось их поведение, что и повлияло на традиционную тактику охоты.

Однако списывать все исключительно на климатический хаос нельзя. В недавнем исследовании, посвященном жизни гиен в этот критический период, были получены удивительные результаты. Эти животные еще больше, чем неандертальцы, пострадали от резкого сокращения добычи в период оледенения МИС 4, но оправились после катастрофы, когда на время в тундростепь вернулось относительное тепло, и даже редколесье заполнилось травоядными. Так же и неандертальцы: с наступлением тепла они осваивали новые территории, даже повторно колонизировали Британию и бурно развивали технологии. Однако золотой век длился недолго. И неандертальцы, и гиены оказывались в стрессовой ситуации, когда при похолоданиях в МИС 3 сокращалась численность кормовых животных. Гиены наряду с пещерными медведями, будто вцепившись зубами в юго-запад Европы, продержались примерно до 31 000 лет назад, а неандертальцы, которые раньше побеждали их в конкурентной борьбе, так и не перешли отметку в 40 000 лет назад.

Происходило и еще кое-что. Судя по демографическим данным, по крайней мере в некоторых группах неандертальцев были старики, чья мудрость и опыт, вероятно, помогали смягчать последствия стихийных бедствий. Но при катастрофическом ухудшении ситуации единственным путем к выживанию становилось бегство. Если южные территории уже были полностью заняты другими неандертальцами, то те, кто пришел с севера и привык питаться мясом крупного зверя, могли не найти пристанища. К тому же присутствовал дополнительный фактор, с которым предыдущие поколения сталкивались не часто: Homo sapiens.

В начале МИС 3 численность популяций гоминин, вероятно, росла. Генетика говорит нам о том, что в это время неандертальцы уже точно встречались с Homo sapiens, при этом межвидовое скрещивание происходило в несколько этапов. Даже если они в основном благосклонно относились друг к другу, в нашей общей истории борьба за ресурсы особенно обострилась, когда 45 000 лет назад климат стал по-настоящему нестабильным.

Завершая поздней весной 2020 г. работу над этой книгой, я не могу не задаться вопросом: не могла ли ко всему прочему перекинуться на них от нас какая-нибудь страшная инфекция? Она не оставляет следов на скелетах или в геномах, но ведь то, что представлялось надуманной проблемой в последние десятилетия, уже не кажется чем-то невероятным.

Хотя некоторые родственные линии неандертальцев были менее генетически изолированы, чем другие, в целом популяция медленно увядала на протяжении сотен тысяч лет. Какими бы сообразительными, гибкими и жизнестойкими они ни были, археологические данные свидетельствуют о менее развитых социальных связях, которыми были объединены небольшие группы, редко собиравшиеся вместе. В эпоху верхнего палеолита каменные изделия переносят все чаще и все дальше, а главное, начинают перемещать на далекие расстояния не только камень. Общие символические сети, отражающие связи с дальними общинами, — вот что определяет постнеандертальский мир. От того, насколько радушно встречали у костров пришедших издалека друзей, зависело, отдадут ли младенцам остатки молока или уложат крошечные тельца в холодные расщелины.

С каждой тысячей лет маленькие трагедии случались все чаще по мере того, как истощались локальные генетические «копилки». В противоположность долгой истории генетически малых коллективов и внутригруппового размножения, заметного (хотя и не повсеместно) у неандертальцев, пока что ни один геном ранних Homo sapiens не указывает на подобные процессы. Парадокс вот в чем: если неандертальцы, как правило, были социально изолированы, то удивителен факт, что частые контакты и межвидовое скрещивание имели место не только с нами, но и с денисовцами.

Климатическая катастрофа и более плотно заселенный континент могли стать причиной нашего выживания и ухода неандертальцев. Вспомните европейских макак, которые вымерли примерно в то же время. Вероятно, в энергетическом плане они тоже шли по тонкому льду: пытаться уместить поиск пропитания, перемещения и социальные отношения в короткие северные дни трудно, а в суровые зимы, наверное, просто невозможно. Неандертальцам, чьи тела требовали больших затрат, чем наши, было очень опасно балансировать на грани в экстремальных условиях.

«Идеального шторма», когда совпадает множество неблагоприятных условий, они могли просто не вынести. Самое главное, к исчезновению популяций и видов могут приводить факторы, ни имеющие никакого отношения к умственному развитию, а связанные в конечном счете лишь с наличием младенцев и временем. Гибель последних неандертальцев, так и не присоединившихся к нам, наверное, напоминала скорее прощальный шепот, нежели боевой клич; тихое упокоение под стоны матерей в ночи.

Возможно, мы никогда не узнаем в точности, что произошло; да и как нам это сделать, если у каждого неандертальца от Атлантики до Алтая своя уникальная история? Но кое-что нам уже известно: представления о том, что неандертальцы были неудавшейся версией гоминин, ушедшей в небытие, на протяжении более чем ста лет оказывали неблагоприятное влияние на интепретацию археологических данных. Первые результаты анализа мтДНК, показавшие отсутствие межвидового скрещивания, описывали картину лишь частично, но мы с готовностью приняли их за доказательство. Попробуйте провести мысленный эксперимент: что было бы, если бы мы впервые обнаружили кости неандертальцев в 2010 г., уже будучи вооруженными генетическими инструментами, и сразу поняли бы, где мы друг с другом совпадаем? Их бы с самого начала считали ветвью семьи, от которой мы отделились лишь временно, и одновременно нашими тысячекратными прабабушками и прадедушками. Как бы они назывались? А если бы первой стоянкой, где нашли окаменелости, стала Денисова пещера и мы с самого начала знали бы о существовании гибридов неандертальцев в первом поколении?

Теперь мы знаем, что нейроны, потрескивающие как фейерверки в головном мозге 6 миллиардов живых людей (в том числе в вашем, когда вы читаете эти строки), несут в себе наследие неандертальцев, поэтому все выглядит иначе. Подавляющее большинство современных людей являются их потомками, а это — как ни крути — своего рода эволюционный успех. Говорить о вымирании уже не уместно, но в то же время мы не ассимилировали их на равных. Наши тела не идентичны ранним представителям Homo sapiens, но и на неандертальца никто из ныне живущих не похож. Тот факт, что гибриды существовали, жили, любили и растили собственных детей, — самый убедительный аргумент в пользу нашей близости на всех уровнях. Мы не только находили друг друга привлекательными, но и должны были иметь нечто общее в плане культуры.

Разумеется, в ретроспективе все становится яснее, но если последнее десятилетие нас чему-то и научило, так это тому, что никто не ждет нового откровения о неандертальцах.

Еще совсем недавно мир был полон самых разных гоминин: неандертальцы, денисовцы, миниатюрные индонезийские «хоббиты» Homo floresiensis и другие популяции, получившие условные наименования, например Homo luzonensis в Азии и Homo naledi в Африке, должно быть, идут в авангарде среди других, пока еще не идентифицированных таксонов. Даже если взять лишь неандертальцев, ученые только сейчас начинают осознавать, что здесь тоже есть масса «неизвестных неизвестных». Большой задачей на будущее станет обобщение непрерывно пополняющихся и очень разнообразных свидетельств: каким образом генетика согласовывается с физическим разнообразием, и как одно и второе связать воедино с порожденными ими культурами.

В каком-то смысле длительная одержимость судьбой неандертальцев отражает наш страх перед исчезновением. Вымирание пугает; это заметно даже по художественной литературе. Совпадение ли это: едва наш вид с опозданием начинает осознавать, возможно, самую большую угрозу для своего существования, на пике популярности оказывается апокалиптическая фантастика? Перед лицом уничтожения нам нужны утешительные притчи, в которых мы всегда — «те, кто выжил». Более того, мы хотим чувствовать себя особенными: большинство историй, которые мы рассказывали о неандертальцах, это нарциссическое самоубеждение в том, что мы «победили», поскольку были этого достойны благодаря нашей исключительности.

Между тем неандертальцы никогда не играли роли промежуточной остановки на пути к «настоящему человеку». Они были развитыми людьми, только другого типа. Их судьба — гобелен, сотканный из жизней отдельных гибридных младенцев, целых ассимилированных групп, а в отдаленных уголках Азии — из одиноких представителей угасающих родов, не оставивших после себя ничего, кроме молекул ДНК, медленно просачивающихся в грязь пещерного пола.

Будущее

Достижения генетики XXI в., позволяющие из пыли восстанавливать ДНК неандертальцев, кажутся волшебством. Однако они ставят перед нами дилеммы на грани с научной фантастикой. Неуемное желание знать, чем отличались неандертальцы и как на нас повлияло межвидовое скрещивание, — это движущая сила исследований с использованием самых разных подходов. Экстраполяция на основе геномов и баз данных историй болезней — это одно, но получить точную информацию можно только путем наблюдения ДНК в живых организмах.

Вот почему уже начались биологические эксперименты по сплайсингу неандертальских генов у мышей, а «неандертализованных» лягушек изучили на предмет того, стали ли они иначе испытывать боль. При этом нам следует задаться вопросом, допустимо ли причинять страдания живым существам, чтобы выяснить происхождение человека.

Это само по себе представляет достаточно большую проблему, но уже существует и множество проектов по созданию «неандероидов» — небольших сгустков клеток человеческого головного мозга с отредактированным геномом. На их выращивание уходит девять месяцев, но это не настоящий мозг — они не обладают сознанием и не могут обрабатывать информацию. Тем не менее они спонтанно формируют разнообразные структуры, способны создавать внутренние электрические связи, а в 2019 г. — вопреки первоначальным заявлениям об изоляции от стимулов — появились сообщения о том, что их подключали к управляемым роботам. Эти четвероногие машины умеют ходить, а одна группа исследователей планирует создать систему обратной связи с входными сигналами, чтобы контролировать процесс развития нервной системы.

Все эти проекты вызывают серьезные опасения. В научном сообществе не было открытого обсуждения их этичности, а поскольку результаты самих исследований до сих пор официально не опубликованы, то общественность остается в неведении о них. В отсутствие кодекса профессиональной этики мы медленно, но верно движемся по непонятной траектории к обладающему самосознанием неандертальскому мозгу.

Сомнения по поводу всего этого связаны не только с моралью, но и с эффективностью научных исследований. Колоссальное влияние на функции ДНК оказывают окружающая среда и социальные условия, а поскольку у нас не получится воспроизвести в пробирке плейстоцен и неандертальское общество, то вопрос, к чему приведут опыты с редактированием генома, остается открытым.

Если не принять никаких мер, нас может ожидать еще более шокирующее будущее. Нелицензированная лаборатория запросто пересадит гены неандертальцев приматам — «просто посмотреть, что из этого получится». Как только будет перейден этот Рубикон, возникнет реальный риск, что кто-нибудь попытается создать гибридного ребенка человека и неандертальца. Некоторые эксперты-генетики уже полушутя заявляли о клонировании с использованием суррогатных человеческих матерей, а появление в 2019 г. младенцев с незаконно отредактированным геномом показывает, что это уже вполне осуществимо. Такие эксперименты влекут за собой серьезные проблемы со здоровьем, к тому же совершенно непонятно, получат ли «полулюди» юридическую защиту и права.

Если наши древние предки становятся объектами, от которых не требуется согласия на их изучение, то мы допускаем, что и люди — пусть даже слегка отличающиеся от нас — могут быть научной забавой. Но с какой целью? На Земле есть множество существ, обладающих чувствительностью, интеллектом, самосознанием и даже культурой. Мы не проявляем большого интереса к общению со слонами, воронами, китами или приматами (кроме шимпанзе, и то на своих условиях), а масштабы нашего над ними насилия убедительно показывают, на какие деяния мы способны по отношению к неандертальцам, даже понимая, кто они такие и кем нам приходятся.

В основе всего этого — начало, конец и неопределенность. Произошедшие в XIX в. глубокие изменения в представлениях о Вселенной касались гигантского расширения не только времени, но и пространства. Медленное, растянувшееся на века осознание факта, что Земля — всего лишь одна планета в Солнечной системе, стремительно превратилось в понимание, что Солнце само по себе не уникально, одно среди несметного числа ему подобных. Самый мощный на тот момент телескоп в мире сфокусировался на размытых «спиральных туманностях» в углах поля зрения и обнаружил другие галактики с массой звезд. Космос во всех четырех измерениях практически вышел за пределы, воспринимаемые человеческим разумом. В течение четырех десятилетий после находки в гроте Фельдхофер буйным цветом цвели идеи о жизни на Луне, вокруг других звезд или в далеком будущем. К 1878 г. появились истории о летающих тарелках; в 1893 г. Г. Уэллс представлял, как будут выглядеть люди через миллион лет. Спустя четыре года вышел роман «Война миров» (War of the Worlds), а в 1909 г. — в том самом, когда Пейрони откопал кости ног неандертальца Ла-Феррасси 1, — начались первые проекты по поиску радиосигналов от инопланетян.

Если бы мы сумели каким-то образом настроиться на голоса неандертальцев, то мечта стала бы реальностью. Но в некотором смысле они и есть первые встреченные нами пришельцы — разумные существа не с другой планеты, а из другого времени. В наши с ними первые встречи в эпоху плейстоцена наверняка было на что посмотреть, но временная пропасть в 40 000 лет, разверзшаяся между викторианцами и существами, чьи кости они обнаружили, повергла людей в трепет не хуже встречи с инопланетянами.

Более того, возникшие в XIX в. серьезные вопросы о том, откуда произошло человечество и куда оно движется, задают и сегодня — археологи, исследователи из проекта SETI[207] и писатели-фантасты. Что такое разум, интеллект, творчество, самосознание?

Эти темы пересекаются с вопросами к самой новой «иной сущности», возникшей в XX в., — искусственному интеллекту. То, в чем мы видим человеческие качества неандертальцев — оценивая их как охотников, мастеров обработки кремня и художников или рассуждая о смысле, который вкладывался в действия с мертвыми телами, — перекликается с тестами на присутствие самосознания в системах с искусственным интеллектом. Сознание у машин вскоре может стать реальностью, и мы уже сейчас считаем, что у одной пятой всех звезд есть потенциально обитаемая планета земной массы. Хотя время в пути к такому месту будет исчисляться тысячелетиями, однажды нам, возможно, удастся туда попасть. Если это случится, в путешествие мы отправимся не одни: помимо радио в машине, с нами — внутри нас — будут неандертальцы.

История древней Земли пугала и завораживала первых геологов своим великолепием и безлюдностью. Этой невыразимо старой планете, населенной бесчисленными, внушающими страх рептилиями, рыбами с чудовищными зубами и стаями аммонитов, неандертальцы принесли своего рода утешение; частью этой величайшей истории стало появление человечества.

И открытие их существования не дано свыше, а состоялось среди шума и грязи в век промышленной революции. Первые обнаруженные нами неандертальцы извлечены из земли благодаря разработке карьеров, горным работам, строительству инфраструктуры и «расползанию» городов; и даже благодаря войне. Порох, разметавший скелеты фельдхоферских неандертальцев, предназначался для боеприпасов; а оба гибралтарских черепа обнаружены людьми, находившимися на Скале исключительно по причине исполнения воинского долга. Сегодня, в эпоху «цифры» и биотехнологий, тысячи фрагментов костей можно тщательно проверить на наличие биомаркеров гоминин. Дитя неандертальца и денисовца извлекают не из земли, а из крошечных коллагеновых волокон и чисел на экране.

И представляется справедливым, что, будучи первым (пере)открытым нами видом гоминин, неандертальцы — те, кого мы очень хорошо знаем и с кем сейчас близки как никогда. Спустя более чем 160 лет мы наконец стали рассматривать их с учетом их же интересов. Успешные, легко приспосабливающиеся, способные творить — все это можно сказать о них с полным основанием. А самое главное, неандертальцы умели выживать и исследовать, открывать новые пути к тому, чтобы стать человеком, осваивать пространство и даже время. Они испытывали новые способы фрагментирования, накопления и даже преобразования материалов. Долго тлеющие угольки и яркие извержения предметов эстетического и символического значения присутствуют там, где собирали особые вещи, делали отметки на предметах и местах, исследовали, что значит быть мертвым.

Завершая наше совместное путешествие, позвольте себе немного расслабиться. Забудьте, что это невозможно, и совершите скачок во времени, назад в плейстоцен. Закройте глаза и выберите мир: поросшая травой равнина под холодным зимним солнцем; лесная тропинка — теплая, мягкая глина под ногами; или ныне скрытый под водой скалистый берег и крики чаек в соленом воздухе. Теперь прислушайтесь, сделайте шаг вперед. Она здесь.

Когда вы окажетесь достаточно близко, прижмите ладонь к ее ладони. Почувствуйте ее тепло. Под вашей кожей течет точно такая же кровь. Сделайте вдох для храбрости, поднимите голову и посмотрите ей в глаза. Осторожнее, потому что поджилки у вас затрясутся. На глаза навернутся слезы, вам неудержимо захочется разрыдаться. Это потому, что вы человек {19}[208].

Неандертальцы. Люди. Родня.

Эпилог

Это десятилетие принадлежит неандертальцам. Целые поколения вглядывались в огромные костяные памятники собственному существованию, пытаясь мысленно облечь их плотью. Нам хочется увидеть ноги с широкими ступнями, большими шагами взбирающиеся на крутые холмы или скорчившиеся в листве; руки и ладони, прикидывающие вес булыжников, из которых будут делать орудия, или все еще теплых лошадиных бедер с аппетитными прожилками жира. После так долго длившихся секунд связи мы испытываем будоражащий душу трепет от мысли, что в торопливом биении миллиардов сердец, в младенцах, появляющихся на свет, они все еще с нами. Нам никогда не давали покоя их черепа. Огромные лица, знакомые и в то же время чужие, скрывающие утонченный мозг, который некогда размышлял об исчезнувшем мире, увиденном через ныне пустые глазницы.

Но. Все проходит.

Эти люди как голодный волк в дупле дерева… Они как река и водопад… против них не устоит никто и ничто {20}[209].

Так Уильям Голдинг описывал распространение человечества по миру от лица главного героя, простодушного неандертальца Лока. Эта зловещая история была опубликована через 99 лет после находки в гроте Фельдхофер и через 40 000 лет — почти в десять раз меньше периода существования неандертальцев — после того, как в мире остался только один вид людей — мы.

Сегодня неандертальцам, которых мы носим в себе, грозит еще один кризис. Земля с пугающе тонкой, как медовая глазурь на яблоке, атмосферой уже давно страдает под гнетом все возрастающей нагрузки. Наше общее увлечение свойствами материалов метастазирует в опухоли производства и потребления, пока наши ловкие пальцы творят все больше вещей из камня, железа, пластмассы.

Эту книгу я дописываю в 2020 г., находясь дома, в изоляции, и у меня возникает масса экзистенциальных вопросов. Распространение пандемии COVID-19, буквально за месяц охватившей весь мир, ускорили миллионы авиарейсов, соединяющих между собой все уголки земного шара. Временно забытый климатический кризис развивается не так быстро, но несет более серьезные последствия.

С начала нынешнего межледниковья, наступившего примерно 12 000 лет назад, мы большей частью живем в благоприятных климатических условиях, когда шапки льда никак себя не проявляют.

Если бы не промышленная революция, возможно, прошло бы еще несколько тысяч золотых лет, прежде чем столбик термометра стал опускаться вниз. Между тем массовые выбросы CO_2, превосходящие по объему выбросы за весь плейстоцен и не только, отсрочили наступление следующего ледникового периода на неопределенное время.

Происходит нечто беспрецедентное. В течение следующего тысячелетия (а это примерно 30 поколений) мы получим мир более жаркий и опасный, чем тот, в котором выживали все предыдущие гоминины. 120 000 лет назад, в эемский период, было в среднем всего на градус или два теплее, чем сегодня, при этом в Темзе обитали бегемоты, а уровень моря был на 5‒7 м выше. Побережья, на которых сегодня раскинулись живописные поместья и многолюдные города, находились под водой. И это при гораздо более низком уровне CO_2, чем тот, которого мы уже достигли.

Если срочно не принять жесткие меры, то путь, который предсказывает большинство современных климатических моделей, приведет нас к ужасному будущему. Полярным ледникам грозит реальная опасность исчезновения — в этом случае уровень океанов поднимется на 20 м и выше. В прошлом году пострадал Большой Барьерный риф, в Арктике, Амазонии и Австралии полыхали пожары, а температурные рекорды идут, как волны, один за одним.

Над древней евразийской степной магистралью, по которой когда-то ходили неандертальцы, из оттаивающих торфяников едомы[210] высвобождаются трупы времен плейстоцена — ноги мамонтов, волчьи головы, детеныши пещерных львов, — словно предвестники рокового конца. Великое потепление вполне может принести нам третью встречу с неандертальцами: где-то в скованной мерзлотой грязи, возраст которой 50 000 лет, наверняка лежит тело.

Мы можем утешаться тем, что в подобных условиях экстремальных климатических изменений неандертальцы выжили. По окончании ледниковых периодов сухих участков земли становилось все меньше: там, где была вечная мерзлота, грунт таял, образуя болота и озера, простирающиеся от горизонта до горизонта. Как гигантские сезонные грибы, появлялись и исчезали холмы, леса росли неравномерно и погружались в воду, разверзались огромные кратеры. Целые горные склоны таяли, как мороженое: грунт, растения и все остальное сползало вниз, лишая местные экосистемы доступа к почве, а некогда прозрачные реки — инфраструктуру жизни — заполонили наносы. И все это неандертальцы выдержали.

Но тогдашняя Евразия, насчитывавшая, наверное, несколько сотен тысяч душ, весьма отличается от сегодняшней, где живут миллионы. Неандертальцы могли менять места обитания, чтобы пережить тяжелые времена. Нашей же разросшейся, индустриализированной, невообразимо сложной цивилизации податься некуда. Ко всеобщему ужасу, COVID-19 доказал, что даже при наличии технологического буфера мы движемся в сторону неопределенности и все большей нестабильности.

Будущее с его палящим солнцем, удушливой атмосферой городов, наводнениями, бурями и, возможно, новыми пандемиями несется на нас, как разъяренный бык. Если мы ничего не предпримем прямо сейчас, дети наших детей окажутся на его рогах. И с их кровью вытекут на землю последние неандертальцы.

Благодарности

Процесс создания книги «Родня» оказался сложным, трудным — таким я себе его и представляла, приступая к работе около восьми лет назад. Написание обстоятельного рассказа на тему, вызывающую твой самый живой интерес, не только огромная привилегия, но и тяжкое испытание. Сомнения относительно научной точности были выше всякой меры, и даже мечты о таком проекте подчас казались слишком дерзкими. Но все же воплотить его в жизнь было крайне важно, и причина тому — сами неандертальцы. Именно им я благодарна в первую очередь — за то, что никогда не переставали восхищать, поражать, удивлять и впечатлять. Они всегда придавали мне силы, даже если процесс создания книги затягивался или заходил в тупик.

Что касается писательского мастерства, передаю особый привет рецензенту, который в 2009 г. отклонил мою первую научную статью, указав, что проделанное исследование социального контекста неандертальской технологии производства березового дегтя и ее влияния на развитие умственных способностей «больше подошло бы для романа Джин Ауэл». После этого я твердо решила продолжать писать в духе «современной дискуссии на тему чувств, которые испытывали древние люди в каменном веке», не забывая и об археологии.

В этой связи с гордостью подтверждаю, что я в долгу перед Джин Ауэл. Огромные усилия, приложенные ею к описанию мельчайших подробностей жизни в эпоху палеолита, еще в детстве разожгли во мне интерес к доисторическому периоду, и во многом ее изображения неандертальцев оказались провидческими. В числе авторов, ожививших для меня палеолит, назову Элизабет Маршалл, а также Клэр Кэмерон, которой я благодарна за разрешение использовать цитату из ее книги «Последняя из древних». Кроме того, выражаю признательность самым разным писателям, вдохновившим меня своим талантом. Среди них Гэвин Максвелл, Ричард Форти, Черстин Экман, Примо Леви и Нэн Шепард. Я очень благодарна другим авторам издательства Bloomsbury Sigma, которые ободряли и поддерживали меня, особенно Джулсу Ховарду, Кейт Девлин, Россу Барнетту и Бренне Хассетт.

У меня очень много коллег-археологов, без помощи которых я бы не добралась до этих слов. Я признательна Роберту Симмонсу, Ричарду Джонсу и Наоми Сайкс за то, что приобщили меня к археологии; Джону Макнаббу за помощь при обучении в магистратуре и поддержку в дальнейшем, а также многим учреждениям, благодаря которым я защитила степень PhD по археологии поздних неандертальцев Великобритании. Благодарю Бекки Скотт, Мэтта Поупа и других за возможность работать с неандертальскими артефактами из Ля Котт-де-Сен-Брелад после защиты диссертации.

Вот лишь несколько имен ученых и мыслителей, чьи работы помогли мне пристальнее взглянуть на неандертальцев: Клайв Гэмбл, Тим Ингольд, Джон Спет, Луис Либенберг, Зои Тодд, Ванесса Уоттс, Ким Таллбир, Донна Харауэй, а также община аборигенов йолнгу, включая группу бавака.

Многие из тех, с кем мы тесно общались в аспирантуре, помогли мне расширить знания о доистории и археологии и поддерживали в написании книги. Я благодарю Ану Хорхе, Кристину Цораки, Эрика Робинсона, Ника Тейлора, Джеффа Смита, Карен Рубенс и Бекки Фарбштейн.

К написанию книги «Родня» я приступила сразу по окончании постдокторской стажировки в лаборатории PACEA при Университете Бордо. Многие коллеги поддерживали, ободряли и вдохновляли меня, но наибольшую благодарность я испытываю к Брэду Гравине за интересные дискуссии о неандертальцах, регулярное тормошение и теплую дружбу, которая продолжалась еще долго после того, как мы с ним работали в соседних кабинетах.

Также я очень благодарна более широкому профессиональному сообществу, в частности за то время, когда я решила сбросить академический кокон и отправиться в свободный писательский и творческий полет. У всех перечисленных ниже людей я училась, наслаждалась поучительными дискуссиями и дебатами с ними об археологии и неандертальцах, часто посредством социальных сетей: Джон Хоукс, Элис Горман, Жюльен Риэль-Сальваторе, Крис Стрингер, Уилл Ренду, Колин Рен, Аннемике Милкс, Мари Соресси, Жаклин Джилл, Том Хайэм, Кейт Бриттон, Кэтрин Фриман, Жак Мэтьюз, Пейдж Мэдисон, Дженни Френч, Эндрю Соренсен, Ханнеке Мейер, Джеймс Коул, Раду Иовита, Клайв Финлейсон, Бен Марвик, Мануэль Уилл, Джеймс Дилли, Шанти Паппу, Мишель Лэнгли, Антонио Родригес-Идальго, Патрик Рэндольф-Куинни, Кэролайн Вэн Сикл, Хосеба Риос-Гарайзар… и многие, многие другие, кого я забыла.

Во время написания книги мои доходы часто были очень низкими, поэтому я безмерно благодарна британскому Обществу авторов за грант писательского фонда, полученный в 2016 г., и гранты резервного фонда, выданные в 2018 и 2020 гг., которые существенно изменили ситуацию. Также я очень признательна редакторам The Guardian, Aeon и других изданий за публикацию своих статей.

Выражаю безмерную признательность Джиму Мартину из Bloomsbury Sigma за то, что он предложил мне написать такую объемную книгу и не терял веры, даже когда мое критическое мышление не позволяло реалистично оценить, сколько времени это займет. Мой редактор Анна Макдиармид из Sigma также заслуживает благодарности за постоянную поддержку и способность со спокойным оптимизмом выразить то, что у меня не получалось сформулировать. Работа с Мириам Берч превратила корректуру в истинное удовольствие, несмотря на нехватку времени. В издательстве Bloomsbury сначала Кили Ригден, а затем Эми Грейвс и Элис Грэм великолепно провели рекламные и маркетинговые мероприятия. Было исключительно приятно работать с Элисон Аткин, нарисовавшей вступительные иллюстрации к каждой главе; она всегда чутко прислушивалась даже к самым странным моим идеям и передавала эмоции тех или иных сцен именно так, как я ожидала. Моя глубокая признательность писательнице Джен Марлоу за дружеское общение на заседаниях литераторов. Отзывы добрых людей, читавших разделы или главы рукописи, были бесценны: благодарю Брэда Гравину, Анжелу Саини, Джона Хоукса, Джеффа Смита, Бренну Хассетт, Тори Херридж и Сюзанну Пилаар Берч.

Выражаю безмерную признательность последним трем женщинам также за то, что почти круглосуточно они исполняли роль моей личной анархо-феминистской группы поддержки. С 2013 г. в критические моменты они безоговорочно поддерживали меня, делились знаниями и помогали, поднимали вверх большие пальцы каждый раз, когда я делала маленький шажок вперед или одерживала победу, и это придавало мне уверенность, необходимую не только для написания «Родни», но и для научных исследований.

Самое главное — это моя семья, служившая мне опорой мощной не то что как скала, как целая гора. Как бы мне хотелось вручить книгу дедушке Сэму, разделявшему мою страсть к истории, и бабушке Дороти, которая любила литературу и поэзию (в последней главе я упоминаю о ее дедушке Холле Николсоне, углекопе, выступавшем в «секулярном обществе» Сандерленда в 1890-х гг.). Беззаветная преданность классической музыке моего второго дедушки Невилла служила мне примером и поддерживала в процессе работы. И меня не перестает вдохновлять моя бабушка Джин, чья пылкая и незыблемая любовь лишит значимости все негативные отзывы.

Мой брат Джек и мои родители Розалинд и Питер всегда были и будут рядом со мной, безоговорочно поддерживая меня при любых падениях и взлетах. Их любовь, вера и гордость очень много для меня значат.

В заключение хочу сказать спасибо моему мужу Полу. Никакими словами не выразить мою благодарность тебе.

«Родня» написана для моих детей и для трех с лишним тысяч поколений матерей до меня, надежно связывающих нас с неандертальцами. Они все еще здесь, в каждой клеточке моего существа и в двух моих маленьких девочках (которые иногда любят послушать о маминых «андертальцах», но предпочитают, чтобы она поиграла с ними прямо сейчас).

Средний Уэльс, июнь 2020 г.

Рекомендуем книги по теме

Байки из грота: 50 историй из жизни древних людей

Станислав Дробышевский

Мифы об эволюции человека

Александр Соколов

Евангелие от LUCA: В поисках родословной животного мира

Максим Винарский

Хлопок одной ладонью: Как неживая природа породила человеческий разум

Николай Кукушкин

Примечания редакции

1

В отечественной литературе можно встретить вариант написания «Энгис». — Прим. науч. ред.

2

Flint — кремень, кремневое орудие (англ.). — Прим. пер.

3

Антикварий — коллекционер, любитель древностей; этот термин употребляют, чтобы подчеркнуть научный интерес к искусству и археологии, а не коммерческий, как у антиквара — торговца антиквариатом. — Прим. ред.

4

Sima de los Huesos — «Яма костей» (исп.). — Прим. пер.

5

Arrête! Os! — Стойте! Кость! (фр.) — Прим. пер.

6

Пер. А. Н. Гутермана. — Прим. ред.

7

Интересно, что артротические изменения встречены только на позвонках этого неандертальца. Но исследователи Карен Феннел и Эрик Тринкаус обратили внимание на обширные периостальные реакции (воспалительные изменения надкостницы) на поверхности крупных трубчатых костей. В рамках дифференциальной диагностики они предположили гипертрофическую пульмонарную остеоартропатию, которая могла быть вызвана торакальной инфекцией (то есть пневмонией) или карциномой легких. — Прим. науч. ред.

8

Знаменитый ночной клуб в Гаване (Куба), расположенный в огромном тропическом саду. — Прим. ред.

9

Этот метод также называют ремонтаж. — Прим. ред.

10

Разработанная Робертом Аткинсом (США) диета, упор в которой делается на снижение количества потребляемых углеводов. — Прим. ред.

11

Генералисты (биол.) — виды, адаптированные к разным условиям и способные пользоваться различными ресурсами. Видам-генералистам противопоставлены виды-специалисты, приспособленные к узкому диапазону условий или ресурсов. — Прим. ред.

12

Речь идет о специально обработанной бедренной кости взрослого мужчины, известной как Сунгирь 4, мозговая полость которой была заполнена охрой. Эта кость входила в состав погребального инвентаря старшего из захороненных детей. — Прим. науч. ред.

13

К сожалению, пещера Окладникова была сильно загрязнена современными органическими остатками, что делает крайне недостоверными результаты радиоуглеродного датирования обнаруженных в ней костных останков; однако это, бесспорно, неандертальцы. — Прим. науч. ред.

14

Покрытие генома — это количество прочтений каждого нуклеотида в процессе секвенирования. Чем выше покрытие, тем точнее будет определен нуклеотид и его место в последовательности. — Прим. ред.

15

Согласно данным археологии, денисовцы обитали в Денисовской пещере раньше — 300 000 лет назад, денисовская ДНК выделена из образца, датируемого 220 000 лет назад. — Прим. науч. ред.

16

Мы определенно не связаны с той линией, которая мигрировала на Алтай около 120 000 лет назад, но была и более поздняя миграция неандертальцев в этот регион, датируемая 60 000 лет назад по материалам Чагырской пещеры. С ней Homo sapiens вполне могли встречаться и скрещиваться. — Прим. науч. ред.

17

Есть предположения, что скрещивания между неандертальцами и ранними Homo sapiens имели место еще 400 000 лет назад на начальном этапе разделения ветвей. Некоторые палеогенетические исследования указывают и на эпизоды скрещивания около 120 000 лет назад на Ближнем Востоке перед миграцией «денисовских» неандертальцев в Южную Сибирь. Возможно, именно этим объясняется потенциальная легкость последующей гибридизации. — Прим. науч. ред.

18

В 2020 г. было опубликовано исследование международной группы палеогенетиков, в соответствии с которым не позже 100 000 лет назад неандертальцы все-таки «заимствовали» мтДНК и Y-хромосому у Homo sapiens, скорее всего, в результате гибридизации. См.: Martin Petr, Mateja Hajdinjak, Qiaomei Fu, Elena Essel, Hélène Rougier, Isabelle Crevecoeur, Patrick Semal, Liubov V. Golovanova, Vladimir B. Doronichev, Carles Lalueza-Fox, Marco de la Rasilla, Antonio Rosas, Michael V. Shunkov, Maxim B. Kozlikin, Anatoli P. Derevianko, Benjamin Vernot, Matthias Meyer, Janet Kelso. The evolutionary history of Neanderthal and Denisovan Y chromosomes. Science. 2020. 369(6511): 1653–1656. DOI: 10.1126/science.abb6460. — Прим. науч. ред.

19

Пер. О. Бараш. — Прим. ред.

20

Пер. В. А. Хинкис. — Прим. ред.

Примечания

1

Самая короткая поддающаяся измерению единица времени.

2

Мы предпочитаем использовать термин «артефакт», употребляя слово «орудие» для тех предметов, которые следовало держать в руках.

3

Плейстоцен — отрезок геологической временной шкалы. Это первая эпоха четвертичного периода, начавшаяся около 2,8 млн лет назад и сменившаяся примерно 11 700 лет назад современной геологической эпохой — голоценом.

4

Даже те окаменелые останки, которым «всего» несколько десятков тысяч лет, заметно отличаются по текстуре поверхности от современных костей.

5

Это называется брекчия.

6

Изначально в гроте Фельдхофер были найдены обе бедренные кости, левая тазовая кость, обломки ключицы, одна лопатка, большая часть костей рук и пять ребер.

7

Скорее всего, череп обнаружил не сам лейтенант, а неизвестный рабочий с каменоломни.

8

Описал болезнь, известную как лимфома Ходжкина.

9

В слове «кальпикус» содержится отсылка к древнему финикийскому названию Гибралтара; если бы бельгийскую находку идентифицировали раньше, вполне возможно, что сейчас мы говорили бы об «авирианцах».

10

Редакторы оригинальной статьи о находке в гроте Фельдхофер это предвидели, тактично указав в примечании, что не все разделяют экстравагантную авторскую трактовку.

11

Однажды Вирхов применил свои научные знания в целях защиты. Будучи вызванным на дуэль Бисмарком, он воспользовался правом выбора оружия и предложил дуэль на сосисках, одна из которых содержала личинки паразитов, губительных для человеческого организма. Бисмарк отказался от дуэли.

12

Баск занимался идентификацией образцов из коллекции Дарвина, собранной во время путешествия на корабле «Бигль», а также редактировал научные статьи Дарвина и Уоллеса по естественному отбору.

13

Радиоуглеродное датирование, вероятно, наиболее известный большинству неспециалистов метод определения абсолютного возраста. Основанный на прогнозируемых скоростях распада изотопа углерода-14, он позволяет датировать органические материалы возрастом приблизительно до 55 000 лет.

14

Не такая нелепая идея, как кажется: существует минерал фульгурит, который образуется в результате удара молнии в богатые кремнием горные породы.

15

Слова Джона Фрира, обнаружившего в 1797 г. в Норфорлке (Великобритания) каменные артефакты рядом с останками вымерших животных.

16

Де Жуанне проводил раскопки за какие-то считаные годы до того, как в 1817 г. Кристиан Юргенсен Томсен предложил систему периодизации истории в виде трех веков: каменного, бронзового и железного.

17

Ботаник и исследователь Джозеф Хукер в письме Дарвину использует слово «scientificos» в противовес слову «плебс».

18

Так писал сам Фальконер в воспоминаниях.

19

Ларте получил юридическое образование, но, согласно слухам, увлекся палеонтологией после того, как получил от фермера в оплату своих услуг зуб мамонта.

20

Благодаря находкам, сделанным в XVIII в. в вечной мерзлоте на территории России, тогда уже было известно, что мамонты имели шерсть.

21

Несмотря на вес около 400 кг, они, скорее всего, были относительно миролюбивыми, как и гориллы, и, возможно, исчезли сравнительно недавно.

22

Типичный пример — Ardipithecus ramidus, прямоходящий эфиопский гоминин, строение стопы которого все еще обеспечивало хватательное движение, указывая на способность к древолазанию.

23

Он в течение десятилетий был известен как Homo erectus (человек прямоходящий), но это название теперь закреплено за азиатскими представителями семейства Homo.

24

Это орудие также часто называют рубилом.

25

Возраст окаменелых останков и каменных изделий, обнаруженных в Евразии, составляет от 1,8 до 1 млн лет, и лишь в Китае недавно обнаружены орудия древнее 2 млн лет.

26

Позже, примерно 450 000 лет назад, под воздействием гораздо более мощных ледников все русло Темзы сдвинулось в южном направлении.

27

Sima de los Huesos — «Яма костей» (исп.). — Прим. пер.

28

Останки гоминин из пещеры Сима-де-лос-Уэсос остаются старейшими в мире, у которых были взяты образцы для генетического исследования.

29

Борд также писал научно-фантастические романы, в его честь названа трамвайная остановка около Университета Бордо, в котором он преподавал несколько десятков лет.

30

В знаменитом высказывании Сагана речь идет об истории вселенной и яблочном пироге.

31

Пейрони и Хаузер вели раскопки в нижнем гроте Ле Мустье; Ларте и Кристи исследовали верхний грот, однако информации об этом сохранилось мало.

32

Даже Пейрони умалчивает о нем в ряде своих публикаций о Ле Мустье. В последний раз он упоминает о скелете в 1937 г., спустя год после того, как он отошел от дел.

33

В среднем у мужчин более крупные головы, чем у женщин.

34

Итоговое число зависит от используемого метода подсчета, поскольку кости сильно раздроблены.

35

Как и в случае с гротом Фельдхофер, исследователи, впервые обнаружившие кости в Эль Сидрон, решили, что они могут принадлежать солдатам, скрывавшимся в пещере во время Гражданской войны в Испании.

36

Этот бугор называют «шиньоном».

37

Термин «примитивный» в контексте эволюции характеризует отличительный признак, уходящий корнями в далекое прошлое и свойственный видам одной предковой группы.

38

Лейзаль — владелец местного кафе, расположенного под скалами в Ложери, где остановилась рабочая группа Хаузера, на противоположном берегу от Лез-Эзи.

39

Клаач лично изучал коллекции из Фельдхофера, Спи и Крапины, а также другие останки гоминин.

40

Мадам Гимбо, которой на тот момент было семь лет, вспоминала впоследствии, что, наблюдая за происходящим через изгородь, видела, как череп скатился со стола, развалился и реконструкцию пришлось начинать заново.

41

Башня зоопарка выдержала все, что обрушила на нее советская артиллерия, и не устояла лишь перед гигантским зарядом динамита.

42

Для получения допуска к работе водители черных такси в Лондоне должны запомнить более 20 000 улиц города, в результате чего задняя часть гиппокампа, отвечающая за пространственную память, у них значительно увеличивается в размере.

43

По крайней мере, на низких частотах, которые поддаются реконструкции.

44

Продается во флаконе ручной работы, выполненном в форме бифаса; стоимость флакона объемом 90 мл — около 200 фунтов стерлингов.

45

Точнее, могут почувствовать очень близкий к нему андростенол.

46

Впрочем, предки большинства людей европейского происхождения еще несколько тысяч лет назад не жили в северных широтах: на смену охотникам-собирателям в Европе в основном пришли неолитические земледельцы родом с Ближнего Востока.

47

Реальной проблемой мог стать перегрев во время самых теплых климатических периодов.

48

Вывод основан на подсчетах из исследований племен североамериканских индейцев, включая гуронов, у которых на каждую семью приходится около 30 шкур в год.

49

К тому времени Гаррод извлекла из земли останки другого неандертальца в Гибралтаре, а через семь лет после раскопок в пещере Табун она стала первой женщиной-профессором в Оксбридже.

50

Расположение царапин соответствует направлению, в котором двигался нож, а следовательно, указывает на то, какая рука была преобладающей.

51

Дополнительная обработка рабочего края орудия.

52

Эксперименты с целью точного определения этого типа износа включали несколько часов ковыряния в челюсти XVIII в. из мадридского оссуария.

53

Особый вид Enterocytozoon bieneusi широко распространен у свиней, им можно заразиться при употреблении в пищу мяса, загрязненного фекалиями.

54

Диффузный идиопатический скелетный гиперостоз.

55

Фронтальный внутренний гиперостоз.

56

Одним из критериев является износ зубов, но по достижении определенной точки этот метод утрачивает надежность.

57

Этот индивид увековечен в образе шамана Креба в романе Джин Ауэл «Племя пещерного медведя» (Clan of the Cave Bear), вдохновившем целое поколение археологов, в том числе и меня.

58

Частичная утрата слуха была вызвана доброкачественным костным наростом в ухе; в медицинской литературе такая патология известна под названием «ухо серфера», поскольку ассоциируется с плаванием в прохладной воде, но на самом деле это может быть вызвано инфекцией, травмой или даже длительным воздействием холодного ветра.

59

Легочная гипертрофическая остеопатия; сегодня в основном наблюдается при раке легких.

60

Есть некоторые исторические данные о шахтерах из Корнуолла, одного из последних регионов Великобритании, где при травмах черепа широко применялась трепанация.

61

Незадолго до смерти на его зубах образовалось несколько линий остановки роста, расстояние между которыми соответствует нескольким месяцам, что говорит о серьезной болезни.

62

Как и пещеру Ласко, пещеру Виктория обнаружили благодаря пропавшей в норе собаке.

63

Буквы идут в обратном направлении, поэтому «e» — первый из пяти интерстадиалов и стадиалов в МИС 5.

64

Эемским, по названию местонахождения древней пыльцы у реки Эем, его называют в палеоклиматологии некоторых западноевропейских стран; у этого периода существует множество других региональных названий, к примеру, в Великобритании он называется ипсвичский.

65

Растительность в Южной Европе развивалась быстрее, поэтому там его продолжительность на несколько тысячелетий больше, чем в Северной Европе.

66

Все «дикие» лани в современной Европе — результат реинтродукции.

67

«Мать всех ледников» образовалась до неандертальцев в фазе МИС 12: ледяной фронт в Британии проходил чуть севернее Лондона, загнал Темзу вниз к ее нынешнему руслу и стер с лица земли древнюю реку Байтем, которая принимала большую часть вод Мидлендса.

68

Лось в Европе — это то, что в США называют американским лосем, однако у нас практически нет доказательств, что неандертальцы на него охотились.

69

Говорят, существовало поверье: если макаки покинут Гибралтар, то англичане потеряют контроль над ним, поэтому Черчилль во время Второй мировой войны приказал пополнить их колонию.

70

Во время прогулки по склону Брёйль заметил кремневые артефакты и предложил Гаррод провести раскопки.

71

Эта дюна была излюбленным местом любителей ботаники из числа офицеров, служивших в XIX в. в Гибралтаре, а также популярным маршрутом дезертиров.

72

Прямобивневые слоны вымерли в конце теплого межледниковья МИС 5.

73

Одно из значений слова «knap» в английском языке — небольшой холм, в то время как «knopp» в некоторых северных европейских языках означает «ударять», «резать» и даже «есть»; похожие слова имеются в ирландском и гэльском языках.

74

Кристи из собственных средств профинансировал роскошно проиллюстрированное семнадцатитомное собрание их трудов.

75

Mousterian — английское название; французское название — Moustérien, упрощенная версия несколько неуклюжего Moustierien, данного изначально де Мортилье.

76

Горная порода, лучше всего раскалывающаяся на тонкие и острые фрагменты, — обсидиан, вулканическое стекло, которое настолько быстро охлаждается, что кристаллическая структура не успевает сформироваться; несмотря на хрупкость, он способен разрезать молекулы.

77

В Леваллуа-Перре находился главный офис компании Эйфеля, построившей знаменитую парижскую башню и американскую статую Свободы.

78

Для многократной корректировки кромки бифаса необходимо постоянное его утончение, иначе угол кромки окажется слишком крутым; отщеп же всегда тонкий.

79

Хотя отщепы, снятые во время подготовки нуклеуса леваллуазского типа, пригодны к использованию, главной целью определенно были не они.

80

Так же, как и с зубами: при использовании камней на их поверхности виден износ. Сравнивая артефакты с экспериментальными коллекциями, можно определить, что именно обрабатывали с их помощью.

81

На самом деле существует ряд памятников типа Кина, они разнесены на несколько сотен метров вдоль берега реки и расположены через две долины к северо-западу от Ле Мустье.

82

Удар был сложным, потому что довольно часто нуклеусы Кина находят сломанными из-за неправильного раскалывания.

83

Материал предшествующего времени можно было найти и в норах животных, например гиен.

84

Другими были Ла-Феррасси (большие скребла и леваллуазские орудия), зубчатые (орудия с вырубками и надсечками), традиционные бифасы и одна обобщающая категория, которую он назвал «типичной».

85

В одном из исследований 1970-х гг. утверждалось, что изначально первобытные камнетесы уделяли внимание внешнему виду скребков не больше, чем современные европейцы — цвету точилок для карандашей.

86

Почти все, что скалывается с любого нуклеуса, имеет длину менее 2 см и все же может быть очень важным для понимания технологии.

87

Более тщательные раскопки, проведенные в 1980-х гг., показали плотность артефактов примерно в 30 раз больше, чем при работах начала ХХ в.

88

Если рассматриваемые комплексы достоверно не были перемешаны.

89

Юпики и атабаски, коренные народы Аляски, используют прибитую к берегу древесину и предпочитают еловый комель за его прочность и сопротивляемость гниению.

90

Бурение показало, что отложения уходят вниз гораздо глубже, чем на 20 м, а их возраст достигает 100 000 лет.

91

Обожженная без воздуха, как древесный уголь.

92

Природные источники битума в Европе не особо распространены, но в 20 км от Эль-Сидрон есть месторождение горючего сланца.

93

На этом участке раскопки велись в 1949 г. В настоящее время он погребен под остатками строительства прибрежной автомагистрали между Римом и Неаполем.

94

Кость, скорее всего, уже давно лежала на земле, когда ее подобрали, так что это вряд ли результат охоты на зверя.

95

Рядом с первоначальным объектом в городе Зальцгиттер находится жилая улица под названием Mammutring, или «Полумесяц мамонта».

96

Скалывание под давлением — своего рода ретушь, в которой мастер, по сути, выдавливает отщеп путем целенаправленного отжатия, а не оббивки.

97

U-образные царапины имеют естественное происхождение, в то время как V-образные насечки указывают на работу каменными орудиями.

98

ZooMS (Zooarchaeology by Mass Spectrometry, зооархеология методом массовой спектрометрии) — быстрая техника идентификации коллагена для определения вида животного даже по мельчайшим фрагментам костей, не имеющим других характеристик, по которым можно было бы отнести животное к тому или иному виду.

99

Как и во многих местах, активно заселявшихся неандертальцами, большинство костей были крошечными (92 % имели размер менее 2 см), и лишь немногим более 1200 экземпляров удалось отнести к какому-либо виду животных.

100

В ходе новых полевых исследований найдено в 23 раза больше костей и зубов, поскольку использовались чрезвычайно тонкие сита, сохранившие фрагменты размером до 1,6 мм.

101

Эта анатомическая теория породила массу вольных интерпретаций предназначения неандертальских копий, включая использование в качестве снежных щупов, хотя они относились к периоду межледниковья, и даже прямую связь со слоновьими костями в Лерингене.

102

В различные ледниковые периоды лесс не раз покрывал большую часть Европы и часто использовался некогда в производстве кирпича.

103

Люди любят жирную пищу, а испытания, проведенные на замерзших телах сибирских мамонтят, показывают, что их мясо впитывало жирные кислоты с молоком матери.

104

Хищники стоят выше в пищевой цепочке, поэтому накапливают больше изотопов азота.

105

Camelus moreli, чья высота в холке — 3 м, найден в Хуммале (Сирия).

106

Бегемоты чрезвычайно агрессивны и чаще, чем слоны, убивают людей; их останки найдены в ряде мест обитания неандертальцев в периоды межледниковья, однако не всегда ясно, велась ли на них охота.

107

Площадь всех раскопок в Моране составляет всего 25 м^2 и содержит останки почти 140 зубров; экстраполяция на весь участок, занимающий почти гектар, дает намного большее общее количество.

108

Туф — известняк, образующийся из подземных вод, насыщенных карбонатом кальция, над известняковой породой; его также называют травертином, но последний часто ассоциируется с горячими источниками.

109

Неандертальцы были не первыми, кто наслаждался потрохами: находки в Боксгроув (Великобритания) показывают, что около 500 000 лет назад гоминины свежевали головы животных ради мягких частей.

110

К мелким животным обычно относят особей весом менее 10 кг.

111

Специально предназначенного для охоты на птиц оружия, относящегося к раннему верхнему палеолиту, тоже нет.

112

В залежах травертина в чешской деревне Ганновце были найдены природные слепки не только панциря пресноводной черепахи, но и мозговой полости неандертальца, а также отпечатки перьев и носорожьей кожи.

113

Существуют полученные еще в XIX в. свидетельства о том, что макаки употребляли в пищу крабов, однако подтверждено это было только после цунами 2004 г. и последующих раскопок, в результате которых было доказано, что у этого явления долгая история.

114

Есть и исключения: в одной из пригородных пиццерий Бордо можно найти «фермерскую» пиццу, к которой подают гарнир из потрошков.

115

«Медвежий слой» — это грунт, который в ряде пещер говорит о примечательной стабильности выбора медведями берлог; зимой некоторые животные погибали, в результате чего сохранялись не только целые скелеты, но и почва с высоким содержанием фосфора от разложившихся тел.

116

Памятник в Таубахе, обнаруженный в конце XIX в. во время добычи травертина, — это всего лишь один пример; общий объем коллекций значительно больше.

117

Перекос в исследованиях в сторону охоты, а не собирательства отчасти существовал потому, что последнее считалось простым и, как следствие, менее увлекательным занятием (к тому же, вероятно, преимущественно женским).

118

Помимо всего прочего, растения — лучшие источники фолиевой кислоты и витамина С.

119

Практически в каждой группе растений, за исключением большинства мхов, печеночников и слизевиков, есть съедобные разновидности.

120

Сегодня кизил произрастает на юге Европе; его плоды размером с виноградину, а древесина, хоть и плотная, на удивление эластична и идеальна для изготовления копий, так что в ранней греческой поэзии само название этого дерева означало «копье».

121

Высказывались предположения, что неандертальцы, возможно, ели «химус» — полупереваренную растительную кашицу из желудков травоядных, которую употребляют в пищу представители ряда культур охотников-собирателей, таких как кри, инуиты, чипевайан и кучин, однако большая часть этой травы не соответствует растительным остаткам, содержащимся в зубном камне.

122

Даже анализ ДНК из отложений выявил лишь соответствия гомининам, а не фаунистическому генетическому материалу.

123

Physcomitrella patens, или «ползучий мох», обладает исключительными свойствами для генетических исследований и использования в новых медицинских технологиях, таких как производство лекарств против рака из генетически модифицированного материала.

124

Технически возможно, что кости обожжены, так как их бросали в огонь, как мусор, без цели приготовить пищу. Однако маловероятно, что неандертальцы тащили бы тяжелые, покрытые мясом кости в пещеру лишь для того, чтобы выбросить.

125

Фрагменты трубчатых костей, оставшиеся после дробления с целью извлечения костного мозга, можно даже использовать для приготовления бульона.

126

К примеру, желуди можно вымочить, сделав ямки в песке речного пляжа.

127

В процессе расщепления белков на аминокислоты и жирные кислоты повышается их усваиваемость для организма.

128

Фенилтиокарбамид.

129

Иногда это женщины, обладающие выдающимися навыками выслеживания.

130

Лакомство, запрещенное в 1990-х гг… Некоторые шеф-повара утверждают, что поедание тушек целиком после того, как птиц заживо замариновали в арманьяке, позволяет испытать ощущения, близкие к экстазу.

131

Самки черепах достигают половой зрелости к десяти годам, поэтому, как и в случае избыточного отлова рыбы в XXI в., взрослых особей убивали до того, как они успевали вывести потомство.

132

Сочетание латинского слова «сажа» и греческого «хронология».

133

Учитывая мощность пока не раскопанных отложений, в них содержится около 40 000 лет неандертальской археологии — еще столетие работы для нескольких поколений исследователей.

134

Терпентиновое дерево интересно тем, что оно имеет съедобные плоды, а также выделяет липкую смолу.

135

В уровне M Абрик Романи размеры образцов дров в среднем составляют 1‒3 см в ширину и, как правило, менее 25 см в длину.

136

В некоторых общинах Аляски сначала обдирают с деревьев кору, а через несколько лет, когда дерево погибнет и высохнет, возвращаются за ним.

137

Разработка угля здесь началась еще в Средние века.

138

Этот очаг был также необычен тем, что в нем присутствовали частицы осадочных пород, не соответствующие местным скальным породам.

139

Произведены раскопки менее 15 % от общей площади, поэтому указанное число очагов, вероятно, минимальное.

140

Выбор делают отдельные особи, но для того, чтобы возникли крупномасштабные пространственные паттерны, требуется много индивидов.

141

Считается, что туры обитали в основном в лесах и жили небольшими группами, а не в крупных стадах.

142

Раскопки не достигли материка, поэтому настоящая их толщина неизвестна.

143

Широко известный пример — миграция лосося вдоль северо-западного побережья Тихого океана, позволяющая целому ряду коренных народов, в частности береговым салишским племенам, практически постоянно жить в больших домах и деревнях.

144

Высказывалось даже предположение, что транспортировка большого количества необработанного камня на дальние расстояния стала возможной только после одомашнивания собак, примерно 30 000 лет назад.

145

Восемь минут — это время, которое в среднем уходит на то, чтобы преодолеть 1 км, чередуя бег трусцой и ходьбу в быстром темпе.

146

Термин для обозначения старейших археологических следов в Северной Америке датировкой 18 000 лет назад и более поздними периодами. Охватывает огромное количество культур.

147

Плотность популяции, вероятно, была ниже, чем один индивидуум на 1 км^2, исходя из сравнительной плотности населения охотников-собирателей, обитавших в аналогичных условиях.

148

Или опосредованно, через материнское молоко.

149

По сути, разные коренные народы употребляют в пищу почти все части северного оленя или карибу: деликатесами считаются головы, морды, молочные железы, эмбрионы, бархатистая кожа с рогов, а у иглуликов, нетсиликов и медных инуитов — даже помет.

150

Как вариант, шкуры можно заморозить и обработать после оттаивания.

151

В северных широтах, как правило, предпочитают окуривать шкуры для изготовления обуви.

152

Ему отдавалось предпочтение при изготовлении музыкальных инструментов.

153

Считается особенно удачным материалом для капюшонов, поскольку на морозе не покрывается инеем от дыхания.

154

Использование одеял из шкур в качестве первой одежды для младенцев выглядит логичным и, скорее всего, восходит к нижнему палеолиту.

155

Верхние тропы были известны уже в Средние века: по ним видно, как местные жители пытались поставить в маленькие отпечатки обутые ноги взрослого, не осознавая, что ходят по следам предков.

156

Данный метод наиболее эффективен в условиях жаркого или очень холодного климата, что повышает вероятность теплового истощения животного.

157

Даже если на ногах обувь, специфические особенности движения создают уникальный рисунок.

158

Радиометрический метод датирования, который измеряет распад изотопа урана в натечном камне и сталагмите.

159

Если предположить, что на поиск, подгонку и размещение каждого из 400 элементов в среднем уходит одна минута.

160

Пещера не исследована до конца, однако в ней должен быть еще один вход, через который после значительного обрушения породы проникали пещерные медведи, чтобы залечь в спячку.

161

Охра — общее название природных красных или желтых минеральных пигментов, в состав которых входят оксиды железа, гётит и глина.

162

Возможно, это связано с тем, что археологи промыли их раньше, чем поняли их роль.

163

Появившиеся естественным образом отверстия на других раковинах выглядят несколько иначе.

164

Естественное загрязнение ураном, в результате которого данные о возрасте завышаются, можно исключить другими методами. В идеале образцы следует извлечь до породы, а затем в лабораторных условиях выполнить микросрезы.

165

Известные как crottes de fer, в буквальном переводе — «железные экскременты».

166

А люди любят покупать их произведения: рисунки первого художника-шимпанзе по имени Конго продавались за тысячи фунтов стерлингов.

167

Некоторые хищники создают естественные скопления, содержащие множество крыльев, однако их можно исключить путем тафономического анализа.

168

К тому же содержащего окаменелые останки гоминин.

169

Хотя джентльмены Викторианской эпохи носили их как украшения охотничьей экипировки, возможно, прежде они использовались в качестве амулетов на счастье.

170

На дубление больших и толстых шкур вроде зубра может уйти целый год.

171

Для изготовления юфти, или «русской кожи», обычно используется березовый деготь, и его знаменитый аромат применяется для создания мыла Imperial Leather.

172

В некоторых традиционных культурах, в том числе в южноафриканских племенах къхонг, самостоятельные роды считаются проявлением мужества; в реальности же присутствуют и другие люди, особенно если роды у женщины первые.

173

Хотя и здесь не обходится без рисков: во многих таких обществах одна из 16 женщин в течение жизни рискует умереть при родах, а для не достигших возраста 30 лет это основная причина смертности.

174

Азот в какой-то мере указывает на место в пищевой цепи, а поскольку младенцы, по сути, питаются телом матери, это делает их похожими на высокоранговых хищников.

175

Одна из фотографий, сделанных во время новых раскопок, воспроизводит снимок времен посещения этого места Булем в 1909 г.: на месте корзинки для пикника стоит громоздкий футляр из-под лазерного 3D-сканера.

176

Останки обнаружили рабочие Пейрони, когда он занимался другими объектами, в том числе и Ла-Феррасси.

177

К сожалению, после перевозки на крыше такси по ухабистой дороге пространственные связи между окаменелостями внутри блока полностью реконструировать не удалось.

178

Еще один череп, по всей видимости, принадлежавший неандертальцу, найден в 1816 г. В случае его опознания он стал бы первой из известных окаменелостей гоминин.

179

Хаузер указывал, что на каждом этапе раскопок делали по 22 снимка, но найдено из них лишь несколько.

180

Возможно, это был массивный кремневый отщеп или известняковая плита; к сожалению, в настоящее время данный предмет утерян.

181

Часто особое внимание уделяется гениталиям жертвы.

182

В письме к коллеге и подруге Гертруде Катон-Томпсон, написанном через месяц после открытия, она сообщила: «Рядом с левой плечевой костью мы нашли остатки совсем маленького ребенка».

183

Митохондриальная Ева — это не первая неандерталка, а последний предок женского пола, общий для всех неандертальцев.

184

Некоторые из ДНК, сохранившихся в культурном слое, описываются как «неопределенные» и, возможно, происходят из скоплений фекалий.

185

У них также есть неандертальская ДНК, но, судя по всему, она появилась в результате более поздних связей с евразийскими мигрантами из числа Homo sapiens.

186

На основании расчетов по геномам отдельно выделяется самая ранняя усть-ишимская фаза; более поздняя усть-ишимская фаза хронологически перекрывается самой ранней фазой Пештера-ку-Оасе. В свою очередь, поздняя фаза румынского индивида моложе всех остальных и, по-видимому, представляет собой третий случай.

187

К 1870-м гг. сформировалось мнение, что самцы обезьян сексуально привлекательны для женщин. В примечании к книге «Происхождение видов» Дарвин описал эксперимент с орангутаном и работницей секс-индустрии, проведенный веком ранее, целью которого было определить, возможно ли получение гибридного потомства.

188

У выходцев из субсахарского региона Африки ДНК намного богаче, чем у евразийцев, которые, по-видимому, за последние 80 000 лет пережили эффект бутылочного горлышка — резкое сокращение численности популяции.

189

Что касается периода 40 000–50 000 лет, всего 1 % загрязнения уменьшает реальный возраст больше чем на 8000 лет.

190

Сен-Сезер именно 1, потому что уже найдены зубы второго индивида и идет процесс изучения новых останков младенцев, хотя эти материалы пока не опубликованы.

191

Иначе говоря, 90 % от 4400 каменных орудий имели отличительные признаки определенной индустрии.

192

Также известна как Улуццо А.

193

Пещера Нерон была открыта в 1870-х гг. виконтом Лепиком, художником и одним из первых археологов, другом Дега; она, на самом деле, находится совсем рядом с Мула-Герси, хотя археологические отложения последней гораздо древнее.

194

Начало идет от одной самки белого медведя, родившей детенышей от двух самцов гризли, каждый из которых в дальнейшем спаривался со своим гибридным отпрыском.

195

Есть исследование, в котором допускается возможность существования его потомков среди народов Восточной Сибири и Восточной Азии.

196

Камень в огород тех, кто пытается возвести превосходство белой расы к временам верхнего палеолита.

197

В 1891 г. он вновь посетил Сандерленд, где среди слушателей, вероятно, был Холл Николсон — углекоп, оратор местного «секулярного общества» и мой прапрадед.

198

Thomas Huxley, 1863. On Some Fossil Remains of Man. Proceedings of the Royal Institution of Great Britain 3 (1858–1862): 420–422.

199

Возможно, наибольшее влияние Ауэл заключалось в том, что она вдохновила будущие поколения археологов.

200

Вряд ли можно испортить кому-то впечатление от знакомства с данным трудом, сказав, что Рей Сэвил использует в конце испытанный литературный прием: «Внезапно я проснулся и понял, что это был СОН!»

201

В конце XIX в. существовала целая индустрия газетных вырезок, работавшая по типу интернет-поиска: заплатив определенную сумму, заказчик указывал ключевое слово, по которому целая армия клерков искала статьи и отправляла ему почтой.

202

Количество поисковых запросов по ключевым словам «вымирание неандертальцев» снизилось.

203

В более поздних изданиях использовалась географическая классификация подвидов человека, в которой все расы, кроме белой, описаны в негативных формулировках.

204

В то время их обобщенно именовали «огнеземельцами», но, возможно, это были яганы.

205

Он утверждает, что форма черепа Мустье 1 изменилась в результате бомбардировок, что не соответствует действительности, поскольку повреждений на черепе нет. Кроме того, согласно его заявлениям, интерпретации палеолита вызывают сомнения, поскольку окаменелости встречаются гораздо реже, чем каменные артефакты.

206

Медведи живут долго, умеют ходить на двух ногах, сидеть, воспитывать детенышей.

207

Поиск внеземных цивилизаций (Search for Extra-Terrestrial Intelligence).

208

Клэр Кэмерон «Последняя из древних» (The Last Neanderthal); цитируется с разрешения.

209

Из романа Уильяма Голдинга «Наследники» (The Inheritors).

210

Слово «едома» на языке сибирских ненцев означает «без оленей», так как в этих местах приходилось ходить пешком.

Content

Ребекка Рэгг Сайкс
Родня. Жизнь, любовь, искусство и смерть неандертальцев

Об именах

Введение

Глава 1. Шоу начинается

Точка отсчета

Время и камень

Глава 2. Река побеждает дерево

Глава 3. Тела растущие

Взросление неандертальца

Кости внутри тел

Лед и пламя

Лица и чувства

Глава 4. Тела живые

Биосоциальные существа

Бремя в костях

Многие земли, многие жизни

Глава 5. Лед и пламя

Помимо льда

Климатический кризис

Ледниковый период

От побережья до вершины

Глава 6. Камни остаются

Укрощение камня

Генеалогия камня

Слишком богатый выбор

Изменения и время

Сплетение воедино

Глава 7. Материальный мир

Вкладыши

От камня к кости

Орудия для ума

Глава 8. Ешь и живи

Костяные головоломки

Охота за правдой

А всякая мелочь?

Клыкастые

Вершки и корешки

Homo gastronomus

Живи, чтобы есть, ешь, чтобы жить

Глава 9. В гостях у неандертальца

Там, где очаг

Пиротехника каменного века

Время горения

Дизайн жилищ

Мелочь — на свалку

Всевозможные предметы обихода

Глава 10. Мир вокруг

Как мы двигаемся

Странствующие камни

«Социальные» камни

От камней к костям

Где мы живем

Оленьи люди

Под кожей

Жить в ландшафте

Глава 11. Красивые вещи

Разум в теле

Цвет

Метки

Перо и коготь

Нечто большее

Глава 12. Разум внутри

Драгоценные малыши

Заботьтесь о нас

Глава 13. Такая разная смерть

Принесите тела

Места смерти?

Режь ближнего

Вечные истины

Каково это — быть мертвым

Глава 14. Братья из прошлого

Как только мы тебя узнали

Наследие

Глава 15. Исход

Мечты последнего

Глава 16. Вечно любимые

Иллюзии и фантазии

Власть над прошлым

Мыслить не по-пещерному

Исчезновение

Будущее

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Примечания редакции

Примечания