Овидий Горчаков

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ

*

Редактор С. А. Бабинская

© Воениздат, 1990

УКАЗ

ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

За особые заслуги, мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., присвоить звание Героя Советского Союза:

МОРОЗОВОЙ Анне Афанасьевне — участнице Сещинской подпольной организации, Брянская область (посмертно).

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

А. Микоян

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

М. Георгадзе

Москва, Кремль, 8 мая 1965 г.

За линией фронта двухмоторный «Дуглас» попал в перекрестие прожекторных лучей. С черной земли протянулись к нему светящиеся красные и зеленые цепочки пулеметных трасс. Стреляли из крупнокалиберных пулеметов.

Аня хорошо помнила эти счетверенные установки — огненной сетью, бывало, окружали они сещинскую авиабазу, и немало краснозвездных самолетов, попав в эту сеть, срывалось в последнее пике…

Самолет качнуло. Слева по борту мгновенно расцвел зловещий цветок с огненной сердцевиной — разорвался снаряд самой опасной немецкой зенитки — 88-миллиметровки.

Да, все это знакомо… Только прежде, в Сеще, Аня видела это с земли, в воздух она поднялась впервые.

Самолет уходил от разрывов, пробиваясь сквозь артиллерийскую грозу. Натужно ревели моторы. Скорость — 350 километров. Высота — почти 4000 метров. Стрелка альтиметра, подрагивая, ползет еще выше. Опять тряхнуло взрывной волной. Аня ухватилась за край металлической скамьи. Холодно, мерзнут пальцы. В висках часто и отчетливо стучит кровь.

Ночь на 27 июля 1944 года. Внизу — Восточная Пруссия.

Десантники сидят на скамьях друг против друга. Десять разведчиков. Лица, окаймленные темно-серыми подшлемниками, кажутся иссиня-бледными в призрачном морозно-лунном сиянии, вливающемся сквозь иллюминаторы. Аня поправляет жесткие ножные обхваты подвесной системы парашюта. Скоро прыгать. Щемит под ложечкой. Больше всего волнует не обстрел, не прыжок, а неизвестность, что ждет там, внизу, на немецкой земле.

Преувеличенно спокойный Коля Шпаков, заместитель командира группы, наклоняется к Ане, нечаянно ткнув ее дулом ППШ в плечо:

— Лунища-то, Анка, какая! Еще малость повыше — и на ней будем. А что? Там, по крайней мере, не ждут фашисты!..

Аня отвечает ему бледной улыбкой.

Скоро прыгать. И почти полная луна сейчас не союзник, а враг десантников…

Девушка прижимается лбом к ледяному стеклу иллюминатора. В небе плывут снежно-белые кучевые облака, залитые фосфорическим сиянием, а под ними расстилается что-то похожее на сшитое когда-то мамой одеяло из пестрых ситцевых лоскутков. Только все сейчас, как на черно-белой фотографии — черные квадраты лесов, изрезанные чересполосицей прямоугольные серые поля и луга, серебристо-белые пятна озер и стрелы каналов. Но вот внизу вспыхивает тонкий желтый луч — это ползет крохотный эшелон с фонарем на локомотиве, блестят под луной струны рельсов.

— Майн готт! — ахает Ваня Мельников, второй заместитель командира группы. — Дорог-то! «Железки», шоссейки, проселки!.. И кто меня подбил на эту загранкомандировку!.. Эй, Зварика! Ну, думал ли ты когда-нибудь в своем Дзялгино, что будешь разгуливать по Германии?!

Командир группы капитан Крылатых тоже прильнул к круглому иллюминатору. Так вот она какая, Германия! Совсем не похожа эта чужая земля на белорусскую. Там от горизонта до горизонта тянутся бескрайние леса. Попадутся две-три шоссейки, редкие проселки и просеки, нечастые деревеньки — и опять лес… А здесь — густая россыпь каменных фольварков, бурги и дорфы с мерцающими черепичными крышами и островерхими кирхами, разветвленная сеть железных и автомобильных дорог, мелкая клетка лесных просек. Восточная Пруссия! Исходный рубеж второй мировой войны. Спустя четыре года война возвращается на свой нулевой меридиан…

Капитан кладет на колено полевую сумку, раскрыв, освещает карту, маскируя луч трехцветного немецкого фонарика.

Группа вылетела с аэродрома под Сморгонью. Линию фронта пролетели сразу же за широкой лентой Немана, южнее еще не освобожденного Каунаса, на участке, где вели ночную артиллерийскую дуэль артполки нашей 33-й армии с дивизионами 4-й армии вермахта. От линии фронта до места десантировки — 150 километров. Километрах в восьмидесяти за линией фронта, за литовским городком Вилкавишскисом, самолет пересек границу Восточной Пруссии.

Перед вылетом капитан тщательно, назубок, заучил карту-пятикилометровку. Курс самолета прокладывал вместе со штурманом из специального полка. Надо быть готовым ко всему. Здесь, за фронтом, в любую минуту может появиться вражеский ночной истребитель-перехватчик… Достаточно одной пулемётной очереди по моторам, по тонкому дюралю обшивки беззащитного воздушного автобуса, чтобы он рухнул в бездну. Но пока все идет благополучно.

Самолет пересек границу между городами Ширвиндт и Шталлупенен, севернее Роминтенского леса. Вначале командование предполагало забросить группу капитана Крылатых в этот лес, но потом изменило решение — разведчики летят дальше на запад, в глубокий тыл врага. Служба воздушного наблюдения, оповещения и связи у пруссаков, что и говорить, поставлена крепко — сразу над границей по самолету открыла огонь зенитная артиллерия… Вот проплывают внизу железная дорога Пилькаллен — Шталлупенен, городок Куссен с блестящими, мокрыми от росы черепичными крышами, стратегическая автомагистраль Тильзит — Гумбиннен с мостом (еще целым мостом!) через реку Инстер… А вот и двухколейная железная дорога Тильзит — Инстербург!

Оторвавшись от карты, капитан вновь приникает к иллюминатору. В пятнадцати километрах западнее пролегает железная дорога Тильзит — Кенигсберг. Наблюдение за перевозками по этой важнейшей магистрали — главная задача группы. До места выброски остается километров двадцать пять — тридцать…

Капитану хочется глотнуть из фляжки водки, но он подавляет в себе это желание — дурной пример заразителен. А вот английским разведчикам, говорят, перед выброской подносят кофе с ромом и сандвичи. Что ж, благодаря русским союзникам они могут позволить себе воевать с комфортом.

Из кабины экипажа выходит штурман в коричневой кожанке на «молниях», говорит что-то «вышибале». «Вышибалой» или «толкачем» десантники называют выпускающего, инструктора парашютного дела.

— Приготовиться! — зычно командует инструктор. Десантники разом встают лицом к люкам — пятеро к левому, пятеро к правому. Крылатых заранее указал каждому его место. Сам капитан стоит третьим к правому люку. Вначале он хотел прыгать первым, чтобы ободрить своим примером. Но потом раздумал — важнее приземлиться в центре группы, рядом с радистками.

Аню Морозову он поставил рядом с собой, а Зину Бардышеву — впереди, рядом со своим заместителем Колей Шпаковым. Пока продумано все до мелочей. Но стоит приземлиться, сразу же придется решать уравнение со множеством неизвестных…

«Толкач» подходит к Ане, достает из парашютной сумки на спине девушки вытяжной фал, цепляет его карабином за стальной трос над ее головой. И вот уже десять вытяжных фалов протянулись к тросу. Прыгнет Аня в черную бездну — вытяжной фал выпростает из сумки многократно сложенный парашют, натянется и оборвется. Был человек — и нет его, только обрывок фала-веревки, как обрезанная пуповина, останется в самолете. А там, внизу, каждого ждет повая жизнь, совсем не похожая на прежнюю. Быть может, очень короткая жизнь…

Инструктор распахивает одну за другой дюралевые двери бортовых люков, и в самолет врывается ураганный шум ветра и неистовый рев моторов. Кажется, этот рев разбудит всю Восточную Пруссию!..

Крылатых знает: самолет пролетает сейчас севернее местечка Гросс-Скайсгиррен. Местечко ерундовое, жителей и тысчонки не наберется, зато важный узловой пункт на пересечении железной дороги Тильзит — Кенигсберг и автомагистрали Тильзит — Велау; другие дороги связывают его с Инстербургом и Мемелем.

С виду капитан спокоен, но волнуется, пожалуй, больше всех.

Слепой прыжок! Никто в разведгруппе капитана Крылатых с кодовым названием «Джек» еще не прыгал вслепую в тыл врага. Слепой прыжок — самый опасный. Внизу тебя не ждут верные друзья, никто не разведал обстановку, никто не подготовил приемную площадку с сигнальными кострами. Случалось, десантные группы прыгали прямо на головы врагов, в самую их гущу, и умирали еще в воздухе, прошитые очередями пулеметов и автоматов, или в неравном бою в первые же минуты после приземления. Бывало, что и попадали в плен. Или тонули в каком-нибудь озере, болоте или реке.

Внизу — белое пятно на карте. Внизу — неизвестность. Внизу — враг.

Как поведет себя эта группа разведчиков, еще не спаянных совместным боевым опытом?

«Стрелок-парашютист, — мелькают в памяти капитана строки из инструкции для гитлеровских десантников, — начинает свои действия, как правило, в том положении, которое пехотинцу показалось бы отчаянным и безнадежным». Что ж, верно подметили господа фрицы!..

Смогут ли члены группы действовать быстро, инициативно и самостоятельно в незнакомых условиях, мгновенно принимая верные решения, помня о взаимной выручке?

Прыгать надо как можно кучнее, почти разом, — как вылетает дробь из двустволки. Ведь каждая минута промедления при скорости самолета двести пятьдесят километров в час обернется десятками метров разброса там, на земле.

— Капитан, капитан, улыбнитесь!.. — ободряюще напевает Ваня Мельников.

Аня старается заглянуть через плечо Коли Шпакова в открытый люк — она ничего не видит, кроме узкой черной щели, которую пересекает стремительная струя раскаленного огненно-голубого газа, с искрами вырывающаяся из выхлопного патрубка.

Сильно качнуло — самолет, наклонив левое крыло, делает резкий вираж. Все ясно. Оставив место выброски позади, пилот долетел до берега залива Куришесгаф, сориентировался и теперь, описав дугу, возвращается, снижаясь до предельной высоты, чтобы выбросить десант в строго назначенном пункте. Теперь дело за штурманом…

Непослушными руками Аня поправляет сумку с рацией на левом боку, сумку с батареями на правом, вещевой мешок на груди. Ее потряхивает на воздушных ухабах, нелегко удержаться на ногах со всем этим грузом. Она тревожно оглядывается на парашют — все ли в порядке? Ведь бывает, он и не раскрывается…

На переборке у люка мерцает включенная штурманом красная лампочка — сигнал «приготовиться». Инструктор стоит с поднятой рукой за люком, у панели с переговорным устройством, по которому он может слышать указания штурмана.

Первый Анин прыжок. И сразу — в самое пекло.

Надо согнуть колени, податься правым плечом вперед, сильно оттолкнуться от борта самолета… Вдруг вспоминается: «При свободном падении парашютист летит со скоростью двести километров в час». Она будет лететь быстрее птицы…

Около часа ночи.

У люка вспыхнул зеленый сигнал. Завыла сирена…

— Пошел! — крикнул инструктор, рубя воздух ребром ладони.

И сразу же обрывается что-то под сердцем. Ребята двинулись вперед, а у Ани ноги наливаются свинцом, прирастают к полу. Кто-то напирает сзади… Ее обходит капитан. Вперед, вперед, Аня! Стискивая зубы, она нагоняет Колю Шпакова у самого края бездны, видит, как он проваливается в гудящую черную пропасть под струей искр и газа, и сама, собрав всю волю, затаив дыхание, шагает через кромку в бездонную пустоту.

Встречный поток ветра, усиленный вихрем от винтов, яростно завертел, закрутил ее, швырнул под хвост самолета. Аня падает вниз головой, крутясь волчком. Зашлось сердце. Грохот, рев, свист в ушах. Непроглядная бездна. Она забывает отсчитывать секунды, забывает о вытяжном кольце. Но тут рывок лямок сотрясает все тело. Словно чья-то гигантская рука хватает Аню за шиворот и крепко встряхивает, враз остановив падение…

И сразу нахлынула тишина. Только слышится вдали рокот самолета. Сбросив десант, «Дуглас» описывает петлю, чтобы на втором заходе выбросить груз.

Жива, цела, невредима!..

Внизу, за лунной дымкой, смутно темнеет лес, крест-накрест рассеченный просеками. Тут и там парят над лесом жидкие пряди тумана. Озеро, речка, пустынная шоссейная дорога; жилья, слава богу, не видать… Высота? Сотня метров, не больше. Над головой — туго натянутый перкаль парашютного купола с просвечивающим сквозь него лунным диском.

Чем это пахнет ночной июльский ветер? Лесом, соснами, разогретой смолой, йодом. Да, йодом… И еще чем-то неуловимым, незнакомым. Наконец Аня догадывается: да ведь это же запах моря. Моря, которого опа никогда в жизни не видела.

Да, это был запах соленой Балтики. Йодистый запах гниющих морских водорослей, выброшенных прибоем на песчаный восточнопрусский берег, запах сосен и седых дюн. До моря совсем недалеко, За мачтовыми соснами, за прибрежными болотами стыл под луной неслышный и невидимый Куришесгаф — Куршский залив. В поселках и фольварках на его берегу — во Францроде, Карльсроде и Ной-Хайдендорфе — лаяли собаки. Совсем как на Орловщине, совсем как во дворах Сещи, Трехбратского, и Плетневки…

Не чувствуя падения, всего несколько секунд висит Аня между небом и землей. Но земля близко! Неужели она падает в это озеро? Нет, ее сносит к лесу. Ближе, ближе…. Вот словно прыгают на нее снизу, вытянув колючие лапы высокие черные сосны…

Держись, Аня! Ноги полусогнуты, ступни сведены вместе…

Острыми когтями вцепляются в нее сучья и ветви. Они рвут одежду, в кровь царапают лицо и руки. Шум проносящейся мимо хвои, треск, сучьев… Аня крепко зажмурилась, но руками прикрывает не глаза, а сумку с рацией.

Земля чугунно бьет в ноги. Аня падает, подавляя крик. Валится боком на сумку с жесткими батареями. Рядом падает здоровенный сосновый сук, придавив к земле парашютный купол. В ушах шумит, ходуном ходит грудь. По расцарапанным щекам течет теплая, липкая кровь. Но глаза целы. Аня шевелит ногами. И ноги целы. Пока все в порядке! Она жива! Жива! И радость горячей волной захлестывает Аню…

Надо спешить!.. Аня приподнимается. Болит ушибленный бок, саднит расцарапанное лицо. Путаясь в пряжках и карабинах, Аня лихорадочно отстегивает парашют. Теперь только бы найти ребят.

Девушка действует автоматически, так, как учил капитан Крылатых. Сбрасывает подвесную систему парашюта, перекидывает вещевой мешок с груди за плечи, собирает в охапку порванное перкалевое полотнище, по-женски вздыхая: «Эх, сколько красивых вещей можно сшить сестренкам из всей этой материи!»

— Аня! Ты? — слышит она за спиной приглушенный голос. — Цела? Наших никого не видела?

Это капитан. И сразу отлегло от сердца — нет., она не останется одна в этом чужом лесу.

Капитан протирает пальцами запотевшие очки — ох уж эти проклятые окуляры! Крепко досаждают они на войне, особенно разведчику. Крылатых забирает у Ани парашют, ловко обматывает его спутанными стропами.

— Куда упал груз, не видела? — спрашивает капитан, взводя автомат.

Но к сожалению, и Аня не видела, как «Дуглас» сделал второй заход над местом выброски, не видела парашюта с грузовым тюком, не видела, как самолет улетел на восток, на Большую землю.

— Тут канава рядом. За мной! — часто дыша, шепчет капитан.

Канава в таком лесу — находка. При свете лупы видно: лес, саженный по ниточке, чистенький, точно метлой подметенный, без подлеска, с тонким ковром из палой хвои. Где спрятать парашют? Закопать — нет времени. Капитан озирается. Тревожно гудят сосны. Вот оно, волчье логово. Можно сказать, группа прыгала, точно волку в пасть… Но от прежнего сосущего беспокойства и волнения почему-то не остается и следа. Капитан хладнокровен и деловит.

Аня замечает, что он прихрамывает.

— Товарищ капитан! Ушибли ногу?

— Пустяки! Я везучий! И не называй меня здесь капитаном. Теперь я просто Павел…

Они останавливаются у канавы, вырытой вдоль просеки. Рядом на краю вырубки темнеет штабель пахучих сосновых бревен, аккуратная куча еще свежих сосновых ветвей.

Оглядев просеку, капитан сует скомканный парашют в неглубокую сухую канаву, приминает ткань руками и ногами, накрывает сосновыми лапами.

Аня понимает: ненадежна такая маскировка, завтра сюда могут приехать лесозаготовители, и парашюты сразу же будут обнаружены. Но лучшего тайника в этом лесу не найти.

Ухает сова. Шуршат под сапогами скользкие сосновые иглы. В стороне остается вырубка с дымными наплывами тумана. В торжественной тиши, подпирая звездный небосвод, колоннадой фантастического храма стоят мачтовые сосны. Вот выглядывает из-за облака луна, и косые снопы лунного света рассекают густой мрак. Качаются кроны сосен, волнуемые балтийским бризом, качаются их тени на мерцающем хвойном ковре, и Ане с ее пылким воображением чудится, будто впереди из седого тумана, из семисотлетнего праха под корнями этого мрачного бора вырастают, поднимаются ряды бесплотных призраков — тевтонские рыцари в ржавых доспехах и полуистлевших белых плащах с черными крестами… И в дуновении ветра слышатся Ане органные звуки мрачного тевтонского хорала. Вон едет впереди комтур — спесивый, огромный, рыжебородый, с поднятым забралом и павлиньими перьями на рогатом шлеме. Под рыцарем — покрытый богатой попоной рослый боевой копь в латах, с железным налобником, увенчанным острым стальным рогом. Рыцарь вооружен громадным двуручным мечом, щитом и мизерикордией — небольшим мечом для добивания раненых и пленных. За комтуром, как за каждым рыцарем, едут конные слуги…

Думала ли, гадала ли Аня, что придется ей воевать на земле, отнятой у славян огнем и мечом во славу первого рейха рыцарями Тевтонского ордена!..

От всей этой чертовщины, померещившейся Ане в чужом, вражеском лесу, ее отвлекает вдруг громкое кваканье лягушки. Почему-то лягушка квакает не на земле, а высоко на дереве. Это подает условный сигнал радистка Зина — она висит на стропах зацепившегося за верхушку сосны парашюта и зовет друзей.

— Ква-ква-ква! — раздается и за другими соснами.

Мея? соснами скользнула одна тень, другая…

— Раневский! — обрадованно шепчет капитан. — Шпаков!

— Значит, четверо в сборе! — негромко говорит, подходя, Натан Раневский. — Остальные еще не приземлились. Плохо дело, командир! Все шестеро висят на соснах!

Капитан задирает голову — колышется черная сосновая крона, а под ней раскачивается чья-то фигура…

Дорога каждая минута. Сколько уйдет времени, прежде чем удастся всех снять? Если на соснах останется хоть один парашют, вся округа утром узнает о выброске десанта. Еще не найден грузовой тюк, там — боеприпасы, двухнедельный пищевой рацион, запасные комплекты радиопитания. А немцы могут нагрянуть в любую минуту.

— Шпаков! — заторопился капитан. — Скинь сапоги и лезь за Бардышевой. Попробуй подтянуть ее за стропы к стволу. Не выйдет — режь стропы финкой. Раневский! Снимай Мельникова. Морозова, веди наблюдение, чтобы никто не нагрянул со стороны вырубки. Я буду искать груз. За дело!

На песчаном холме, посреди Ромиптенского леса, вращалась на фоне посеребренных лупой облаков сферическая антенна новейшей радиолокационной установки «Вюрцбург». Невидимые в ночной темноте, змеясь, убегали по росистой траве под землю разноцветные телефонные провода. Глубоко под землей, в железобетонном бункере штаба оберкомандодер люфтваффе — верховного командования военно-воздушных сил третьего рейха, — на панорамном индикаторе засветилась крохотная точка. Оператор включил стоявший перед ним микрофон.

— Ахтунг! Ахтунг![1] — раздался в эфире гортанный голос. — Доносит радиолокационное подразделение «Гольдап»: в полночь в районе между городами Ширвиндт и Шталлупенен появился самолет противника. Следим за отметкой на экране локатора… Самолет держит курс на северо-запад. Азимут 75 градусов…

Радарные установки в Гольдапе контролировали движение самолетов на расстоянии до 120 километров.

— Ахтунг! Ахтунг! — прозвучал через несколько минут другой голос. — Говорит штаб ПВО «Гольдап»! Наша 150-сантиметровая прожекторная батарея засекла транспортный самолет противника, однако он увеличил скорость и поднялся на высоту более четырех тысяч метров. Возможны пробоины от осколков 88-миллиметровых зенитных орудий подразделения в Зодаргене. Самолет ушел, держа курс на северо-запад…

— Ахтунг! Ахтунг! Говорит служба ВНОС «Гольдап»! Вниманию аэродрома Инстербург! Самолет противника пересекает железную дорогу Тильзит — Инстербург над станцией Грюнхайде. Выслан ли ночной перехватчик?

С аэродрома под Растенбургом, обслуживавшего ставку верховного главнокомандования вооруженных сил Германии, запросили:

— Вызываем Инстербург! Русский транспортный самолет «Дуглас» находится в вашей зоне, на трассе ставки Растенбург — Тильзит. Почему не приняты меры по его уничтожению? К Грюнхайде держит курс «шторьх» — самолет ставки!..

— Говорпт И Петербург! Все наган перехватчики в воздухе. Над всей Восточной Пруссией наш 6-й воздушный флот ведет бои с превосходящими силами авиации противника. При первой возможности вышлем истребитель на перехват неприятельского самолета.

— Русский самолет сделал два круга в десяти километрах северо-западнее Гросс-Скайсгиррена в районе деревни Лепинен. По полученным оттуда сведениям, он не сбрасывал бомб, следовательно, сбросил десант, груз или десант с грузом… Самолет лег на обратный курс и приближается к Грюнхайде. Азимут 85 градусов.

— «Гольдап»! Доносит «Инстербург». На перехват русского «Дугласа» послан наш возвращавшийся на базу ночной перехватчик Ме-110Д… Внимание! Только что получен рапорт пилота: «Дуглас» сбит в двух километрах южнее Куссена… Повторяю: «Дуглас» сбит в взорвался…

В Гольдапе ожила радиостанция 5-го (разведывательного) отдела главного штаба люфтваффе:

— Ахтунг — парашютисты! Передаем координаты выброски десанта…

В Тильзите и Инстербурге заговорили радиостанции СД — службы безопасности имперского начальника СС:

— Внимание — парашютисты! По неподтвержденным данным, выброска состоялась десять минут назад. Место выброски — квадрат 3322, район деревень Лепинен — Эльхталь. По приказу шефа СД в Тильзите дежурное подразделение СД выезжает на двух бронетранспортерах и десяти мотоциклах в Гросс-Скайсгиррен. В районе Гросс-Скайсгиррен — Зекенбург объявляется боевая готовность ландштурма… Высылаем патрульных на автомашинах, мотоциклах, велосипедах. Напоминаю приказ ОКВ от 4 августа 1942 года — пойманные парашютисты должны быть немедленно переданы СД!..

— Говорит Инстербург! Вниманию шефа СД в Тильзите! В район высадки десанта направляется с рассветом, в 4.30, самолет-разведчик «шторьх»…

Эти донесения и приказы различных гитлеровских штабов — ВВС, гестапо, СС, СД и полиции — перехватила, расшифровала и довела до заинтересованных инстанций советская разведывательная часть. Дислоцируясь глубоко в советском тылу, она днем и ночью вела разведку в эфире.

Тревожные переговоры по радио и телефону продолжались по всему северо-востоку имперской провинции Остпройссен.

— Алло! Господин крейслейтер! Говорит старший адъютант гаулейтера. Извините, что разбудил вас, — обстоятельства чрезвычайной важности… Вы уже знаете о десанте? Отлично! Необходимо поднять на ноги все население округа Тильзит. Немедленно оповести те всех ортсгруппенлейтеров, бауэрнфюреров, лесников, лесную охрану, организации гитлерюгенда. Разумеется, Главное имперское управление безопасности уже принимает меры. С утра получите указания группенфюрера СС Шпорренберга. По-видимому, парашютисты — это немцы, агентурные разведчики. Они почти наверняка постараются укрыться в городах — русские в наших лесах не прожили бы и до захода солнца. Поэтому обратите особое внимание на ближайшие железнодорожные и автобусные станции. Установите контроль за продажей билетов и посадкой в вагоны, проверяйте всех пассажиров. Не забывайте заявления гаулейтера — в нашем тылу все должно быть спокойно, как на кладбище. Если подтвердятся сообщения о десанте, объявите о нем населению по радио! Желаю успеха.

— Оберфюрер СС Раттенхубер? С вами говорит адъютант рейхсфюрера СС Брандт. Слушайте меня внимательно. Вы отвечаете за охрану ставки. Около Гросс-Скайсгиррена — совсем недалеко от ставки, — по-видимому, выброшен русский десант. Численность пока не известна. Не ясна и его цель. Русские вряд ли могли бы удачнее выбрать место для своих шпионов — в треугольнике Кенигсберг — Тильзит — Инстербург, в сердце нашей обороны, вблизи ОКХ, ОКЛ, и, главное, на самом пороге ставки фюрера. Опасный камешек брошен в наш огород. Учтите — десант сброшен 27 июля, сразу после покушения на жизнь фюрера. Нет ли здесь какой-либо связи? Слушаю вас! Да, я сегодня буду докладывать рейхсфюреру СС в его ставке в Пренцлау. Хорошо, я доложу, что вы усилили северный сектор обороны ставки фюрера частями дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Хайль фюрер!

С утра зазвонили телефоны и в четырехэтажпом берлинском особняке на Курфюрстенштрассе в кабинетах высокопоставленных чиновников имперской службы безопасности. А утром, когда шпили старинных кенигсбергских замков и кирок вспыхнули свечами в первых лучах солнца, заговорило радио:

— Говорит Кенигсберг! Вы слушали утреннюю сводку ставки фюрера от 27 июля 1944 года.

Советские армии пытались с ходу ворваться на нашу священную землю, но гнев германского солдата, впервые за всю войну сражавшегося на родной земле, был ужасен — большевики отброшены с огромными потерями. Однако они еще не сломлены. Они еще попытаются наступать. В эти дни затишья на фронте враг будет стараться прощупать нашу оборону путем засылки шпионов и диверсантов.

Пусть каждый дом станет неприступной крепостью. Помните правила чрезвычайного положения: не открывайте двери незнакомцам, не подвозите их на автомашинах и конных повозках, не предоставляйте им убежища и питания, доносите в гестапо и полицию о появлении незнакомых людей. Помните — нарушение этих правил карается по законам военного времени. Помощь властям в обнаружении преступников щедро вознаграждается! Хайль Восточная Пруссия!..

А сейчас прослушайте утренний концерт. Рихард Вагнер. Увертюра к опере «Лоэшрин»…

Целый час ушел у разведчиков на то, чтобы снять товарищей с мачтовых сосен. Шпаков и Раневский оказались, к счастью, отменными верхолазами. Овчарова и Целикова удалось подтянуть к стволам сосен; отстегнув подвесную систему, они спустились на землю. Мельников, раскачавшись на стропах, ухватился за шершавый ствол сосны. Зварика (он висел ниже других) обрезал стропы и удачно приземлился — по-кошачьи, на четвереньки. Пятнадцатилетний доброволец Генка Тышкевич — его парашют повис сразу на четырех соснах — ухитрился самостоятельно расстегнуть карабины наплечных и ножных обхватов и ловко спрыгнуть наземь.

Зину Бардышеву начали снимать первой, а сняли последней. Обвешанная тяжелыми сумками, девушка не могла пошевелиться. Висела она метрах в пяти над землей, и Шпаков не решился перерезать финкой стропы. Отрезав несколько строп от своего парашюта, он взобрался на сосну, подвязал их к стропам Зининого парашюта и опустил концы на землю; затем, подтянув девушку к стволу сосны, снял с нее рацию и батареи и перерезал лишние стропы. Зина, держась за подвязанные стропы, удачно спустилась на землю.

Капитан, поторапливая товарищей, озабоченно хмурится — как ни старались десантники сдернуть парашюты с сосен, им это не удалось. Можно бы, конечно, подвязать стропы и по двое, по трое виснуть на них. Но командир понимает: ждать больше нельзя, каждая минута промедления грозит гибелью. Вдали, за лесом, уже слышится собачий перебрех… Грузовой тюк не удалось найти, но делать нечего. Коротки июльские ночи!.. Хорошо хоть, что все собрались, все живы и целы. Надо скорей уходить от места выброски…

— Всем надеть головные уборы. Подшлемники убрать в вещевые мешки! — тихо произносит капитан и сам первый нахлобучивает кепку на голову.

Девушки заменяют подшлемники на темно-серые береты. Даже в эту минуту Аня машинально, чисто женским движением поправляет коротко остриженные волосы. На ней жакет, перешитый из темно-зеленого демисезонного пальто, черные лыжные брюки до щиколоток. Она прячет в мешок сапожки, надевает туфли-танкетки на низком каблуке. Теперь все — в цивильном. Если посмотреть издали — группа беженцев.

Вблизи разглядишь — странные беженцы: парни с автоматами, один с русской винтовкой, у девушек — пистолетные кобуры на боку.

— За мной! — коротко командует капитан и быстро, почти бегом устремляется в глубь леса. Пройдя десятка два шагов, оборачивается, бросает на ходу:

— Мельников и Раневский! Запоминайте путь — ночью вернетесь искать груз!

И вот они идут гуськом, десять разведчиков. Автоматы на боевом взводе, палец на спусковом крючке.

Аня помнит: чтобы идти бесшумно в темноте, надо осторожно ставить ногу с пятки на ступню, прежде чем переносить на нее тяжесть тела.

Капитан внимательно оглядывает лес. Он тут почти такой же, как вокруг деревни Выгузы, бывшей Вятской губернии, где двадцать шесть лет назад родился Павел Крылатых. Те же сосняки и ельники, такие же валуны и тот же вереск. Только там, на родине, — дебри, первозданная тишина, вековые сосны в три обхвата, а тут эрзац — не лес, а словно бы парк.

Павла грызет тревога — он еще не смог сориентироваться, ведет группу почти наобум. Так можно с ходу попасть к черту в лапы. Хмурится небо — Крылатых поглядывает на светящуюся стрелку компаса на правой руке; рассеются облака — ищет Сатурн на небе, оглядывается на Полярную звезду.

Под утро усиливается северо-западный морской бриз. Уже сползает рассвет по медным стволам рослых сосен. Капитан прибавляет шагу. Группа по-прежнему идет гуськом в рост, но теперь капитан еще больше заботится о том, чтобы продвигаться скрытно и бесшумно. Шум балтийского ветра в соснах маскирует движение группы, но он же маскирует и противника. И время от времени капитан останавливается, прислушивается к тревожному вою ветра и гудению сосен, приникает ухом к земле — нет ли погони?.. Быстрее, шире шаг! Проходит час, другой — никаких привалов. Командир ведет теперь группу не по прямой — обходит вырубки, мелколесье и поля, старается пройти низинами, в густой тени частых сосняков и ельников, так, чтобы силуэты разведчиков не проецировались на светлеющем фоне неба. Ступают они только по хвойному ковру, обходя вереск и песчаные плешины, чтобы не оставлять следов.

Аня устала. Жарко. По щекам льется пот, разъедая царапины. Сумки с рацией и батареями кажутся многопудовыми. Болят плечи от четырех лямок. Саднят натертые пятки. Еще больше устала маленькая Зина. Она идет, пошатываясь, распахнув демисезонное пальто, и, шумно дыша, сдувает пот с верхней губы.

— Дай-ка мне твой вещмешок! — шепчет ей Аня, заметив, что подруга отстает. — У тебя там одних патронов двести штук!.. Говорила, не бери столько!..

Капитан обернулся:

— Овчаров! Целиков! — приказывает он. — Возьмите у радисток вещмешки и батареи! Шире шаг!

Аня неохотно снимает с плеча сумку с радиопитанием. К чему эти нежности! Сколько раз ходила она с Люсей Сенчилиной из Сещи на связь к партизанам! В сутки, бывало, пятьдесят километров отмахаешь. И последние пять-шесть километров обратно в Сещу она еще тащила Люську на закорках!..

К утру меркнет янтарный Сатурн. В лесу светлеет с каждой минутой. Но вот внезапно небо хмурится — ветер, свирепея, пригнал с моря большую низкую тучу. Будто напоровшись на верхушки сосен, она окатывает краснолесье щедрым душем. Разведчики довольны — дождь смоет следы, помешает немецким ищейкам найти их!

В каком-то болотце Аня чуть не теряет туфли. Сев, она снимает их, натягивает сапожки. И угораздило же ее надеть эти танкетки — только пятки до крови сбила. Прохладный дождь смывает пот с разгоряченного Аниного лица.

Слева по ходу занимается заря. Все четче силуэты елей на фоне розовеющего неба. Лоснится вороненая сталь автоматов ППШ. Шире шаг!..

Лес теперь хорошо виден вокруг. Как не похож он, этот саженный по ниточке лесок, на могучую и девственную Клетнянскую дубраву, куда год назад ходила Аня с донесениями к партизанам! Этот немецкий культурный лес весь разбит на мелкие кварталы. Северная красная сосна, европейская ель, лесосеки разного возраста и густоты — лесинники, бревенники, жердинники. Ане, дочери лесного края, хорошо знакомы эти названия. Строевые сосны стоят, как солдаты на плацу, безукоризненными рядами. Лесины покрупнее нумерованы. Молодые сухорослые сосняки и ельники регулярно прореживаются. Лесные насаждения чистые и смешанные, простые и многоярусные. Хворост, видать, регулярно собирают и вывозят или сжигают — вон в стороне виднеется черное кострище. Просеки узкие и широкие, прямые как стрела, с межевыми столбами. Во всем чувствуется немецкая аккуратность. Взять мосточки, например. У нас в лесу — где перекладина, где кладки, где мостки в две жерди, а где и так прыгай. А тут всюду, где надо, — добротные деревянные, а то и каменные и бетонные мосты и мостики. Кругом — тропинки, грунтовые дороги, простые и улучшенные, бетонированные шоссе. Следуя примеру капитана, разведчики пересекают эти дороги и шоссе то задом наперед — так, что следы ложатся в обратном направлении, то ступая боком.

— Эх, нам бы немецкие сапоги надеть! — вздыхает Ваня Мельников.

— Больно ты крепок задним умом, — сердится Коля Шпаков. — Мы с командиром просили — не успели получить.

— Разве это лес? — ворчит на ходу Ваня Мельников. — Не лес, а парк культуры и отдыха!..

Укрываясь за штабелями бревен и фанеры, разведчики проскользнули мимо лесопильни, потом мимо двух лесничевок. Видно, много их тут. И что неприятно — к каждому лесному кордону, к каждому дому лесника или лесного объездчика шеренгой подходят, поблескивая белыми изоляторами, как пуговицами на мундире, столбы телефонной связи. Л каждый немец — житель леса — непременно осведомитель гестапо. Долго ли вызвать из подлесных гарнизонов моторизованных солдат или жандармов!

Снова — лесопильный завод. К штабелям бревен и досок проложена узкоколейка. Группа проходит, тесно прижимаясь к стене склада. Пригнувшись, разведчики быстро пробегают пятидесятиметровую перепаханную и засаженную картофелем просеку… На картофельной ботве блестит роса. Над космами редеющего тумана смутно виднеются деревянные вышки. Это уж совсем неприятно — сторожевые вышки на перекрестках просек и дорог. Днем тут и вовсе не прошмыгнешь незамеченным. Следующую просеку разведчики переползают по-пластунски. Аня: отряхивает на ходу испачканный костюм, а у Зины для этого нет уже сил.

Группа продирается сквозь густой молодой ельник, а над лесом рокочет мотор.

Бреющим полетом летит самолет-разведчик. На фюзеляже чернеет так хорошо знакомый Ане крест люфтваффе с желтыми обводами, видна даже клепка на бронированном брюхе. «Фиэелер-шторьх» пролетает на север, к месту выброски разведчиков, и, рокоча, долго кружит там. Сверху пилоту отлично видны парашюты, повисшие на соснах. На фоне темно-зеленой хвои они горят в косых лучах утреннего солнца, словно огромные белые фонари.

— «Викинг-один»! Я «Викинг-два»! Вижу в двух километрах юго-западнее деревни Эльхталь семь парашютов.

Вот такой же «шторьх» — «аист» по-немецки — кружил над Сещей в тот последний день, 24 сентября, когда немцы-факельщики жгли поселок, а эсэсовцы минировали покинутую авиабазу…

— Внимание — парашютисты! Данные о выброске десанта подтвердились. В двух километрах юго-западнее деревни Эльхталь самолетом-разведчиком замечено семь парашютов. Дежурное подразделение СД на подходе. Немедленно установите цепь заградительных засад по имеющемуся у вас плану. Пустите по следу служебно-розыскных собак!..

Крылатых оглядывается на разведчиков.

— Шире шаг!

Чтобы подбодрить радисток, капитан с улыбкой говорит:

— Ти-ти-ти-та-та!.. «И-дут ра-дис-ты!»

Так заучивают будущие радисты цифру «три»: точка-точка-точка-тире-тире.

Пять часов форсированного марша. Сколько пройдено километров? Двадцать? Тридцать? Устали вконец не только девушки, но и ребята. Зварика и Мельников несут шестикилограммовые сумки с радиопитанием. Мельников и Раневский примечают, запоминают ориентиры — ночью придется вернуться на почти безнадежные поиски грузового тюка. Если все будет хорошо… А ориентиров в этом культурном лесу почти нет, такой он весь одинаковый. Хорошо, что Мельников с самого начала марша запоминал номера лесных кварталов, чернеющие на столбах на перекрестках просек…

За частоколом сосен лучисто блещет солнце. Впереди, в полкилометре, взахлеб лают собаки. Спроста или неспроста? Слева и справа гудят автомашины. За сосняком скрипят колеса фурманок, слышится немецкий говор. Обычное утреннее движение или облава?

А у деревни Эльхталь рыщут по лесу эсэсовцы из особой истребительной команды по уничтожению парашютистов. Найдены шесть парашютов русских десантников и один грузовой тюк с парашютом!..

Группа Крылатых выходит к опушке. Капитан сигналит рукой: «Ложись!» Крылатых подползает к лесной обочине, минут пять наблюдает; ползком — обратно. Лицо у капитана бледное, со следами усталости, но как будто спокойное.

— Дневать будем вон в том квартале, — шепчет он. — Мельников и Раневский! Ведите наблюдение на опушке. Сменю вас через два часа. Там деревня, фольварки на шоссе…

Для дневки капитан Крылатых, опытный лесовик, выбрал квартал, засаженный в три яруса соснами.

Разведчики скрываются в густом мелком сосняке. Аня едва ползет. Руки, ноги — как ватные. Глаза слипаются от изнеможения, от бессонной ночи. У Зины измученное, осунувшееся лицо.

— Располагайтесь! — хрипловато шепчет капитан.

Он еще раз оглядывает лес, землю. Важно не остановиться в намеченном для рубки квартале леса или там, где немцы пасут скот, косят сено, собирают ягоды…

Самый «старый» в группе — белорус Юзек Зварика, ему почти тридцать лет, вытирает ладонью потные, с рыжеватой щетиной щеки, осторожно зажимает нос пальцами, сморкается.

— Ш-ш-ш! — тикает на него капитан. — Разговаривать, шуметь, вставать запрещаю.

Аня и Зина не слышат этих слов. Они, обнявшись, спят.

Во сне Аня перенеслась домой, в Сещу. Сещу бомбили, и все они: Аня, мать, отец, сестренки — бежали под обстрелом по горящему поселку…

Почти два года наводила Аня Морозова советские самолеты на гитлеровскую авиабазу в Сеще, руководя советско-польско-чехословацкой подпольной организацией…

После того солнечного сентябрьского дня, когда «тридцатьчетверки» 50-й армии ворвались в разрушенную, дымящуюся Сещу, Аня, не переводя дыхания, взялась за новую работу. И всякий труд, даже самый черный и, казалось бы, неблагодарный, радовал ее — в Сещу возвращалась жизнь. Надо было устроить семью, прокормить ее: отец ушел в армию, больной матери хватало хлопот с сестрами. Руки у Ани были в мозолях, но она отдыхала душой. Все радовало ее в освобожденной Сеще — и первые краснозвездные «ястребки» новых марок на аэродроме, и книги Гроссмана, и стихи Симонова, открыто лежащие на столе, и то, что мама бросила в печку табличку с надписью «Только для немцев». Ее не смущали даже те косые взгляды, которые бросали на нее и Люсю Сенчилину иные сещинские старожилы — не могла же она, в самом деле, показывать каждому свой новенький комсомольский билет, выданный Дубровским райкомом ВЛКСМ 12 января 1944 года.

Аня поступила на должность учетчицы в отделе снабжения штаба строительного управления ИКВД.

Как будто все шло у Ани хорошо, но потом тот покой, о котором она мечтала два страшных года немецкой оккупации, начал понемногу тяготить ее. Сразу после освобождения Сещи ее звал в разведку Иван Петрович Косырев, но Аня не могла тогда уйти из Сещи, оставить больную мать с тремя сестренками… Читая не немецкие, а советские газеты, слушая не берлинское, а московское радио, узнавая об освобождении все новых городов и о жарких боях польских и советских партизан в Липских лесах в Польше, Аня подолгу задумывалась, все чаще вспоминала пережитое. Ее тянуло в поле, где еще валялись дюралевые обломки «юнкерсов», взорванных в небе партизанскими минами; она шла к железнодорожной насыпи — туда, где под откосом лежали, ржавея, останки вагонов из эшелона, подорванного участником их группы поляком Яном Маленьким, Когда высоко над раззолоченными осенью дубовыми уремами Ветьмы и над красавицей Десной пролетали на юг дикие лебеди, Аня глядела с неясной тоской им вслед и чувствовала себя прирученным, с подрезанными крыльями лебедем, который, слыша трубные клики своих улетающих братьев, тревожно бьет крылами и силится взлететь, чтобы угнаться в синем поднебесье за белой стаей. Впереди у стаи — неведомые опасности, далекие расстояния, снеговые тучи и злые вьюги…

В канун войны порой казалось ей, будто настоящая, кипучая жизнь проходит мимо «делопута» Морозовой. Руководя подпольем, она чувствовала себя в самой гуще настоящей жизни, в самом центре событий. А теперь, когда прошла первая радость освобождения, она призадумалась: так ли, как надо, она живет?

С нарастающим нетерпением ждала писем от боевых друзей по подполью; тосковала по полякам Яну Большому, Стефану Горкевичу, по чеху Венделину Робличке, по Паше Бакутиной, по всем боевым друзьям. Наконец пришло письмо от Яна Тымы. Он писал, что вступает в ряды 1-й Польской армии, и сообщал, что солдат Стефан Горкевич пал смертью храбрых под Могилевом. Потемнела Аня, стала совсем молчаливой…

В декабре нежданно-негаданно появилась в Сеще Паша Бакутина, пополневшая, красивая, в новенькой военной форме с погонами.

— Приехала погостить у вас тут денька два, — немного важничая, заявила недавняя подпольщица подругам. — Служу в особой воинской части, собираюсь лететь в тыл врага. А больше, девочки, не спрашивайте, ничего не скажу. Военная тайна!

Но как могла таиться Паша от своего прежнего командира — от Ани?

Выведала у нее Аня, что в деревне Ямщина под Смоленском стоит разведывательная часть, в которой служит Паша, и что там же готовится к новому заданию старший лейтенант Косырев, прежний Анин командир.

Это известие очень обрадовало Аню. Она чувствовала себя виноватой перед Люсей Сенчилиной, да и многими другими подпольщиками и связными, которым все еще не выхлопотала партизанские справки.

И вот она, взяв с собой Люсю, едет в Ямщину, разыскивает Косырева — давай-ка, Иван Петрович, справки всем сещинским подпольщикам, и никаких гвоздей!

Иван Петрович и сам понимал — виноват, давно, по совести говоря, надо было выписать эти самые справки сещинцам, да руки не доходили. Чтобы как-то загладить вину, он устроил целое пиршество. Пригласили, конечно, и Пашу Бакутину и недавнего руководителя рославльской подпольной группы — Аню Полякову. Привел Иван Петрович своего начальника — майора Стручкова. На его плечах непривычно поблескивали золотом погоны со звездочкой и двумя просветами. В тот зимний вечер впервые встретилась Аня с этим майором из штаба фронта.

Майор не только принес подпольщицам справки, но и выплатил каждой немалую сумму в качестве денежного содержания. Аня обрадовалась деньгам — семья Морозовых с четырьмя иждивенцами жила несытно.

Допоздна пели партизанские песни. Вспоминали, как тайно составляли карту фашистской авиабазы, как минировали самолеты, помянули погибших, выпили за здоровье живых друзей — поляков и чехов…

Пили московскую особую, открыли «второй фронт» — банку американской свиной тушенки, закусывали двухвершковым армейским салом и копченой колбасой.

К Ане подсел майор Стручков. Он, видно, знал, что эта простая и тихая с виду девушка и была душой сещинского подполья. Подполья, которое за два года нанесло такой урон гитлеровцам в живой силе и технике…

На обратном пути из Смоленска в Сещу Аня все больше молчала, раздумывала над негромкими словами майора…

Дома она сказала матери:

— Знаешь, мама, кому я больше всего сейчас завидую? Брату Сергею: мальчишка он — на год моложе меня, а радист в тылу врага!

Мать вскинула на нее испуганные глаза:

— И думать не смей, Анька! Смотри у меня!..

В двадцатых числах января в Сещу пришло официальное, напечатанное на машинке письмо — Аню вызывали в Рославль «для получения награды и оформления документов». Она поехала в город на попутной полуторке. В городском военкомате ее снова встретил майор Стручков. На этот раз беседа была долгой…

Прежде чем покинуть Рославль, Аня прошла по разрушенному городу. Все вокруг еще напоминало о схлынувшем нашествии — и руины, и воронки от авиабомб, и плохо закрашенная немецкая надпись «концлагерь» на больнице. В Рославле гитлеровцы хозяйничали 782 дня. Вдоль всей Варшавки торчали закопченные коробки каменных зданий, по Бурцевой горе тянулись заснеженные пепелища, чернели остовы печей. Немцы взорвали пятнадцать городских мостов, все заводы и фабрики, электростанцию, школы и больницы, клубы и библиотеки.

В центре города она видела много незнакомых, но близких ей людей — мужчин и девушек в полувоенной форме с партизанскими медалями на груди. Это были партизаны двух прославленных местных бригад — Ворговской имени Лазо и Второй Клетнянской. А знаменитый клетнянский «Батя» — Тимофей Михайлович Коротченков — уже работал в горисполкоме, разместившемся в полуразрушенном здании. Партизаны попадались все пожилые — молодые сразу после освобождения ушли на фронт, дрались под Могилевом и Оршей. Аня видела, как радостно встречали друг друга бойцы клетнянских отрядов. Было горько и обидно, что партизаны-рославльчане не узнавали ее — сещинских подпольщиков глубоко законспирировали, а расконспирировать не успели…

В недавно восстановленном кинотеатре показывали не боевики с участием Марики Рокк или Зары Леандер, а первый после двух лет фашистской оккупации советский фильм «Она защищает Родину». Работали первые столовые, магазины, ларьки, пекарни. Открылись больница, амбулатория, аптека, дом для сирот. Нарасхват раскупалась рославльская газета. Ребятишки снова спешили в школу. Январский ветер трепал на стене плакат: «Добровольческие стройбригады! Возродим наш истерзанный немцами город! Даешь к зиме 3163 кв. метра жилой площади!»

Кончилась смена. Рабочие — старики, женщины, подростки — толпами валили из ворот стекольного и кирпичного заводов, мебельной фабрики «Гнутарь», маслобойки. С вокзала уходили поезда в Москву, которую Аня еще никогда не видела.

У дверей городской читальни молча стояла толпа — новых, написанных за последние два года, книг не хватало, и рославльчане ежедневно устраивали громкие читки самых лучших произведений. В тот день читали книгу Василия Гроссмана «Народ бессмертен».

Аня побывала на Вознесенском кладбище, где среди 137 тысяч расстрелянных и повешенных покоились многие сещинские и дубровские подпольщики; постояла у полусожженной тюрьмы, в которой четыре месяца назад фашисты заживо сожгли ее друга — польского героя Яна Маньковского и еще семьсот арестованных. Постояла и пошла медленно-медленно. На ресницах замерзали слезы…

И все же в Сещу она вернулась, пряча радостный блеск в глазах. И не только награда радовала ее.

Крепко обняв мать, она тихо сказала заранее обдуманные слова:

— Мамочка! Ты уже совсем поправилась, Танюше шестнадцать — во всем тебе помощница, крыша над головой есть, отец скоро вернется, а я вам деньги по аттестату буду присылать!.. Я ухожу в армию. Надо помогать нашим, чтобы немцы не вернулись.

Над головой хрипел репродуктор с продавленной черной тарелкой. Левитан читал по радио сообщение Совинформбюро о прорыве кольца немецкой блокады южнее Ленинграда… Мать тихо вытирала слезы.

Аня считала дни до своего отъезда. По ее рекомендации майор Стручков вызвал с ней в Смоленск и Люсю Сенчилину. Аня, Паша, Люся — эти сещинские девчата должны были вместе полететь в тыл врага!

Восьмого февраля 1944 года Аня и Люся простились со всеми, кого они близко знали в Сеще.

— Уходим в армию. Ждите писем из Берлина!

— Анюта! — плача, говорила мать. — Осталась бы хоть до шестнадцатого, до пятницы, именины бы твои справили!

В последний раз прошлись девчата по еще покрытым снегом улицам, постояли в Первомайском переулке у сожженного дома, где в мае сорок второго Аня и ее подруги составляли с поляками план немецкой авиабазы…

Стоя в тамбуре рабочего поезда, ухватившись за ледяные поручни, они долго махали провожавшим их родным. Сверкал морозный солнечный день. Ветер развевал темно-русые Анины волосы. Глаза девчат сияли…

Поместили Аню в уютной пятистенке в уже знакомой девушкам старинной Ямской слободе под Смоленском — в самом городе немногие уцелевшие дома были забиты военными. Каждую неделю к домику на 4-й Северной улице подкатывал «студер», и богатырского вида, краснолицый с мороза лейтенант-снабженец, в белом нагольном полушубке и огромных валенках, с таинственным видом вносил в комнатку девушек сухой паек по первой норме — формовой хлеб, сахар-рафинад, крупу, толстенный брус сала с фиолетовыми печатями на розоватой кожице, легкий табак «Слава». Табак Аня отдавала лейтенанту, и тот, бодро подмигнув ей, с тем же таинственным видом ехал на своем «студере» дальше.

Вечером при желтом колеблющемся свете керосиновой лампы Аня заполнила анкету, написала автобиографию.

«Я, Морозова Анна Афанасьевна, родилась 23 мая 1921 года в семье крестьянина, место рождения — Смоленская область, Мосалъский район, Стрелевский сельсовет, деревня Поляны. Там я проживала до сентября 1936 года, окончила 6 классов Новоросчистенской неполной средней школы. В 1936 году всей семьей переехали в г. Брянск, здесь я училась в 7-м классе НСШ № 8. Отец работал зав. портняжной мастерской, мать была домохозяйкой. В апреле 1937 года отца перевели на аэродром у станции Сещинская заведующим и закройщиком военной портняжной мастерской.

Окончив семь классов в июле 1937 года, я переехала к родным на станцию Сещинская и училась в 8-м классе Сещинской средней школы. Здесь в апреле 1938 года я вступила в комсомол. В 1938 году два месяца проучилась в 9-м классе и после каникул поступила на работу в Сещинский дом связи телефонисткой. В 1939 году, 21 ноября, была освобождена от работы по сокращению штатов и поступила по рекомендации райкома, комсомола в промысловую артель «Стахановский труд» культработником и учетчицей портняжного и сапожного цеха. 10 ноября 1940 года перешла на работу в штаб 47 смешанной авиадивизии Орловского военного округа счетоводом отдела снабжения. В это время окончила девятимесячные курсы бухгалтеров. 1 марта 1941 года, согласно приказу, была переведена в штаб 188-й авиабригады бухгалтером технического отдела, где и проработала до июля 1941 года. 15 июля 1941 года я была переведена по распоряжению командира части в штаб 49-й авиабазы зав. делопроизводством и машинисткой при общей части. 17 июля с этой же частью выехала дальше в тыл. 6 августа 1941 года, попав в окружение, я пришла к родным на станцию Сещинская. 8 августа Сещинская была оккупирована немецкими захватчиками.

Находясь на оккупированной территории, работала по наряду на авиабазе.

В 1942 году, когда начали организовываться партизанские отряды, я стала искать во что бы то ни стало связи с партизанами. С мая 1942 года эта связь была регулярной. Мой псевдоним: «Резеда». Я организовала группу из девяти человек и выполняла специальные задания штаба 10-й армии Западного фронта в тылу врага вплоть до освобождения нашей территории от немецких захватчиков, то есть до 20 сентября 1943 года. Оказывала помощь партизанскому отряду Данченкова. 9 февраля 1944 года приехала в в. ч. 20631-Б, где и нахожусь в настоящее время. Слабо владею немецким языком. Состояние здоровья хорошее… 19.3.44».

Читая эту куцую автобиографию, майор Стручков укоризненно качал головой. Двухлетнюю подпольную работу «Резеда» втиснула в несколько скупых строчек.

Майор Стручков не раз беседовал с Аней, знал о ее работе в сорок первом с Василием Васильевичем Алисейчиком, с разведчиком Константином Поваровым («Но ведь они мне справок не оставили!» — пожимала плечами Аня). Он многое знал про дела интернационального подполья и досконально изучил роль в них Ани Морозовой.

Майор взял трофейный «паркер» и размашисто написал: «Вывод: товарищ Морозова имеет в прошлом большой опыт работы в качестве руководителя подпольной организации на оккупированной территории и по своим деловым и политическим качествам может быть использована на работе в агентурной сети в качестве радистки, с подготовкой по радиоделу и по разведывательным вопросам».

Рядовых Советской Армии Анну Морозову и Людмилу Сенчилину определили в разведывательную часть при штабе Западного фронта. Бывшая подпольщица, связная партизанской бригады, разведчица 10-й армии Аня Морозова и ее подруга Люся попали в часть, прославленную такими героями, как Леля Колесова и Зоя Космодемьянская, Константин Заслонов и восемь москвичей-комсомольцев, повешенных в Волоколамске.

Пока комплектовались курсы радистов, Аня и Люся читали разведывательную литературу, штудировали теорию того самого искусства разведки, которое они два года постигали на практике. Но, пожалуй, больше всего им дало живое общение с бывалыми разведчиками, отдыхавшими под Смоленском перед новыми заданиями. К вылету в тыл врага готовились лучшие из лучших, самые опытные и отважные подпольщики и партизанские разведчики, отобранные из числа бойцов невидимого фронта. Их настоящих имен Аня и Люся не знали так же, как никто не знал и подлинных имен Ани и Люси…

— Какая жалость, — сказала Люся как-то вечером, прихорашиваясь перед зеркалом, — в гражданское одели нас. Надоело мне это коричневое платье, белый воротничок. Как монашки! А представляешь — дали бы нам военную форму, мы бы с тобой сфотографировались и карточки в Сещу послали, все бы наши так и ахнули!

Занятия на курсах радистов начались, когда в ямщинских палисадниках смолисто запахли набухшие почки берез и зазвенела в гулкой голубизне звонкая мартовская капель, когда радио сообщило об освобождении советскими войсками украинского города Проскурова.

Весна. Смоленская весна.

Вечерами, когда поют девчата за околицей, празднуя первую весну без немцев, незаметно подкрадываются неясные чувства, смутные желания. Но Аня гонит прочь девичьи думки о счастье, о любви. Надо закрыть окно, чтобы не мешали песни, надо зубрить этот «дейче шпрехен», надо долбить «морзянку»… Скучать по дому, по отцу с матерью, по сестренкам почти не остается времени…

Начали с морзянки: «ти-ти-та-та-та» — «я на горку шла», цифра «3» — «ти-ти-ти-та-та» — «идут радисты»… Сначала работали на зуммере, потом на портативной коротковолновой радиостанции «Север». Изучали основы электротехники и радиотехники. Учились самостоятельно обслуживать радиостанцию.

«Старички» радиоинструкторы рассказывали новичкам анекдоты:

— Приближается, понимаешь, у партизан праздник, а выпить нечего. Тогда партизанский радист отчебучивает радиограмму: «Прошу выслать два литра спирта для промывки слоя Хевесайда». И что вы думаете — принимают партизаны парашютный груз, а в грузе — три литра спирту и в накладной указано: «Для промывки слоя Хевесайда»!

На экзамене Ане достался именно этот вопрос — о слое Хевесайда.

— Слоем Хевесайда, — бойко начала Аня, — называется слой ионосферы, отражающий радиоволны…

Эх, ей бы в Сещу эту чудесную рацию!.. Ведь на сещинской авиабазе у немцев работало столько раций, что фашисты-«слухачи» никогда бы не запеленговали Анину рацию! И все разведданные шли бы прямиком в «Центр», а не кружным путем через рации партизан и разведчиков Клетнянского леса!

Около двух месяцев училась Аня. Первого июня занятия кончились. Аня уже умела быстро принимать и передавать, расшифровывать и зашифровывать радиограммы с пятизначным цифровым текстом, выдержала все экзамены.

Улетели в тыл врага Анины подруги Паша Бакутина и Аня Полякова. Пришел проститься Иван Петрович Косырев. Куда улетели друзья, с каким заданием, надолго ли — такие вопросы не полагалось задавать, но Ане, обняв ее дружески, Иван Петрович сказал: «Лечу в Польщу, в район Серпц — Млава. Может, встретимся…»

Аня и Люся все свободное время читали специальную литературу, до одури зубрили немецкие разговорники, порой целый день напролет говорили друг с другом только по-немецки.

Двадцать третьего мая Аня справила свой день рождения. Ей исполнилось двадцать три года. Чуть не до утра пели песни. Наши освободили в апреле Одессу, и теперь совсем иначе звучала Анина любимая песня — «Вечер на рейде».

Одиннадцатого июля Аня и Люся вторично проходили медицинскую комиссию. Аня побаивалась комиссии, волновалась:

— А вдруг скажут, что нервы у меня никуда не годятся?

— Главное, Анечка, не дрейфить! — уговаривала ее Люся. — Уж десять месяцев, как фашистов прогнали! А у тебя и тогда нервы были крепкие.

Аня прошла по всем статьям. А Люсю врачи забраковали из-за каких-то шумов в сердце.

Люсю демобилизовали из армии и отправили домой. Она уезжала из части в Сещу, понурая, заплаканная. Аня собрала ее в дорогу, крепко обняла, протянула подруге узелок с гостинцами для сестренок.

— Ну, что ж, Люсек, — сказала она на прощание подруге, — зато наверняка жива будешь!

В тот вечер Аня впервые за долгое время всплакнула над русско-немецким словарем. Порвалась еще одна связь с Сещей. С кем-то теперь сведет Аню судьба…

Она перешивала полученное в части темно-зелепое пальто на костюм — в костюме удобнее по лесам бегать. Дочь портного, Аня понимала толк в кройке и шитье. Бывало, шила своей единственной кукле платье из обрезков «материала заказчика», потом стала шить платья сестренкам.

Свой костюм она хотела кроить по немецкому журналу мод, но такого журнала в Ямщине не нашла. В Сеще-то их было завались — немки-связистки выписывали, они по воскресеньям часто надевали цивильные платья и костюмы. Пришлось шить по памяти. Тот же лейтенант, который привозил ей паек, привез пистолет ТТ с патронами и экипировку — все, что могло Ане понадобиться в тылу врага из одежды.

Экипировка соответствовала ее «легенде» — работала в штабе авиабазы люфтваффе официанткой казино, делопроизводителем полевой почты, секретарем-машинисткой. Была невестой власовца. Опасаясь репрессий со стороны органов НКВД, эвакуировалась с немцами на запад; ищет работу по специальности.

Это лишь общий очерк легенды, все шито белыми нитками… Надо продумать каждую деталь. Прическа должна быть немецкой, нужно сделать маникюр, подбить плечи костюма ватой, повесить на шею золотой крестик, заучить «Отче наш», побывать в церкви в Смоленске…

Часто задумывалась Аня над своей будущей работой в тылу врага. Успокаивало одно: что бы там ни было, ей не придется, как прежде в Сеще, рисковать жизнью всей семьи…

Аня продолжала настойчиво совершенствоваться в своей новой профессии. Работала на рации не только в избе, но и в ближайшем лесу. За месяц до вылета в тыл врага старший лейтенант Сергей Бажин, инструктор, готовивший Аню, дал ей, как радистке, такую характеристику:

«В связь вступает хорошо. Цифровой текст принимает почти без запросов. Передача на ключе четкая. Код и радиожаргон знает хорошо и правильно им пользуется. В работе оперативна. Вывод: к практической работе на связь в тылу противника готова».

Автобиография, справки, кадровые характеристики… Казалось бы, зачем они — не в «личном деле» Ани Морозовой, а в повести о ней? Однако какая волнующая картина складывается из этих сухих и деловитых строк, написанных самой Аней Морозовой и теми, кто готовил ее для смертельно опасного подвига в гитлеровском тылу.

А впереди предстояло самое трудное практическое испытание. Пять дней подряд, с 14 по 18 июля, она должна была связываться с радиоузлом штаба своего 3-го Белорусского фронта (к этому времени Западный фронт разделился на три Белорусских фронта) и в условиях, приближенных к боевой обстановке, принять и передать целую серию радиограмм. А радиоузел штаба находился от нее за триста двадцать пять километров! Вскоре начальник оперативной части радиоузла подписал такой акт:

«Корреспондент № 2165 передает на простом ключе в 1 минуту 100 знаков буквенного текста и 90 знаков цифрового. Качество работы на ключе — хорошее. Принимает на слух с эфира при слышимости сигнала 3–4 балла на фоне незначительных помех с аккуратной записью принимаемого текста: цифр — 90 знаков, букв — 85 знаков в минуту… Радиостанцию «Север» знает хорошо. В принципиальной и монтажной схеме разбирается хорошо. Может практически эксплуатировать рацию типа «Север». Простейшие неисправности отыскивает и устраняет быстро. Общий вывод: может быть допущена к самостоятельной работе на радиостанции типа «Север» за линией фронта».

Конечно, молодой радистке еще далеко до мастеров, принимающих тексты со скоростью до трехсот знаков в минуту, но начало неплохое.

— Радист, — твердил инструктор Бажин, — это волшебник, который ловит телеграммы по воздуху!..

Одновременно шла подготовка «Лебедя» — такой получила Аня новый псевдоним в разведке — к работе в тылу у немцев. Вскоре в ее «личном деле» появилась еще одна бумажка:

«А. Морозова имеет большой опыт работы в тылу врага и при наличии документов и легенды может проживать легально на территории, оккупированной немцами…»

«Лебедь»… Так уж повелось, что радистки-разведчицы, улетая во вражеский тыл, меняли свои имена чаще всего на названия птиц. Ани, Тани, Маши становились «соловьями» и «жаворонками», «ласточками» и «чайками». Так и подписывали они свои радиограммы, так и значились в сводках и списках разведотдела. Днем и ночью на коротких волнах в эфире неумолчно звучал «птичий концерт» — стрекот и писк морзянки. И не было у самых голосистых певчих птиц русских полей и лесов лучших песен, чем те, что пели в эфире московские, смоленские, брянские девчата: столько вкладывали они в эту «песнь песней» чувства и страсти, отваги и самопожертвования. Чуть не каждый день войны навсегда умолкали где-нибудь на той стороне «синицы» и «зяблики», «снегири» и «горлинки», но ни на один день не прекращался «птичий концерт» ни на оккупированной нашей земле, ни в самой неметчине.

«Лебедь»… О чем думала Аня, выбирая этот псевдоним? Случаен ли был ее выбор, или вспоминала она свои недавние думы при виде улетавших в дальние страны вольных лебедей?

— Значит, «Лебедь»? — с одобрительной улыбкой переспросил ее майор Стручков. — Так и запишем. Что ж, хороший псевдоним, красивый. Лебеди и орлов не боятся. И никогда не изменяют друг другу. И живут до глубокой старости.

Однажды вечером майор Стручков пришел к Ане с незнакомым ей капитаном.

— Знакомьтесь! — сказал майор. — Капитан Крылатых. Твой, Аня, командир.

— Здравствуй, Аника-воин! — широко улыбнулся незнакомец в полевых капитанских погонах, с орденом Красной Звезды на груди.

В те дни советские войска освободили Минск и Вильнюс, гнали фашистские армии из Белоруссии и Литвы. Из лесов и деревень в тылу врага возвращались разведывательные группы. Во главе одной из таких групп вернулся из-под Минска в штаб своей части и капитан Павел Крылатых.

Своего будущего командира Аня представляла совсем другим: ну старше, что ли, и мужественней. А ей улыбался невысокий, сухощавый и очень молодой с виду человек, подстриженный мальчишеским «полубоксом», в простых круглых очках со стальной оправой. Только потом приметила Аня прямой взгляд серых глаз, твердую линию губ и волевой подбородок.

С помощью капитана Аня днем и ночью участвовала в практических занятиях по топографии, училась маскировке, изучала структуру и вооружение вермахта. Капитан Павел Андреевич Крылатых учил ее стрелять из винтовки, автомата и пистолетов разных систем. А когда стал знакомить девушку с разведкой в легальных условиях, изумился: в этом деле Аня, окончившая подпольную «академию» в Сеще, разбиралась намного лучше его самого, выпускника московской спецшколы, трижды летавшего на задание в тыл врага. А он-то поначалу звал ее Аникой-воином!

Родом капитан был из вятской деревни Выгузы. В комсомол вступил в тридцать седьмом. Когда началась война, Павел учился в Свердловском горном институте. Будущий горный инженер уже в конце июля сорок первого стал курсантом Черкасского пехотного училища. Через четыре с половиной месяца он ввинтил в петлицы два лейтенантских «кубаря» и стал командовать минометным взводом в тяжелых боях под Гжатском. В апреле сорок второго был ранен осколком немецкого снаряда и попал в госпиталь. Залечив рапу, поехал на курсы командного состава. Затем снова учеба в школе, где его готовили для работы в тылу врага. Спецподготовку он закончил на «отлично» и в конце сентября того же года был заброшен в тыл врага, в Белоруссию, где нелегально вел разведку больше года. На этом задании ему удалось засечь передислокацию штаба танковой армии немцев. Во второй раз он был десантирован весной сорок четвертого в район Орша — Могилев — Горки, работал на базе отряда Лепчикова, в 8 — 12 километрах от переднего края обороны немцев. В июне — июле сорок четвертого его командировали за линию фронта в район Минска представителем в разведгруппу «Чайка». За выполнение этого задания командование представило его к ордену Отечественной войны I степени. Теперь Крылатых готовился к самому трудному своему заданию.

— Очень может быть, — однажды вечером сказал Ане капитан Крылатых, пригласив ее к себе, — что мы легализуем тебя в тылу врага. Поэтому надо как можно лучше знать район, в котором ты будешь работать. Куда мы полетим, знают пока, кроме меня, только мои заместители…

Капитан запер дверь в горенку, достал из кожаной полевой сумки аккуратно свернутую карту. У Ани сильнее забилось сердце — сейчас она увидит будущий район действий группы!

Капитан развернул и расстелил на столе склеенные листы карты-пятикилометровки. Новенькие листы сворачивались в трубку — пришлось положить по краям пистолет «вальтер СС», кобуру, трофейный эсэсовский кинжал с костяной ручкой. В первую минуту Аня от волнения не могла прочесть надписи. Перед глазами прыгали условные знаки, нанесенные оранжевой, зеленой, коричневой краской. Быстро нагнувшись над пятикилометровкой, под грифом «Генеральный штаб Красной Армии» Аня прочитала: Данциг, Каунас, То-рунь, Варшава. В ней теплой волной всколыхнулась надежда — Литва, Польша — это куда пи шло. Только бы не Германия, только бы не Восточная Пруссия!..

Но капитан со злостью ткнул пальцем в верхний лист слева и, понизив голос, сказал жестко:

— Нас выбросят сюда. Под Гольдап и Гросс-Роминтен. Восточная Пруссия. Видишь, у границы Роминтенский лес. По нашим масштабам, так себе лесишко — пятнадцать на двадцать километров. Но это не простой лес, Аня. Садись и слушай…

Капитан не собирался скрывать от Ани всей сложности и опасности задания, он говорил прямо, рубил сплеча, но где-то в глубине души, при виде тревоги и растерянности, мелькнувших в девичьих серых глазах, в нем неудержимо нарастала глухая, щемящая боль» Он лучше Ани понимал, что ждало их в Восточной Пруссии, он сознательно шел на смертельный риск, но Аня… Аня — другое дело, Аня — девушка. Представляет ли она, куда ей придется лететь? Хорошо, если ее удастся устроить на «легалку». А если пет? Зачем тогда брать ее с собой? Разве мало парней-радистов?

— Этот лес — охотничий заповедник, — сказал он, садясь. — Раньше он принадлежал Гогенцоллернам. Сюда каждый год приезжал кайзер Вильгельм II. Его величество ходил в шляпе с перышком и коротких кожаных штанах и постреливал кабанов и оленей, которых ему загоняли егеря. Теперь в этом лесу частенько охотится Герман Геринг…

— Ну вот и отлично! — попробовала пошутить Аня. — Мы возьмем Геринга в плен и отправим самолетом в распоряжение майора Стручкова.

Капитан не ответил на шутку. Аня еще ниже склонилась над картой. Отвратительно, с точки зрения разведчика, выглядит этот лес! Весь он перечеркнут шоссейками и просеками, весь окольцован железной дорогой со станциями и городами Гольдап, Гросс-Швентишкен, Шитткемен, Дубепингкен… И в самом заповеднике много селений — Роминтен, Миттель, Иодупп, Ижлауджен…

— Глядите, попадаются польские названия! — оживилась Аня. — Йеблонскен, Орловен, Плавишкен…

— Семьсот лет назад, — пояснил, закуривая, капитан, — здесь жили славяне и литовцы, но потом пришли тевтонские рыцари… Тевтонский духовно-рыцарский орден, — продолжал Крылатых, — был основан в 1128 году в Иерусалиме. Сначала это был благотворительный орден, но в 1189 году сын Фридриха Барбароссы сделал его военным орденом. Рыцарями, братьями ордена, могли стать только германские дворяне. Орден владел землями в первом рейхе — Священной Римской империи, в Германии, Италии, в Трансильвании. Было время, когда Тевтонский орден славился как лучшее в мире войско. Папа Григорий IX пожаловал завоеванную крестоносцами Пруссию в вечное владение ордену. Тевтонцы вели почти непрерывные войны С Литвой, Польшей и Русью. Огнем и мечом прокладывая путь на восток, орден крестил иноверцев не святой водой, а живой кровью, истреблял или онемечивал славянские племена так, чтобы стерлась память о них, Строил сторожевые замки, которые вырастали в города — Кенигсберг, Ипстербург, Мариенбург… Постепенно тевтонские рыцари-монахи переродились в алчных хищников. Этих благочестивых братьев во Христе стали называть сухопутными пиратами, уверяли, что она продали душу дьяволу. Они вели почти непрерывные войны. На гордых хоругвях и штандартах разбойничьего ордена было начертано насилие и вероломство: «Мит Файер унд Шверт» — «Огнем и мечом».

Злобные, могучие, отнюдь не трусливые, эти рыцари с чудовищной жестокостью завоевывали Восточную Прибалтику. Вместе со своим дочерним рыцарским орденом — Ливонским орденом меченосцев — крестоносцы сеяли смерть в Польше и на Руси, нападали на Жемайтию — западные земли Литвы. Бронированная рыцарская конница, спаянная религиозным фанатизмом и железной дисциплиной, с черным крестом на белых плащах и благословением папы Римского и германского императора, вторгалась в чужие земли якобы для того, чтобы обратить язычников в христианскую веру. Казалось, нет силы, способной противостоять конквистадорам Старого Света. «Готт мит унс!» — «С нами бог!» — заявляли на весь мир крестоносцы. Орден Христа дрался якобы за души язычников, а на самом деле присваивал земли и достояния как язычников, так и единоверцев. Как чума, проходили по чужим землям дьяволы-монахи.

В 1242 году князь Александр Невский нанес крестоносному войску рыцарей сокрушительное поражение на льду Чудского озера. Но Тевтонский орден все еще казался Европе властительным, непобедимым орденом, а Пруссию на Западе называли северной твердыней креста господня.

В 1511 году великим магистром Тевтонского ордена стал Альбрехт Гогенцоллерн. Он объявил территорию ордена своим герцогством. Так появилось герцогство, а затем и королевство Пруссия. При Фридрихе II, которого зовут не Вероломным, как он того заслуживает, а Великим, прусская армия стала самой большой и вымуштрованной в Западной Европе. Армия сделала Пруссию великой державой того времени. Тевтонский черный одноглавый орел, черная свастика и черный крест перешли по наследству от Тевтонского ордена сначала к герцогству и королевству Пруссии, а потом ко второму и третьему рейху. Восточная Пруссия стала вотчиной Гогенцоллернов, оплотом потомков рыцарей-крестоносцев — столь же надменных, спесивых и воинственных юнкеров, тех же «остландрейтеров» — «рыцарей похода на восток», цитаделью германской военщины. Век за веком зарился черный орел на славянские земли.

Третий рейх, — капитан развернул карту Германии, — пока продержался всего одиннадцать лет и уже на ладан дышит. А Тевтонский орден, как государство, просуществовал около пяти столетий. Я потому тебе, Анка, про древнюю историю рассказываю, что эти полтыщи лет глубоко повлияли на всю историю Германии. «Подвиги» тевтонских рыцарей вдохновляли и Бисмарка, и кайзера, и Гитлера. Бисмарк утвердил власть Пруссии над всей Германией. При кайзере Восточная Пруссия стала острием германского меча, нацеленным в Россию и Польшу, гнездом воинственного пруссачества, самых агрессивных в мире империалистов. Итак, сначала пушечное ядро, из ядра вылупился хищный черный тевтонский орленок, из орленка вырос прусский орел, из прусского орла — великогерманский орел, уже дважды дерзнувший покуситься на мировое господство. Гитлер создал третий рейх, сильно напоминающий государство тевтонских рыцарей. В строительстве своей партии, черного ордена СС и всей империи Гитлер и Гиммлер явно вдохновлялись примером Тевтонского ордена, делали все, чтобы возродить средневековую Германию. Черные орлы и свастика на знаменах и на груди солдат, черные тевтонские кресты на самолетах и тапках и опять «Готт мит унс!» на солдатских пряжках и та же политика — «Мит Файер унд Шверт» — «Огнем и мечом».

Капитан зажег керосиновую лампу.

— Мы сейчас слишком мало знаем о том, что творится в Восточной Пруссии. Это могила для многих наших разведчиков, потусторонний мир, откуда не возвращаются. Наше командование скоро поведет войска на штурм этой твердыни, и мы должны любой ценой как можно больше узнать о ее укреплениях.

Капитан снова закурил. При этом он сломал две спички и покосился на Аню — заметила ли она его волнение? Нет, она разглядывала карту. «Нервы, что ли, сдают? — подумал Павел. — Позади три вылетав тыл врага! Обещали отпуск, да не та обстановка, чтобы дома на Вятке рыбку удить. Впрочем, дома только расклеишься, отвыкнешь от высоковольтного напряжения разведывательной работы. Да, нервы пошаливают. Это только в кино да в плохих «шпионских» книжках действуют разведчики с молибденовыми нервами, а то и вовсе без оных…

— Слушай, Анка! — сказал он совсем другим тоном. — В тылу врага, во всем третьем рейхе с завоеванными им землями, нет района труднее и опаснее для разведчика, чем Восточная Пруссия. Это крепость. Туда посылают только добровольцев. Не захочешь лететь — тебя не пошлют. Вернешься домой, в свою Сещу. Или будешь работать тут на радиоузле. Ты и так много сделала для победы. Словом, решай! Обещаю — как решишь, так тому и быть. Ручаюсь, что никто тебе худого слова не скажет.

Аня подавила вздох и едва слышно проговорила:

— Я давно все решила!

На самом деле это или только кажется Ане, что в глазах капитана теплится совсем не командирское выражение?..

— Как же ты могла все решить? — спросил он тихо. — Ведь ты не знала, куда полетишь! А теперь знаешь. Ладно! Я тебе все скажу! Смотри! В полусотне километров от Роминтенского леса, вот здесь, под городом Растенбургом, находится «Вольфсшанце» — «Волчье логово» — главная ставка Гитлера. Ты работала, Анка, в «мертвой зоне» сещинской авиабазы. Так я скажу тебе — это был общедоступный курорт по сравнению с «Волчьим логовом»! Ни один объект в третьей империи не охраняется так, как ставка Гитлера. За ее охрану отвечает не какой-то там задрипанный обер-штурмфюрер, а сам рейхсфюрер СС Гиммлер… Там будет жарко, очень жарко. Если тебе Сеща порой казалась адом, то Восточная Пруссия — это сорок градусов выше ада!

Теперь Аня поняла, почему так мрачен и молчалив был в последнее время капитан Крылатых, почему сутра до вечера рылся он во всяких секретных книжках и справочниках, почему подолгу одиноко бродил за деревней в лесу.

Да, Растенбург — это не Сеща, словно могильным холодом повеяло от прежде незаметного кружка на карте, к западу от залитых голубой краской Мазурских озер. Во все стороны от этого кружка, как щупальца спрута, разбегались черные и оранжевые линии железных и шоссейных дорог. И все они, конечно, охраняются отборнейшими частями СС…

Прядь волос прилипла к покрытому испариной лбу. Аня поправила волосы и сказала:

— Я понимаю, куда и на что иду… и не рассчитывала на легкое задание.

Капитан поглядел на нее долгим взглядом. Неужели она все понимает, эта девушка? Все полностью и целиком? Почему же у нее нет тех сомнений, которые терзают его, командира? Стоит ли вообще лететь, если так мало шансов выполнить задание?! Он прошелся по скрипящим половицам и, резко повернувшись к девушке, быстро проговорил:

— Хорошо, Анка. Будем готовиться. Я должен познакомить тебя со всем, что мне удалось узнать об этом проклятом районе. Начнем сейчас же… Начнем с азов — с материалов первой мировой войны…

— А это что за книжка? — спросила Аня, пододвигая ближе толстую книгу, не похожую на справочник.

— «Крестоносцы», роман Генрика Сенкевича. Разыскал я в Смоленске библиотеку, только что открылась. Немцы уйму книг сожгли, книгами разбитую улицу мостили… Ничего другого я там про Пруссию не нашел. А роман интересный, даже актуальный. Мальчишкой, помнится, я совсем другими глазами его читал…

— Дадите почитать?

— Бери, Анка. Там одна польская девушка, Ягенка, на тебя похожа…

Аня читала «Крестоносцев» по ночам при свете керосиновой лампы. Ее взволновала история великой любви польского рыцаря Збышка к прекрасной Данусе. И снова не давали спать смутные мечты. В последний свой день на Большой земле Аня съездила в Смоленск, завилась в парикмахерской, потом весь вечер сидела одна перед зеркалом, меняла прическу, пудрилась, дешевой губной помадой красила губы бантиком. Потом она смыла завивку, вымыла лицо и уложила патроны в вещевой мешок…

Утром Аню разбудил тихий шепот. Не открывая глаз, она прислушалась. Говорил Коля Шпаков.

— Это понятно, но ты скажи мне, Павел, как на духу: какие у нас с тобой шансы выполнить задание и вернуться оттуда живыми? Только откровенно! Агитировать меня не нужно.

— Хорошо, скажу как на духу. Мы все сделаем, чтобы выполнить задание. Если повезет, если здорово повезет, мы его выполним. Ты, конечно, понимаешь, что все паши прежние задания, в Белоруссии, были только неплохой подготовкой к Восточной Пруссии. В Белоруссии, считай, у нас было четыре миллиона друзей, здесь примерно столько же врагов — армия и население. Но может, нам повезет… Кому-то ведь должно повезти… Дай докурю!..

Капитан помолчал, сдавленно кашлянул, потом сказал еще тише:

— Ты слышал про «русскую рулетку»? Была такая игра у царских офицеров — в орел или решку со смертью. Заряжали барабан шестизарядного нагана одним патроном и пускали по кругу. Каждый вертел барабан, как рулетку, и, приставляя дуло к виску, спускал курок. Окопная деморализация, фатализм, жизнь — копейка. Так вот что я тебе скажу. У нас не один патрон в барабане, а полный барабан без одного патрона. Но все же надежда, хоть и маленькая, есть. Весь расчет на то, что наши придут сюда через две недели, самое большее — месяц. Но и в этом случае мы должны быть готовы ко всему, к самым тяжелым испытаниям и потерям.

— Да, пожалуй, ты прав, Павел. Что ж, волков бояться… Пойду проверю пост…

Измученная, Аня не стала раздумывать над услышанным. Опа снова уснула и спала еще часа три… Проснулась около полудня. В рукаве копошился муравей. Вытряхнув его, она огляделась. Жарко светит солнце. Стоит духовитый запах сосновой смолы. Капитан лежит, подперев рукой подбородок, изучает карту. Ослепительно блестит целлулоид в раскрытой полевой сумке. Неподалеку на лесопильне шумит электропила и пыхтит локомобиль.

Зина спит, полуоткрыв рот. Она всего на два года моложе Ани — ей идет двадцать первый, но сейчас Зина кажется совсем девчонкой. Ворочаются во сне, прилаживаясь к буграм и вмятинам, Ваня Мельников и Натан Раневский. Кто же сменил их на посту? Зварика и Овчаров сидят, жуют сухари. Значит, наблюдение на опушке ведут Целиков и Тышкевич.

Взглянув на часы, повернутые циферблатом ко внутренней стороне запястья, чтобы не разбились при прыжке, Аня садится. Болит ушибленный бок, ноют ноги. Аня протирает пальцами глаза. Умыться бы, да негде. Может, взять воды из фляжки?

— Что ты делаешь, Аня? — шепчет капитан. — Отставить! Экономь воду. Мы уже завтракали. Вон в банке вам с Зиной тушенки оставили. Съешь пару сухарей с салом, выпей несколько глотков воды, и все пока. Груз-то мы не нашли!

Вдруг он быстро пододвигается к Зине. Видно по лицу — она вот-вот чихнет во сне. Капитан осторожно зажимает ей рот ладонью. Зина просыпается, широко открывает глаза, сразу соображает, в чем дело, и садится, улыбаясь.

— Чихнуть не дадут фрицы проклятые! — говорит она тихо, поблескивая голубыми глазами и поправляя под беретом светлые, мягкие волосы.

Зинины щеки снова пылают румянцем. Усталость как рукой сняло. Подумаешь, пятичасовой марш! Приходилось и тяжелей — бывало, сутками напролет топала в пору всяких немецких блокад и блокировок, прочесов и облав. Летом сорок второго ей посчастливилось работать в Белоруссии у самого Артура Карловича Спрогиса, командира той части, из которой вышли ее боевые подруги Леля Колесова и Зоя Космодемьянская. Она могла часами рассказывать об этом командире разведчиков, старом партизане и чекисте, латышском стрелке, бойце кремлевского караула, охранявшего Ленина. Леля погибла в бою, Спрогиса ранило. Зина осталась в группе заместителя Спрогиса майора Одинцова, потом выполняла задание с Колей Шлаковым… И все это в двадцать лет!

Как обрадовалась Аня, когда узнала, что из девчат полетит она не одна. Две девушки — это все-таки здорово, легче переодеться, умыться и мало ли что!.. И в радистской беде Зина выручит…

У Ани горят пятки. Она снимает сапоги, портянки и носки, рассматривает пузыри и ссадины. Зина посыпает ей пятки стрептоцидом…

Приведя себя в порядок, они завтракают вместе. Жуют сухари с салом, запивают их белорусской колодезной водицей.

Чувство нереальности всего происходящего охватывает Аню. И это не удивительно. Первый в жизни полет. В одночасье попала она из тихого белорусского городка в чужой, враждебный мир, где уже наверняка идет охота за ней и ее друзьями…

На опушке лежат, поглядывая в цейссовский восьмикратный бинокль, Целиков и Тышкевич. Тяжело гудят на шоссе «бюссинги», стрелой проносятся «адлеры» и «оппели», дымят грузовики с газогенераторными колонками, спешат трофейные «рено». Недалеко от лесной опушки живописно раскинулась небольшая деревенька. Каменные усадьбы бауэров, обнесенные высокими стенами. Протестантская кирха с острым шпилем, увитый плющом пасторский домик с живой изгородью из шиповника и со смешным фарфоровым гномом в садике. Лавка с колокольчиком над входной дверью и заросший хмелем трактир под липами в саду с пустыми столиками, покрытыми красно-белыми клетчатыми скатерками. В полевой бинокль можно даже разглядеть зеленые картонки, которые ставятся под пивные кружки. И невооруженным глазом видно, какие прочные в домах двери и ставни.

Разведчики отмечают знаменательный факт: все фольварки здесь на выгодных для обороны высотах безо всяких скрытых подступов. Каждый чердак может стать наблюдательным пунктом, каждый подвал — убежищем.

В деревне и на фольварках идет мирная жизнь — мычат коровы, визжат поросята, тарахтят легкие тракторы. Попыхивая изогнутой длинной трубкой, задумавшись, проезжает на фурманке седой, старый бауэр. Едва-едва плетется его короткохвостая сытая кобыла местной тракененской породы. На пашни, сады и огороды любо-дорого посмотреть, так аккуратно возделаны и ухожены они. Вон выходит из липовой аллеи группа малышей из детского сада. По проселку через пастбище пожилой мужчина с букетиком полевых цветов ведет за руку девчушку в платьице василькового цвета. Совсем мирная, идиллическая картина, если бы… Если бы не коричневая форма и повязка со свастикой на рукаве пожилого штурмовика. Если бы не почти двенадцатилетний «гитлеров» дуб, посаженный бургомистром, как и по всей Германии, на площади этой деревеньки. Если бы не обелиск под вырезанным из дерева Железным крестом на той же площади — обелиск с именами парней этой деревни, солдат 1-й Восточнопрусской дивизии, сложивших головы на Восточном фронте.

— И чего им не хватало? — шепотом спрашивает у Целикова Генка Тышкевич, оглядывая в бинокль живописную деревеньку и отлично возделанные поля. — Сидели бы себе тихо! Никто их не трогал!

Возмездие еще только грядет. Вон катит на велосипеде горбатый почтальон с кайзеровскими усами, похожими на руль его велосипеда. Недобрые вести везет он этой деревеньке.

Да, великолепно ухожены эти пашни, огороды, сады. Но чьими руками? Ведь немцы воюют уже пять лет, война давно забрала всех здоровых мужчин, устлала их костями поля и леса под Псковом, Новгородом и Ленинградом.

А вот и разгадка. В поле работают длинные вереницы плохо одетых женщин и мужчин. Редко разгибаются они, по когда распрямляются, то в восьмикратный цейссовский бинокль видны у них на груди синие тряпицы с буквой «О» — «Остарбейтер». Это «восточные рабочие», русские и белорусы, работают на своих немецких хозяев. Много каторжников и со знаком «Р» на груди. Это поляки. Еще дальше виднеются военнопленные в линялых, неподпоясанных гимнастерках…

Генка Тышкевич берет на мушку одну из надсмотрщиц, размахивающую стеком, высокую и худую как жердь немку в бриджах, сапогах и шляпе, похожей на колониальный пробковый шлем.

— Не балуй! — шепчет Ваня Целиков.

— Да я понарошку! — вздыхает сквозь зубы Генка. — Эх, так и пальнул бы!

Юный Генка уже бывалый партизан, настоящий мститель, но порой жестокая война в тылу врага кажется ему игрой. Однако сейчас он не играет…

Теперь деревенька кажется разведчикам совсем не живописной, а больше похожей на тюрьму или концлагерь. Вокруг — спелая рожь, голубые цветы льна, ядовито-анилиновая зелень озимых, какая-то не наша зелень, словно озимые окрашены химикалиями концерна ИГ Фарбениндустри. Вспоминается скорбная дорога, выжженная земля с черными остовами печей от Смоленска до Сморгони…

К одному из фольварков по дороге, обсаженной орешником, натужно ревя, подкатывает тупорылый крытый «бюссинг». Из семитонного грузовика высыпает пестрая стая городских девушек. Многие в сине-белой форме союза немецких девушек. До разведчиков доносятся крики, веселый визг, беззаботный смех. Эти молоденькие немки — эти белокурые и голубоглазые Гретхен и Клархен, Мартхен и Минхен — явно довольны выездом на природу. В городах бомбят — здесь, на лоне природы, куда спокойней, хотя и приходится гнуть спину в отряде трудовой повинности. Но что это? Пятеро из них бегут сюда, в лес?.. Нет, пронесло, девушек отзывает их фюрерша, они гурьбой идут в поле, поют что-то воинственными звонкими голосами.

Проверив документы у прохожих, проезжает на велосипедах парный жандармский патруль. Следом, отставая, на дамском велосипеде, крутя педаль единственной ногой, катит инвалид в выгоревшем пехотном мундире. В бинокль можно разглядеть черно-бело-красную ленточку Железного креста II класса. Сзади, за плечом, как винтовка, торчит костыль. Крест да костыль — вот и все, что получил этот немец за свою ногу, потерянную то ли под Москвой, то ли под Сталинградом, а может быть, и в партизанском краю…

Да, таков был летом сорок четвертого прусский пейзаж. Солдат-инвалид. Обелиск в честь павших. И в саду бургомистра, хотя этого и не могли знать разведчики, серые мешки с удобрениями — с богатым фосфором и кальцием пеплом из крематориев Освенцима и Майданека.

Проезжают две фуры, груженные молочными бидонами. У возниц — знак «Р» на груди. Значит, поляки. Пруссаки исправно поставляют сельскохозяйственные продукты своему нацистскому государству. И все делают руками завоеванных рабов.

— Парного молочка хлебнуть бы, эдак полбидончика, — облизывается Генка.

А Целиков с завистью смотрит, как один из поляков небрежно бросает окурок в кювет. Покурить бы. Но курить на посту запрещается.

По шоссе то и дело проносятся штабные и крытые грузовые автомашины с номерами СС. Номера с инициалами WH — сухопутные силы, LW — люфтваффе. А вот номер, какого разведчики еще не видели: начинается он с КМ. На большой скорости мчится транспортер с солдатами морской пехоты в светло-серой форме. Разведчики определяют род войск по цвету формы, погон и окантовки. Красные погоны — артиллерия, ярко-желтые — кавалерия, синие — интендантство… Молча лежат разведчики, терпеливо ощупывая глазами каждый метр от опушки леса до горизонта.

Ровно через три часа наблюдателей сменяет новая пара — Овчаров и Зварика. Целиков и Тышкевич ползком возвращаются в сосняк. Целиков подробно отвечает на дотошные расспросы капитана. Все немцы — старики и подростки — вооружены? Ясно. Машины с номерами СС? Кого они ищут? Капитан задумывается. Может быть, после покушения на Гитлера эсэсовцы почти все силы бросят на подавление заговора, им будет не до десантников…

Ваня Целиков докуривает папиросу московской фабрики «Дукат», вкручивает окурок поглубже в песок под палой хвоей. Потом, поразмыслив, вырывает его и растирает в ладонях, чтобы и следа не осталось…

Все сильнее прижаривает солнце. Все крепче пахнет смолой. На сосновых лапах серебрятся нити клейкой паутины. Из-под палой рыжей хвои выглядывает желтый масленок. Аня находит, ползая в сосняке, десяток клейких маслят, разрезает грибы финкой, сушит на припеке. Она уже чувствует, что с едой будет очень трудно в этом сытом прусском краю. Два года оккупации научили ее бережливости, выработали привычку откладывать про черный день.

Попадаются и лисички. Совсем как на лесистых холмах под родными Полянами на Смоленщине, где Аня провела первые безоблачно-счастливые пятнадцать лет своей жизни. Только все здесь, даже сосны, даже воздух, — все какое-то чужое, враждебное. Солнце и то светит, словно сквозь закопченное стекло.

За сосняком виднеется зеленая просека. Ну что в ней немецкого? Самые обыкновенные ромашки, голубые колокольчики, ярко красные гвоздички, желтые лютики. И все-таки остро чувствует Аня — это не своя земля… И даже спелую, сочную чернику она пробует с опаской… Подозрительно тихо в чужом лесу. Не поют в нем птицы. А как пели соловьи в смоленском лесу под Ямщиной!.. Вовсю стрекочут кузнечики, но Ане не верится, что язык у них международный, свое кузнечиковое эсперанто: ей-богу, есть в этом стрекоте что-то немецкое… Нет, все здесь от дьявола, и все пропитано немой угрозой.

Ребята разговаривают шепотом, больше молчат, почти не двигаются, часто озираются, чутко, настороженно прислушиваются к шорохам леса.

Капитан, разведя мыло в холодной воде, неторопливо бреется бритвой «Ротбарт».

— «Ротбарт», — говорит on Шпакову, — значит «Рыжая борода». «Барбаросса» — «Рыжая борода» по-латыни — прозвище императора Фридриха Первого. Именем «Барбароссы» Гитлер назвал план войны против Советского Союза — схватим, мол, красных за бороду!..

— А теперь, — усмехается Шпаков, — сидишь ты, советский офицер, на германской земле и преспокойно бреешь свою рыжую бороду трофейной «барбароссой».

Командир медленным взглядом обводит разведчиков.

Своих разведчиков капитан Крылатых подбирал не только по политическим и деловым признакам, но и по качествам сугубо разведывательным. Он требовал., чтобы каждый член его группы владел несколькими воинскими профессиями и чтобы все вместе дополняли друг друга. Шпаков с его почти трехлетним опытом подпольщика, партизана был такой же или почти такой же разносторонний разведчик, как и сам Крылатых. Мельников — отличный диверсант-минер и мастер по захвату «языков», Ваня Овчаров хорошо знает джиу-джитсу. Все в группе умели обращаться с трофейным оружием. Вот только со знанием языка противника было плоховато: по-немецки говорили, да и то не блестяще, только четверо: Раневский, Крылатых, Шпаков и Аня.

В бору запоздало кукует кукушка.

— Посчитаем, Аня, сколько нам жить осталось? — спрашивает Зина. И тут же замолкает, заметив на себе тяжелый взгляд Крылатых. Неуместный вопрос.

«Ку-ку, ку-ку…»

Шпаков опускает глаза — конечно, вопрос неуместный. И Ваня Мельников вдруг озабоченно склоняется над казенной частью ППШ, сдувает хвоинки с затвора. И все делают вид, будто не слышали нетактичного Зининого вопроса.

«Ку-ку, ку-ку…»

А капитан Крылатых, подшивая свежий воротничок из перкалевого лоскута, тихонько, неверным баском напевает:

— «И я знаю, родная, со мной ничего не случится…»

А утром рот Зине зажимал, чтобы не чихнула. Что ж, за день пообвыкли…

Адски медленно вползает вверх по елкам, с лапы на лапу, закатный пламень. Наконец-то, наконец-то кончается этот длинный день. Пожалуй, самый длинный день в жизни Ани и ее друзей. По календарю этот день длится почти шестнадцать с половиной часов… Пролетает над лесом тройка голубых снизу «юнкерсов». Стихает шум на лесопилке. Стихает за опушкой гулкое тарахтение мотоциклов и автомашин, мычание коров, поросячье хрюканье, непонятные вскрики, от которых стынет кровь в жилах. Умолкает даже стрекот кузнечиков. Шумит только балтийский бриз в верхушках сосен.

Даже тихий шепот царапает по нервам.

— Но почему мы не нашли груз? — спрашивает капитан Ваню Мельникова и Натана Раневского. — Весь день думаю… Я там все ближние кварталы исходил, ведь парашют должен был почти наверняка повиснуть на деревьях.

— По-моему, — говорит Мельников, разжевывая сухарь, — штурман сбился на втором заходе. Без костров это как пить дать…

— Может быть, — еле слышно произносит Натан, — а может, в поле груз упал или в озеро.

— И все-таки, — настаивает капитан, — мы должны сделать все, чтобы отыскать груз. Сами понимаете — там харчи, боеприпасы, запасные батареи. Придумать бы такой радиобуй в тюках — включаешь рацию на определенную волну, а груз твой сигналит: «Я тут, я тут, иди сюда!..»

Десантники невесело переглядываются: да, без груза — плохи дела, в сидорах — еды всухомятку на две недели, патронов — на два-три хороших боя, батарей — на месяц связи. Увы, не разработаны еще такие специальные средства, чтобы темной ночью наводить десантника на утонувший в лесном зеленом море грузовой контейнер. Да так, чтобы враг не чуял сигнала… Радиобуй — это дело…

— Как только стемнеет, пойдете искать груз, — шепчет капитан. Но берегитесь засады! Немец наверняка прочесал место нашей выброски…

— И наверняка нашел груз! — жестко добавляет Мельников.

— Может быть, и нашел, — соглашается капитан. — ’ Может быть. Но мы должны пойти на любой риск… Так, Ваня?

— Так, — хмуро соглашается Мельников, роя саперной лопаткой ямку для пустой банки из-под свиной тушенки.

— Так, Коля? — спрашивает командир Шпакова.

— Так, — твердо отвечает Шпаков и, покосившись на Вапю Мельникова, добавляет: — Если кто сомневается, так я готов лично пойти искать груз!

— А никто и не сомневается! — резко отвечает Ваня Мельников, обидчиво выпячивая нижнюю губу.

— Вот и отлично! — говорит командир. — Но самая наша первая задача — узнать точно, где мы находимся, сориентироваться по карте. Я весь день изучал карту и не могу сказать, где точно нас выбросили, что это за фольварки за опушкой. Вот вы, Ваня и Натан, уйдете искать груз, нам надо назначить запасные явки. А как мы это сделаем, если не знаем, где находимся?

Это ясно всем. Сначала надо сориентироваться. И вот в притихший темнеющий лес уходят Мельников и Раневский. Они идут до опушки с капитаном и Шпаковым, а дальше одни, оставив автоматы, с пистолетами в кармане. Капитан и Шпаков, прикрывая товарищей, видят, как те бесшумно перебираются через увитую плющом высокую каменную ограду ближайшего фольварка, ждут пять минут, десять, пятнадцать. На фольварке гулко, осатанело лает собака…

Мельников и Раневский возвращаются кружным путем, злые, растерянные.

— Не дом, а крепость! — докладывает Мельников. — Двери и окна на запоре. На стук никто не отвечает. Натан их по-немецки просил открыть, а они затаились, в молчанку играют. Видать, порядок такой. Сволочи, сунуть бы им гранату в печную трубу!..

— Скажи спасибо, что они не пальнули из Двустволки! — усмехается Натан. — Мы кругаля дали — вдруг, думаем, из окон подсматривают.

— Ладно, — решает капитан. — Идите искать груз. Может, попадется «язык». Мы вас ждем тут. Не застанете — ищите в третьем квартале отсюда на восток. Только быстрей — одна нога здесь, другая там. Вернетесь, надо будет отмахать десяток километров. Мы пока перейдем вон в тот сосняк, подальше от опушки. Эти пруссаки могут позвонить в полицию — приходили, мол, стучались двое неизвестных. Ну, ни пуха… Берегитесь засады!

Мельников и Раневский уходят. Где-то за лесом гаснет вечерняя заря. Молча ужинают разведчики — сухари, сало, колбаса, несколько глотков тепловатой, застоявшейся в фляжках воды.

— Сеанса не будет? — спрашивает капитана Зина, кивая на висящую на сосновом сучке зеленую сумку с радиостанцией. — Время подходит.

— Нет, — отвечает Крылатых.

«Хозяину», конечно, не терпится узнать, как прошла десантировка, но капитан пока не решается выходить на связь. Выход в эфир будет тотчас запеленгован слухачами-фрицами и тогда — жди гостей… А группе «Джек» надо дождаться возвращения Мельникова и Раневского.

Томительно тянутся минуты. А ждать надо долго. В полночь зажигается за лесом, тускло мерцает Сатурн.

— Говорит шеф СД в Тильзите! Поиски парашютистов продолжаются… Прошел проливной дождь, и наши лучшие собаки не взяли следа. Всего найдено десять парашютов русских парашютистов-десантников и один грузовой парашют с тюком, в котором обнаружен двухнедельный рацион на десять русских солдат — русские и американские консервы, концентраты в пачках с надписями по-русски, боеприпасы для семи-восьми автоматов ППШ и два комплекта анодных и накальных батарей БАС-60 и БАС-80 для рации типа «Север». Мною установлены два кольца засад и ведется круглосуточное патрулирование всего района. Сильная засада оставлена у тюка. Полагаю, что группа будет обезврежена не позже чем завтра до захода солнца…

Глядя в звездное небо, заложив руки под голову, Крылатых тихо напевает свою любимую песню о верной любви:

Ты меня ждешь

И у детской кроватки не спишь,

И поэтому, знаю, со мной

Ничего не случится…

Стихает ветер. Молчат сосны. Тускло поблескивают в темноте затворы хорошо смазанных автоматов.

— Рассказал бы кто что-нибудь, — предлагает Коля Шпаков, в сотый раз за день поворачиваясь с боку на бок. — Ох, до чего жестка эта прусская земля!

Друзья молча переглядываются в темноте.

— Товарищ капитан, — говорит Аня, — извините — Павел… Расскажите ребятам про войну в этих местах — ну, то, что вы мне рассказывали…

Крылатых сворачивает самокрутку, закуривает, пряча огонь. Пахнет легким табаком «Слава»…

Капитан рассказывает о черных днях августа и сентября 1914 года, о разгроме в ту германскую войну в лесах и болотах Восточной Пруссии, двух царских армий, о кровавом побоище при Танненберге…

— История этого разгрома, — тихо говорит капитан, — нам, добрым молодцам, урок. Царские генералы дали немцам разгромить русские войска, потому что играли словно в поддавки: сами разведку не вели, переговаривались по радио открытым текстом, так что подлинным победителем битвы при Танненберге был радиоперехват…

Аня внимательно, не пропуская ни единого слова, слушает капитана, а в памяти встают вот такие же долгие июльские вечера с величаво-грустными закатами за открытым окошком в родных Полянах под Мосальском. Все девчонки играли в куклы или фантики, а она, Аня, ходила с мальчишками слушать рассказы кузнеца про германскую войну. Кузнец часто вспоминал, как гибли его однополчане, загнанные пулеметным огнем в непроходимые болота, и то ли кажется теперь Ане, то ли в самом деле услышала она тогда впервые эти чуждо и зловеще звучавшие названия: Роминтен, Найдебург, Растенбург. Древней историей казались тогда Ане рассказы кузнеца, а во многих Полянских избах еще не старые женщины говорили: «Мой муж не вернулся с германской…» Могла ли думать она тогда, что и ей, Ане Морозовой, придется с оружием идти по прусской земле, оступаться ночью в старые тридцатилетние окопы и слышать, как звякает под ногой ржавая гильза снаряда, навсегда похоронившего в гиблых Мазурских болотах сверстников ее отца, бородатых родичей из далеких Полян на Смоленщине…

Мельников и Раневский вернулись около четырех утра без груза, но не с пустыми руками. Они привели «языка» — старшего унтер-офицера люфтваффе — со связанными руками и кляпом во рту.

— Дважды чуть не напоролись на засаду, — коротко докладывает Мельников. — Этого прихватили на обратной дороге.

— Сориентировались? — вставая, быстро спрашивает командир.

— Да. Ближайшая деревня за опушкой — Ауэрвальде, — отвечает Натан. — Выходит, штурман ошибся на семь километров, сбросив нас у деревни Эльхталь. Этот фриц работает техником на Тильзитском аэродроме. Ходил к девочкам. Как поется у партизан: «Ой, не ходы, фрыцю, тай на вечорныци!..»

Переводчик Натан самый высокий и сильный разведчик в группе. Когда он берет «языка», то смотри в оба — как бы «язык», по поговорке разведчиков, не лишился языка, испустив дух.

Итак, пропали патроны, двадцать гранат, двадцать пять килограммов муки, шестнадцать килограммов мясных консервов, сало, три килограмма табаку, мыло и два комплекта радиопитания. Чертовски обидно!

— Подъем! — командует капитан. — Подробности расскажете по дороге. Распахни-ка, Коля, полы пальто! Маскируй свет!

Капитан, освещая карту синим светом фонарика, быстро находит Ауэрвальде, определяет азимут движения. Он вздыхает с облегчением. Теперь он знает, ку-да идти. Этой же ночью группа выберется в заданный район действий — к деревне Миншенвальде, что около станции Меляукен на железной дороге Тильзит — Кенигсберг. А на груз придется махнуть рукой…

— За мной!

Аня на ходу всматривается в освещенное изменчивым лунным светом лицо пруссака. Молодой совсем, пожалуй, ей ровесник. Высокий, белокурый, голубоглазый, с узким длинным черепом, нос тонкий с высокой переносицей, подбородок боксерский, — словом, типичный представитель расы Лоэнгрина.

Ведя группу вдоль вытянутой опушки, капитан выслушивает отчет Мельникова.

— Немцы прочесывают лес вокруг места выброски. А на месте выброски — засада. Подползли, я кинул подальше палку в ельник — такая тут поднялась пальба, ракет понавесили. Не меньше взвода их там… Видели на просеке автомашину с пеленгатором. Раз пять обходили патрули в лесу. И вот этот попался… Когда брали, царапался, кусался…

Мельников зло глядит на фрица. Разглядывает немца и капитан. В петлице фрицевского мундира — знакомая ленточка. Крылатых знает — это бело-красная ленточка «Медали за участие в кампании на Восточном фронте». В солдатском обиходе медаль именуется «Орденом мороженого мяса». Из России этот фриц унес ноги и — надо же — к русским попал на своей территории.

— Что фриц рассказал?

— Сначала в молчанку играл, — отвечает Натан, — потом разговорился. Риттером зовут. Говорит, на аэродроме базируются соединения истребителей и бомбардировщиков 6-го воздушного флота люфтваффе. Сейчас в Восточной Пруссии — немногим более тысячи самолетов. Две эскадрильи прилетели с Южного фронта. Район действия — Каунас, Шяуляй, Курляндия, линия фронта. Кома дующий — генерал-фельдмаршал Роберт фон Грейм. Фриц слышал о нашем десанте. Наши головы оценены в 10 000 рейхсмарок.

— За каждую?

— За каждую.

— Спроси его — он все еще верит в победу, в Гитлера? Только предупреди, чтобы не орал…

— Да, мы, как прежде, верим фюреру! — отрывисто, зло отвечает немец, когда Натан Раневский выдернул у него изо рта его же пилотку. — Победа или Сибирь! Новое чудо-оружие поможет нам выиграть войну!

— Повторяет брехню Геббельса. Своих мыслишек у него что, видать, совсем нет?

— Мы семьсот пятьдесят лет стоим на этой земле и никуда отсюда не уйдем! — бубнит пруссак. — Ни один русский не ступит на немецкую землю!

— А мы?

Правоверный нацист угрюмо молчит, по-волчьи поблескивая в темноте глазами.

— Скажи ему, только дураки не видят, что Гитлеру капут!

— Провидение хранит фюрера, оно спасло его двадцатого июля от верной смерти. Да, мы верим в него! Верим в победу! А разве вы, русские, пали духом, когда мы взяли Киев, окружили Ленинград, подошли к Москве? У нас положение сейчас намного лучше, чем было у вас в сорок первом или втором, гораздо лучше, чем в восемнадцатом году, а фюрер и тогда… Вы — это еще не армия. Ни один русский солдат не ступит на немецкую землю!

— Задай ему чисто академический вопрос — выдаст ли он пас, если мы его отпустим?

— Я солдат и выполню свой долг, — зло говорит немец. — Предлагаю вам сдаться в плен. Ваше положение безнадежно! Я сохраню вам жизнь…

— Скажи ему — кто поднял меч, от меча и погибнет!

Пруссак умолкает. Четыре года в «гитлерюгенде», пять лет в гитлеровской армии — обыкновенный нацистский фрукт. С детства этому пруссаку вбивали в голову сказки про германские дружины, про рыцарей и про спаянных товарищеской клятвой ландскнехтов, сказки про победоносные войны расы господ. С малых лет учили прусским добродетелям — безусловному послушанию, духу порядка, чинопочитанию, воинскому долгу, приверженности к организации, пунктуальности и деловитости, презрению к смерти — «Солдат — навоз истории!».

Это был верный солдат своего фюрера. Настоящий «остландрейтер» — рыцарь похода на Восток. Совсем не похожий на те карикатуры, которые печатали в газетах. Один из тех солдат Гитлера, что дошли по трупам «камрадов» до Москвы, до Сталинграда, почти до Астрахани. Один из стойких, опытных, словом — самых опасных наших врагов…

…Разведчики долго идут потом молча. Молчание нарушает Крылатых.

— Не поверил, что наши придут! — негромко, с усмешкой произносит он, и все сразу догадываются, что он говорит о немце. — Да, нас пока мало, но за нами… Впрочем, вы-то и так все понимаете!..

Капитан Крылатых ведет группу на юг. Мерцает янтарный Сатурн за черными кронами сосен. Девять спутников у Сатурна. Девять спутников у капитана Крылатых… На дорогах и проселках рычат и завывают дизельные моторы тяжелых бронетранспортеров. Разведчики перебегают через шоссе, и Аня успевает почувствовать тепло, которым веет от нагретого солнцем за день гудрона.

Разведчики залегли в частом ельнике у просеки, ждут, пока пройдет войсковая автоколонна. Немцы проложили по этой пятидесятиметровой просеке грунтовую дорогу, отрыли вдоль нее на случай воздушных налетов щели и окопы. В эти окопы и забрались разведчики. Эта новая дорога не значится на карте. Но Центр узнает о ней, как только Аня и Зина передадут первые радиограммы.

В темноте тускло желтеют фары грузных бронетранспортеров, крытых брезентом тупорылых трехосных грузовиков, штабных «мерседесов» с командными флажками командиров батальонов и полков. Фары замаскированы, оставлена для света одна лишь поперечная щель под козырьком. Включены фары через две машины на третьей. Полевые кухни, самоходки, мотоциклетно-стрелковый батальон… Удушливый запах газойля и солярки. Как ни стараются разглядеть разведчики дивизионные и полковые эмблемы на бортах автомашин, в потемках им это не удается. Смутно виднеются на камуфлированных бортах только большие черные кресты с белыми обводами. Черный крест на белом поле — эмблема тевтонского рыцарства.

Аня тренирует зрительную память: два тяжелых орудия, шесть легких, двенадцать противотанковых, четыре бронеавтомобиля, еще три противотанковых орудия, самоходные установки со знакомыми по Сеще автоматическими зенитками калибра 20 и 37 миллиметров… Еще четыре противотанковых орудия… Сколько же всего? Кажется, сбилась…

Шпаков и Мельников — более опытные наблюдатели. На дневке они точно скажут, сколько орудий прошло, и безошибочно назовут их калибры: они назубок знают, сколько в артиллерийском полку немецкой моторизованной дивизии батарей тяжелых полевых гаубиц калибра 150 миллиметров, сколько батарей легких полевых гаубиц калибра 105 миллиметров, сколько противотанковых орудий калибра 37 и 50 миллиметров… Натренированные глаза сразу узнают пушки, мозг, подобно счетной машине, автоматически регистрирует их число. Много месяцев в тылу врага шлифовали свое мастерство эти многоопытные разведчики.

А капитан Крылатых подмечает главное — германское командование тайными дорогами перебрасывает моторизованный полк из района Кенигсберга к фронту. Горючего у немцев сейчас мало, но, опасаясь бомбовых ударов по железным дорогам, они тратят его на ночной марш. Полк вполне боеспособен — марш совершается по всем правилам, безостановочно, без пробок и сумятицы, со строгим соблюдением дисциплины. Небось у каждого унтера записан маршрут движения… Взять бы «языка»! Тогда капитан Крылатых знал бы точно, на какой участок фронта выдвигается этот полк! Полк? А может быть, дивизия?

Капитан шепотом предупреждает разведчиков:

— Овчаров! Зварика! Ведите наблюдение вдоль дороги!

Да, дорожный комендант вполне может выслать патрули, боковые дозоры!

Но немцы, к счастью разведчиков, не боятся передвигаться по своей земле и не позаботились о боковой охране.

Проходит час… Все сильнее запах бензина, солярки и выхлопных газов. Крылатых отмечает новую важную деталь — почти все автомашины в колонне — трофейные, французские. Не из Франции ли перебрасывает Гитлер эту дивизию?

На уставной для ночного марша скорости — пятнадцать километров в час — проезжает разведывательный батальон. Впереди — штаб, взвод связи, рота броневиков, за ней — мотоциклетно-стрелковая рота, саперы на бронетранспортерах, рота тяжелого оружия — пехотные и противотанковые пушки. Внушительное зрелище! Огромны темные силуэты машин на полугусеничном ходу. Тускло поблескивают в призрачном свете луны и в желтых лучах фар каски, пристегнутые к поясным ремням, дула станкачей, очки мотоциклистов, целлулоидные оконца в грузовиках. Блеснет витой серебряный погон, ветровое стекло, смазанная ружейным маслом вороненая сталь. Все как на параде, на странном ночном параде при лунном свете… Не слышно пи единого голоса, только ночь дрожит от гула моторов…

Вот так, с этим же неотвратимым дизельным ревом, мчались они на восток в июне сорок первого. Только было их гораздо больше, они ехали по всем прусским дорогам…

Над лесом, с востока на запад, к Кенигсбергу, летят наши самолеты. По сигналу воздушной тревоги автоколонна немедленно тушит фары и, снизив скорость, продолжает марш. А как только пролетают стороной самолеты — включает фары и увеличивает скорость до заданной. Нет, нашим самолетам не заметить сверху ночью эту колонну. Дать бы им сигнал ракетой! Нельзя. Да и ракет нет…

Прут и прут, глухо и грозно рыча, темные громады со зло прищуренными желтыми глазами фар. А если посмотреть вслед проезжающим машинам, то смутно видны бамперы, колеса и номера машин, тускло освещенные зловещим темно-алым, как свертывающаяся кровь, светом стоп-сигналов. И кажется, будто колонна катит по залитой кровью дороге.

Едут лесной дорогой разведчики. Целый разведбатальон — до зубов вооруженные ефрейторы, унтер-офицеры, гаунт-фельдфебели. Кавалеры Железного креста 1-й и 2-й степени. Многие, верно, воюют уже пятый год. Они брали польские, бельгийские, французские, русские города. Они совсем позабыли мирную жизнь, стали вышколенными солдатами. Жгли деревни под Минском, Полоцком и Витебском, там, где партизанили в родной Белоруссии Коля Шпаков и многие другие разведчики группы «Джек». А теперь они мчатся на защиту своих границ — границ фатерлянда. Гитлер вдолбил им, что они защищают теперь родину, что большевики будут мстить каждому немцу и его семье. И они стали еще злее и опаснее.

Лесной дорогой едут разведчики, целый батальон. А у дороги лежат другие разведчики — восемь парней и две девушки. И хотя не слышно ни единого выстрела, уже идет между ними бой. Казалось бы, куда группе «Джек» против этого разведбатальона! Но капитан Крылатых уже мысленно составляет текст радиограммы, которую передадут Аня или Зина. На оперативной карте командующего фронтом будут нанесены новые важные знаки. Генерал армии Черняховский направит на нужный участок побольше «катюш» и пушек, новую дивизию или пошлет штурмовиков и бомбардировщиков, и этот гитлеровский разведбатальон будет разгромлен со всем полком, со всей дивизией. Так — одной радиограммой — выигрывают порой разведчики большие сражения.

Но нелегко даются эти радиограммы. Очень скоро группа «Джек» должна будет заплатить за свой первый успех первой невосполнимой потерей.

Как только уносятся по дороге последние мотоциклисты, разведчики выбираются из окопов. Рывок через дорогу, которая еще пахнет бензином и выхлопными газами… А справа уже слышится нарастающий гул моторов, уже режут мрак, словно злые, суженные глаза, огни замаскированных фар…

На следующей широкой просеке — та же история: не значащаяся на карте дорога и по ней — густой поток машин. Движется, грохоча, истребительно-противотанковый дивизион… Значит, и впрямь не полк, а целая дивизия, рассредоточив войска, скрытно выходит параллельными тайными дорогами к фронту! Не задумал ли Гитлер контрудар из Восточной Пруссии?.. Когда дорога пустеет на пять-шесть минут, разведчики проскакивают и эту просеку перед носом у какой-то движущейся на восток части.

Налетает с моря свирепый норд-ост, вскипает гулом темный бор. Стонут, гнутся черные сосны, а за спиной не смолкает рокот и лязг, будто в призрачном свете скачущего за тучами полумесяца встают из семисотлетних могил рыжебородые, закованные в железо крестоносцы, встают и мчатся тяжелой рысью на скелетах боевых коней к объятой огнем восточной границе…

Река Парве. Не река, а речушка. Неширокий приток Лаукне, что впадает в залив Куришесгаф. Лаукне на карте-пятикилометровке можно найти, а Парве не найдешь. Она осталась бы в памяти группы «Джек» безымянной, если бы не километровка. На километровке капитан Крылатых с трудом отыскивает эту речушку.

Как преодолеть водный рубеж? Мельников минут десять ходит по крутому берегу, ищет брод по следам в траве. Брода нет. И даже самой завалящей лодчонки нет. Лодки наверняка имеются на хуторах и фольварках выше и ниже по течению, но там… там люди. Лодки на цепях, а на ночь с цепей спущены собаки. Мельников измеряет палкой глубину речки у берега — палка не достает до дна. Так как же группе переправиться через эту проклятую Парве с радиостанциями, с оружием и боеприпасами? Вплавь? Кажется, Аня с Зиной плохо плавают… Все перевозы — тоже в деревнях. На паромах — замки, возможна охрана…

А на востоке светлеет хмурое небо над черной хребтиной соснового леса. Раздумывать некогда. Капитан знает — в двух километрах вверх по течению имеется мост. Мост на шоссейной дороге Лаукнен — Гросс-Скайсгиррен… Судя по карте, никакого жилья рядом с мостом нет. До ближайшей деревни — почти четыре километра. Еще на дневке, изучая карту, капитан приметил, что мост окружен леском. Как будто можно рискнуть… Одно беспокоит капитана — не напороться бы на неприятный сюрприз. Ведь на карте указано, что она выпущена в августе 1941 года, составлена «с учетом всех материалов на март месяц 1936 года» и «отгравирована в картографической части с учетом материалов на июль месяц 1938 года». Мало ли что могло измениться с той поры!.. Вон немцы, например, постоянно жаловались на своих картографов — на карте советского района, бывало, обозначена деревня, а на месте той деревни раскинулся промышленный город…

Капитан ведет группу вдоль правого берега. Впереди показывается небольшой каменный мост. Чуть мерцает под луной шоссейная гладь. Тихо журчит под каменными сводами черная вода. От нее тянет холодком. Пахнет сеном и некошенными прибрежными травами. По нервам больно бьет громкий всплеск рыбы в заводи…

Группа залегает под редкими соснами метрах в пятнадцати от моста. Капитан всматривается. Мостик, пустынное шоссе, никаких фольварков вокруг. Все как на карте. У моста белеет километровый столб. Отсюда вдвое ближе до Берлина, чем до Москвы. Далеко ты прошел по тылам врага, Павка Крылатых!..

Капитану очень хочется этой же ночью уйти подальше на юг, выйти к железной дороге Тильзит — Кенигсберг. Капитан не суеверен, но что-то мешает ему принять окончательное решение. Он привык прислушиваться к своему внутреннему голосу, научился доверять интуиции, шестому чувству разведчика. А внутренний голос подсказывает ему, что этот мост — уж больно хорошее место для засады!

— На дневку остановимся в том квартале, — подавив вздох, шепчет командир разведчикам. — Весь день до темна будем наблюдать за мостом.

Крылатых выбирает место для наблюдателей в частом молодом сосняке. Тут можно хорошо замаскироваться. Оставив первую смену — Овчарова и Зварику, он отводит группу в глубь леса, подыскивая место для дневки погуще, подальше от вырубок и троп. Не так просто найти в хвойном лесу такое место, чтобы отовсюду оно просматривалось плохо, а. подходы к нему были видны хорошо.

Наблюдатели не обнаруживают ничего подозрительного. Когда рассвело, за мостом, за березками, дубами и кленами тепло заалели крутые черепичные крыши деревни с гнездами аистов наверху. Утром со станции проезжает автофургон с гербом имперской почты, навстречу катятся несколько фурманок в сторону станции. Проносятся цивильные велосипедисты с ружьями за плечами. В поле унылым строем выходят десятка три восточных рабочих.

А в лесу спят разведчики. Девушки — Аня и Зина — улеглись в серединке. В головах — четыре жесткие сумки с рациями и питанием к ним.

Около полудня капитан будит спящих, приказывает попарно чистить оружие. Всем ясно, почему оружие следует чистить по очереди: вдруг нападут немцы, а оружие всей группы не готово к бою. Голыми руками возьмут…

Обедают несытно и всухомятку. Продуктов остается дней на десять. А что будет потом?

День солнечный, почти безветренный, жаркий. И вдруг — внезапный грибной дождик, сверкающий и холодный. Разведчики прячут автоматы под пальто… После молчаливого скудного ужина капитан разбирает, чистит и смазывает свой трофейный «вальтер СС». Аня молча следит за каждым движением капитана. С этим автоматическим пистолетом опа еще не знакома, простой вальтер освоила, а эсэсовский нет.

Капитан вгоняет ладонью обойму, заряжает пистолет, осторожно спускает курок.

— А что это за точка? — спрашивает Аня, показывая пальцем на красную точку у предохранителя.

— Если видна красная точка, — отвечает Павел, поблескивая очками, — значит, пистолет к бою готов. А отведешь вот так рычажок, закроешь красную точку — пистолет на предохранителе.

Томительно тянется время. Хочется есть, но капитан ввел железный рацион. Хочется пить, до речки рукой подать, но пойти по воду нельзя. Капитан разрешает допить воду в фляжках. Ведь ночью группа выйдет к речке. Ребята пьют теплую воду медленно, врастяжку. Аня и Зина смачивают носовые платки, протирают лицо, руки…

Гаснут свечи елок. За лесом садится багровое солнце.

— …Так точно, группенфторер! Шеф СД в Тильзите вас слушает… Я делаю все, что в моих силах, но пока мы не нашли следов этой группы. Поиски идут одновременно во всех населенных пунктах, лесах и полях района. Мне не хватает людей… Так точно, группен-фюрер! Я прошу учесть, что эти люди безусловно опытнейшие советские разведчики, получившие всестороннюю специальную подготовку в высшей школе разведуправления Красной Армии или НКВД. Это фанатики-большевики, они работают не ради денег и не ради орденов…

Капитан, глянув на трофейные часы, решительно говорит:

— Аня! Скоро твой сеанс. Будешь работать. Зина! Зашифруй радиограмму!

Аня заливается краской. Она считает, что ей здорово повезло. Ведь Зина более опытная радистка, но вышло так, что первый радиосеанс группы «Джек» проведет не «Сойка», а «Лебедь»! Первый радиосеанс «Лебедя» в тылу врага! Только бы не ударить лицом в грязь!..

Аня оглядывается — место возвышенное, для радиосвязи вполне подходящее.

— И вот что, Анка! — полушутя-полусерьезно говорит Крылатых. — Не бойся, ничего нового под луной нет. Радиотелеграф — штука древняя. В африканских джунглях, например, барабанщики издавна передавали кодом «телеграммы» о приближении врага или о подходе корабля по большой воде. Между прочим, — Крылатых лукаво улыбается, — если барабанщик, не дай бог, путал текст, то ему в качестве первого предупреждения отрезали уши…

— Постараюсь не остаться без ушей, — отвечает Аня.

Быстро распаковывает она свои сумки. Столом ей служит замшелый, старый пень. Ну, «северок», не подкачай!.. А вдруг она повредила рацию при приземлении?! Тогда все пропало!.. Батареи вроде не отсырели. Если батареи подмокнут, падает напряжение… Аня подключает питание, видит, как прыгает стрелка вольтметра. Анод, накал — все в норме!

Капитан заканчивает радиограмму, вырывает из блокнота листок, передает его Зине. «Сойка» сидит наготове, достав шифровальные рулоны. Аня располагает противовес в полутора-двух метрах от земли, в сторону радиоузла, разматывает длинную и тонкую, как конский волос, нить антенны. Ей помогает Коля Шпаков — ему не раз приходилось помогать Зине. Он старается забросить антенну как можно выше, направив ее к радиоузлу на Большой земле, в обратную сторону от противовеса, под углом в 60–70 градусов, да так, чтобы нить антенны оставалась невидимой в хвое. Хорошо, что Аня будет работать по расписанию, а не по вызову. Одно дело, когда корреспондент, отлично знающий ев по «почерку», ловит в установленный час позывные на условленной волне, другое — когда незнакомый дежурный «мониторит» по эфиру, ожидая в неурочное время сразу на разных волнах чрезвычайные и внеочередные вызовы неведомых корреспондентов из тыла врага…

Аня смотрит на часы. Переводит взгляд на Зину. Та протягивает ей зашифрованную группами цифр радиограмму. Зина отлично понимает состояние подруги. Давно ли она сама волновалась, проводя первый сеанс в тылу врага! И Зина — мастер радиосвязи, радистка-оператор самого подполковника Спрогиса — одобрительно, с улыбкой в голубых глазах кивает ей: «Давай, давай, Анка, давай, «Лебедь»!..»

Аня, убрав волосы, надевает прямо на берет наушники. Переключившись на прием, шарит по эфиру, настраивается на условленную короткую волну. Из тысячи сигналов в эфире она должна уловить один — сигнал радиоузла штаба 3-го Белорусского фронта. Потрескивают близкие и дальние грозы. Переговариваются немцы: летчики, метеорологи, танкисты, корабли в Балтийскими море. Гортанные голоса, нерусская «морзянка», фокстроты и блюзы радиомаяков… Аня ладонями прижимает наушники. Вот они, позывные радиоузла! Аня четко отстраивается от мешающих станций. Но слышно неважно, на три-четыре балла — забивает немецкая «дребезжалка». Удлинить антенну, прибавить анодное напряжение? Или попробовать запасную волну? Здесь лучше, гораздо лучше — слышимость не менее шести баллов.

Теперь надо правильно настроиться на передачу.

Капитан ждет, нахмурив лоб. Тут, в Пруссии, совсем другой расчет, чем на партизанской «малой земле» в Белоруссии. Здесь, прежде чем выходить на связь, нужно определить сколько километров до ближайшего гитлеровского гарнизона. Запеленгуют, позвонят в гарнизон: «Вышлите солдат на облаву в такой-то квадрат леса!» Если отсюда до Тильзита тридцать километров, то надо полагать, что немцы могут примчаться через час-полтора после получения приказа. Следовательно, необходимо потратить на связь меньше часа, чтобы было время уйти. На какое уйти расстояние от запеленгованной точки, куда — это тоже надо рассчитать, продумать маршрут перехода. А то столкнешься, словно играя в жмурки, нос к носу с теми, кто ищет тебя…

Точно в назначенное время Аня выходит в эфир. Выходит без опознавательного сигнала — без позывного. Чтобы не вручить свою «визитную карточку» немцам-пеленгаторщикам. Сосредоточившись, сдерживая дрожь в пальцах, она четко, коротко отстукивает пятизначные группы цифр… Минут через пять Аня спрашивает: «Вы меня слышите? Прием». «Слышу четыре балла. Продолжайте! Прием!» Аня весело подмигивает Зине.

Принять первую радиограмму от разведгруппы, выброшенной в тыл врага, — событие не малое на радиоузле штаба фронта. Особенно если группа выброшена в Восточную Пруссию. Немедленно после окончания первого радиосеанса на радиоузле составляется акт о работе корреспондента № 2165. Только в штабе знают, что корреспондент № 2165 — это «Лебедь». Для командующего и Военсовета фронта нет ни «Лебедя», ни группы «Джек». Есть разведывательные данные на штабной карте. Немногие в разведотделе знают, что «Лебедь» — это Анна Морозова.

Наутро у майора Стручкова впервые за последние двое суток разгладится хмурое лицо.

— Связь с группой «Джек» установлена, — сдерживая радость, официально доложит он своему начальнику.

Передав радиограмму, Аня переключается на прием. Слабо мигает в сгустившейся темноте желтая индикаторная лампочка. Но все в порядке! Радиоузел передает условными цифрами: радиограмма принята полностью, вопросов нет. Анин корреспондент не просит, чтобы она повторила какую-то группу цифр. Но вот новый сигнал — у Центра есть радиограмма для «Джека». Аня, настроившись, строчит карандашом в блокноте. Быстро ложатся на бумагу пятицифровые группы шифрорадиограммы. Ей почти не мешают разряды и писк чужой морзянки. Слышно по-прежнему хорошо, на пять-шесть баллов. Совсем не надо переспрашивать. Нельзя пропустить ни одного знака… Наконец Анин корреспондент, отстучав сигнал конца передачи радиограммы, сообщает: «Связь прошла хорошо, с полным обменом!» Снимая наушники, передавая Зине шифровку Центра, Аня широко улыбается, вытирает пот со лба и висков; счастливая, смущенная, переглядывается с ребятами, с довольно усмехающимся капитаном.

А что? Бывалые радистки рассказывали ей под Смоленском, что они на долгие дни теряли связь с Большой землей по самым разным причинам! А тут такая удача с первого раза!..

— Выходит, Аня, не зря нас сюда бесплатно самолетом доставили, а? — с улыбкой шепчет капитан.

У Павла Крылатых есть все основания быть довольным. Что бы ни случилось в будущем, «Джек» уже оправдал свое существование. Ведь каждая радиограмма, отправленная из тыла врага с разведданными, это скупая сводка одержанной победы, большой или малой. Группе «Джек» крепко повезло: первая же радиограмма — выстрел в «яблочко». Теперь и смерть не так страшна… Готовность отдать свою жизнь ради разведданных, которые спасут жизнь сотням и тысячам братьев, — в этом, а не в головокружительных приключениях видит капитан Крылатых сокровенный смысл своей опасной, самозабвенной профессии.

Но вдруг светлая улыбка сбегает с лица Ани. Еще не все! Рано радоваться! Вон Зина, развернув шифрорулон, осторожно светя фонариком, принялась за расшифровку принятой Аней радиограммы, переводит в слова цифровые группы. А вдруг Аня что-нибудь напутала?..

Но нет! И тут все в порядке. Капитан зачитывает наспех нацарапанную радиограмму: Центр поздравляет группу с удачным приземлением и предлагает безотлагательно приступить к выполнению задания.

— Зиночка! — шепчет Аня подруге. — Понимаешь, он сказал: «Связь прошла хорошо, с полным обменом!» Понимаешь?..

Так начинается работа радистки Ани Морозовой. Ее позывные звучат далеко от родных мест, в шумном, как балтийский прибой, немецком эфире, где громче всего стучат телеграфные ключи связистов ставки фюрера, где десятки вражеских радистов — под Растенбургом и Гольдапом, в Кенигсберге и Тильзите — обмениваются сведениями о ходе розыска советских парашютистов, сброшенных в ночь на 27 июля под Тильзитом.

Одновременно с донесением о первом выходе «Лебедя» в эфир, что составлялось в тот поздний вечер на Большой земле, другие рапорты, на немецком языке, торопливо пишутся сразу в нескольких частях радиоподслушивания и пеленгации, разбросанных в разных концах Восточной Пруссии. «Слухачи» 6-го флота люфтваффе засекают Анину рацию. На пеленгационной карте нити, протянутые из Кенигсберга и Мемеля, Гольдапа и Растенбурга, пересекаются точно в том самом месте, где в эту минуту сияющая, счастливая Аня начинает упаковывать рацию, а Шпаков ловко скручивает антенну. Немцы-радисты уже строчат рапорты, подробно отмечая все особенности ее «почерка». И целый хор голосов звучит по телефонам в штабах гестапо, СД и полиции.

С того самого момента, когда в ночь на 27 июля всю Восточную Пруссию облетел сигнал: «Внимание — парашютисты!» — подразделения роты пеленгации 6-го флота люфтваффе и другие части подслушивания ежеминутно, днем и ночью, ждали выхода Ани в эфир, чтобы засечь местоположение ускользнувшей от преследования советской разведывательной группы. И вот неизбежное свершилось.

Так Аня возобновила неравную, отчаянную борьбу с тем самым 6-м флотом люфтваффе, чьи эскадры базировались год назад в Сеще. Стационарные й подвижные части пеленгации и подслушивания этого флота прикреплены ко всем штабам расположенных в Восточной Пруссии армий, корпусов, дивизий, крупных гарнизонов, а у РСХА — имперской службы безопасности Гиммлера — круглосуточно работают собственные части радиоперехвата. Данные пеленгации немедленно передаются по радио, телефону и фельдпочтой в штабы СС, полевой жандармерии и полицай-президиумы: «Рация русских шпионов-парашютистов только что засечена в районе деревни Ендрайен на шоссе Гросс-Скайсгиррен — Лаукнен, в квадрате 3422, карта 1:500 000…»

Наутро об этом узнают гаулейтер и обер-президент Восточной Пруссии Эрих Кох, командующий 6-м флотом люфтваффе генерал-полковник фон Грейм, десятки и сотни высоких и низких чинов разных служб и органов.

— Шнеллер![2] Немедленно схватить русских шпионов под деревней Ендрайен!..

Аня отключает питание, но капитан говорит, поглядев на часы:

— Постой, послушай-ка Москву!

В Тильзите и Инстербурге поднятые по тревоге эсэсовцы и фельджандармы уже заводят моторы грузовиков и мотоциклов, чтобы выехать на облаву под деревню Ендрайен, а «Лебедь» настраивается на Москву, слышит знакомый голос Левитана. Глаза Ани радостно блестят в темноте, и капитан Шпаков и все ребята, затаив дыхание, нетерпеливо смотрят на нее. В их глазах — вопрос, почти мольба: «Ну, что там, Аня? Не томи!»

— Наши окружили немцев в Бресте! — скороговоркой выпаливает Аня. — Освободили Белосток!.. И Шяуляй! Шяуляй — это в Литве, за Тильзитом! — Ребята радостно переглядываются, хлопают друг друга по плечам, по спине, тесней обступают Аню. — Освобождены Львов, Станислав, Перемышль!.. Форсировали Вислу южнее Варшавы!..

Зина целует Аню в щеку.

— Спасибо, Анка! — громче обычного произносит капитан с такой благодарностью в голосе, словно Аня сама освободила все эти города. — Вроде как накормила и напоила! А теперь сматывай удочки!

Аня упаковывает свой «северок», а к леску у деревни Ендрайеп со скоростью не меньше ста километров в час мчатся два автофургона с радиопеленгаторными установками. На каждом кроме водителей — радисты-пеленгаторщики и автоматчики-охранники. Позади несутся, включая фары, мотоциклисты-эсэсовцы.

Крылатых быстрым шагом уводит группу к мосту. Через час-другой сюда нагрянут немцы!.. Тут не то, что в Белоруссии, где немцы каждый божий день засекали десятки раций, по не могли и шагу ступить в партизанский край, пока не снимали дивизию-другую с фронта… Тут совсем не то.

— Ну, давай бог ноги! — бормочет Генка, выходя к опушке.

Скорей через мост!.. Надо проскользнуть тихо, чтобы и комар носа не подточил, — там, за шоссе, до самой «железки» совсем мало леса. Если что случится — в перелесках не скроешься.

Наблюдатели на опушке — Овчаров и Целиков — докладывают:

— Все тихо. Ни души. Уже час, как проехала последняя фурманка.

Смутно темнеют каменные своды моста. Вода в лунном сиянии — что кованое серебро.

— Ложись! — вдруг шепчет капитан и, падая, рубит воздух рукой.

На обсаженном деревьями шоссе, со стороны станции, вынырнули две темные фигуры. Велосипедисты. Они не спеша катят к мосту. Пилотки, сапоги с широкими низкими голенищами, за плечами карабины. Какой черт принес сюда этих солдат? Почему едут так поздно по дороге в Лаукнен? Едут одни, за ними вроде никого нет…

— Шпаков, Мельников! — быстро шепчет капитан. — Овчаров, Целиков! Взять их! Без шума! Мы прикроем вас!

Группа захвата незаметно, стремительно и бесшумно выдвигается на указанную позицию. Четверка бежит вдоль опушки к ельнику у моста. Под ногами стелется мягкий мох.

— Ложись!.. — командует капитан остальным.

Аня видит, как солдаты пересекают мост. Они едут совсем рядом. Капитан, расставив локти, взводит автомат, ставит его на рожок. От черной стены ельника внезапно отделяются темные фигуры. Они без звука перелетают через кювет и накрывают солдат. Аня начинает считать: три, четыре, пять… Капитан любит повторять: «Самый решающий момент при захвате «языка» — первые тридцать секунд». Девятнадцать, двадцать… Напряженную тишину взрывает вдруг надсадный, сверлящий уши крик. Крик ужаса. Он тут же обрывается. Капитан подползает ближе к опушке. Шаркнули кованые сапоги на шоссе, и все умолкает. Но через минуту слышится тяжелое прерывистое дыхание, трещат сучья — группа захвата быстро приближается с «языком». Впереди — Шпаков и Мельников волокут своего немца…

Капитан вскакивает. Приподымается с земли с пистолетом в руке Аня… Из-за моста, раскалывая ночь, внезапно гремит залп. Стреляют из шмайссеров и винтовок. Разрывные пули визжат и рвутся, ударяясь о стволы и сучья сосен. Зеленые и красные трассы прошивают черную хвою над головой. Сверху дождем сыплются иглы, ветки, кусочки расщепленной коры. Едко пахнет кордитом…

Первым падает капитан. Разведчики бросаются наземь за сосны, огнем автоматов заставляют немцев залечь. Но почему капитан упал как-то боком, задев сосенку, и лежит ничком, не двигаясь и не стреляя? Что с командиром? Что с тобой, Павел?.. К нему подползает Шпаков. Аня трогает рукой еще теплое лицо. Шпаков трясет капитана за плечо, поворачивает его на спину, расстегивает пальто — рубашка и пиджак залиты кровью. Пуля пробила грудь над самым сердцем. Кровь бьет из раны тугими толчками…

У Ани перехватывает горло, когда она видит, как Шпаков быстро снимает с капитана полевую сумку.

— Возьми пистолет! — говорит он. — Отходи, ребята!

Аня подхватывает автомат, выпавший из рук капитана, сцепив зубы, бьет нескончаемой очередью по частым вспышкам выстрелов за мостом…

Последними, отстреливаясь, отползают Раневский, Зварика и Тышкевич.

Разведчики отходят, оставив навсегда капитана Крылатых. Хорошего, умного, смелого командира.

Капитан Павел Крылатых родился на берегу Вятки, а погиб в двадцать шесть лет на берегу Парве. Он был одним из первых советских воинов, окропивших своей кровью вражескую прусскую землю. Дорогой ценой заплатила группа «Джек» за попытку перейти мост через реку Парве.

Немцы долго бегут по пятам. Преследователи налегке, а разведчики с тяжелым грузом. Ребята берут у радисток сумки с батареями. Аня передает Зварике свой ТТ, оставив себе вальтер капитана… Немцы нажимают, стреляя наугад, пуская осветительные ракеты. Их призрачный льдисто-белый свет то и дело настигает разведчиков. Когда гаснут ракеты, предельно сгущается ночная темень, приходится замедлять бег… А смерть — за плечами. Смерть — в трескотне разрывных над головой…

Аня бежит, петляя меж сосен, бежит, уходя от погони, за Шпаковым, бежит, глотая пересохшим ртом горячий воздух, и никак не может поверить, что нет и никогда не будет больше «Джека».

«Что же случилось у моста? — размышляет на бегу Коля Шпаков. — Нет, капитан не сделал ошибки. Такие неожиданные стычки в тылу врага — дело обычное. Или «языка» возьмешь, или свою голову отдашь…»

Гибель командира — тяжкий удар по группе. Но ничего не поделаешь, теперь за командира он, Николай Шпаков — «Еж». В такие минуты, когда сваливается на плечи тяжелая ответственность, невольно заглядываешь в себя, оглядываешься на всю свою жизнь…

Николай вырос в семье сельских учителей в деревне Запрудье на Витебщине, отличником окончил 4-ю среднюю школу в Витебске. Решив стать инженером, поступил в Московский авиационный технологический институт. По физике и математике был первым студентом. Война застала его на третьем курсе самолетостроительного факультета. В самом начале июля сорок первого он добровольно ушел в армию, храбро дрался, стал кандидатом в члены ВКП(б). В двадцать лет командовал взводом. В ноябре сорок первого попал в плен, бежал, скрывался на родине от немцев. С весны сорок второго стал подпольщиком. Его называли героем витебского подполья. Шпаков устраивал дерзкие диверсии на железных дорогах Витебск — Орша и Витебск — Полоцк, похищал оружие со складов вермахта, снабжал разведданными партизанскую бригаду Бирюлина, потом сам возглавил в Витебске подпольную группу, командовал разведгруппой под Минском… Только в июне сорок четвертого вышел он из вражеского тыла вместе с Зиной Бардышевой. На отдыхе и переподготовке пробыл неполных два месяца… А теперь вот снова — командир группы.

Эх, Павка, Павка! Ушел Павка, не попрощавшись ни словом, ни взглядом, не успев даже осознать, что умирает. Погиб, оставив ему восемь разведчиков-десантников и немыслимо трудное задание, за которое теперь он, Николай Шпаков, в ответе.

В квартале, засаженном в два яруса елками, группа, круто повернув вправо и назад, отрывается от преследователей. Немцы, освещая лес ракетами, уходят все дальше на север. Мельников, орудуя саперной лопатой, минирует след группы миной-противопехоткой, потом посыпает его табаком. Поразмыслив, Шпаков принимает дерзкое решение, свое первое на этом задании командирское решение: снова выйти к Парве, найти брод или лодку, в то время как немцы наверняка будут думать, что разведчики ушли на север, глубже в лес.

По пути к реке Шпаков вновь и вновь повторяет про себя задачу группы «Джек». Он помнит наизусть этот длинный приказ: 1) установить контроль за железнодорожными и шоссейными перевозками; 2) определить состояние и пропускную способность железнодорожного транспорта и состояние линий связи; 3) организовать систематический захват «языков»; 4) освещать наличие и состояние оборонительных рубежей;

5) освещать сосредоточение войск на этих рубежах;

6) освещать сосредоточение техники, вооружения, боеприпасов, горючего, продовольствия и других видов снабжения; 7) своевременно вскрыть мероприятия противника по подготовке к химической войне; 8) осветить намерения противника по дальнейшему ведению операций.

Для того чтобы установить контроль за перевозками, надо выйти ближе к железной и шоссейной магистралям. В этой Пруссии, как видно, придется полагаться на визуальное наблюдение, а не на показания местных жителей. И ясно, что с первоначальным планом легализации «Лебедя» под видом русской беженки в каком-нибудь здешнем городе — об этом мечтал Павел Крылатых, к этому поначалу готовили Аню — ничего не выйдет без документов. Этих документов нет, а чтобы изготовить их, потребуется уйма времени. Надо захватить образцы, переслать на Большую землю… Нет, «Лебедь», видно, так и останется лесным диким «Лебедем». Что-то ждет впереди группу «Джек»? Собственно, группы с таким названием больше нет, как нет Павки. Есть группа «Еж». Но Шпаков хочет, чтобы в честь погибшего командира группа по-прежнему называлась псевдонимом ее первого командира.

Аня хорошо понимает, что творится в Колиной душе. На ходу, в темноте, она берет его за руку, выпаливает первое, что пришло в голову:

— Ничего, Коля! Александру Невскому было двадцать два года, когда он разгромил немцев на Чудском озере. А тебе уже двадцать три!..

Коля с благодарностью отвечает ей пожатием руки. Уверенно находит он на небосклоне тускло-желтый огонек путеводной звезды «Джека» — Сатурна.

На этот раз группе везет. Пока немцы разыскивают разведчиков в лесу, пока эсэсовцы мчатся на машинах и мотоциклах к деревне Ендрайеп из Инстербурга и Тильзита, Ваня Мельников находит на пустынном берегу Парве, на песчаной прогалине в густом ивняке, старую, рассохшуюся шлюпчопку. Нет весел, но это не беда — Ваня срезает финкой молодую сосенку. Шест готов.

Но не затонет ли эта фрицевская душегубка на середине плеса? Сначала Ваня перевозит Аню, Раневского, Тышкевича и Зварику. Остальные прикрывают переправу, лежа на берегу. Воду, быстро наполняющую лодку, Генка вычерпывает ржавым дырявым ведерком, от которого пахнет рыбой.

— Не шуми! — говорит ему Раневский.

— Быстрей! Потонем! — торопит Мельникова Зварика, наполняя водой фляжку' за бортом.

На середине залитого лунным светом плеса Мельников едва достает до дна своим сучкастым шестом. Ваня сидя орудует дрыном, цепляет им прусский месяц в черной реке. Лодку заметно сносит по течению. Вода в лодке поднимается все выше. Не хватает еще сейчас немцам появиться!.. Но все кончается благополучно. Четверка высаживается, залегает в ивняке лицом к речке, чтобы прикрыть второй рейс. Ваня, вычерпав воду, возвращается за остальными. А зеленые и красные ракеты над лесом вспыхивают все ближе, все ярче. Похоже, немцы опять напали на след группы…

Аня лежит в кустах. Глухо колотится сердце. Ко лбу липнут потные волосы. Она снимает с головы берет, сует в карман. Остыть бы немного. Так и кинулась бы сейчас в эту Парве.

Все в Ане онемело. Как в тот день, когда Сещу облетела весть: «Полицай Поваров подорвался на партизанской мине!» По улице поселка медленно тащилась подвода. Из-под рогожи, из-под драного, в бурых пятнах, тряпья торчал разодранный взрывом сапог, другого не было. Ни сапога, ни ноги. Под колесами шуршали в грязи желтые листья, и сещинцы, глядя вслед, ворчали вполголоса: «Собаке собачья смерть!»

Как горевала тогда Аня, как страшно было ей встать на место Кости Поварова — руководителя сещинского подполья.

А Павла Крылатых они даже не похоронили… Второй раз теряет Аня командира. Столько уже погибло на войне замечательных парней, таких, как Костя Поваров, таких, как «Джек». И никто, кроме Центра, их пока не знает… Аня достает пистолет капитана и крепко сжимает его в руке. Меняя при лунном свете обойму, она не видит красной точки предохранителя: из глаз льются теплые, соленые слезы. Так ни разу на своем последнем задании и не выстрелил из «вальтера СС» капитан Павка Крылатых…

Рядом, ведя наблюдение, шепотом переговариваются ребята.

— Не пойму, — говорит Генка, — искали нас немцы или ненароком там оказались?

— Жаль, что пришлось убрать «языка», не допросив.

— Может, Аню запеленговала какая-нибудь ближняя часть? — гадает Зварика, срезая финкой прутья ивняка. — Эх, зря капитан велел последние известия слушать!

— Зря или не зря — этого мы никогда не узнаем, — со вздохом заключает Раневский. — Задним умом-то мы все крепки…

Ваня Мельников последним вылезает из лодки. Если развернуть лодку носом по течению и вытолкнуть на середину плеса, то ее унесет в Лаукнен, и, если не прибьет к берегу, к утру выплывет она в залив Куришес-гаф. Но у Вани Мельникова иной расчет — затопить лодку. И Ваня, выхватив финку, продырявливает днище… Зварика, соорудив веник, заметает следы на песчаной отмели.

Группа «Джек» спешит на юг. Во фляжках тихо булькает вода из этой распроклятой немецкой реки Парве… Вода на вкус чуть отдает бензином и соляркой. Для разведчика ясно — вверх по течению реки стоит моторизованная, а то и танковая часть. Остается посмотреть по карте, мимо каких населенных пунктов протекает Парве…

Разведчики уходят в глубь сосновой чащи, а за рекой гудят, тарахтят моторы — это мчится из Тильзита моторизованный отряд эсэсовцев к городку Гросс-Скайсгиррен. Через считанные минуты они будут стоять над недвижным телом «Джека» и рассматривать при свете мотоциклетных фар его застывшее лицо…

Павел Крылатых. Он учился, как добывать стране уголь, но главным делом его жизни стала добыча разведданных о враге…

А в далекой вятской деревне Выгузы старая, седая женщина пойдет утром с коромыслом по воду. Ей встретится у колодца почтальонша на велосипеде, и она тихо, со страхом и надеждой спросит, нет ли весточки от сыновей.

У Евдокии Яковлевны пятеро сыновей на фронте, двое младших и дочка — дома.

— От сынов-то ваших? — скажет почтальонша. — Нет, ничего нет, а газета веселая! Кучу городов наши взяли — Брест, Белосток, Львов…

В тот день Павка будет лежать на каменной плите в морге тильзитского гестапо. А генерал армии Черняховский и его помощники будут думать, как поскорее и с наименьшей кровью разгромить дивизию, чью скрытную передислокацию раскрыла группа «Джек»…

К утру девушки совсем выбиваются из сил.

— Ти-ти-ти-та-та! — подбадривает их Шпаков. — «Идут радисты!»

В сером свете утра Аня видит на своих ладонях запекшуюся кровь командира.

Аня переводит взгляд на Шпакова, внимательно приглядывается к нему. Широкий, чистый лоб под шапкой густых русых волос; раздвоенный подбородок с ямочкой, в задумчивых серо-голубых глазах затаилась тревога. Ей-богу, еще не известно, кому труднее поставили немцы задачу — Александру Невскому или Коле Шпакову…

В неуютное место попадают к утру разведчики. За южной, чересчур редкой опушкой — чистое поле и фольварки до самой «железки» Тильзит — Кенигсберг. Кругом — дороги, снуют машины; в лесу полно рабочих, заготавливающих древесину; неподалеку — палаточный лагерь «гитлерюгенда». Шум и гам, как на воскресной массовке. Дотемна лежат разведчики, лежат ниже травы, тише воды. Нечего и думать вести разведку, базируясь в этом парке.

Над соснами долго кружит «Юнкерс-87». Только под вечер улетает он в сторону Инстербурга.

На прусской земле вновь скрестились пути Ани Морозовой и Ганса-Ульриха Руделя, того самого Руделя, любимца фюрера, кумира люфтваффе, первого аса гитлеровской Германии, которого чуть было не угробили, по его собственному признанию, сещинские подпольщики, тайно минировавшие в разгар сражения на Курской дуге самолеты люфтваффе.

Вот что спустя много лет после войны писал Ру-дель в книге воспоминаний «Пилот штукаса», в главе «Роковое лето 1944 года».

«Мне позвонили из штаба военно-воздушных сил — в первый раз за эту войну русские ступили на немецкую землю, вторглись в Восточную Пруссию из района Вилкавишкиса и наступают в направлении Гумбиннен — Инстербург. Я решаю немедленно передислоцироваться в Восточную Пруссию. На следующий же день после получения приказа о передислокации я прибываю со своим подразделением в Инстербург. В райски мирной жизни Восточной Пруссии никак нельзя поверить, что война уже подошла так близко и что из этого тихого уголка мы будем совершать боевые вылеты с бомбами и торпедами против танков. В самом городе Инстербурге население еще не представляет себе всей серьезности положения. Аэродром забит всяким хламом, бесполезным при нашей концентрированной оперативной активности. Поэтому мы решаем перелететь в Летцен, в район Мазурских озер, где одни занимаем маленький аэродром…»

Известно, что именно в конце июля — начале августа 1944 года войска 3-го Белорусского фронта, освобождая Литву, прокладывали себе путь к границам Восточной Пруссии. Значит, Рудель прибыл в Восточную Пруссию в те же дни, что и разведгруппа «Джек». Быть может, именно Рудель или кто-либо из пилотов его эскадрильи вылетел на перехват самолета, в котором летела Аня и ее друзья. 27 июля разведгруппа приземлилась в каких-нибудь сорока пяти километрах от инстербургского аэродрома, а 5 августа вышла к Инстербургу. Наверное, не раз провожала Аня глазами пикировщик Ю-87, пролетающий над залитыми солнцем соснами. Она не могла знать, что самолет пилотирует тот гитлеровский ас, которому она стирала белье в Сеще и который чудом избежал гибели от взрывавшихся под облаками партизанских мин-магниток.

Но вернемся к записям Руделя.

«Разгар лета на чудесной восточнопрусской земле. Неужели эта земля станет полем сражений? Это на четвертый год войны! Как много немецкой крови уже обагрило эту землю! Наша жертва не должна быть напрасной! С этими переполняющими нас думами мы летим к нашим объектам — к северу от Мемеля или под Шяуляй, под Сувалки или Августово. И на обратном пути те же мысли терзают нас. Мы опять там, где начинали в сорок первом. Отсюда начинался поход на Восток. Неужели памятник в Танненберге приобретает новый смысл?» — Этот памятник Гинденбургу, разгромившему армию русского царя под Танненбергом, взорвут сами немцы, удирая из Восточной Пруссии! — «На самолетах нашей эскадрильи красуется эмблема германского рыцарства». (Рудель имеет в виду черный мальтийский крест — эмблему люфтваффе.) «Никогда прежде она не значила для нас так много!»

«Ожесточенные бои под Вилкавишкисом, — пишет далее Рудель, — город переходит из рук в руки. На нашем участке Советы наступают из Литвы, стараясь отрезать наши армии в Эстонии и Латвии. Поэтому у нас в воздухе постоянно много работы. Советы хорошо информированы о силе нашей обороны как на земле, так и в воздухе…»

Мог ли думать Ганс Рудель, что те же руки, что стирали ему в Сеще белье, писали разведсводки и проносили на сещинский аэродром мины, те же руки выстукивают на телеграфном ключе радиограммы сначала под Инстербургом, а потом и под Летцеиом, информируя командование советских войск о тайнах гитлеровской обороны в Восточной Пруссии?!

Где короткими перебежками, где на получетвереньках, а где ползком, по-пластунски, пробирается, держа путь на юг, группа «Джек». В стороне остаются освещенные луной крутые черепичные крыши деревни Миншенвальде. В первую же ночь разведчики переходят через железную дорогу Тильзит — Кенигсберг. Вот она, узкая среднеевропейская колея, ее ширина — 1435 миллиметров. Советская железнодорожная колея заметно, почти на девять сантиметров, шире. Всем в группе памятна эта «среднеевропейская» колея — было время, немцы перешивали на свой манер чуть ли не все железные дороги от Бреста до Брянска.

Слева раздается заунывный паровозный гудок — от Меляукена, стуча колесами на стыках, идет поезд. Вот бы, по доброму партизанскому обычаю, оставить под шпалой на этом безлюдном лесном перегоне «визитную карточку» — килограммчиков этак пять тола с верной ПМС [3]. Но разведчики проходят мимо — всякие диверсии «Джеку» строго-настрого запрещены. Да и нет у них тола, если не считать семидесятиграммовых кругляшек в противопехотках, предназначенных для преследователей.

— Выходит, иди воевать, да не смей стрелять! — сокрушенно вздыхает Ваня Мельников.

С полотна за лесом доносится пыхтенье паровоза, стук поршней. Может быть, здесь, на той стороне «железки», найдут разведчики надежное укрытие?

Километрах в трех-четырех за «железкой» группа ползком перебирается через широкое бетонное шоссе. Аня ползет, стараясь не испачкаться в полупросохших лужицах черного масла.

Шоссе переползают около большого рекламного щита, на котором огромными буквами чернеет надпись:

ЛЕЙНА

лучший немецкий бензин

МОТАНОЛЬ

первейшее немецкое

автомобильное масло

Бензоколонка в Скайсгиррене

На той стороне тоже тянутся культурные, рассеченные частыми просеками леса. Шпаков решает идти дальше, на юго-восток, под Инстербург. Сухо хрустит под ногами седой лишайник. Загадочно тихи просеки. Молчат сосны.

Дневка проходит в заросшем можжевельником овражке, недалеко от деревни Ежерпинкен, что лежит на магистральном шоссе Тильзит — Велау. Пополудни какие-то жители этой деревни проезжают по старой колее краем оврага. Разведчики, застыв, наблюдают за тремя стариками бауэрами на фурманке. Один из них сидит с раскрытой газетой в руках. А что, если заметят?! Старики, увлеченные неторопливой беседой, не глядят в овраг; только породистый тракененский конь косит туда равнодушным глазом.

Шпаков оказывается еще более строгим командиром, чем капитан Крылатых. Он берет на учет все наличные продукты, распекает Юзека Зварику за неумеренный аппетит и устанавливает «блокадную» норму — в сутки по одной банке американской свиной тушенки на девять человек.

На следующее утро Аню подташнивает, у нее кружится голова, противно сосет под ложечкой, но опа не падает духом. Правда, Аня уже чувствует, что здесь придется голодать куда сильнее, чем в Сеще.

Первого августа дневка проходит недалеко от просеки, на которой посажен картофель. Пышная зеленая ботва усыпана белыми и фиолетовыми цветами. От голода все сильнее, нестерпимее жжет в пересохшем рту, Гложет в желудке.

— Давайте, ребята, накопаем картошки, когда Стемнеет, — предлагает Аня.

— Эх, рубануть бы сейчас молодой картошечки со сметанкой и укропчиком! — мечтательно произносит Ваня Овчаров, глотая слюну.

— От сырой бульбы пузо лопнет! — мрачно изрекает Зварика.

— Конечно, накопаем! — поддерживает Аню Шпаков. — Может, когда и удастся развести костер.

— К тому времени, — угрюмо усмехается Ваня Мельников, — ваша молодая картошка здорово постареет!

Сумрачен бор. Высоко в небе, курлыча, пролетают на юг первые журавли. Не за горами осень… А если вдруг война затянется? Что будет с группой «Джек» осенью? А зимой? Нет, зимой тут им не прожить…

В ночь на четвертое августа группа наталкивается на оборонительную полосу. Надолбы, эскарпы, «зубы дракона». Все подготовлено для обороны. И кругом — ни души. Жутко видеть черные проемы дверей, черные амбразуры железобетонных дотов, ходы сообщений. А вдруг там притаился враг! Разведчики прислушиваются. Ни звука. Только перешептываются о чем-то сосны…

— Осторожно! — предупреждает Шпаков. — Могут быть мины!

Вдруг и впрямь тут мины — поди разгляди их в эту безлунную ночь. Впрочем, они и так словно на минах ходят с первого дня в Восточной Пруссии!..

— Соблюдай дистанцию три метра, — добавляет «Еж».

Добрую половину ночи тратит Шпаков на то, чтобы при свете звезд нанести на карту хотя бы часть оборонительной полосы. Он посылает в одну сторону Овчарова и Целикова, в другую — Мельникова и Тышкевича. Целый час идут обе пары вдоль оборонительной полосы, и не видать ей ни конца, ни края. Три ряда траншей, колючая проволока, противотанковый ров, бронированные колпаки. И загадочное дело: почти все амбразуры нацелены на северо-запад, а не на юго-восток. Разведчики подсчитывают, сколько заготовлено на каждый километр бетонированных площадок для тяжелых орудий.

Описывая эту оборонительную полосу, Шпаков высказывает в радиограмме предположение, что она тянется, по крайней мере, от Тильзита до Велау и является как бы северо-западной стеной огромной крепости. Так разгадывает он тайну нацеленных на северо-запад амбразур. И оказывается прав: обнаруженная «Джеком» оборонительная полоса — лишь часть обширного укрепленного района «Ильменхорст» — основного укрепрайона северо-восточного угла провинции Восточная Пруссия, центром которого является город Инстербург. «Ильменхорст» — крепкий замок на северо-восточных воротах Берлина.

Именно в этот укрепленный район и вошла группа «Джек».

Из отчета штаба 3-го Белорусского фронта:

«…В Восточной Пруссии мы не имели ни одной разведывательной точки. О рубежах обороны, да и вообще обо всем тыле противника в этой области Германии у нас было слабое представление. В такой обстановке для раздумий времени не оставалось — надо было действовать решительно, быстро, идя на вынужденный риск и повышенные потери. Иного пути не было…»

К утру зарядил моросящий дождь. Шпаков бросает взгляд на часы: половина пятого, через десяток минут взойдет солнце, пора подыскивать место для дневки. Он останавливает группу в лесу под деревней Гросс-Бершкаллен, что связана узкоколейкой с Инстербургом. Разведчики устраиваются неподалеку от большого пустого дота на перекрестке просек. День проходит без происшествий.

За полчаса до захода солнца по приказу Шпакова Зина связывается с Центром. В эфире такой треск, будто кто-то жарит яичницу с салом. Теперь Аня помогает Зине. «Хозяин» узнает об укрепленной полосе, о гибели командира. Потом Зина принимает известия из Москвы. Разведчиков ожидает сюрприз. Оказывается, войска 3-го Белорусского, того самого фронта, на который работает, чьими глазами и ушами является группа «Джек», еще 1 августа освободили Каунас. А от Каунаса до Инстербурга всего сто сорок километров.

Рассудительный Зварика сразу же начинает высчитывать:

— Если наши хлопцы будут наступать хотя бы по четырнадцать километров в день, то через десять дней они придут сюда!

— Теперь все ясно, — задумывается Мельников. — Та немецкая дивизия, с которой мы повстречались ночью, спешила на помощь третьей танковой армии под Каунас!

— Каунас! — шепчет Раневский. — Он чуть не стал для меня могилой…

— Послушай-ка Берлин, — просит Шпаков Раневского. — Что там Геббельс заливает?

Зина настраивается на берлинскую «Дейчландзендер». Прошли те времена, когда эта мощная радиостанция, громыхая на весь мир, почти каждое сообщение ставки фюрера начинала громоподобным трубным кличем сотни фанфаристов. Не до фанфаронства Берлину теперь, в августе сорок четвертого… Давно отзвонили колокола рейха по шестой армии, погибшей в Сталинграде, отзвонили и замолкли. Их перелили на пушки, и потому не плакали колокола ни после прошлогоднего Курского побоища, ни после гибели группы армий «Центр» этим летом в Белоруссии. Не объявлял Геббельс и официального траура…

Высокий светловолосый Натан Раневский присаживается на корточки, надевает наушники. Лицо его суровеет. При звуках немецкой речи ему вспоминается лагерь «Б» в Каунасе, где он пять долгих месяцев учился науке ненависти.

Раневскому двадцать четыре. Родился он в деревне Мякоты под Минском, в семье поляка-крестьянина. Учился в минской школе, там вступил в комсомол. Война застала его в ленинградском комвузе имени Крупской. В августе сорок первого будущий историк ушел с третьего курса в 1-ю Ленинградскую авиабригаду, отважно дрался против тех самых гитлеровских дивизий, которые обороняли теперь Восточную Пруссию. В конце сентября попал в плен под станцией Мга. Третий смелый побег в марте сорок второго оказался удачным. Чуть живой добрался до отцовского дома. Как только немного окреп, связался с подпольщиками, а после провала организации бежал к партизанам. В начале августа сорок третьего Патан Раневский стал одним из главных помощников командира разведывательной группы штаба Западного фронта Михаила Минакова. В этой группе он и встретил капитана Крылатых. Заслуга Раневского — широкая сеть связных в Минске, Столбцах, Дзержинске. Ему удалось завербовать и немцев с погонами вермахта. С помощью одного из своих агентов он похитил в генерал-комиссариате Белоруссии план военных объектов и укреплений Минска.

И вот Натан Раневский, недавний узник лагеря «Б» в Каунасе, узнает, что Каунас стал советским! Для него это особенно большой праздник. А что говорят немцы? Раневский плотнее прижимает наушники… О, это интересно! Ставка фюрера признает, что 1 августа русские войска перерезали сухопутные коммуникации, связывающие группу армий «Север» с Восточной Пруссией! Сильные бои в районе Чудского озера… Русские рвутся к фатерлянду — к Восточной Пруссии… Исключительно тяжелые бои под Вилкавишкисом…

Раневский с улыбкой кивает друзьям — потерпите, есть что послушать! Глаза его вдруг загораются. В них — радость и тревога.

— Друзья! — не выдерживает он. — Восстание в Варшаве! Немцы отрезаны! Повстанцы захватили вокзалы! Но немцы удерживают мосты через Вислу!

Восстала Варшава! Вновь радостно обнимают друг друга разведчики. Они не могут предвидеть трагический исход борьбы повстанцев-варшавян, преданных руководителями старой Польши…

Безлунной ночью группа подходит ближе к Инстербургу, почти к самым его окраинам. С трудом продираются они в потемках сквозь ельник, разводя руками густые ветви. В полночь слышится гул бомбежки, повисают над станцией осветительные авиабомбы, шарят лучи прожекторов — две девятки наших ночных бомбардировщиков бомбят Инстербург, этот крупнейший после Кенигсберга железнодорожный и шоссейный узел Восточной Пруссии. Бешено тявкают зенитки, ухают фугаски. Но вскоре все стихает, тревожно перекликаются лишь паровозы на стратегической магистрали Тильзит — Инстербург — Бромберг — Берлин. В эту ночь воют надсадным сиренным воем многие восточпопрусские города.

Сегодня новолуние. Только к шести утра восходит молодой месяц и повисает на небе запоздалой бледной ракетой.

Так и не находит Шпаков мало-мальски сносного места для базы под Инстербургом. Слишком много кругом населенных пунктов и дорог, везде войска, весь день тарахтят тракторы и бульдозеры — вывозят из лесу древесину для постройки новых укреплений. До-рогу на юг преграждает полноводная Прегель. Значит, не удастся обосноваться и в запасном районе действий. Пожалуй, там за «железкой» даже потише было: и лес погуще, и фольварков меньше. Просто удивительно, что в этом гитлеровском муравейнике группа еще не столкнулась в лоб с немцами…

— Из огня да в полымя! — ворчит Мельников.

На дневке Шпаков и Мельников долго обсуждают дальнейшие планы. Наконец решают: попробовать запастись продуктами и, если ребята наделают шуму, жарить обратно через «железку», пока укрепления в лесу не заняты войсками. Третий Белорусский наступает, фрицы откатываются. Того и гляди, займут они свои укрепления и группа окажется в стальном капкане. Поход из-под Эльхталя был вовсе не напрасным, коль удалось обнаружить передвижение к фронту неизвестной дивизии и новый укрепрайон. Но нельзя забывать, что «Хозяин» определил главным объектом группы «Джек» железную дорогу Тильзит — Кенигсберг.

Об этом решении Коля Шпаков шепотом сообщает всей группе.

— Ну как? Согласны, друзья?

— Согласны. Конечно. Факт.

Никто не удивляется, что командир советуется с каждым. Иначе нельзя.

Шпаков достает тонкую пачку курительной бумаги, расшитый какой-то белорусской девушкой кисет с легким табаком. Друзья закуривают.

Не сказано ни одного громкого слова, но для всех ясно, что принятое решение означает: «Выполнить задание командования или погибнуть, выполняя его».

Всем, а особенно Шпакову, памятны слова, сказанные майором Стручковым перед самым их вылетом на аэродроме под Сморгонью:

— В армии мы делаем главный упор на дисциплину, которая опирается на сознательность. У нас же, разведчиков, — на сознательность, которая обусловливает дисциплину. Над вами там не будет начальства, там вы сами по себе. Когда можно — посоветуйтесь, но последнее слово остается за командиром…

— Раз эти пруссаки не открывают дверей, когда стемнеет, попробуем зайти к ним засветло, часиков так в полдевятого, — предлагает Шпаков.

…В тихий час заката пожилой гроссбауэр отдыхает, покуривая трубку, на крыльце дома. Рядом с ним сидит, уткнув подбородок в ладошки, его белокурая внучка.

— Какой красивый сегодня закат! Правда, дедушка?

— Это ангелы пекут хлеб, внучка, — отвечает гроссбауэр. — А тебе уже спать пора, моя красавица.

Из раскрытых окон плывут задумчиво-печальные звуки серенады Шуберта.

Девочка уходит в дом, качая на руках большую куклу, такую же белокурую, как она сама.

Обрывается музыка. Меркнет розовый закат. Обманчива сельская идиллия…

На опушке в густеющих тенях притаились трое — Мельников, Зварика и Раневский. Они внимательно прислушиваются к каждому слову.

— Тряхнем этот фольварк? — шепотом спрашивает Зварика.

Взгляд Мельникова скользит по каменной стене, крепким воротам, телефонным столбам…

А на крыльцо, переодевшись в коричневую форму СА, выходит пожилой гроссбауэр. Закинув за плечо винтовку, он затягивает туже широкий кожаный пояс с кинжалом.

— Заприте за мной ворота! — кричит он, садясь на велосипед. — Вернусь, когда поймаем этих проклятых парашютистов!

В сумерках разведчики подкрадываются к каменной ограде. Но там бегает взад-вперед, заливаясь густым злобным лаем, спущенная с цепи эльзасская овчарка. Ей вторят собаки на соседних фольварках…

Разведчики переглядываются. Нет, в гости идти надо не к гроссбауэру, а к бауэру. Фольварк надо выбирать поменьше, победнее, чтобы не оказалось в нем разной прислуги и сторожей. Хуже всего нарваться на фольварк, где на постое солдаты.

Через полчаса разведчики тщательно изучают следы на просеке, ведущей к уединенному фольварку. Часто попадается на пыльной обочине хорошо видный при свете месяца характерный след вермахтовского сапога, подбитого гвоздями с широкими шляпками и подковкой. Нет, в такой дом лучше не заглядывать.

В полдесятого заходит молодой месяц, но еще довольно светло… У этого дома нет солдатских следов. Казалось бы, все в порядке. Но видны другие следы на проезжей части дороги… Зварика принюхивается к дороге — пахнет бензином. Мельников заглядывает за ограду — так и есть, во дворе стоят пять мотоциклов и грузовик, все с номерами сухопутных сил вермахта. Сюда тоже лучше не совать нос.

…Из-за ставен доносятся звуки томного аргентинского танго. Приглушенный смех, голоса; много, слишком много мужских голосов. За стеной — враг. Бывших партизан так и подмывает швырнуть гранату в окно… Нельзя. Дальше, дальше, этот дом тоже не подходит для ночного визита.

… — Вер да?

— Откройте, пожалуйста!

— Я спрашиваю — кто там?

— Беженцы-фольксдейче из Каунаса. Не могли бы вы…

— Проваливайте отсюда по-хорошему. Разве вы не знаете про полицейский час — с десяти вечера до шести утра? Не знаете, что строжайше запрещено открывать ночью дверь и вообще пускать к себе незнакомцев? Это карается смертью! Слышите вы — смертью!

…Мельников, Зварика и Раневский стучат в обитую железом массивную дверь. Сначала вежливо — костяшками пальцев. Потом кулаком. Стучат в ставни. Звуки ударов разносятся далеко окрест. За дверью, за ставнями — ни звука. Но на дверях пет замка — значит, хозяева дома. Зато тяжелые железные замки висят на дверях каменной конюшни, свинарника, амбара. Заперты все окна на втором этаже. Взорвать бы дверной замок противопехоткой! Но поднимать шум нельзя…

…Еще один фольварк. Этот побогаче, но, кажется, пуст!

В брошенном господском доме разведчики шарят на кухне и в пустых кладовых. Раневский с фонариком проходит в гостиную. Над камином — бюст Гитлера. Гостиная обставлена в стиле старогерманского барокко, много и тевтонской готики. На столе — коробка с бразильскими сигарами. У застекленного бара — разбитая бутылка из-под малиновой шварцвальдской водки. Сбоку красуется консольный «телефункен» с диапазоном коротких волн, — не то что у бауэров, которым разрешено иметь только маломощные «народные приемники». Видать, хозяева поместья — важные птицы, раз не побоялись смотать удочки, несмотря на запрет гаулейтера Коха.

Впопыхах они даже забыли — подумать только! — рядом с бюстом родоначальника «тысячелетнего рейха» «Майн кампф»! Раневский освещает фонариком раскрытые страницы: «Если речь идет о получении новых территорий в Европе, то их следует приобрести главным образом за счет России. Новая германская империя должна будет в таком случае снова выступить в поход по дороге, давно уже проложенной тевтонскими рыцарями, чтобы германским мечом добыть нации насущный хлеб, а германскому плугу — землю».

Разведчиков, впрочем, больше интересует находка на кухне — пачка эрзац-кофе, десяток пакетиков с сахарином, банка яблочного мармелада.

— Вот и все! — жалуется Зварика. — Хоть шаром покати. Все вывезли, кулаки проклятые!..

…Разведчики останавливаются в лесу перед большим, темным зданием.

— Что за дом? — шепчет Зварика.

Мельников с минуту изучает контуры здания, подсобных построек, поводит носом — пахнет скипидаром.

— Подождите меня тут! — с этими словами он исчезает. Вернувшись минут через пять, спрашивает Зварику. — Ты, случайно, на скрипке не играешь?

— Нет, — отвечает ошарашенный Зварика, — а что?

— А то, что тут хватит канифоли всем Бусям Гольдштейнам. Смолокурня. Лесохимический завод. Смола, формалин, уксус к пельменям. Но жрать нечего.

… — Кто там?

— Полиция!

— Это вы, фельдфебель Краузе?

— Яволь! Откройте!

— Одну минуточку… Извините, я что-то не узнаю вашего голоса… Марта! Соедини меня с полицейским участком!.. Алло! Дежурный?..

Разведчики убегают, чертыхаясь. Телефон — это куда ни шло. По дороге идет патруль «ландшутц» — сельской стражи.

…Разведчики ищут и не находят фольварка, около которого не было бы телефонных столбов. Мельников взбирается на один из них, перерезает финкой провода.

— Кто там?

— Эс-эс!

— Нам запрещено открывать…

— Не разговаривать, старая перечница! Именем закона… Открывай, а то плохо будет!

— Минутку!..

Шаги удаляются. Мельников, Раневский и Зварика ждут по всем правилам — сбоку от дверей и окон… Со скрипом открывается окно на втором этаже. Высовывается черное рыльце двухстволки. Грохочет выстрел. Крупная свинцовая дробь бьет градом по каменным плитам, с визгом рикошетирует, поднимает пыль. Резко пахнет порохом, звенит в ушах.

— Вот гад! Ну и гад! — шепотом ругается, отползая, Зварика. — Патрончик небось с медвежьим зарядом!

— Шире шаг, ребята! — подбадривает Шпаков^ уставших, голодных разведчиков. — Мы обнаружили себя. Быть облаве! Надо уйти как можно дальше.

Хозяйственная операция сорвалась, а разведчики так надеялись «разговеться» после «великого поста». Шпаков видит — и девчата, и парни едва плетутся, бредут слепо, не глядя по сторонам. Зина грызет молодую еловую шишку.

Около трех часов ночи Шпаков решается:

— Будем разжигать костер! Запасайтесь дровишками!

Незаметно нарубить дров в этих ухоженных немецких лесах невозможно. Все деревья на учете. Нельзя даже прихватить охапку валежника на вырубках. И там учет. Нет сухостоя, нет бурелома — все это вывозится из леса. Вот и приходится разведчикам собирать дрова не с бору по сосенке, а буквально с лесного квартала по щепочке. Тут из поленницы прихватишь чурку, там сунешь в карман горсть шишек.

Бетонный мостик через ручей. Выставив в обе стороны дозорных, разведчики наполняют фляжки водой. Шпаков подбирает место для костра в лощинке поглубже, обнесенной со всех сторон колючим частоколом сосен и елок. Затем рассылает дозорных — надо убедиться, что поблизости, в радиусе по крайней мере одного километра, нет никаких лесничевок, фольварков, военных лагерей.

Тышкевич мастерски — с одной спички — разводит огонь, а Зварика и Овчаров маскируют его плащ-палатками со всех сторон. Наверное, и во времена доисторической борьбы за огонь не предпринимали наши предки столько предосторожностей, разводя костер…

Мельникову и Раневскому Шпаков дельно советует отойти от костра подальше. Им опять к немцам в гости идти, надо, чтобы от «беженцев» за версту не пахло костром.

Огонь разгорается. Девчата сливают в четыре новеньких, еще не закопченных алюминиевых котелка воду из фляжек, достают из вещевых мешков концентраты пшенной каши, засыпают в два котелка. Картошка молодая, чистить ее не надо, достаточно обтереть платком — сойдет и так. Когда над лесом с воющим металлическим звоном пролетает «мессер», Зварика и Овчаров надежно прикрывают костер плащ-палатками.

Через полчаса разведчики закатывают пир. Каша удалась на славу, хотя и попахивает почему-то хозяйственным мылом. Картошка не доварилась, но от одного запаха ее текут слюнки. Выходит на брата почти по четверти котелка каши и столько же картошки! Уже не осталось ни хлеба, ни сухарей, зато имеется еще соль… Впервые за столько дней — даже глотку жжет с отвычки — наелись ребята горячего. Правда, не хватает телу блаженной сытости, но все-таки… Оставшимся после картошки кипятком Аня заваривает трофейный эрзац-кофе, хотя весь сахар и мармелад, увы, уже съедены. Всем достается по нескольку глотков кофе с сахарином.

Шпаков не дает ребятам засиживаться. На дневку группа остановится в другом месте. Уничтожить все следы костра и бивуака — и скорее в путь! Ведь они не уверены, что никто не видел костра в лесу, не почуял запаха дыма… Может быть, немцы уже звонят по телефону — спешат донести, что в таком-то лесном квадрате кто-то ночью развел костер…

— Алло! Штандартенфюрер! Говорит группенфюрер Шпорренберг. Чем вы там, черт возьми, занимаетесь в Инстербурге? Гаулейтер Кох, начальник эсэсовской охраны ставки фюрера обер-фюрер СС Раттенхубер и сам рейхсфюрер хотят знать, почему вот уже десять дней силы СС и полиции безопасности не могут выловить русских парашютистов?

— Разрешите доложить, группенфюрер! Обнаружено десять русских парашютов ПД и один грузовой парашют с тюком. Значит, их было десять человек. Один убит под деревней Ендрайен при прорыве внешнего кольца окружения. Их осталось девять. К ним никто не примкнул — это видно по количеству стреляных гильз ППШ, собранных на месте стычки у моста. Из разных фольварков доносят о ночных визитах… Но это могут быть и беглые военнопленные, и восточные рабочие. Их становится все больше по мере подхода к границам провинции русских войск. Точно известен маршрут группы парашютистов по выходу в эфир ее радиста — вчера группа неожиданно оказалась под Инстербургом. Записаны тексты радиограммы. Нет, пока их никак не удается расшифровать…

— Послушайте! Я говорил с генералом Геленом, Генерал хорошо изучил Восточную Пруссию во время довоенных маневров и говорит, что не донимает, как эти русские разведчики ухитрились прожить неделю в здешних лесопарках. Однако их поимкой генерал Гелен не может заняться — он руководит разведкой ОКВ, а не контрразведкой. Долг чести СС — справиться с этой задачей без помощи армии!..

— Мы консультировались с полковником Хейндем, командиром полка из дивизии особого назначения «Бранденбург». У него богатый опыт заброски разведывательных групп в Россию. Он убежден, что советские разведчики не протянут и недели в Восточной Пруссии… Простите, поймать их сейчас не так легко… Мы считаем, что это особая большевистская команда смертников — «химмельфартскомандо»…

— Так помогите же им, черт возьми, скорее вознестись на небо![4] Рейхсфюрер не желает слышать о каких-то объективных трудностях, он требует, чтобы парашютисты-шпионы были немедленно выловлены.

— Группенфюрер! Вы же знаете, что эти разведчики еще не пойманы только потому, что по приказу рейхсфюрера все силы СС, полиции безопасности и гестапо заняты сейчас борьбой против участников покушения на фюрера двадцатого июля.

Бросьте эти отговорки! Эта группа действует в районе ставки фюрера! Понимаете вы это или нет? Ее ликвидация — ваша первейшая задача! Хайль Гитлер!

Что же произошло в четверг, 20 июля, в ставке Гитлера? Что ослабило нажим гитлеровцев на группу «Джек»?

Этот вопрос разведчики задавали каждому «языку». Все «языки» слышали речь фюрера после покушения, вечером, в 19.00. Слухами полнилась земля третьего рейха. Из обрывков сведений складывалась более или мепее полная картина событий в «Вольфсшанце» в тот роковой день… Гитлера разбудили в тот четверг, как всегда, в 10.00, подали завтрак в спальню, принесли составленную Риббентропом сводку сообщений иностранных агентств и печати.

…В 10.15 по берлинскому времени на растенбургском аэродроме приземлился штабной самолет. Из него вышел высокий и стройный тридцатисемилетний человек в форме полковника генерального штаба вермахта, с черной повязкой, закрывающей левый глаз, пестрым набором орденских колодок на груди и с пузатым, туго набитым портфелем. Штабная машина повезла его по извилистой дороге в главную ставку фюрера. В портфеле лежала мина замедленного действия английского производства.

Это был полковник Клаус Шенк граф фон Штауффенберг, потомок знатного баварского рода дворян-католиков. Он провел полтора года на Восточном фронте. Зверства эсэсовцев в России сделали его врагом Гитлера. Именно после краха гитлеровцев под Сталинградом он стал участником заговора против фюрера.

В апреле сорок третьего на африканском фронте он подорвался с машиной на американской мине, лишился глаза, правой руки и двух пальцев на левой. Кроме того, у него было ранено колено и ухо. Но он и не думал уходить в отставку. Получил новое назначение в Берлине — на пост начальника штаба Главного управления вермахта. Высокий штабной пост открывал Штауффенбергу двери к фюреру. Еще шире распахнулись перед ним эти двери, когда его назначили начальником штаба армии резерва. Теперь у него появилась цель — научиться тремя уцелевшими пальцами с помощью кусачек ставить на боевой взвод предназначенную для Гитлера «адскую машину».

От аэродрома до «Вольфсшанце» — полчаса езды на автомобиле.

«Вольфсшанце» — «Волчье логово». Так сам Гитлер окрестил свою ставку в четырнадцати километрах от Растенбурга. Это была затерянная в мрачном краю Мазурских озер, болот и лесов тайная крепость, упрятанный в нелюдимой чащобе в землю громадный железобетонный череп, крепкий, как линия Зигфрида. В этом черепе еще работал полубезумный мозг, управлявший судьбами Третьего рейха…

Штауффенберг молча смотрел в окно. Стоял жаркий и душный день, но в лесу было прохладно. Вокруг «Вольфсшанце» три пояса укреплений, три заградительные зоны с зенитками и противотанковыми орудиями, три кольцеобразных минных поля, три пояса электростены из колючей проволоки, «зубы дракона» и надолбы, железобетонные многоэтажные доты с пулеметными амбразурами, контрольно-пропускные пункты с эсэсовцами. Семь отборных эсэсовских рот охраняют центральную часть ставки. Над всем «Волчьим логовом», как шатер над цирком, натянут прозрачный тент с летним камуфляжем. Этот тент меняется каждый сезон, чтобы никто с воздуха не мог обнаружить ставку… Вот и серые железобетонные бункера под старыми дубами — наружные башни подземного города.

У ворот эсэсовская охрана ненадолго задерживает полковника графа фон Штауффенберга и его адъютанта. Звонок по телефону. Все в порядке. Полковника можно пропустить. Глаза эсэсовцев скользят по туго набитому портфелю. В нем — доклад для фюрера и двухкилограммовая мина для него же.

У входа в третий, внутренний сектор — сектор, где живет и работает фюрер, — полковник расстается с адъютантом. Дальше он идет один. Правом входа в святая святых «Вольфсшанце» пользуются немногие генералы и фельдмаршалы. Да и то лишь по разовому пропуску, и только после личной встречи с шефом эсэсовской охраны ставки обер-фюрером СС Раттенхубером.

Обер-фюрер незамедлительно пропускает полковник ка графа фон Штауффенберга. Полковник числится у него в списке офицеров, приглашенных в этот день фюрером и Кейтелем для доклада. Полковник бывает в ставке чуть не каждую неделю. Иногда даже по нескольку раз в неделю.

Вход в блок фюрера открыт и, как всегда, охраняется. Внизу, под землей, помещения не уступают по удобству «фюрербункеру» при рейхсканцелярии в Берлине. Как и в берлинском бункере Гитлера, в «Волчьем логове» имеются все необходимые помещения и службы со специальными эскалаторами. Облицованные стальными листами, освещенные неоновым светом жилые апартаменты, кабинет, приемная и конференц-зал, караульная, ванные и туалеты, столовая и кухня, узел связи, дизельная электростанция… Когда строители — десятки тысяч строителей — закончили эти подземные пирамиды, правая рука фюрера Гиммлер засыпал им рты могильной землей…

Капитан фон Меллендорф, адъютант коменданта ставки, приглашает полковника позавтракать в офицерской столовой.

Завтракая, Штауффенберг смотрит на часы. Фюрер никогда не изменяет заведенному порядку — в этот час он беседует со своим адъютантом генералом Шмундтом.

Но сегодня Штауффенберг собирается раз и навсегда нарушить незыблемый порядок «Волчьего логова».

Полковник заходит к начальнику связи ставки генералу Эриху Фельгибелю. Этот генерал, один из главных заговорщиков, должен сразу после убийства Гитлера молнировать эпохальное известие в берлинский штаб заговорщиков, а затем прервать всю телефонную, телеграфную и радиосвязь ставки со всей Германией и подвластными ей территориямп и фронтами.

К полковнику подходит унтер-офицер и, щелкнув каблуками, докладывает: фельдмаршал Вильгельм Кейтель приглашает господина полковника фон Штауффенберга на предварительное совещание. Штауффенберг входит в бункер Кейтеля, вешает фуражку и пояс с пистолетом в прихожей…

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник Оберкоманде дер вермахт — верховного командования вооруженных сил, правая рука верховного главнокомандующего Адольфа Гитлера, встречает полковника милостивой улыбкой.

Полковник вкратце излагает Кейтелю содержание своего доклада о воинских частях, выделяемых резервной армией в Польше для Восточного фронта. Кейтель просит полковника предельно сократить свой доклад. У фюрера, как всегда, времени в обрез. Штауффенберг согласно кивает.

В 12.30 Кейтель приглашает небольшую группу генералов и офицеров в «Гостевой барак». Совещание переносится туда — день жаркий, а в подземном бомбонепроницаемом бункере, где обычно совещается фюрер, идет ремонт.

Полковник выходит вместе со всеми из бункера Кейтеля, но вдруг спохватывается, что забыл в прихожей фуражку и ремень. Кейтель хочет послать за ними своего адъютанта — лейтенанта фон Иона, но полковник идет сам, властным жестом остановив адъютанта.

В прихожей Штауффенберг открывает портфель, вставляет в мину химический взрыватель, тремя пальцами с помощью кусачек раздавливает стеклянную ампулу с кислотой, закрывает портфель. На часах — 12.32. Через десять минут кислота разъест тоненькую металлическую проволочку, боек ударит в капсюль взрывателя с гремучей ртутью, с грохотом сдетонирует пластиковая взрывчатка. Торопясь, надевает он единственной рукой ремень…

В эту минуту Кейтель беспокойно озирается:

— Где Штауффенберг? Мы опаздываем к фюреру!

Штауффенберг появляется в дверях в фуражке, подпоясанный ремнем, с портфелем в изувеченной руке. Он с достоинством извиняется за задержку.

Неожиданное сообщение Кейтеля о переносе совещания из подземного железобетонного бункера в «Гостевой барак» заставляет Штауффенберга призадуматься. В подземном бункере взрыв мины был бы намного сильнее, оттуда никто не выбрался бы живым… Но, подходя к «Гостевому бараку», он с облегчением видит, что прежний легкий деревянный барак облицован железобетонными стенами полуметровой толщины для защиты от осколочных и зажигательных бомб.

В седьмой раз готовит Штауффенберг покушение на жизнь Гитлера. Неужели и на этот раз все сорвется?

В передней «Гостевого барака» Штауффенберг говорит фельдфебелю за телефонным коммутатором, что ожидает срочный телефонный звонок из Берлина с важной информацией для доклада фюреру и, как только ему позвонят, просит немедленно вызвать его из конференц-зала.

12.36…Штауффенберг и Кейтель входят в конференц-зал, в котором фюрер ежедневно совещается с генеральской элитой. Да, они немного опоздали — совещание уже началось. Гитлер сидит спиной к дверям у стола с картами, поверх которых лежит огромная карта Восточного фронта, и слушает доклад о положении на румынском и львовском участках. Докладывает генерал Адольф Хойзингер. Фюрера окружают около двадцати генералов и офицеров СС, армии, ВВС и ВМФ. Все стоят. Сидят только верховный главнокомандующий и два стенографиста.

— Хайль Гитлер! — произносит за Кейтелем и Штауффенберг.

«Да здравствует Гитлер!..» — Какая убийственная ирония звучит в приветствии Штауффенберга!

Гитлер сегодня как будто в неплохом настроении, хотя дела на фронте из рук вон плохи. Он небрежно отвечает на приветствие однорукого полковника с черной наглазной повязкой. Кейтель занимает свое место рядом с фюрером.

— Ваш доклад я выслушаю после доклада генерала Хойзингера, — бросает Гитлер Штауффенбергу.

До взрыва остается шесть минут…

Многих из стоящих у стола генералов и офицеров Штауффенберг знает лично, со многими знаком, дружил, вместе воевал. Все Они обречены на смерть.

Справа от фюрера — генерал Хойзингер, за ним — генерал Кортен, начальник штаба люфтваффе, полковник Гейнц Брандт, начальник штаба Хойзингера. Слева поблескивает моноклем Кейтель. Позади стоит начальник штаба оперативного руководства ОКВ генерал-полковник Альфред Йодль. Мундиры всех родов войск, генеральские и адмиральские погоны и лампасы, черные мундиры СС, пестрые орденские колодки…

Жаль, дьявольски жаль, что нет пи Гиммлера, ни Геринга. Операция не раз откладывалась из-за их отсутствия. Но и без них здесь собрался почти весь мозговой трест германской военщины. Теперь отсрочки не будет. Час возмездия пробил.

Зал невелик — метров пять на десять, с десятком окон. Все они открыты в душный июльский день. Это, конечно, ослабит силу взрыва.

Гитлер молча играет лупой. Его прогрессирующая близорукость мешает ему читать карту, а соображения престижа не позволяют носить очки. Ведь он — фюрер и рейхсканцлер, верховный главнокомандующий, всесильный диктатор, по выражению Геббельса, «Атлант, несущий весь мир на своих плечах…»

12.37…Штауффенберг становится справа от генерала Кортена. Он осторожно ставит свой портфель под стол возле лакированных сапог полковника Брандта, прислонив его к внутренней стороне дубовой опоры.

Генерал Хойзингер подробно и сухо говорит о разгроме русскими основных сил группы армий «Центр» восточнее Минска, о вступлении советских войск в пределы Польши, о трудном положении германских войск не только в центральной полосе, но и на севере и юге Восточного фронта.

Его внимательно слушают обербефельсхаберы, обладатели высшей военной власти, авторы и исполнители бесчисленных захватнических планов и операций, цвет германского генералитета, «золотые фазаны»… Сверкают под раззолоченными воротниками генеральских мундиров рыцарские кресты с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами.

Пять минут до взрыва. Портфель находится в двух метрах от ног Гитлера. Медленно, но верно, с рассчитанной точностью разъедает кислота тоненькую проволочку в «адской машине».

12.38…Адмирал Курт Ассман слышит, как полковник фон Штауффенберг шепчет полковнику Брандту, адъютанту Хойзингера:

— Я должен выйти — мне звонят. Я сейчас же вернусь. Присмотрите за моим портфелем — в нем секретные документы.

Штауффенберг, неслышно ступая, выходит. Как было условлено, он направляется в бункер № 88 к генералу Фельгибелю. Там полковника поджидает его адъютант, который уже вызвал машину для господина полковника.

12.39…Полковник Брандт нагибается над картой. Его нога упирается в портфель, оставленный Штауффенбергом. Машинально, чтобы освободить себе место, полковник Брандт поднимает портфель и одним движением переставляет его за дубовую опору, которая теперь отделяет мину от Гитлера.

Три минуты до взрыва… Кислота почти разъела металлическую проволочку… На этой проволочке висит дамоклов меч, нацеленный в тирана…

Штауффенберг подходит вместе с генералом Фельгибелем и своим адъютантом к машине, смотрит на часы…

Изменчивое положение в Восточной Пруссии, — продолжает Хойзингер свой доклад, — не могло бы быть более угрожающим, мой фюрер. Русские подходят и…

— Там они не пройдут! — кричит Гитлер. — За это отвечают Модель и Кох! Большевики не пройдут!

12.40… Кейтель бросает взгляд на ручные часы, а затем на то место, где стоял полковник фон Штауффенберг. Готов ли он к докладу? Но что это? Полковника нет на месте!

Решив, что Штауффенберг говорит по телефону с Берлином, Кейтель тут же посылает за ним генерала Бюле. Генерал, быстро выйдя к коммутатору, выясняет у фельдфебеля, что полковник вышел из «Гостевого барака». Бюле тут же шепотом докладывает Кейтелю об уходе полковника.

12.41… Гитлер, встав, наклоняется над столом, разглядывая верхнюю часть карты. Его корпус защищен от взрыва тяжелыми дубовыми досками, толстый стояк заслоняет его ноги.

Хойзингер заканчивает свой доклад:

— Русские крупными силами поворачивают западнее Двины на север. Их передовые части уже находятся юго-западнее Динабурга. Если мы немедленно не отведем группу армий от Чудского озера, катастрофа…

12.42… Грохочет взрыв. Слепящая вспышка огня. Дым и пыль. Стол, разламываясь, прыгает вверх, вспыхивают карты, а сверху обрушивается потолок: падает люстра, летят осколки стекла, валятся горящие стропила… Взрывной волной кого-то вышвыривает в окно.

— Где фюрер? — вопит Кейтель.

Под ногами у Штауффенберга в двухстах метрах от взрыва вздрогнула земля. Словно 155-миллиметровый снаряд попал в «Гостевой барак»! Никто не уцелеет после такого взрыва!..

Штауффенберг и его адъютант уже в машине. Взвыли сирены тревоги, словно смертельно раненный в своем логове волк.

— На аэродром! — бросает полковник водителю.

Оглядываясь, он видит, как из «Гостевого барака» начинают выносить убитых…

И Клауса Штауффенберга захлестывает вдруг великая, никогда прежде не испытанная радость. Он понял все величие того, что совершил, на что дерзнул поднять руку… Никогда так бурно не билось сердце, никогда так — с бешеной ясностью — не работал мозг. Убить Гитлера! Об этом мечтали многие…

И вот — свершилось. Гитлер убит! И Клаус фон Штауффенберг, совершивший этот беспримерный акт, мчится на машине, а затем летит самолетом в Берлин. Впереди — смертельный риск, немыслимо трудная борьба. Ведь живы еще Гиммлер, Геринг, Геббельс…

Но убитыми или смертельно раненными оказались только полковник Брандт, генерал Кортен, адъютант Гитлера генерал Шмундт, стенографист Бергер. Не поцарапало только Кейтеля.

А Гитлер? Гитлер поднялся с пола с криком:

— Ох, мои новые брюки — я только вчера их надел!

Штауффенберг, уже празднуя победу, не мог видеть, как из дымящихся развалин «Гостевого барака» вышел, шатаясь, поддерживаемый Кейтелем, Адольф Гитлер. Взрыв опалил его черные седеющие волосы, лицо, ноги, оглушил, разорвав барабанные перепонки, контузил, временно парализовал правую руку. Рухнувшая балка едва не сломала ему позвоночник. Вид Гитлера был ужасен. Покрытое копотью лицо, разодранная дымящаяся штанина, воспаленные, обезумевшие глаза.

Штауффенберг летит в Берлин, а Гитлер уже звонит туда, требуя ареста Штауффенберга и других заговорщиков.

— Я повешу их, как скотов!.. Я посажу их жен и детей в концлагеря! Я буду беспощаден! — Потом он добавляет со вздохом: — Я начинаю сомневаться в том, что германский народ достоин моих великих идеалов. Он не ценит того, что я сделал для него!..

Штауффенберг ликует в уверенности, что Гитлер мертв, а из Кенигсберга в Растенбург мчится радиофургон, чтобы записать речь «спасенного провидением фюрера».

Лай собак на фольварках. Окрики часовых из лесного мрака: «Хальт! Пароль?» Девять силуэтов среди черных сосен, девять теней на освещенном луной лесном ковре. «Это лесные призраки!» — в страхе перешептываются жители. В тихое гудение сосен на ветру то и дело врывается натужный гул моторов, за лесом стучат на стыках колеса ночных эшелонов. «Хальт! Пароль?» Позади взмывают осветительные ракеты, кружатся хороводом черные тени. Когда ракета взвивается, шипя и рассыпаясь, слишком близко, «лесные призраки» падают плашмя, замирают, считая секунды… Вдогонку гремят автоматные очереди, верещат пулеметы, выстреливая во мрак по мелькнувшему силуэту «лесного призрака» снопы трассирующих и разрывных пуль… У разведчиков шесть автоматов и одна винтовка с «бесшумной»… Но они не отвечают. Патроны на исходе. В заплечных мешках ни крохи — ребята на ходу подтягивают ремни. Трое суток во рту росинки не было. Нет воды, и разведчики, проглотив таблетку дисульфана, пьют из копытного следа желтую дождевую воду, густо настоянную на палой хвое.

Ночью, в дождь, выбираются «призраки» из лесу, копают руками картошку, брюкву, свеклу, набивают мешки ржаными колосьями. Жуют немолотое жито, едят сырую брюкву и свеклу, картошку варят в те редкие ночи, когда можно без крайнего риска разложить костер.

— Вер да?

— Полиция! Откройте именем закона!

Дверь открывает высокая седая немка в траурно-черном платье, худая и прямая, как шомпол. В руках у нее мигают на сквозняке свечи в тройном серебряном подсвечнике. Мельников и Раневский решительно оттесняют ее от дверей, быстро и бесшумно входят, прикрывая, но не запирая за собой тяжелую, обитую железом, дверь. Овчаров стоит на стреме за дверью. Автомат на боевом взводе, палец на спусковом крючке…

Немка окидывает тревожным взглядом незнакомцев, закрывает рот рукой, чтобы не закричать, но мигом овладевает собой.

— Если вы сейчас же не уйдете, — шепчет она, — вы погубите и себя и нас! У меня десять эсэсовцев на постое!.. Пожалейте моих внуков!..

Раневский негромкой скороговоркой переводит слова старой немки.

— Пардон, гросмуттер! — недоверчиво усмехается Ваня Мельников, но все же приоткрывает дверь.

Кажется, старуха не врет. В глазах — мольба, тревога.

— Кто там стучал, фрау Хейдт? — доносится из комнат чей-то раздраженный баритон. Слышатся приглушенные ковром грузные шаги…

Немка тихо запирает за разведчиками дверь.

…На одной из дневок разведчики просыпаются в семь утра от яростного начальственного рыка. Все хватаются за оружие — немец ревет совсем неподалеку. Раневский предостерегающе поднимает руку:

— Спокойно. Это фельдфебель гоняет солдат. Строевая подготовка.

На просеке, метрах в двухстах от разведчиков, раздается резкая, как удар кнута, прусская команда:

— Нидер — ауф! Нидер — ауф!

— Боже мой! Чего этот леший так орет? — удивляется Зина.

— Манера такая, — отвечает Шпаков, напряженно вслушиваясь. — Пруссия…

Соседство, что и говорить, не из приятных, но деваться некуда. По всем четырем просекам вокруг лесного квартала, где укрылась на день группа, ходят, ездят на велосипедах, мотоциклах и машинах солдаты. Особенно опасны те, что ходят, — им ничего не стоит свернуть в лесок, срезать угол, пойти напрямик.

Все ближе грузный топот.

— Занять круговую оборону! — шепотом командует Шпаков.

Все ложатся нешироким кругом. Группа «Джек» ощетинивается дулами автоматов. Шпаков высылает дополнительный пост в сторону просеки, по которой марширует, бегает, ползает, приседает прусская солдатня. Мало им, что ли, места на казарменных плацах! Впрочем, вся Пруссия стала казармой…

— Нидер — ауф! Нидер — ауф!

Того и гляди, этот горластый прусский леший объявит перекур и солдатня направится по нужде в лес…

Но фельдфебель уводит солдат, рев его звучит глуше: «И-и-и, а-у-у! И-и-и, а-у-у!..» Он объявляет перекур в соседнем квартале. Ветер доносит до разведчиков запах немецких сигарет… Потом фельдфебель возвращается со своим взводом. А над лесом появляется тройка «яков». Ревя моторами, серебристо поблескивая, несутся они в поднебесье. Внезапно — крутой вираж вправо, к морю. Там, за сосновыми лесами, за песчаными дюнами, над свинцово-голубым заливом и зеленой Куршской косой, разыгрывается короткий воздушный бой. И снова разведчики с трудом переводят дыхание — стоило только «ястребкам» ударить по немцам в лесу, iex бы с просек как ветром сдуло. Вот бы выдался денек!..

Много их. в тот день во вражеском небе — новеньких истребителей Як-3 и Ла-7, штурмовиков Ил-10, грозных фронтовых бомбардировщиков Ту-2. Присмирели «мессеры» и «фокке-вульфы» — их видно редко. Совсем не то, что в сорок первом… и даже в сорок втором. Но не радуется, как обычно, душа у Ани и Колп Шпакова, у Зварики и Генки Тышкевича. Осторожней, милые, сторонкой пролетайте, сторонкой, не трогайте «наших» немцев! Пусть себе пока строевой занимаются!..

— Нидер — ауф! Нидер — ауф!

Весь день в круговой обороне, весь день без еды. А с немецкой полевой кухни доносится ни с чем не сравнимый, издевательски дразнящий запах — запах горохового супа со свининой.

Сегодня группе везет. Немцы чудом не обнаружили разведчиков. Вот так, день за днем, ночь за ночью, ходит «Джек» на острие ножа. Жизнь каждого разведчика ежеминутно висит на волоске. Опыта и отваги им не занимать. Но сколько подстерегает их непредвиденных случайностей, когда приходится уповать только на удачу…

Всю ночь в ушах Ани звучит это «нидер — ауф». Ночью группа проползает мимо больших армейских палаток, в которых спят солдаты, а в лесных урочищах будто эхом отзывается: «Нидер — ауф, нидер — ауф!»

«Джек» проходит опушкой, а за лесом, под луной, как на старинном гобелене, раскинулся средневекового вида городок с замком, облицованным светло-серой штукатуркой, с крепостью и кирпичными казармами, с островерхой кирхой и старинной ратушей. Сколько столетий подряд не умолкал на казарменном брусчатом плацу топот кованых сапог, рев фанфар и рык фельдфебелей: «Нидер — ауф! Нидер — ауф!» Под треск барабанов и вой «тевтонских» дудок, под прусскую «Глорию» фельдфебели штамповали на этой брусчатке солдат, учили поколение за поколением умирать во славу сначала прусского, а потом великогерманского оружия. Под прусский военный марш. «Фредирикус Рекс» разучивала солдатня прусский гусиный шаг, разводила караул у надменных памятников прусским завоевателям. Здесь родился великодержавный прусский дух, родилась прусская дисциплина, утвердились прусские представления о присяге, долге и чести. Здесь выковывалось духовное оружие германского солдата, солдата-завоевателя, солдата-человеконенавистника.

В глухом болотистом лесу, в непроглядном мраке, как леший, кричит филин. А голодной, измученной Ане мерещится, что это оборотень-фельдфебель, нахохлившись сычом, пяля пуговицы-глаза, выкрикивает свое «Нидер — ауф!».

…По тильзитскому шоссе движутся моторизованные войска. На этот раз они передвигаются не на северо-восток, к фронту, а на юго-запад.

Странное дело — это магистральное шоссе имеет сейчас огромное значение для германского командования, оно летит, прямое как стрела, к фронтовому району за Тильзитом и Таураге, западнее Шяуляя, где 3-я танковая армия из последних сил пытается устоять под напором советских войск. Почему же «дер фюрер» снимает с фронта войска, куда гонит их?

Есть только один способ ответить на этот вопрос — задать его одному из офицеров, что сидят сейчас, подремывая, в проносящихся мимо бронетранспортерах. Знают наверняка ответ на этот вопрос и трое офицеров, что стоят у остановившейся неподалеку на обочине машины. Это камуфлированный штабной «мерседес-220», похожий на «виллис». Водитель поднял капот и наклонился над мотором. Офицеры закуривают. Под луной светится серебристая вязь офицерских гербов на фуражках с высокой тульей…

Шпаков видит, что близок уже хвост колонны.

— Мельников! Овчаров! Целиков! — командует он. — Взять «языка»! Ждем вас на той стороне шоссе. В случае чего, окажем первую помощь!

Всем в группе памятна поговорка Коли Шпакова: «Первая помощь в тылу врага — это помощь друга, помощь огоньком».

Насвистывая «Лили Марлен», разведчики не спеша вплотную подходят к немцам. Те даже не окликают их, не спрашивают пароль — кого им бояться в своем тылу, на германской земле? Идут себе четверо каких-то штатских…

Луна над черным лесом и светлой шоссейной лентой блестит совсем по-неприятельски, как монокль в левом глазу пруссака. Колонна прощально моргает красными глазами стоп-сигналов. Поскрипывает под ногами гравий.

Три Ивана без слов понимают друг друга. Надо брать вот этого — с погонами обера.

Без единого выстрела группа захватывает очкастого обер-лейтенанта. Обезоружить, забить в рот кляп, связать руки парашютной стропой — дело одной минуты. Хромой ефрейтор-водитель и долговязый лейтенант — они пытались оказать сопротивление, — раскинув руки и ноги, лежат в кустах за кюветом. Утром ими займутся судебно-медицинские эксперты СД или ГФП — тайной полевой полиции. Разведчики даже не успели разглядеть их лица…

В короткой схватке на шоссе хрустнули под каблуком Мельникова роговые очки обер-лейтенанта, и теперь обер почти ничего не видит в темноте, его приходится вести под руки.

— Говорил, не бей по голове, — выговаривает Мельников Овчарову. — Память отобьешь!.. А то и тащить придется!..

Оглушенный обер отчаянно трусит. Нет, он не потерял памяти. Он охотно и многословно, стуча зубами, отвечает на вопросы Шпакова, удивленно пялит глаза на Аню и Зину…

— Что вы, господа, какой из меня вояка?! Железный крест? Да я его получил еще в девятнадцатом… Пожалуйста, документы в кармане… Надеюсь, вы возвратите… Я только почтовый работник, господа! Магистр искусств, беспартийный интеллигент! Но я многое знаю и отвечу на любые вопросы… Я, видите ли, дивизионный цензор военно-полевой почты парашютнотанкового корпуса «Герман Геринг»… Куда вы меня ведете? У меня больная печень… Танковый корпус? Он входит в 3-ю танковую… Если русские ворвутся в Пруссию, то вместе с 9-м и 26-м армейскими корпусами наш корпус будет оборонять укрепленный район «Ильменхорст»…

А группа как раз пробирается через не занятую пока войсками оборонительную полосу укрепленного района «Ильменхорст», и пруссак из Кенигсберга больше всего боится подорваться на мине.

Призрачно мерцают «зубы дракона», чернеют проемы входов в подземные казематы и мощные железобетонные доты…

— Тут, кажется, еще не минировали, — сообщает обер Шпакову.

Если так, то первую мину в укрепрайоне «Ильменхорст» устанавливает советский разведчик Иван Мельников — он минирует след группы противопехотной, посыпает траву, песок и палую хвою табаком. В группе «Джек» это называется «дать фрицу прикурить».

Обер-лейтенант спешит заверить разведчиков в своей осведомленности:

— Границы укрепленного района? Грубо говоря, Тильзит — Рагнит — Гумбиннен — Гольдап — Ангербург — Норденбург — Алленбург — Велау — Тильзит. Куда ехали войска? Сначала дивизия направлялась после переформировки за Таураге, на фронт, но вдруг приказ — одному моторизованному полку срочно следовать в Варшаву в распоряжение обергруппен-фюрера СС фон дем Баха. О, я хорошо знаю фон дем Баха, я работал у него, когда он был шефом СС всей Восточной Пруссии. Но он поскандалил с нашим гаулейтером. Бах обвинил Коха в казнокрадстве. Коха поддерживали Гесс, Розенберг и Борман, а Баха — Гиммлер и Геринг. Дело кончилось ничьей — и Кох и Бах равно пользуются доверием Гитлера. Баха перевели из Кенигсберга в Бреслау. Ну, а Кох… У нас говорят так: нет в рейхе бога, кроме Гитлера, а Кох — пророк его в Восточной Пруссии! Потом Бах стал шефОхМ всех антипартизанских сил в Белоруссии, на Украине и в Польше. Бах основал Освенцим. Гиммлер обещал ему должность высшего руководителя СС и полиции от Москвы до Урала… Как видите, я многое знаю и могу вам быть весьма полезен… Я уже после Сталинграда понял, что Гитлер проиграл войну, я согласен с фельдмаршалом Паулюсом… Мы, немцы, всегда выигрываем все сражения, кроме последнего… Наша задача в Варшаве? Участвовать в подавлении восстания. Второго августа в Познань из своей ставки в Пренцлау вылетел Гиммлер. В Варшаву стянуты бригада СС Дирлевангера и штурмовая бригада, простите, «Русской освободительной народной армии». Бригадой командует бригаденфюрер СС Каминский…

— Знаем, — не выдерживает Шпаков. — Такой же предатель и каратель, как генерал Власов!

— Я не строевой, я контуженный, — бубнит обер, пугаясь ненависти, прозвучавшей в голосе Шпакова. — Я получил назначение — я только цензор в штабе корпусной группы фон дем Баха в Варшаве…

Так вот куда мчится этот полк парашютно-танкового корпуса «Герман Геринг»! Верховное командование германской армии надеялось скрытно перебросить войска в Варшаву на подавление восстания, но завтра же Центр узнает об уходе этого полка с фронта, и наши войска ударят по ослабленной обороне. Полк так и не дойдет до Варшавы.

Шпаков, взяв за руку цензора, аккуратно обходит островки хрусткого, пружинящего под ногами седого лишайника, чтобы не оставить в нем следы — вмятины.

Цензор, призванный свято беречь военную тайну, официально стоящий на страже ее, спешит выложить все, что знает, говорит, говорит, не переставая, боясь той тишины, что нахлынет после его последнего монолога. Может, он втайне рассчитывает, что кто-то услышит в лесу его речь, придет на помощь?..

Пересекая дороги и просеки, Мельников повторяет все одну и ту же процедуру — вежливым нажимом на челюсть заставляет цензора разжать зубы, затем вежливо рукояткой финки забивает ему кляп в раскрытый рот. Теперь «язык», так сказать, «законсервирован». Миновав опасное место, Мельников вынимает кляп.

У обер-лейтенанта — типично прусская биография. Выясняется, что скромный «почтовый работник» еще в 1919 году ходил походом из Восточной Пруссии в Латвию. Тогда он служил офицером связи в штабе генерала Георга фон Кюхлера. В предвоенные годы работал у фон дем Баха, но уверяет, что не имел ничего общего с искоренением евреев и коммунистов. Он мечтал стать писателем, даже поэтом, а работал литературным цензором СД.

В тридцать девятом цензор наступал с 3-й армией того же фон Кюхлера из Восточной Пруссии на Варшаву. В сороковом с 18-й армией Кюхлера ворвался через Голландию во Францию и с триумфом вошел в Париж. В сорок первом двинулся все с тем же Кюхлером путем тевтонских крестоносцев из Восточной Пруссии, из Тильзита, на Ригу и Псков. Кюхлер и вся группа армий «Север» оказались удачливее своих тевтонских предков. На этот раз пруссаки по собственной охоте купались в Чудском озере, захватили Новгород, обложили Ленинград и рассматривали в бинокли шпиль адмиралтейства. Но потом «дранг нах остен» застопорился. В сорок первом 3-я танковая группа генерала Геппнера наступала на Москву, но чем это окончилось, господа русские, конечно, и сами хорошо знают…

Действительно, Шпаков и без контуженного цензора отлично знает, что Восточная Пруссия служила в сорок первом трамплином для группы армий «Норд» и левого крыла группы армий «Центр», для прыжка на Ленинград и на Москву. Знает также, что базировавшийся в восточнопрусских портах германский флот запирал тогда выход советским кораблям из Балтийского моря. Однако он, не перебивая обера, лишь изредка направляет его короткими вопросами.

Вместо наград за взятие Москвы Кюхлер и Геп-пнер получили от фюрера отставку, а обер — контузию от русского снаряда. Потом 18-я армия попала в Курляндский котел, но оберу повезло — он стал цензором в 3-й танковой армии, откатившейся на родную восточнопрусскую землю.

— Болтай, болтай! — поощрительно посмеивается Ваня Мельников. — Ишь, Шехеразада!

До самого рассвета, не умолкая, тараторит этот пруссак-«остландрейтер». Он готов на все, чтобы спасти шкуру: хотите — даст подписку, станет осведомителем, не пожалеет сил, будет верой и правдой служить русской разведке…

— Но наступило утро, — сухо прерывает его Ваня Мельников, — и Шехеразада прекратила дозволенные речи…

…На дневке Шпаков долго сидит, прислонившись к стволу елки, словно в шатре, под ее густыми и низкими лапами, вспоминает последнюю сказку «Шехеразады». Материала на несколько радиограмм. Достав блокнот и карандаш, он записывает сведения, чтобы затем, отсеяв все лишнее, систематизировать их и изложить телеграфным языком.

Когда Гитлер перевел сюда ставку? Семнадцатого июня сорок первого. Нет, цензору не приходилось бывать в «Вольфсшанце», для этого он слишком мелко плавал, зато он не раз бывал в штабе главного командования сухопутных войск — он помещается в подземных бункерах неподалеку от Ангербурга, а главное командование люфтваффе зарылось в землю около Гольдапа.

Какие органы в Восточной Пруссии занимаются контрразведкой и борьбой с парашютистами? Органы СС. На базе местных охотничьих союзов СС созданы специальные отряды по истреблению парашютных десантов. Высший командир СС и полиции в Восточной Пруссии — группенфюрер СС Якоб Шпорренберг. Он подчиняется непосредственно Гиммлеру и Коху. В его аппарате — много специалистов из знаменитой эйнзатцгруппы «А» при группе армий «Норд». Она ведала казнями и репрессиями на всем северном фронте, в Прибалтике и под Ленинградом.

В Мариенбурге, в прежней столице Тевтонского ордена, в старинном гнезде великих магистров, помещается замок ордена крови СС — он с довоенных лет готовит кадры разведчиков против Советского Союза. Давно действует в Кенигсберге отделение абвера — его третий, контрразведывательный отдел специально занимается борьбой против советской разведки в Восточной Пруссии. Но недавно — 1 мая — Гиммлер добился, чтобы все функции абвера были переданы указом фюрера новому управлению в системе гиммлеровского главного имперского управления безопасности — РСХА, а шефа абвера, адмирала Канариса, уволили. Во главе нового управления военной разведки и контрразведки СС встал бригаденфюрер Вальтер Шеллен-берг. Уверяют, что Гиммлер арестовал Канариса как участника путча Штауффенберга… Все это говорит о крушении германской разведки в самый критический час войны…

Где в настоящее время фюрер? Здесь, в главной ставке. Он не любит Берлин, к тому же там сейчас сильно бомбят. Фюрер всегда хотел перевести столицу в Мюнхен или построить новую. Недавно в штабе говорили, что фюрер наотрез отказался покинуть «Волчье логово». «Я остаюсь здесь, под Растенбургом, — заявил он. — Если я оставлю Восточную Пруссию, Восточная Пруссия падет. Пока я здесь, она будет удержана!» Говорят, здоровье фюрера подорвано.

Кто руководит обороной Восточной Пруссии? Лично Гитлер, гаулейтер Кох, новый начальник генерального штаба Гудериан, а непосредственно — генерал-полковник Ганс Рейнгардт, командующий группой армий «Центр» и командующие тремя армиями, обороняющими Восточную Пруссию, — 3-й танковой, 4-й и 2-й полевыми армиями. В высшем руководстве рейха много уроженцев Восточной Пруссии, владельцев замков и имений — Геринг, Гудериан, Кох, старик Рундштедт, фельдмаршалы фон Клюге, фон Манштейн, фон Буш, Кессельринг… Семья покойного канцлера и фельдмаршала Гинденбурга владеет поместьем в Ней-деке. Восточная Пруссия дала вермахту около пяти тысяч офицеров. Провинция начала тайно готовиться к обороне сразу после Сталинграда. Среди штабных офицеров ходит слух, что генерал-полковник Гейнц Гудериан, назначенный фюрером 20 июля на пост начальника генерального штаба вместо Цейтцлера, многое делает для укрепления обороны Восточной Пруссии, но фюрер мешает ему в этом, недооценивая силу русских армий и переоценивая силу восточнопрусской обороны. Хотя последняя на многих участках и превосходит по мощи линию Зигфрида, но противостоит она не французской, а русской армии!.. Гитлер никого не желает слушать.

Шпаков более чем доволен полученными сведениями. Многие его друзья разведчики поплатились головой за куда менее ценные данные о враге. За два с лишним года разведывательной работы под Витебском и Минском ни ему, ни его знакомым разведчикам не удавалось добыть столь важные для нашего командования сведения. Шпаков улыбается. Павка — капитан Крылатых — сказал бы: «Выходит, не зря нас сюда бесплатно самолетом доставили…»

— «Говорит Кенигсберг! Продолжаем передачу статьи доктора Геббельса, напечатанной сегодня, 6 августа, в газете «Дас Рейх». Имперский комиссар по тотальной мобилизации пишет: «Каждый, кто попытается уклониться от своих обязанностей и труда, будет рассматриваться как изменник родины. Тот же, кто окажет таким людям содействие, будет рассматриваться как пособник и соучастник преступного дезертирства. Отныне объявлен новый курс…»

Восьмого августа, передав радиограмму, Аня настраивается на Берлин. Какой-то важный фашист гневно, с металлом в гортанном барском баритоне, рассказывает о закрытом процессе, только что состоявшемся над восьмью военными руководителями покушения 20 июля.

Суд приговорил всех восьмерых к смертной казни через повешение. По приказу Гитлера через два часа гестаповцы привели приговор в исполнение.

В те дни в замках и особняках Восточной Пруссии, да и во всей Германии и оккупированной Европе шли повальные аресты. Гиммлер приказал арестовать всех родственников руководителей заговора. Арестованных свозили в главные концентрационные лагеря — в Штутгофе, Мариенбурге, Мемеле, Тильзите, I! Петербурге.

Гиммлер заявил, что весь род Штауффенбергов будет по седому тевтонскому обычаю кровной мести истреблен до последнего колена. Он потребовал, чтобы все однофамильцы Штауффенберга срочно изменили свою фамилию.

…Аня настраивается на Москву:

«Сегодня по радиостанции «Свободная Германия» выступил фельдмаршал Фридрих Паулюс. «Война для Германии проиграна, — заявил он, — Германия должна освободиться от Адольфа Гитлера, создать новое правительство, которое прекратит войну…»

Из радиограммы № 8 Центру от группы «Джек», 15 августа 1944 года:

«Окончание разведсводки передадим в ночной сеанс, если сможем. Вчера весь день была облава. Группа маневрировала по лесу с 8.00 до 14.00. Облаву проводили регулярные части, до двух батальонов пехоты. Немцы прочесывали лес трижды. Каратели шли несплошными цепями, поэтому нам удалось незаметно проскальзывать сквозь цепи. От собак спасли проливной дождь, мины и табак. Продукты кончились. Просим подготовить груз с продуктами, табаком и минами. Место выброски сообщим при первой возможности. Идем в основной район действий. «Джек» — «Еж»[5].

В пять утра, когда восходит солнце, группа располагается на дневку в непролазном ельнике, в трех километрах севернее железной дороги Кенигсберг — Тильзит, почти рядом с деревней Линденгорст, недалеко от берега реки Швентойте.

— Этой ночью, — объявляет Шпаков после тщательной разведки района дневки в километровом радиусе, — начинаем наблюдение за «железкой». Не надейтесь, ребята, на отдых после похода и облавы. Кровь из носа, а будем вести наблюдение днем и ночью. Мне не надо рассказывать вам, как это важно.

В ночь на 18 августа первыми на знакомый перегон Лабиау — Меляукен выходят Мельников, Раневский и Тышкевич. Они в пятнистых желто-зеленых маскировочных костюмах, извлеченных из вещевых мешков. Они знают — эта дорога связана с железной магистралью, ведущей из Штеттина через Мариенбург в Кенигсберг, одной из двух важнейших стратегических железных дорог Восточной Пруссии. Вторая магистраль — сквозная железная дорога Берлин — Бромберг — Инстербург — Тильзит. Именно по этим и еще четырем германским железным магистралям стягивались гитлеровские войска для нападения на Советский Союз.

В половине первого гаснет серп полумесяца. До полнолуния еще двое суток…

Мельников подбирает такое место в двадцати — двадцати пяти метрах от железной дороги, в заросшем сосняком овражке, что силуэт проносящегося эшелона четко проецируется на фоне неба. Если же смотреть на черный эшелон на фоне черной стеньг леса — ничего не увидишь. Дальше отойдешь, не разглядишь техники на платформах, ближе — не успеешь сосчитать танки и орудия.

Вот появляется приземистый и длинный шестиосный немецкий локомотив. Он тащит войсковой эшелон — сорок два вагона живой силы, две платформы с полевыми кухнями.

Часто и почти все в одну сторону — в Тильзит — проносятся, дымя, грохоча и сотрясая землю, тысячетонные войсковые и грузовые эшелоны. Из Тильзита — четыре пути. В Мемель, Таураге, Шталлупенен и Инстербург. «Рейхсбанк» мчит на фронт пушечное мясо.

Поезда идут так часто, что порой машинист, высовываясь из окна кабины локомотива, видит красные хвостовые огни эшелона, идущего впереди.

Мельников целиком поглощен наблюдением. Раневский и Тышкевич лежат в тридцати метрах слева и справа от него, в боковом охранении.

Пять, десять, пятнадцать эшелонов проносятся, сотрясая землю, к Тильзиту. У немцев уже давно не хватает горючего для автомобильного транспорта, поэтому они стараются перебрасывать войска и воинские грузы не столько шоссейными, сколько железными дорогами. Танки, орудия… Тип танков Мельников легко узнает по силуэтам, калибр орудий определяет по стволу.

Девяносто два пассажирских вагона, тысяча триста двадцать два крытых товарных вагона, триста одиннадцать платформ… Особо подсчитывает Мельников крытые вагоны с охраной, если ему удается разглядеть часового в тамбуре… На платформах тридцать четыре средних танка типа IV, восемнадцать сорокатонных «пантер», одиннадцать «тигров», двадцать четыре самоходных орудия, шестнадцать самоходных противотанковых установок «Веспе» и «Хуммель», тридцать восемь 150-миллиметровых и 170-миллиметровых пушек, шесть 88-миллиметровых зениток…

Такие мощные силы бросает Гитлер за одну ночь по одной только железной дороге на восточную границу Пруссии, на фронт, в одну лишь 3-ю танковую армию. А это — не единственная дорога к фронту. Их четыре или пять подходит к восточной границе, на участки 2-й и 4-й армий вермахта. Пожалуй, около трехсот эшелонов с войсками и техникой ежесуточно швыряет Гитлер на Восточный фронт. Позади Сталинград, Курск, позади разгром в Белоруссии, но именно сейчас, в июле и августе сорок четвертого, производство военной продукции в Германии достигло наивысшего уровня…

Мельников знает, что на нашей стороне фронта и железных дорог меньше, и пропускная способность совсем не та — ведь немцы, отступая, разрушили все станции и пути — скоро ли их приведешь в порядок. Какие же богатырские силы надо иметь нашей армии, нашим солдатам, чтобы по всем мыслимым и немыслимым дорогам пройти самим и на своем горбу притащить сотни тысяч тонн военных грузов, чтобы перемолоть в бою всю эту гитлеровскую технику?!

Проходит два часа, четыре, шесть. На часы можно не смотреть — через, каждые два часа по «железке» проходит парный патруль. До конца смены осталось еще столько же. Двенадцать часов! На голодный желудок… Брезжит рассвет. Разведчики отползают на полтораста метров в глубь сосняка. Отсюда ведут наблюдение днем. Стучат и стучат колеса…

Во всех городах Германии, на всех станциях расклеен плакат с надписью: «Все колеса катятся к победе!»

Утром на запад проходит вереница санитарных эшелонов с ранеными, каждый по восемьдесят — девяносто вагонов. У этих эшелонов, составленных не столько из серых пассажирских, сколько из желтых товарных вагонов, совсем не воинственный вид. В классных вагонах окна тщательно зашторены, в товарных — наглухо закрыты. Это едут изувеченные и искалеченные, умершие в пути… И перестук колес — словно стук костей…

Смена производится в специально подобранном месте в лесу, в двухстах метрах от места наблюдения.

Две смены по три человека — это вся группа «Джек», кроме двух радисток и командира, которым вести наблюдение не положено.

Наблюдатели соревнуются друг с другом. Через несколько дней выясняется, что точнее всех засекает войсковые и грузовые перевозки не прежний «чемпион» Ваня Мельников, а Натан Раневский.

Но вести наблюдение день за днем, ночь за ночью, на голодный желудок невозможно. Значит, отдежурил смену, поспал шесть часов — вставай и топай на хоз-операцию, за продуктами. А идти надо не ближе чем за пятнадцать — двадцать километров от лагеря.

Стоянку же приходится менять ежедневно. На старые места возвращаться не рекомендуется — как-то сунулись, а там жандармская засада.

— Работка не пыльная, — посмеивается, придя с дежурства у «железки», Ваня Мельников. — Весь день лежишь себе на травке под кустиком. Озон, дача, заграничный курорт!

После недели такого «курорта» у разведчиков подкашиваются ноги, неудержимо слипаются воспаленные от напряжения глаза. Белки глаз покрываются сплошной сеткой красных жилок.

Двадцатого августа Аня и Зина передают разведсводку о движении эшелонов по железной дороге Кенигсберг — Тильзит. Первую часть — сводку за 18 августа — передает Зина, уйдя с Ваней Белым за пять-шесть километров от лагеря. Вторую часть отстукивает Аня, отойдя под охраной Вани Черного на такое же расстояние в другую сторону. Пусть у фрицев печенка лопнет, когда они узнают, что уже две рации работают под Меляукеном, пусть чихают немецкие овчарки, нюхая табак там, где радисток и след простыл!.. Чтобы еще больше досадить фашистским слухачам-радиошпионам, Аня и Зина постоянно меняют свой «почерк» в эфире — пусть фрицы думают, что их леса кишмя кишат советскими радистами-разведчиками!

…В тот день ели последние куски испорченного мяса.

— Ну прямо как на броненосце «Потемкин»! — мрачно шутит Ваня Мельников.

Зато наблюдать теперь стало легче. Над «железкой» чуть не всю ночь светит полная луна.

Из радиограммы Центру № 13 от «Джека», 21 августа 1944 года:

«Мельников, Овчаров и Тышкевич, выйдя на хозоперацию, по ошибке зашли прямо в казарму к немцам. Обошлось без потерь, но продуктов не достали. В другой деревне тоже обстреляли. Голодаем. Просим подготовить груз. Завтра сообщим координаты…»

… — Только вот что, старый герр, и вы, фрау! Никому о нашем посещении ни слова! Если донесете, пеняйте на себя! Нас не поймают, а вы будете наказаны по всей строгости военного времени, понятно? Клянитесь богом и фюрером, что будете держать язык за зубами. Переведи им, Натан!

Раневский переводит, и немцы — старик и его дочь — клянутся, трясясь от страха, что никогда и никому, видит бог, не расскажут они о ночном визите.

— Это чья фотокарточка? Кто этот унтер-танкист? Муж? Клянитесь мужем, что не донесете на нас!

— Клянусь мужем и детьми! Да отсохнет у меня язык!..

— Чтобы вы не стреляли нам в спину, я вынужден забрать вашу охотничью винтовку!

— Пожалейте старика! Винтовка зарегистрирована в гестапо!

— В таком случае, вы найдете ее на опушке леса!

Раневский и Целиков осторожно выходят за дверь, где их поджидает, прячась в тени от лунного света, Юзек Зварика. Юзек, отличный плотник, золотые руки, проводит рукой по двери, со вздохом говорит:

— Хорошо строят, черти!

Не успевают они перемахнуть через железную ограду с тремя тяжеленными мешками за спиной, как позади раскрываются окна и немцы начинают истошно звать на помощь.

И уже вспыхивают тревожные огоньки в окнах соседнего фольварка за дорогой.

Раневский в сердцах разбивает винтовку немца о придорожное дерево, швыряет в кусты.

Зварика останавливается:

— Сволочи! Пойду шницель из них сделаю!..

— С ума ты, парень, сошел! — возражает Ваня Целиков. — Они уже закрылись на все замки…

— Дом спалю! — кипятится Зварика, отлично сознавая, что ничего такого он не сделает.

А в полукилометре, за речкой, уже сверлит ночную тишину свисток патрульного ландшутцмана.

— Успокойся… Просто они больше боятся гестапо, чем нас! Пошли! Скорей! Ребята который день не ели!

По дороге в лагерь Ваня Целиков запускает руку в мешок, отламывает кусок копченой колбасы.

— Не смей! — строго говорит Зварика. — В доме лопай, сколько влезет, а из мешков не смей — это общее!

Какой будет в лагере пир! Свежий хлеб, двухвершковое копченое сало, домашняя колбаса, вареное мясо, масло, сыр, бутылка сидра и специально для Ани с Зиной — банка мармелада!

Но Шпаков немедленно накладывает свою железную руку на все эти трофейные яства, дает отведать только малую их часть. И никто не просит добавки, никто не жалуется. Все знают, как трудно достаются продукты. Их надо растянуть как можно дольше.

Усталость валит с ног. Все чаще ходят наблюдатели на «железку» не по трое, а по двое. Ходит, вопреки правилам, и Шпаков, командир. Аня сама напрашивается на дежурство, на хозоперацию, ей кажется, что она, радистка, отстранена от боевых дел, но Шпаков и слышать об этом не хочет.

— Пойми, Анка-атаман, — ласково говорит он девушке, — если меня убьют, на мое место встает Мельников. А кто заменит тебя?

— А меня заменит Зина!

— Нет, так нельзя. У меня, можно сказать, шесть заместителей, а вас с Зиной — двое. Без связи с Большой землей «Джеку» нечего тут делать!

Порой Шпаков относится к Ане совсем не по-командирски. Но Аня давно отбросила всякие посторонние мысли. Еще успеется — там, на Большой земле. К тому же Коля давно нравится Зине…

— Вот, передай-ка лучше разведсводку Центру! У тебя ведь и так забот хватает. Ты и радист, и врач, и повар, и интендант, и стрелок, и пехотинец… Эх, Анка, Анка! А все-таки я, убей, не пойму, зачем надо было вас-то, девчат, в такое пекло посылать. Да что у нас, парней, что ли, не хватает!

— А нас никто не посылал — мы сами сюда полетели!

Шпаков окидывает Аню восхищенным взглядом. Он поражается не внешней ее красоте, нет, Аню не назовешь писаной красавицей. Девичья красота — позолота. А всякая позолота легко сходит. Особенно в таком пекле. Командира радует красота души этой девушки, твердость и глубина ее взгляда, яркость улыбки — сто свечей, не меньше!

Час за часом, в дождь и под палящим солнцем, в ночи лунные и безлунные лежат у железнодорожного полотна разведчики. Смотрят днем в бинокль, считают вагоны с белым клеймом ДР — «Дейче Рейхсбанн» — серо-черные вагоны, камуфлированные желто-зеленой краской, считают платформы с шестиствольными минометами и огнеметными танками. Кое-какие грузы на платформах укутаны желто-зеленым брезентом, прикрыты пожелтевшими деревцами, срубленными где-то в Германии, рядом охрана с зенитным счетверенным пулеметом.

В бинокль можно разглядеть на вагонах названия немецких городов — места отправки всех этих разномастных вагонов и одновременно солдат: Кенигсберг, Кёльн, Дюссельдорф, Гамбург… Изредка попадаются советские вагоны, переоборудованные для движения по среднеевропейской колее. У каждого разведчика щемит сердце, когда он читает знакомые надписи на этих «пленниках» — Москва, Орел, Ленинград… Сколько лет они мирно колесили по бессчетным российским городам и станциям, по полям и лесам родины.

Платформы с бочками — это горючее из австрийской и румынской нефти. Черные гондолы — это рурский уголь из Дуйсбурга, из Эссепа и Дортмунда. Эшелоны здесь проходят не то что в Белоруссии, безо всяких предосторожностей: ни тебе платформ с песком перед локомотивом, ни патрулей с миноискателями, ни бронированной охраны.

Железные дороги — важнейшие артерии армии. Днем это видно наглядно, хотя днем движение реже, — в вагонах для скота едут войска. Три-четыре года назад эти солдаты ехали на восток, играя на аккордеонах и губных гармошках, распевая:

Мы идем на восток, на восток!

За землей на восток, на восток!

«На восток, на восток…» — выстукивали колеса. На вагонах — надписи мелом: «Берлин — Москва». Теперь едут в гробовой тишине… Там много немцев 1926–1927 года рождения. Гадают, наверное, куда занесет их военная фортуна и чем наградит — Железным крестом или березовым, или бесплатным билетом в Сибирь, в лагерь для военнопленных… Вот уж который год везут немцев в телячьих вагонах, как скот на бойню. Непрерывно движется этот конвейер смерти. Гудит паровоз. Семафор поднят. Вот она, зеленая улица смерти. Потому и звучит перестук колес, словно стук костей…

…И снова — голод. Все похудели, осунулись. У Зины пухнут ноги, хотя ребята при дележе скудного харча пытаются незаметно подсунуть девчатам побольше, В мясе завелись черви, но ничего другого нет.

Зварика строит планы охоты на уток в болоте с помощью «бесшумки». Генка забрался на дерево, но птичье гнездо оказалось пустым. Давно уже вывели птицы своих птенцов.

— Смотри, Аня! — грустно говорит Зина. Она ущипнула кожу на костяшках пальцев, и кожа, прежде эластичная, так и осталась торчать, сухая и серая, точно пергаментная. — Верный признак истощения.

Аня и Зина сушат на солнцепеке чернику. Полным-полно в лесу и черно-красной куманики, и матово-синей голубики. А однажды у болота Аня за полчаса набрала полный, с верхом, берет буро-красной мамуры и совсем кислой желтовато-оранжевой морошки, угостила ребят. Но одними ягодами сыт не будешь.

Около трех недель прожили и проработали разведчики на килограмме сухарей и банке свиной тушенки, на подножном корму и с редким доппайком, добытым у пруссаков.

Днем у наблюдателей на «железке» — ЧП.

Тихо, тепло, солнечно. Пахнет смолой и вереском. За елкой слышится негромкий говор:

— Катя, милая Катенька! Люба ты моя!..

— Петя! Я так ждала, так ждала этой минуточки!.. Ведь, поди, целое лето не виделись!

— И я считал денечки, все вспоминал… А хорошо я придумал, верно? Вот мы и встретились! Хозяйка тебя безо всяких-всяких отпустила?

— Еще бы! Дозвольте, фрау, говорю, уйти в гестапо отметиться, приказано, мол, отмечаться по вторникам… Моя рыжая стерва и не пикнула!

— Вот видишь, теперь мы сможем встречаться каждую неделю! Смотри, санитарный идет… Возить бы им не перевозить, гадам! Я вот решил: как ударят наши — в лес тикать! И ты со мной, чтоб не. угнали дальше, на запад!

— Дурачок ты, Петенька. Ну какой это лес! У нас, поди, в Рославле парк железнодорожников и то больше на лес похож! Разве тут спрячешься где?

За елкой сует обратно в черные резиновые ножны обнаженную финку Ваня Мельников. Жужжит шмель над цветущим вереском, лениво вздыхает ветерок, вдали гулко стучат колеса. «На восток, на восток, на восток…»

— Петя, ты знаешь, немцы хвастают, что не пустят сюда наших… А у меня все хозяева на чемоданах сидят, все готово к эвакуации, вот-вот драпанут, разрешения ждут.

— Возьми, Катенька! Я для тебя пастилку достал!

Мельников, глотая голодную слюну, срывает спелую клюквину с моховой кочки.

Кричит сойка за «железкой».

«На восток, на восток, на восток…» Разносится над лесом заунывный гудок локомотива.

Девушка и парень неторопливо уходят, обнявшись. Мельников, выглянув из-за елки, видит закинутую через плечо парня куртку со знаком «ОСТ», видит, как тоненькая девчонка из Рославля поправляет таким женственно-милым движением русую косу…

— Ну вот! — грустно произносит Мельников, глядя вслед удаляющейся парочке. — Кончается антракт, начинается контракт…

— Ты чего такой? — спрашивает неразговорчивый Зварика.

— Да так. Я вроде родился счастливым. Семерка всегда считалась самым счастливым числом. Мне было семнадцать, когда началась война. Я окончил семь классов. Пошел в армию в июле — седьмом месяце сорок первого. Сюда спрыгнул 27 июля… А какой же я счастливый, если никого еще не любил… И вряд ли придется теперь любить!..

— Ну, это ты брось! Мы еще свое наверстаем. Считай вагоны!..

«На восток, на восток, на восток…»

— Так точно, группенфюрер, нам удалось наконец установить, где скрывается группа парашютистов.

— Доложите подробнее, штурмбанфюрер!

— Первые сигналы поступили от лесников в районе населенных пунктов Линденгорст — Вайдлякен, по обе стороны железной дороги Кенигсберг — Тильзит. Вскоре последовали сигналы из уединенных фольварков, расположенных в радиусе пятнадцать — двадцать километров от указанного района — в этих фольварках русские пытались отобрать у бауэров продукты. Каждый сигнал отмечался нами на особой карте, передавался соседним округам и вам, в Кенигсберг. Убедившись, что шпионская группа обосновалась в указанном районе, мы направили 19 августа в этот район нашу специальную ягдкоманду по истреблению парашютных десантов, приказав ей прибыть туда незаметно, ночью, в пешем строю и сразу же блокировать район действия группы путем устройства засад и ловушек, с тем чтобы не выпустить группу из этого района и скрытно вести разведку и наблюдение до проведения операции по ликвидации группы. Ягдкоманде удалось не обнаружить себя.

— Каковы состав и вооружение ягдкоманды?

— Ягдкоманда обычного типа: четыре отделения, у каждого на вооружении по радиопередатчику, два пулемета, две полуавтоматические винтовки с оптическими прицелами, три автоматических карабина, две ракетницы, по четыре гранаты на каждого солдата. Большинство офицеров и солдат имеет опыт борьбы с партизанами в Белоруссии и Литве. Команде придан переводчик. Кроме обычных маскировочных костюмов разведывательные дозоры снабжены гражданским платьем. Всему личному составу выдан также сухой паек на четырнадцать суток: консервированное мясо, колбаса, кофе, шоколад, табак, хлеб.

Тем временем возглавляемый мною оперативный штаб при шефе СД в Тильзите занимался планированием и координированием операции, сбором и обработкой информации. Штаб 3-й танковой армии выделил нам гренадерский полк для прочесывания леса во взаимодействии с ягдкомандой. Обеспечение операции боеприпасами, горючим и продовольствием будет осуществляться непосредственно через службу тыла. Кроме того, к операции привлечены отряды охотничьего союза СС, жандармерии и ландшутца, куда входят люди, хорошо знакомые с местностью.

— Каков план операции?

— Тщательно изучив наставление «Боевые действия против партизан», мы отказались от варианта концентрического наступления, поскольку разведывательная группа каждую ночь меняет стоянку. Детально изучен рельеф местности, учтены метеорологические условия. Вчера я подписал приказ, копия которого вам уже выслана.

— Как вы определили цель операции?

— Уничтожение этой группы или, по возможности, захват в плен ее членов. Пусть эти бандиты наблюдают с виселицы за продвижением наших войск…

— Вам придется изменить ваш приказ, штурмбан-фюрер. Брать шпионов надо живьем! Особенно радистов!

— Это значительно осложнит всю операцию…

— Это приказ, штурмбапфюрер! Всех захваченных в плен доставите ко мне в Кенигсберг. Примите меры к тому, чтобы радисты не успели уничтожить шифровальные рулоны!

— Яволь, группенфюрер!

— Итак, как вы планируете операцию? Прошу помнить, что эти лесные волки обладают особым инстинктом, который давно утратил культурный, цивилизованный человек.

— Яволь, группенфюрер! В основу плана операции положен «метод охоты на куропаток». Все подразделения занимают исходные позиции ночью, а прочесывание начинают на заре. Чтобы оказать постоянное влияние на ход операции, я намерен осуществлять руководство ею по радио с борта самолета «Физелер». Впереди пойдут лесники и лесные объездчики. Ягдкоманда и гренадерский полк прочешут лес широким фронтом, развернувшись в три цепи так, чтобы солдаты видели друг друга и поддерживали связь с соседями. Часть состава я выделяю в подвижной резерв, чтобы использовать его в решающую минуту при обнаружении шпионской группы. Специальные подразделения следуют за цепями, располагаясь не дальше друг от друга, чем это нужно для быстрого оказания взаимной поддержки огнем. Их задача — не допустить просачивания отдельных парашютистов. Цепи постепенно оттеснят парашютистов, как куропаток, к шоссе, которое оседлано частью войск. Если группа рассеется, организуем погоню за каждым шпионом. Полагаю, что к заходу солнца парашютисты окажутся в наших руках…

— И не живыми или мертвыми, штурмбанфюрер, а только живыми! Когда начало операции?

— Завтра, двадцать шестого августа, в пять тридцать утра.

Раннее утро. Тает туман. Гулко стучит дятел.

По сосновому бору сразу по многим кварталам идут группами рабочие-лесозаготовители: темно-синие комбинезоны, топоры и пилы на плечах. Но — странное дело! — рабочие эти не рубят и не пилят, и смотрят они пристально не на деревья, а на землю, прочесывая квартал за кварталом.

Посмотришь со стороны — ни за что не скажешь, что это идут следопыты из ягдкоманды, члены охотничьего союза СС, первые в рейхе мастера по истреблению парашютных десантов. Цепким охотничьим глазом замечают они каждый след в песке, в примятом вереске, в покрытой матовой росой траве. Вот задерживаются на минуту два «лесоруба» — молодой и пожилой — над каким-то следом в опавшей хвое. Верхний слой выцвел, поблек под дождем и солнцем. Нижний слой — темно-ржавого цвета, сыроватый… Нет, это не след человека, тут прошли кабаны… Вот на тропке кто-то раздавил под ногами сушняк. Кто? Когда? По окурку сигареты, по характеру следа нетрудно определить — до последнего дождя тут прошли свои, немцы…

Стой! А это что? На первый взгляд через старую грунтовую дорогу вдоль просеки прошел один человек с юга на север. Но отчего у этого человека такой большой, широкий, расплющенный след? Нет, этих немцев-следопытов трудно обмануть! Здесь прошла, ступая след в след, группа из восьми-девяти человек, потому их общий след и получился деформированным, глубже нормального. Это замечает молодой охотник-эсэсовец. Другой охотник — пожилой эсэсовец — видит и кое-что другое: каждый след отпечатался «наоборот», не каблук, а носок получился глубже и четче… И прошла эта группа через дорогу часа два-три назад, еще до росы…

«Лесорубы» идут дальше, отыскивая след разведчиков. В оттопыренных карманах рабочих комбинезонов — гранаты и пистолеты…

…Под утро 26 августа группа «Джек», вновь благополучно перемахнув через «железку», располагается около деревни Вайдляукен. Все устали и мгновенно засыпают, но на рассвете часовой — Ваня Мельников — будит разведчиков.

— Что такое? — спрашивает Шпаков, хватаясь за автомат.

В лесу слышится какой-то свист, трели.

— Соловьи, — отвечает с бледной улыбкой Ваня Мельников. — Прусские соловьи!

По лесу идут густые цепи, офицеры и унтера сверляще и заливчато свистят в командирские свистки. Идет не одна цепь, как в прошлый раз. Идут три разноцветные цепи — впереди черномундирные эсэсовцы и местная жандармерия в рыже-зеленых мундирах, за ней — солдаты-гренадеры в сизо-зеленой форме, третья цепь — снова эсэсовцы в черном. Собачьего лая не слышно. Только свистки да команды, передаваемые, по уставу слева направо.

В лесу под Инстербургом снова идет охота на людей. Самая азартная и опасная охота. Но азарт — это для эсэсовцев. Солдаты и жандармы больше думают об опасности. Охота на человека намного опасней охоты на медведя или даже на тигра. Ведь ни у медведя, ни у тигра нет ни автомата, ни гранат, ни мин. И потому гренадеры, узнавшие на русском фронте, почем фунт лиха, и пожилые жандармы жмутся друг к другу, обтекая густые ельники и сосняки, разрывая цепь.

Шесть утра.

— Сколько часов до захода солнца? — тихо спрашивает Зина.

— Четырнадцать с половиной, — отвечает Шпаков.

— Не робей! — подбадривает ребят Шпаков. — Эсэсовец — молодец против овец…

Над лесом низко парит небольшой самолет.

Судя по свисткам и результатам визуального наблюдения, лес прочесывают до полутора тысяч солдат и жандармов. Их ведут местные немолодые эсэсовцы — члены охотничьего союза СС. Эти идут молча. Ни криков, ни свистков. Они готовы к рукопашной — чуть выдвинуты из ножен кинжалы с костяными ручками, расстегнуты кобуры вальтеров и парабеллумов. На боевом взводе автоматы и новенькие автоматические карабины.

И все же огневая мощь у «Джека» в месте прорыва выше. На этом и строит Шпаков свой расчет, применяя испытанную тактику белорусских партизан. Первым делом он подбирает наиболее выгодное место для прорыва — неглубокий овраг, почти перпендикулярный наступающим цепям, засаженный частыми рядами молодых елок и высокими соснами. Затем ждет, пока парный разведывательный дозор — Мельников и Овчаров — возвращается, высмотрев самое слабое звено в растянутой поперек оврага цепи.

— Лучше всего прорываться левым краем! Разрыв десять метров!

— Приготовиться! — шепчет Шпаков бескровными от волнения губами.

Все ближе и ближе немцы. Вот уже мелькнула за елками фигура с черным, как кочерга, автоматом в оголенных до бицепсов руках… Разведчики лежат клином: впереди Шпаков, за ним Зина, Аня. Слева и справа, прикрывая радисток, по трое разведчиков. Группа похожа сейчас на предельно сжатую стальную пружину.

Аня — бывшая подпольщица, а не партизанка, у нее нет опыта лесных боев. Ее так и подмывает вскочить и бежать сломя голову от смертельной опасности. Но такое бегство — верная смерть, перестреляют, как куропаток. Главное — не терять голову, а то потеряешь ее навсегда…

«Ти-ти-ти-та-та!» — тихо выстукивает Шпаков ногтем по рожку автомата.

Немцы все ближе и ближе… Все тоньше и ненадежнее стена хвойного лапника, отделяющая разведчиков от эсэсовцев. Аня обменивается с друзьями прощальным взглядом. Ведь шансов на удачу немного. И потому в этом быстром взгляде — и дружеское подбадривание, и неизъяснимая тоска. Может, убьют, а может, ранят. Только бы не плен… Аню от нервного возбуждения бросает то в жар, то в холод.

— Вперед! — негромко командует Шпаков.

Нет, на этот раз им не удастся незаметно проскользнуть сквозь поредевшие зубья стального гребня. Вон дернулся автомат в руках эсэсовца, блеснули под кромкой каски белки округлившихся злых глаз… Он валится, срезанный очередью Шпакова…

В неистовую минуту прорыва все решает быстрота и натиск, верный глазомер, стрельба без промаха по мгновенно появляющейся и исчезающей цепи. Девятка клином таранит цепь, стреляя на бегу сразу из семи автоматов и двух пистолетов. Растянутая цепь эсэсовцев не успевает сомкнуться. Смолкает враз стрельба, исчезают «лесные призраки», скорчившись, лежат под елками почти в упор расстрелянные эсэсовцы. Еще не смолкло гулкое эхо в лесу, а потревоженную тишину вновь раскалывает грохот стрельбы. Это эсэсовцы, замыкая цепь, открыли огонь друг по другу…

Всего несколько минут уходит у преследователей на то, чтобы навести порядок, а девятка уже незаметно проскользнула в образовавшиеся две большие бреши в цепях жандармов и гренадеров. В лесу раздаются крики, свистки, парит над кронами сосен вертолет, а Шпаков, перемахнув с группой в другой квартал леса, петляя, заметая следы, подбирает для «Джека» новое «лежбище». Аня падает на землю, глотая ртом воздух, прижимая руку с пистолетом к груди, в которой бешено колотится сердце.

Мельников лежа меняет диск в автомате. По распаленному лицу струится пот.

— А против молодца эсэсовец и сам овца! — шепчет он, тяжело дыша, и на мокрых от пота губах неожиданно вспыхивает улыбка, ликующая улыбка воина, только что обманувшего смерть.

Разъяренные эсэсовцы поворачиваются кругом и снова идут цепью. Час уходит у них на то, чтобы прочесать два соседних квартала. Затем черная цепь снова слепо надвигается на разведчиков. Эсэсовцы прижимают группу к шоссе. К счастью, это не то шоссе» вдоль которого занял оборону главный заслон. План «охоты на куропаток» уже сорван, но и эта дорога оцеплена и простреливается пулеметным огнем. Шпаков, однако, отлично знает тактику карателей еще по партизанским боям в белорусских лесах. Он и не думает о прорыве через шоссе. Когда в хвое над головой начинают щелкать разрывные, «Джек» вторично и вновь без потерь таранит наступающую черномундирную цепь и снова пропадает в лесу.

К восьми вечера, перед самым заходом солнца, эсэсовцы тесным кольцом окружают измотанных разведчиков. За ними — гренадеры и жандармы. Но сжать кольцо им не удается. Теперь все решают минуты. «Джек», заняв круговую оборону в яме на месте вывороченной бурей сосны, с отчаянным мужеством дотемна отбивается гранатами, отстреливается, экономя каждый патрон, а затем, собрав последние силы, в третий раз, ведя разящий огонь, с разбегу прорывает оцепление и бесследно пропадает в ночи.

На первом привале Ваня Мельников, вслепую перезаряжая в темноте автоматный рожок, говорит, тяжело дыша:

— Жаркий выдался денек! Здорово поиграли с фрицами в кошки-мышки. Зато уж отоспимся всласть…

— Пойдешь на «железку»! — жестко говорит Шпаков, ощупывая разодранный острым суком рукав.

— Что?! — удивляется Мельников. — Да убей — не пойду! Нема дурных!..

Если бы Шпаков пригрозил Мельникову, стал хвататься за оружие, Мельников уперся бы, стоял на своем. Но Шпаков только сказал тихо:

— Спи. Тогда пойду я!

— Возьмите меня с собой! — подает голос Аня. Но ей никто не отвечает.

Мельников молчит, сердито посапывая.

Из-за туч ненадолго выглядывает полная луна.

— Ладно, Коля! Извини… Нервы… Когда идти?..

— Пойдешь после радиосеанса, когда подберем место для лагеря.

Аня отстукивает радиограмму. Передав разведсводку, Шпаков вновь просит подготовить для группы груз, но теперь он в первую очередь требует боеприпасы, хотя все в группе голодны, полураздеты и полуразуты. За день «Джек» расстрелял почти треть патронов.

Во время радиосеанса Шпаков выставляет дозорных — не исключено, что у карателей имеются радиопеленгаторы.

В ответной радиограмме Центра сообщается: «Благодарим за ценную информацию. Продолжайте разведку на железной дороге. В ближайшие дни ожидается нелетная погода. «Хозяин».

Аня слушает Москву: восставший Париж выдворил последних нацистов, наши освободили Кишинев, Румыния повернула штыки против Германии.

С 26 августа в районе действий группы «Джек» начинаются почти ежедневные прочесы. «Джек» умело маневрирует, маскируется, отрывается от врага, кочует по лесному лабиринту. Зина так ослабла, что разведчики уже давно поочередно несут шестикилограммовую сумку с батареями и все ее вещи, кроме рации. У запасливой Ани остается горсть мятых ржаных колосков в кармане. Она делит их, и разведчики медленно жуют спелые зерна, выплевывая колючие ости, от которых саднит и пухнет язык. Два дня проходят совсем без еды. У Зины — сильный жар. Аня лечит ее стрептоцидом из походной аптечки. Аня тоже выбилась из сил. Долгие часы живет она в мучительной полуяви-полусне. У двух ребят основательно расстроен желудок — они глотают последние таблетки дисульфана, запивая их темно-рыжей от настоя хвои болотной водой… В мешках становится почти совсем пусто. Аня обматывает бельем патроны и котелок, чтобы не бренчали в походе… Снова погоня. И снова «Джек» идет, идет наперегонки со смертью…

Хмуро поглядывают разведчики на небо, затянутое низкими, разорванными балтийским бризом серыми тучами: когда же наконец настанет летная погода?

Может, завтра им повезет и ветер разгонит тучи? И все они — Аня, Мельников, Овчаров — напряженно припоминают заученные еще в раннем детстве народные приметы о погоде.

— По вороне вон видно, что опять пойдет дождь, — шепчет на дневке Аня Зине.

— Что-то я у твоей вороны не вижу ни плаща, ни зонтика, — сомневается москвичка Зина.

— Хохлится, каркает против ветра — значит, к дождю, — уверенно говорит Аня.

— Да, быть дождю, — вздыхает Мельников, выползая с Овчаровым к сосновой опушке. — Вишь, галки стаей летят. И грачи раскричались…

— И одуванчик вот сжал свой шар…

Поздно вечером, после короткого радиосеанса, Ваня вдруг предлагает:

— Может, сводку погоды послушаем?

— Что ты, Ваня! — удивляется Зина. — Про погоду с самого начала войны не передают!

Но у разведчиков имеются свои лесные метеорологи.

— Опять самолет не прилетит! — ворчит Мельников во время ночного похода. — Слышите, сыч на дождь кричит, а с вечера лягушки урчали…

Из Николая Шпакова, бывшего студента-авиационника, наверно, получился бы неплохой конструктор. Он всегда полон разных технических идей.

— Проклятые «слухачи»! — говорит он Ане, глядя, как радистка быстро упаковывает рацию после очередного сеанса. — Сколько неприятностей причиняют нам эти фрицы-пеленгаторщики. Просто житья не дают! А ведь, ей-богу, можно придумать, как провести их…

— Небось уже придумал что-нибудь? — с улыбкой спрашивает Аня, поднимая глаза на Шпакова.

— Да кое-что придумал, — отвечает Николай с увлечением. — Только это в будущем, сейчас нет у нас той техники. Первым делом ты, Аня, зашифровываешь радиограмму, затем записываешь ее на специальный портативный, совсем маленький, звукозаписывающий и звуковоспроизводящий аппарат. Причем можно воспроизводить записанную радиограмму на большой скорости: «тр-р-р!» — и вся радиограмма. А радиоузел Центра запишет это «тр-р-р» и спокойно проиграет его на малой скорости. Но это еще не все. Берем небольшой воздушный шарик, как у метеорологов, подвязываем к нему наш аппарат с радиограммой и запускаем, лучше ночью, чтобы никто не заметил.

— А чем мы наполняем твой воздушный шарик? — перебивает его заинтересованная Аня.

— Это просто. Газом из специального баллона. Наш шарик будет плавать себе в воздушном океане, несколько раз передавая в эфир шифрограмму, а «слухачи» запеленгуют его то в одном месте, то в другом, и это совсем собьет их с толку.

— А потом шарик спустится на землю, его найдут…

— Нет. Наш звуковой аппарат мы снабдим маленькой миной, которая взорвет его вместе с шаром при приземлении или еще раньше. Главное, обмануть «слухачей». Ведь если запустить даже один такой шар, их можно совсем запутать. А если запустить сразу не-сколько шаров, десяток, сотню? Гитлеровцы решат, что кругом действуют десанты, а мы будем неуловимы!

— Пошли, Жюль Верн! — с усмешкой произносит Ваня Мельников, вставая. — Пока нас спасет только «драп-марш». Что толку от этих фантазий!

— Без фантазии нам нельзя, — возражает Шпаков.

И он прав, их командир. Не только потому, что в разведке нельзя жить и работать без фантазии, смекалки и воображения, но и потому, что мечты фантазеров в наш век очень скоро становятся явью…

Шпаков вновь и вновь подбирает место для приема груза, радирует Центру координаты. Но только в ночь на 30 августа над лесом за Меляукеном выплывает полумесяц, а за ним через полтора часа появляется двухмоторный «Дуглас».

Один круг над лесом, второй… Батарейки в фонариках сели. Приходится идти на дополнительный риск. Разведчики разжигают на полянке три небольших костра, расположенные треугольником. Они сильно волнуются — заметит ли штурман? Скорей бы, а то увидят жители фольварков и тут же донесут по телефону в полицию… Хорошо бы нашим прилететь на трофейном самолете. Или уж сбросить для блезиру несколько бомб — сбился, мол, с курса, не возвращаться же домой с бомбами. Пусть фрицы о чем угодно думают, лишь бы не о разведгруппе, принимающей груз…

Заметил, заметил! Еще один круг. От фюзеляжа отделяется один тюк, второй… Эх, высоковато кинул! Скорее гасить костры. Уничтожить все следы! Набирая скорость, тюки исчезают из виду, но вот уже позади самолета и ниже его с резким, как пистолетный выстрел, хлопком, приглушенным гулом моторов, почти мгновенно раскрывается один белый купол, второй… Ветер несет парашюты прямо на сосны. Еще рано радоваться — еще надо найти эти тюки во мраке, надо успеть забрать боеприпасы и продукты…

Вон один парашют! В полукилометре от потушенных костров висит он на сосне — большой, белый, издалека видать. Скорей! Скорей! Расшнуровывать некогда — вспороть финкой авизент, быстрей переложить в заплечные мешки цинки с полутора тысячью патронов, гранаты, противопехотки, полсотни килограммов сухарей, колбасу, консервы, соль, мыло, махорку, спички и батареи…

Разведчики ищут второй тюк — его отнесло на два километра от сигналов, а в темном бору уже тут и там мелькают огни фонариков. Пока это только ландшутцманы — сельская стража, но за опушкой уже тарахтят, приближаясь, мотоциклы. Стражники палят вслепую из винтовок, стремясь отпугнуть разведчиков, чтобы те первыми не нашли парашюты с грузом. Кто-то завизжал во мраке — никак ландшутцманы подстрелили своего!..

Через час немцы находят оба тюка. Тюки изрезаны ножами, внутри пусто, на траве белеют клочья ваты, обрывки русских газет. Ландшутцманы и подоспевшие фельджандармы топчутся вокруг. И вдруг словно огненный кинжал с грохотом вспарывает землю — кулем валится на обрубок ноги один из фельджандармов…

В трех километрах от взрыва, сгибаясь под тяжестью мешков, обливаясь потом, быстрым шагом идет цепочка разведчиков.

— Сработала моя противопехотка, — удовлетворенно пыхтит Ваня Мельников.

Продуктов из двух тюков группе «Джек» в обрез хватит дней на десять.

Наблюдение на железной дороге продолжается круглосуточно. Аня и Зина регулярно передают разведсводки Центру. Через час-два после сеанса место, где работала рация, окружают немцы. Почти ежедневно в шахматном порядке они прочесывают лесные кварталы. У разведчиков потерь пока нет.

На фронтах дела идут неплохо — в конце августа наши берут нефтяной район Плоешти и Бухарест, а в начале сентября войска 3-го Белорусского выходят к границе Восточной Пруссии. В главной ставке Гитлера около Растенбурга отчетливо слышна фронтовая канонада.

— Ну, мальчики и девочки! — торжественно объявляет Коля Шпаков. — Ждать остается совсем недолго! До границы за Тильзитом отсюда всего шестьдесят километров, до границы за Шталлупененом — девяносто!

Разве мог Шпаков знать, что в эти самые дни Ставка Верховного Главнокомандования вынуждена была дать командующему 3-м Белорусским фронтом генералу армии Черняховскому секретную директиву о переходе к обороне?

Не знают этого и пруссаки. Встревоженный выходом советских войск к восточнопрусской границе, Гитлер разрешил гаулейтеру Коху скрытно провести эвакуацию населения из некоторых районов провинции. Когда разведчики вышли из леса в ночь на 8 сентября, они обнаружили, что одни из фольварков заперты и заколочены, другие заняты солдатами и фольксштурмом.

— А может быть, это и лучше? — задумчиво произносит Ваня Мельников, глядя на запертые ворота фольварка. — «Кормильцы» наши дали тягу, но неужели эти богатеи ничего тут не оставили? Проверим!

На всех дверях висят тяжелые стальные замки разных замысловатых немецких, английских, французских систем.

— Чудаки! Они еще рассчитывают вернуться!

Мельников орудует железным ломом, срывая замки.

Угнан весь скот, увезена домашняя птица. На полке в кухне красуются пузатые братины с крышками — из таких кружек пили пиво еще тевтонские рыцари. Но пиво все вывезено. Зато в амбаре много необмолоченных снопов ржи, в погребе можно нагрести пару мешков картошки, в кладовой строем стоят банки О разными соленьями и вареньями.

Зварика, причмокивая, отправляет в рот горсть за горстью кислую капусту.

— Осторожно, Юзек! — спохватывается Мельников. — А вдруг она отравлена? Хотя — кто смел, тот и съел, без отваги нет и браги…

Всю ночь после этого Юзеку Зварике уделяют повышенное внимание, чуть не поминутно справляются о его здоровье. Зварика добродушно посмеивается, поглаживая живот, и снова тянется к банке с капустой.

В гостиной Мельников светит фонариком — со стены на незваных гостей из-под черной челки хмуро смотрит фюрер и рейхсканцлер Третьей империи.

Много добра не смогли захватить с собой эти восточнопрусские гроссбауэры.

Ваня Мельников сует за пазуху пару чистого белья — поди, семь недель не мылся в бане, примеривает теплое полупальто-реглан.

— На что тебе это барахло? — удивляется Целиков. — Наши вот-вот придут!

— А ну не придут? А ну задержатся?

— Завтра опять облава, опять дралапута-дра-ла-ла, семь потов с тебя сойдет!

И Ваня оставляет полупальто, берет только белье.

Зварика тоже прихватывает пару белья. Он как будто вовсе не собирается умирать после кислой капусты.

— На долю девчат тоже прихвати! И всем ребятам.

Тепло, солнечно в лесу. Стоит бабье лето.

Расшифровав очередную радиограмму Центра, Зина шепчет Ане:

— Плохи дела, Анёк! Видать, не скоро наши будут наступать. Нам прислали новые указания — будем работать на новых частотах — не для летнего, а для зимнего времени. Ясно?

— Не говори пока ребятам! — помолчав, тихо просит Аня.

Из радиограммы № 29 Центру от «Джека», 11 сентября 1944 года:

«Ночью до полка пехоты окружило лес. Весь день шла облава. Вдоль железной дороги и шоссе залегли цепи автоматчиков. Прорвать кольцо не удалось. Группа по моему приказу рассеялась по лесу. Рации оставили, подвесив и тщательно замаскировав в густом ельнике. Во время прочески немцы обнаружили «Моржа». Хотели взять живьем, но он храбро дрался, отвлек на себя немцев. «Морж» убит».

Из личного дела «Моржа»:

Зварика Иосиф Иванович, рождения 1915 года, белорус, родился и жил в деревне Дзялгино, Минской области, работал плотником-десятником, образование — 4 класса. Война застала в Ломже, Белостокской области. С 10 декабря 1942 года — партизан отряда имени Котовского, бригады имени Ворошилова, с 3 мая 1943 года до 15 июля 1944 года — разведчик разведгруппы «Чайка». С 27 июля — в разведгруппе «Джек»…

16 сентября на ежедневном совещании фюрера в «Вольфсшанце», как всегда, докладывал генерал-полковник Йодль. Гитлер сидел, горбясь, и слушал Йодля с нетерпеливыми гримасами, распустив мускулы тонкогубого рта, сдерживая правой рукой сильную нервную дрожь в левой руке.

Обходя острые углы, подбирая выражения помягче, чтобы не раздражать фюрера, Иодль кратко обрисовал военное положение Германии. Румыния и Болгария перекинулись на сторону Советов. Финляндия порвала с Германией и просит мира у русских. Япония нагло намекает, что и Германии следовало бы просить перемирия у Москвы. Правда, вермахт еще держит под ружьем десять миллионов солдат, но потеряны четыре миллиона. Только за последние три месяца потери составили по меньшей мере 1200 000 человек. Сейчас на фронтах — передышка. Летнее наступление русских армий, по-видимому, приостановлено. На Западном фронте спокойно, в районе Арденн…

— Хальт! — вскричал вдруг фюрер, драматическим жестом воздев правую руку. Моргавшие до того водянисто-голубые глаза загорелись фанатическим огнем. — Я принял историческое решение! Я перехожу в наступление! Вот здесь — из Арденн! — Гитлер грохнул кулаком по расстеленной на столе карте…

И в самые ближайшие дни разведчики группы «Джек» почувствовали, еще не понимая, в чем дело, как разжались сжимавшие их все крепче эсэсовские тиски: ставка фюрера начала перебрасывать многие эсэсовские части в Арденны, готовя внезапное наступление против американских войск…

Радиограмма № 35 Центру от «Джека», 17 сентября:

«Вчера эсэсовцы, полиция и регулярные войска прочесывали лес в районе базирования южнее деревни Эльхталь. Немецкая разведка из трех человек, идя впереди цепи, наткнулась на часового — «Орла» [6] , который двоих убил, а третьего ранил. Группу преследовали по пятам. Наблюдение на железной дороге вынуждены прекратить. Идем под Инстербург. Оборонительный рубеж укрепрайона «Ильменхорст» еще не занят войсками…»

Из радиограммы № 38 Центру от «Джека», 21 сентября:

«Днем скрывались в кустарнике, в поле, среди фольварков. Кругом немцы…»

Из радиограммы № 39 Центру от «Джека», 23 сентября:

«Обошли Инстербург с запада. Дневали южнее Инстербурга, в 65 километрах от ставки Гитлера. Уходя от преследования, повернули на север и вышли в лес севернее Инстербурга в районе Ауловёнен…»

Радиограмма № 40 Центру от «Джека», 24 сентября:

«Сегодня на рассвете на лагерь напали эсэсовцы. Прочесывая лес весь день, преследуя нас по пятам. Прижали группу к просеке, на которой немцы заняли оборону. «Крот»[7] и «Орел» уничтожили пулеметный расчет на просеке, позволили группе прорваться. Шли на север. Эсэсовцы преследовали нас до шоссе Ауловёнен — Жиллен, где мы остановились в перелеске, чтобы принять последний бой. Но эсэсовцы не нападали, а ждали подкреплений. Передохнув, группа прорвала окружение. Идем на северо-запад».

Из радиограммы № 41 Центру от «Джека», 25 сентября:

«Каждую ночь кружим по лесам. Голодаем, Боеприпасы и радиопитание на исходе. Если будет стоять нелетная погода, придется идти через фронт».

Радиограмма «Джеку» от Центра, 25 сентября:

«Ожидайте груз 26, 27, 28 сентября. В 20.00 в эти дни слушайте наш сигнал — три группы троек. Ваш ответ о готовности принять груз — две группы пятерок. «Xозяин».

Коля Шпаков ведет группу в знакомый район — к станции Гросс-Скайсгиррен. Ночь светлая, звездная — такие в конце сентября случаются редко. Шпаков идет мимо замков и старинных городков, идет по звездам.

Проходит день-два, но никто вслух не вспоминает о Юзеке Зварике, хотя каждый думает о нем…

Последние дни питались только клюквой да брюквой. Под старыми елями днем можно собрать немало рыжиков, в вереске попадаются боровики, но немцы совсем не дают разжечь костер, вот и приходится в редкие спокойные часы пастись на лесных ягодниках. С какой тоской, с какой завистью смотрят ребята на улетающих на юг гусей. Через час-два будут они, счастливчики, в Польше, потом в Чехословакии, и хоть все еще стонут под железной пятой вермахта эти братские страны, все-таки в них намного легче было бы разведчикам, чем в этой распроклятой Пруссии.

От болот тянет холодом. От зари до зари теперь не просыхает роса. После 22 сентября, дня осеннего равноденствия, день стал короче ночи. Гудит в соснах, хлещет по лицу студеный северо-западный ветер. Утром Шпаков увидел иней на траве, и сжалось сердце — октябрь на носу, а фронт замер. Правда, на других участках дела идут хорошо — 1-й Белорусский освободил предместье Варшавы — Прагу, полным ходом идет освобождение Прибалтики, вышли из войны Финляндия и Болгария, союзники взяли Брюссель и Антверпен, американцы в районе Трира вышли к границе Германии. Но вот под Мемелем наши что-то никак не разделаются с фрицами, а главное — когда же, когда наконец наши ворвутся в Восточную Пруссию?

Восемь теней, теперь уже только восемь, неслышно скользят по темному лесу, оставляя позади просеку за просекой.

Командир идет впереди. Выслать бы дозор, да некого. Трое больных, двое дежурили на дневке и клюют носами. Не девчат же посылать… К тому же он, Шпаков, один хорошо «ходит» по карте. Вот и идет впереди отряда, как ходил капитан Крылатых.

Глубокой ночью 28 сентября выходит восьмерка разведчиков к большой округлой поляне в хмуром сосновом бору и видит при свете вынырнувшего из-за рваных туч полумесяца заросшие диким виноградом, окутанные туманом развалины. Монастырь или замок?.. Кто строил его, кто разрушил?.. Дыхание столетий витает над камнями, чужое дыхание, с запахом давно отгоревших пожаров и поросших чертополохом пепелищ. В гробовой тишине ухо словно угадывает отзвук давней битвы, звон мечей и стук окровавленных секир. Кругом — седые мшаники, заросли можжевельника, зубчатая стена вековых сосен.

«Остландрейтеры» шли на восток и после каждого похода строили новые замки на границе завоеванных земель…

Группа цепочкой выходит на просеку в двадцати километрах южнее Тильзита. С просеки просматривается шоссе Тильзит — Велау. Вдруг Шпаков останавливается: под елями, на той стороне просеки, — подозрительный шорох, металлический лязг. Секундное промедление, рывок в сторону и назад… Поздно! С грохотом взрывается ночь. В черных кустах вспыхивают трепещущие оранжевые язычки в пламягасителях пулеметов, всплески сине-зеленого огня в автоматах. Немцы бьют из пулеметов, бьют из автоматических карабинов, бьют очередями, разрывными и трассирующими.

Огненный смерч мгновенно сдувает разведчиков с просеки. Рассыпаются звенья цепочки. Минута-две отчаянно быстрого бега. Но бегут только семеро. Не хватает звена в цепочке…

Шпаков остается на просеке. Жадно впитывает восточнопрусский песок кровь второго командира группы «Джек». Падая, горят над ним красные и зеленые ракеты. Как реквием разведчику — исступленная дробь пулеметов, многоголосый вой пуль, треск разрывных.

— Там!.. — почти кричит Аня, на бегу хватая за руку Мельникова. — Ваня, там…

Они бегут зигзагами, и позади выстраиваются в сплошную спасительную стену ели и сосны. В карбидном свете ракет все вокруг — и сосны, и бегущие люди — кажется белым, как на негативе.

— Знаю! — с бессильной яростью выпаливает Мельников, вырывая руку.

Да, Коля остался там. И он, Иван Мельников, не мог даже подползти к нему, к другу и командиру, под огнем из десятка шмайссеров и автоматических карабинов… Его вмиг изрешетили бы пули…

— Стой! — вполголоса командует Мельников. Позади рвутся разрывные пули, взлетают ракеты, по пульсирующее белое зарево уже едва сочится сквозь сосновый частокол. — Принимаю командование! Переходим шоссе по параллельной просеке!

Идут семеро. Идут цепочкой, пригнувшись, с заплечными мешками, утопая по колено в папоротнике. Со стороны они похожи на горбатых гномов. Зину душат рыдания… Аня молча глотает слезы…

В двух-трех лесных кварталах от просеки, на которой группа потеряла Шпакова, разведчики выходят к шоссе и опять попадают под пулеметный огонь. И здесь засада!.. Убегая под пулями, Раневский падает, с размаху ударяется коленкой о торчащий из земли валун. Здоровяк Натан едва не теряет сознание от боли и, кое-как поднявшись, убеждается, что не то чтобы идти, но и ступить на ногу не может. Неужели перелом?

Из отчета разведчика Натана Раневского:

«…Будучи не в состоянии передвигаться, я позвал на помощь товарищей. И они пришли. Вынесли меня в менее опасную зону, оказали помощь. Ребята задумались: что делать дальше? Ведь задание превыше всего, и поэтому меня решили оставить. Мельников спросил: «Кто останется с ним?» Генка Тышкевич сказал: «Я останусь». Потому что мы были друзьями еще по Белоруссии. Пятнадцатилетний Геннадий Тышкевич добровольно согласился разделить мою заведомо нелегкую судьбу. Мы наметили пункт встречи с группой — близ болота у деревни Линденгорст…»

Раневский соорудил костыль и шел, подвесив ногу на ремень. Генка Тышкевич помогал ему, охранял и кормил его. Сначала Генка шел вперед в разведку, потом возвращался за товарищем. Они питались поздними лесными ягодами и брюквой, которую Генка доставал в поле. В ночь продвигались на пятьсот — восемьсот метров. Пятого октября на явочном пункте у деревни Линденгорст, куда добрели с большим опозданием, они не нашли группу и больше уже никогда не встречались с ней.

Раневский поправлялся медленно. Генка по ночам промышлял съестное. Так прошел месяц. Наконец им удалось связаться с советскими военнопленными, которых пригнали заготавливать в лесу дрова, а через них — с местными немцами — коммунистами Эрнстом Райчуком и Августом Шиллятом, работавшими лесотехниками. До того как эти стойкие, мужественные люди познакомились 10 ноября с разведчиками, они два года, как могли, помогали советским военнопленным. Рискуя собственной жизнью и жизнью своих близких — только у Райчука было шесть дочерей, — они снабжали разведчиков продуктами. С начала декабря, когда в лесу выпал снег, Раневский и Тышкевич жили у Августа Шиллята под соломой на чердаке сарая, у деревни Линденгорст. 22 января 1945 года Раневский и Тышкевич встретились с воинами Советской Армии…

Да, Раневскому и Тышкевичу невероятно повезло. Если бы вся группа встретилась с этими немцами-коммунистами, совсем иначе сложилась бы судьба Ани Морозовой и ее друзей…

В группе остается пятеро — Аня Морозова, Зина Бардышева и три Ивана — Мельников, Целиков и Овчаров. Погиб «Джек». Погиб «Еж». От группы осталась ровно половина. Теперь группа официально называется «Крот» — по псевдониму своего третьего командира. Но Мельников тоже хочет, чтобы группа по-прежнему именовалась группой «Джек».

На явочном пункте они так и не дождались Раневского и Тышкевича.

— Видать, немцы обнаружили их, — хмуро сказал Мельников, поглаживая заросшие щетиной щеки.

Уйти Раневский не мот, а Генка, конечно, не бросил друга… Эх, ребята, ребята! Генка-то совсем пацан, еще и паспорт не получил!..

Мельников радирует Центру: «Еж» пропал без вести вместе с картами 100 000. Задержка груза и отсутствие карт угрожает гибелью всей группе. «Крот».

Он написал сначала: «Мы на грани полного истребления». Но потом, вздохнув, вычеркнул эти слова — плаксиво как-то звучит, не по-мужски.

Рации по-прежнему действуют исправно, хотя батареи почти выдохлись. Стрелка вольтметра колеблется у критической красной линии.

В штабе воздушной армии генерала Хрюкина майор Стручков и молодой полковник, Герой Советского Союза с голубыми глазами и такими же кантами на золотых погонах, склонились над картой-пятикилометровкой Восточной Пруссии.

— Все мы учимся на ходу, товарищ флагштурман, — говорил майор, прикуривая от зажженной папиросы полковника. — Когда вы летали к брянским, клетнянским, смоленским, белорусским партизанам, вам, конечно, не надо было пускаться на всякие ухищрения. Дислокация партизанских отрядов была отлично известна немцам хотя бы по данным радиопеленгации. Но в Восточной Пруссии, — майор постучал указательным пальцем по карте, — мы обязаны принять все меры для того, чтобы сбить немецкую контрразведку с толку, не навести ее на нашу разведгруппу, вплоть до выброски груза в ложном районе!.. У нас имеются конкретные предложения, и очень бы хотелось, чтобы вы, летчики, развили, обогатили новую тактику выброски десантов и груза. Летать по прямой в тыл врага к месту выброски и обратно — это значит губить наших разведчиков…

— Что ж, — сказал полковник, — мы зададим их «слухачам» загадку-головоломку…

— Ахтунг! Ахтунг! Доносит радиолокационное подразделение «Инстербург». Самолет противника Си-47 «Дуглас» по-прежнему летит зигзагами, постоянно снижается и делает петли. Его курс: Пилькален — Лаз-денен — Раутенберг — Буденингкен — Айхенберг — Карлсвальде. Самолет делал петли над лесами в районах Лазденен, Буденингкен и Карлсвальде. Обогнув Инстербург, самолет также зигзагами, постоянно резко меняя курс и высоту, вернулся через линию фронта, сделав новые петли, возможно для выброски десанта или груза, над Кенигсфельде, Паульсвальде и Гросс-Роминтен. Совершенно ясно, что самолет применяет новую русскую тактику по выброске разведывательных десантов и грузов. Поэтому методами радиолокации совершенно невозможно определить, где именно выброшен десант или груз.

В лунную ночь на 1 октября группа принимает два мешка груза: какое богатство! Сахар, консервы, концентраты, соль, мыло, махорка и даже два с половиной литра водки, теплые платки для девушек, плащ-палатки, маскировочные костюмы, вещевые мешки. И конечно, радиопитание. Третий тюк достается немцам. А утром вся округа наводняется солдатами. Каратели опять наступают разведчикам на пятки.

На рассвете пятерка бежит лугом по матово-седой, тяжелой от росы траве. Мельников отстает от группы, минирует у опушки темно-зеленый след, что змеится по лугу… Скорее бы выбраться на хвойный ковер!..

Иван Мельников почти на два года моложе Ани. Вначале он показался Ане, несмотря на его двухлетний опыт работы в тылу врага, не очень серьезным и дисциплинированным разведчиком, скорее — лихачом, ухарем. Может быть, так оно и было поначалу. Кепка надета «а ля черт побери», буйный чуб, развязные манеры. Бывало, он спорил со Шпаковым, дерзил командиру, порой не прочь был, как он выражался, сачкануть. Но как только стал командиром, как только почувствовал себя полностью ответственным за выполнение задания, его словно подменили. Прежде воевал он по принципу: пан или пропал, была не была — двум смертям не бывать. Теперь от былой горячности, от привычки брать нахрапом да наскоком не осталось и следа. Посуровел, подтянулся бывший колхозный тракторист из деревни Николаевка на Гомельщине. Во всем старается теперь он походить на капитана Крылатых и на Колю Шпакова, по всем важным делам советуется с Аней и другими членами группы «Джек». Он понимает: быть командиром разведчиков — значит думать за всех и всех заставлять думать, спать вполглаза, всегда быть примером, видеть дальше всех…

Шпаков многое воспринял от капитана Крылатых, Мельников — от Крылатых и Шпакова. Крылатых превыше всего ценил в разведчике разумную самостоятельность, находчивость и смекалку, широту кругозора, даже своеволие. Шпаков не терпел штампа, шаблона, ценил в оперативных решениях дерзкую творческую фантазию. И все это, подобно губке, впитал в себя Ваня Мельников.

Бесценна эта командирская «эстафета». Если подумать, то старт ее теряется в первых годах Октября. Ведь в сорок первом Вацлавский и Винницкий — командиры Крылатых и Шпакова — перенимали опыт у майора Спрогиса, человека, который партизанил еще в гражданскую, охранял в Кремле Ленина, а потом стоял на посту номер один — у Мавзолея. Спрогис сражался в Испании и с первых дней Великой Отечественной вел разведку на Западном фронте. Учились Вацлавский и Винницкий и у полкового комиссара, будущего Героя Советского Союза Дронова, питерского рабочего-подпольщика. Дронов штурмовал Зимний, дрался с Деникиным и Врангелем, громил самураев у озера Хасан, поднимал бойцов на штурм линии Маннергейма. А сами Спрогис и Дронов учились у таких людей, как Ленин и Фрунзе, Дзержинский и Берзинь… Вот, если подумать, откуда начиналась «эстафета», вот откуда стартовала разведгруппа «Джек», хотя этого, может быть, и не сознавал ее третий командир — Ваня Мельников.

Группа идет редкой цепочкой, и следы ее заносит песок. В безвестных могилах спят уже два ее командира. Но они не мертвы, Крылатых и Шпаков, раз их кровью оплаченный опыт живет в жизненно важных решениях Мельникова, ведет и направляет его. И за цепочкой из пяти разведчиков, как невидимый, но неразрывный фал, питающий их кислородом, тянется цепочка к командирам Октября…

Теперь Ваня Мельников ночами ищет на небе Сатурн, проверяет путь по компасу и карте. То и дело меняя азимут, он ведет группу через реки, железные и шоссейные дороги, мимо фольварков, городков и станций — на юг. Ночью, вплавь, под пулями, побросав вещевые мешки, котелки и плащ-палатки, пятерка переправляется через широкую Прегель. Черная как деготь, обжигающе холодная вода, отражающая огненные параболы ракет и стремительный полет зеленых трассеров, крики немцев-ландшутцманов на берегу…

Впереди много рек, и Мельников говорит:

— Пожалуй, надо попросить «Хозяина» сбросить нам парочку зисовских камер и насосы к ним, а? А то очень похоже было сейчас на последние кадры кинофильма «Чапаев».

Когда особенно трудно, когда положение кажется безвыходным, он говорит девчатам:

— Ти-ти-ти-та-та… Вперед! Не в таких мы бывали переплетах!

У Вани Мельникова есть своя заветная песенка, которую он мурлычет в самые трудные минуты:

Где ж это видано,

Где ж это слыхано,

Чтобы месяц ниже тучи гулял,

Чтобы русского пруссак побеждал?!

Лицо у Вани Мельникова длинное, скуластое, глаза большие, с прищуром, как у охотника.

Где удается, Ваня устанавливает наблюдение за железной дорогой. Теперь один дежурит, второй отдыхает, третий охраняет радисток. В лесу Форст-Клайнур четырнадцать дней подряд до новой облавы контролирует «Джек» двухколейную железную магистраль Инстербург — Кенигсберг. Разведчикам удается принять новый груз. «Ну-ка, что тут нам прислал генерал Черняховский?» — ликует Аня. На свежих батареях ей хорошо работается. Зина понемногу поправляется, получая дополнительный паек. Тысячу раз слепой случай ставит группу на грань гибели, и тысячу раз вывозит ее случай счастливый. Теперь и Аня ходит в разведку, участвует в хозяйственных операциях — на женский голос бауэры иногда открывают дверь.

Однажды какой-то старый бауэр в фольварке перед Велау переспросил из-за двери:

— Беженка, говоришь? Откуда и куда идешь?

— Из Гольдана в Гдыню, — по-немецки заученно отвечает Аня.

— Не Гдыня, а Готепхафен!

И старый пруссак выстрелил из окна. Ане еле удалось уйти. Откуда ей было знать, что немцы давно переименовали Гдыню в Готенхафен!

— Ты радистка, Аня, — возмущается Зина, — и не имеешь права рисковать собой так. Что за охота тебе лезть на рожон? Ну что тебе, больше всех надо?

— Да, больше всех надо, — запальчиво отвечает Аня. — И тебе тоже, иначе ты бы не прилетела сюда!

Третье октября. Пасмурный день. К обеду разведривается. Высоко в поднебесье под озаренными солнцем кучевыми облаками летит стая белых лебедей. Летят они из суровой Скандинавии в благодатное Средиземноморье. Глядя поверх шпилей высоких елок, Аня провожает своих «тезок» долгим взглядом, оглядывается на последнего в стае лебедя. Что-то этот замыкающий все заметнее отстает, теряет скорость и высоту. Уж не ранен ли, бедняга, где-нибудь над Балтикой?

— Лебедь несет снег в носу, — вспоминает Аня русскую поговорку.

Временами Аню охватывает жгучая обида: уже давно ясно — наши выиграли эту войну, доколачивают Гитлера на всех фронтах, а на ее, Анином фронте, побежденные гоняют победителей, убивают одного за другим лучших ребят… Это чувство проходит, как только «Джеку» удается еще раз ощутимо ударить по вермахту, передать Центру тайны его тыла.

Из радиограммы № 67 Центру от «Джека», 10 октября:

«Дислоцируемся в десяти километрах юго-восточнее Вел а у.

Во всем районе идет лихорадочная перегруппировка войск, с запада к фронту непрерывно подвозятся резервы. На западном берегу реки Алле, от Велау до Алгленбурга, строятся новые и совершенствуются старые оборонительные рубежи. Сегодня с 7.00 до 19.00 по железной дороге Велау — Инстербург с запада на восток прошло 20 эшелонов…»

Из отчета разведотдела штаба 3-го Белорусского фронта от 15 октября 1944 года:

«… От разведгруппы «Джек» поступает ценный материал. Из полученных 67 радиограмм — 47 информационных. Несмотря на потерю Крылатых и Шпаков а, второй заместитель командира группы, Мельников, с руководством справляется…»

Третий месяц без бани. Разведчики умываются только дождевой или болотной водой. Ополоснул лицо, вытер ладони о штанину — и ладно. Главное — не подцепить вшей. Поэтому Мельников избегает пользоваться одеждой «языков», заведутся «автоматчики» — пиши пропало, ничем в лесу их не выведешь.

— В Сеще при немцах и то мы каждую субботу в баню ходили, — вздыхает Аня.

Который день разведчики идут болотом, по уши в черной грязи и тине, все похожи на леших. Наконец выбираются в сухой смешанный лес. Рядом — безымянная лесная речка.

— Давайте станем здесь на дневку! — умоляют девчата Мельникова. — Хоть разок выкупаться, белье простирнуть! А то скоро замерзнут все реки.

Мельников оглядывает густую рощицу. Место вроде подходящее. Особенно эта заводинка. Со всех сторон укрыта желтым ольховником.

— Ладно, — соглашается Мельников. — Только, русалки русские, не забывайте, что речка прусская. Чтоб до рассвета управиться!

— Глядите-ка, — выговаривает Аня, показывая на курящуюся туманом речку. — Бр-р-р! Аж пар валит!

Мельников лежит за елкой, слышит плеск воды за кустами. Чтобы не уснуть, протирает покрытый росой автомат.

— В Москве мы с девчатами в Сандуны париться ходили, — стуча зубами и тихо повизгивая, говорит Зина. — Вот это баня!

— А мне больше по душе деревенская баня. В городской бане в Брянске мне не понравилось. А вот в Полянах у нас…

— А ты разве деревенская?

— Вроде бы. Родилась в деревне. С пятнадцати лет училась в Брянске. А Сеща — поселок городского типа. Так что я, выходит, полу городская, полудеревенская… Знаешь, мне иногда так хочется Москву увидеть, и чтобы вся она была опять освещенная!..

Несколько минут девчата молчат. Потом Мельников слышит восклицание Зины:

— Анька! Ты с ума сошла! Не мой голову — насмерть простудишься! А в Москву после войны ты ко мне приедешь… Приглашаю… Слушай, Аня, а ты и впрямь сейчас на лебедушку похожа! Смотри-ка, ты в воде, как в зеркале… «Глядь — поверх текучих вод лебедь белая плывет…»

— Да разве лебеди такими тощими бывают?..

— Бр-р-р! Давай кончать! Пусть и ребята помоются, они тоже грязные как черти!..

Уже рассветает, когда Зина выходит из-за елки к Мельникову.

— Белье грязное отдай Анке, — говорит она. — И мыло — у тебя кусок оставался…

Широко зевая, Мельников встает, снимает заплечный мешок, развязывает его, достает тощий обмылок с присохшими листьями. За елью он видит Аню и вдруг останавливается. У него даже дыхание прервалось…

Аня сидит на мшистом бережку, поджав ноги, зябко ссутулив плечи и, с улыбкой глядя на свое отражение в зеркальной заводинке, медленно, с какой-то ленивой грацией расчесывает щербатым гребнем мокрые темно-русые волосы. На ее лице мечтательная улыбка. И столько женственности в маленькой руке, знавшей бешеную дрожь автомата. Мельников смотрит и не может насмотреться на эту брянско-смоленскую Аленушку, невесть как занесенную военным горем-злосчастьем на берег этой прусской речушки. Смотрит на Аленушку с пистолетной кобурой на боку и не понимает, почему щемит у него сердце. И, подавив вздох, он бесшумно уходит, восхищенный, растроганный и подавленный. Кто знает, много ли еще отпущено Ане вот таких тихих, красивых минут…

Хлещет ледяной октябрьский дождь. Хлещет, не переставая, третий час подряд. Ветер подхватывает дождевые капли и разбивает их о сучья вдребезги, в мельчайшую пыль. Гудит старый бор. Не видать ни зги. Но у Вани Мельникова — кошачье зрение. Так видеть в темноте может только один человек из десяти. Вот если бы ему еще по карте научиться ходить, как ходили Крылатых и Шпаков!..

Разведчики пробираются сосняком. Сучья цепляются за плащ-палатки, рвут одежду. Дождь льется за шиворот, хлюпает в сапогах. Ледяные брызги стегают, словно крапива.

— Душ Шарко! — говорит Мельников.

— Так начинался всемирный потоп! — откликается Аня.

Всю ночь хлещет ливень. Только под утро слитный гул дождя и ветра начинает распадаться на отдельные звуки — вой ветра, скрип сосен, журчание воды. На рассвете все стихает, только глухо звенит капель. Плавает в промозглом сизом тумане мокрый, ощетинившийся лес.

В неласковом свете ненастного утра Аня видит исцарапанные, осунувшиеся и сизые лица, воспаленные глаза товарищей. Почти у всех высыпали нарывы и фурункулы. Зину колотит лихорадка. Но Аню и тут не покидает хорошее настроение — она давно поняла, как важно быть веселой в самые грустные минуты, как важно не нагонять на друзей тоску убитым видом, а подбадривать их взглядом, словом, улыбкой. А попробуй изобразить бодрость духа, улыбаться натощак, да когда немцы кругом шастают! Но все-таки и самой куда легче, когда не поддаешься страху и унынию. И Аня порывисто хватает Зину за иззябшую руку, такую худенькую и слабую на вид, сжимает ее, греет на ходу в своей руке.

— Ничего, Зинок! — шепчет она с улыбкой. — Зато немцы в такой лес не сунутся!

Но ливень кончается, и в лесу скоро раздаются голоса, стучат топоры, завывают электропилы, тарахтят тракторы. Теперь, когда полевые работы кончены, все свободные руки в деревне мобилизованы на лесозаготовки: немецкой обороне нужен лес.

Часовые «Джека» совсем близко от себя видят пожилых цивильных немцев. Ими командуют баулейтеры из военно-строительной организации Тодта, одетые в оливкового цвета трофейную форму — форму бывшей чехословацкой армии, со свастикой на нарукавных повязках. Организация Тодта строила автострады рейха и линию Зигфрида. Теперь возводит «Восточный вал»…

Группа ползком перебирается подальше, размещается в высоком папоротнике у забора лесного фольварка. Тут «Джека» поджидает новое испытание. На богатом фольварке то и дело что-нибудь варят, и, немыслимо аппетитные запахи доводят голодных разведчиков почти до исступления. Хозяева фольварка, готовясь к эвакуации, забивают свиней и баранов и коптят ветчину, грудинку, колбасы и окорока в коптильне, выложенной во дворе. Голодные разведчики глотают слюну. А в уши лезет смертный поросячий визг.

Мельников отыскивает название деревни на карте.

— Гросс-Егерсдорф, — читает он, вдыхая широко раздутыми ноздрями с ума сводящие запахи. — Пятнадцать километров восточнее города Велау, почти на «железке» Инстербург — Кенигсберг…

— Гросс-Егерсдорф… Гросс-Егерсдорф… — наморщив лоб, повторяет Аня. И вдруг лицо ее озаряется. — Ребята! Да это же историческая деревня!

Разведчики поворачивают к ней головы.

— Мне о ней Павел Крылатых рассказывал… Ну да! Это было при Елизавете, во время Семилетней войны. Как раз под этой деревушкой русские войска бились с армией Фридриха Второго, этого кумира Гитлера. Наши наголову разбили здесь пруссаков, а потом взяли Кенигсберг и отправили ключи города-крепости в Санкт-Петербург…

Ребята улыбаются, поглядывают на Аню с благодарностью и уважением, забыв в эти минуты р муках голода.

— Что я говорил? — хорохорится Мельников, — «Где ж это видано, где ж это слыхано, чтобы месяц ниже тучи гулял, чтобы русского пруссак побеждал?!» — И он снова рассматривает пятикилометровку: — Так… Пять километров до станции Наркиттен, столько же до станции Лаженинкен на реке Прегель.

Попробую зайти к ним в гости. Уж больно вкусно пахнет!..

Ночью Мельников пробирается на чердак господского дома и возвращается с четырьмя большими кусками сала, висевшими на крюках под потолком…

Шестнадцатого октября Аня ловит по радио потрясающую новость: Берлин хвастается, что немцы успешно контратакуют русских в районе Гумбинпена — Гольдапа.

— Ребята! Ура! Бои идут у Гумбипнена и Гольдапа! Значит, наши уже в Восточной Пруссии!..

Берлин признает, что русские войска подошли к Паланге на берегу Балтийского моря. Это тоже недалеко — в Литве.

Из радиограммы № 70 Центру от «Джека», 16 октября:

«В связи с новой облавой и погоней вынужден оторваться от объекта наблюдения и двигаться на восток к Гольдапу и Роминтенскому лесу».

Ни слова об опасном переходе двух железных и десятка шоссейных дорог по лесам и полям, забитым гитлеровскими войсками. Ни слова о дерзком переходе по мосту через реку Ангерапп. Ни слова о смертельном риске, о голоде и холоде этого неимоверно трудного рейда. Дважды окружали немцы группу, но прочесывали они лес не слишком частым гребнем, и «Джек» вновь и вновь уходил, выламывая зубья этого гребня.

Из радиограммы № 72 Центру от «Джека», 23 октября:

«По шоссе Инстербург — Норденбург прошло 19 средних и 14 легких танков, 27 самоходных орудий…»

Крепко привязывается солдат к своей трехлинейке, артиллерист — к «сорокапятке», летчик — к «ястребку». Воин знает все особенности своего оружия, все его капризы, холит, лелеет его и любит, как живое существо. Но, наверное, никто на войне не любит так свое оружие, как радистка рацию.

Не всякая мать так бережет свое дитя, как Аня свой «северок». Бережет буквально как зеницу ока, потому что без рации «Джек» слепнет, глохнет и немеет. А что толку от слепоглухонемых разведчиков! Как не подивиться этому великолепному связному! Со скоростью молнии переносится он из прусского леса над вражескими гарнизонами, над железными и шоссейными дорогами, над танками и жерлами орудий, переносится незримо, будто в шапке-невидимке, сквозь строй походных колонн вермахта, сквозь зарешеченные окна и каменные стены гестаповских тюрем. В минуты передачи и приема Аня чувствует себя волшебницей. Стоит ей прикоснуться к чудо-ключу — и, подобно выпущенному из бутылки волшебному джинну, мчатся в тесном военном эфире электромагнитные волны, докладывая командованию о том, что увидел и что услышал «Джек» в краю почти столь же недоступном, как чужая планета. Хрупок Анин «воздушный мост», перекинутый через фронт, мостик из точек и тире. Хрупок и все-таки надежен, потому что работает Анина рация не только на лампах и батареях, работает она на шести сердцах членов разведгруппы «Джек».

Аня и Зина берегут свои «северки», а разведчики берегут Аню и Зину, берегут, как самых любимых сестер. С грубоватой нежностью называют они радисток «музыкантшами» или «дятлами», а их рации — «бандурами». Вежливость, говорят, дешево стоит, но дорого ценится. Но еще дороже ценится вежливость. Там, где она не дешево стоит. Постелить девчатам после трудного похода постель из елового лапника, отдать им, голодая, последний кусок хлеба, удержаться от крепкого словца, когда так хочется отвести душу, — все это в условиях вражеского тыла уже не маленькие знаки внимания, это уже не просто вежливость, на это не каждый способен. Тут-то и испытывается сердце друга. Разведчики — это люди большого сердца, а большое сердце вмещает и мужество, и товарищескую доброту. А если случается, что разведчик геройский парень, да сердце у него в лесу корой обросло, такого не дарят дружбой. Таких, к счастью, нет в семье разведчиков по имени «Джек».

Часто вспоминает Аня погибших, без вести пропавших друзей. Каждый из них был незаменим в своем роде. И все же Аня согласна с Мельниковым: группа, сократившись численно, стала маневреннее, подвижнее, легче, лучше и быстрее маскируется, уходит от погони.

Мельников даже сочиняет радиограмму, рекомендуя начальству впредь забрасывать в Восточную Пруссию группы не по десять, а по пять человек.

…По лесу вечером идет, шатаясь, дюжий, похожий на гориллу, эсэсовец. Глотая шнапс из фляги, он распевает не лишенным приятности баритоном:

— Хорст ду майн хаймлихес Руфен?

Разведчики притаились в сосняке.

— Чего он орет? — спрашивает Аню Мельников, осторожно выглядывая из-за толстого соснового корня.

— Немцы эту песню у нас в Сеще пели. «Слышишь ли ты мой тайный призыв?»

— Слышим! Слышим! — усмехается Ваня, вставая. — Не глухие.

Мельников и Овчаров набрасываются из засады на эсэсовца. Мельком видят по знакам различия, что имеют дело со штурмшарфюрером[8]. У него крест и множество колодок на груди.

Штурмшарфюрер, мигом протрезвев, сопротивляется, как разъяренный бык. Перебросив через себя Овчарова, он с силой вцепляется в горло Мельникову. Но Овчаров успевает, зажимая рот орущему эсэсовцу, высоко занести финку. Когда с вальтером в руке подбегает Аня, все уже кончено.

— Силен, гад! — хрипло произносит Мельников, взглядом благодаря Ивана Черного. — Центнер, не меньше. А у нас с тобой, тезка, на двоих едва столько наберется…

По документам разведчики определяют, что штурмшарфюрер СС Бруно Крамер проходил подготовку в «Замке ордена крови» в Зонтгофене, затем служил в штабе 6-й горнострелковой дивизии СС «Норд». У него отпускной билет. Он только что провел две недели свадебного отпуска в родной деревне под Норденбургом. Завтра молодожену необходимо явиться в комендатуру СС в Растенбурге. В бумажнике — фотографии виселиц и расстрелов на русской земле. А на безымянном пальце эсэсовца поблескивает массивнее золотое кольцо с полированным черным камнем и сдвоенными золотыми молниями СС…

Мельников передает Ане трофей — золотые часы «Лонжин» — свои «кировские» часы Аня выкупала в реке Прегель, они давно вышли из строя…

Небольшая, брошенная жителями деревня. Она стоит в стороне от больших дорог, поэтому и солдат в ней нет. Пусто, безлюдно. Лунный свет дробится на неровном стекле чердачного окна. Неслышно скользят тени разведчиков по давно не хоженной дороге. Но даже при лунном свете видны на ней полустертые, оплывшие следы вермахтовских сапог с толстой подметкой и подковой на каблуке. Дожди уже смыли эту каинову печать вермахта с дорог освобожденной Европы. Скоро осенние дожди навсегда смоют эту печать и здесь. Черными глазницами смотрит на пустынную улицу кривая колокольня вросшей в землю старинной кирхи. Колокола нет — все колокола в Германии давно перелиты на пушки. Стоят, впервые за много веков, часы на кирхе.

— Кончилось ваше время! — тихо говорит Мельников. Он смотрит на часы на кирхе и машинально бросает взгляд на фосфоресцирующий циферблат своих часов, не задумываясь о том, что стрелка его часов отмечает сейчас веху на стыке двух эпох. На восточнопрусской кирхе остановилось старое время, а часы советского воина уже отсчитывали новое.

Раннее утро. Густо стелется туман. Мельников подыскивает место для дневки. Вдруг из-за кустов, как вспугнутые глухари, выскакивают два немецких солдата, заросшие, грязные, с ранцами за спиной, в спущенных на уши пилотках, с черными шмайссерами на груди. Пятясь, таращат они заспанные глаза на разведчиков. Овчаров резко взводит автомат, по Мельников левой рукой отталкивает в сторону дуло. Линялые сизо-голубые мундиры, отдаляясь, тают в тумане, в слякотной мороси за елями.

— Пусть драпают, — машет рукой Мельников. — Не видите — дезертиры. «Гитлер капут». По бородам видно — не меньше трех недель в лесу прячутся…

Ребята бросают на него недоуменные взгляды. Что-то подобрел вдруг Иван Первый — не сдает ли?..

Однако место для дневки он подбирает подальше от неожиданных лесных соседей.

— Группенфюрер! Нами точно установлено, что русская шпионская группа ушла из района Тильзит — Инстербург. Группа потеряла 28 сентября двух разведчиков и командира, о чем говорят найденные у одного из убитых топографические карты. Личность убитого установлена по отпечаткам пальцев в архиве СД: это Шпаков, матерый шпион, в прошлом один из шефов большевистского подполья в Витебске.

Есть основания предполагать, что оставшиеся без руководства русские радисты вывезены самолетом. Не могли же они провалиться сквозь землю!.. Но так как поляны со следами посадки и взлета советского самолета не обнаружено, мы продолжаем поиски…

— Продолжайте! И помните — вы должны доставить мне их живыми!

Подыскивая туманным утром место для дневки, Мельников видит у лужи круглые, как блюдца, следы, похожие на следы огромной кошки.

— И где только эта рысь прячется, — удивляется он, — в таком лесу!

И, словно бы отвечая на его слова, совсем рядом за ельником оглушительно всхрапнул, взревел вдруг невидимый зверь. Разведчики вздрогнули от неожиданности. Что там? Мельников выскакивает к просеке и шарахается прочь, плашмя падает под елку, подавая рукой сигнал: «Ложись!»

По просеке, на восток, с лязгом и грохотом продвигается, тускло поблескивая лобовой броней, кивая длинным хоботом пушки, стальное пятнисто-полосатое чудовище. С отполированных до блеска могучих гусениц валится искрошенный дерн с землей. Покачиваясь, вразвалку, танк прет мимо, высокий и грозный;’ ревет во всю мощь шестисот лошадиных сил танковый' мотор, обдавая горстку разведчиков своим жарким дыханием.

— Тьфу ты! — отплевывается от чадной гари оглушенный Ваня Овчаров. — Вот это зверь!..

— «Охотничья пантера», — говорит, отползая, Мельников. — Разведывательный танк типа «Пантера». Сорок шесть тонн — почти в два раза тяжелее нашего Т-34.

— Ничего себе громила! — уважительно ворчит Целиков.

— Посмотрел бы ты на «королевского тигра»! Семьдесят пять тонн! Орудие шесть метров!

— Но наши КВ и ИС, пожалуй, покрепче…

По просеке проезжает еще несколько камуфлированных под лесную зелень танков и бронетранспортеров. Потом, вечером, Мельников точно определяет их количество по числу капониров в лесу.

Пятое ноября. Аня слушает Кенигсберг. Диктор, ликуя, передает: «Тысячу раз прав гаулейтер и обер-президент Эрих Кох: населению Восточной Пруссии нечего бояться вторжения еврейско-большевистских орд. Удар русских по восточной границе нашей неприступной провинции отбит с большими для них потерями. Немцы! Освобожден город Гольдап!

По призыву гаулейтера с 18 октября в фольксштурм хлынули немцы от 16 до 60 лет. Фольксштурм берет 192 на себя функции полиции, жандармерии и ПВО. Восточная Пруссия надела овеянный славой военный мундир! Создаются народно-гренадерские и народно-артиллерийские дивизии. Героические женщины нашей провинции служат зенитчицами и прожектористами, обслуживают аэродромы, роют окопы и эскарпы. Они помнят, что в славный Тевтонский рыцарский орден входили не только братья, но и сестры. Лишь восточные районы провинции эвакуированы для облегчения обороны. В остальных районах никакой эвакуации не предвидится. Всякие разговоры об эвакуации являются пораженчеством, паникерством, государственной изменой.

Восточная Пруссия — цитадель прусской славы, арсенал и житница великогерманского рейха. Восточная Пруссия — щит Германии, неприступная крепость. В Роминтенском лесу и других наших восточных лесах русские орды будут сметены тевтонским бешенством. Мы разгромим их так же тотально и беспощадно, как разгромил Герман римлян в Тевтобургском лесу… Хайль Восточная Пруссия!»

Последние безморозные дни предзимья. Пятерка разведчиков жует ягоды можжевельника, шиповника и калины, собирает на ходу клюкву, пьет дождевую воду из студеных луж. По утрам эти лужи покрываются чуть заметным ледком.

Утром седьмого ноября Аня осторожно обламывает корешок большой зябко-сизой сыроежки — в ее вогнутой хрупкой шляпке застоялась дождевая вода. Она поднимает к губам сыроежку, как бокал, и медленно выпивает воду. В честь праздника.

— Зато Новый год мы отпразднуем вовсю, — сдерживая простудный кашель, решительно объявляет она. — И обязательно все вместе. Идет?

— Идет, Анка-комиссар! — улыбается Ваня Мельников. — «Ох, какая встреча будет у вокзала в день, когда с победой кончится война…»

Разведчики садятся в тесный кружок, вспоминают, как весело проводили они праздники до войны в том прекрасном, мирном далеке. Зина начинает подробно описывать новогодний стол…

— Ребята! — вдруг говорит Ваня Овчаров. — Меня мать в голодные годы, помню, кормила лебедой с толченой березовой корой. Попробуем?

— Спасибо за ценный кулинарный рецепт! — ехидно благодарит его Мельников.

Аня вздыхает. Да, тяжело вначале жилось, много трудностей вынес наш народ, но потом из года в год перед войной поправлялась, богатела жизнь…

Как похожи довоенные воспоминания этих девчат и ребят — они учились по одним учебникам, читали одни и те же книги, смотрели одни и те же кинокартины, пели одни и те же песни. Может быть, потому и думали, и действовали они теперь заодно.

Красиво в бору в этот тихий солнечный день. Давно таких не было. Под соснами ярко рдеет земляничник. На прогалинке горит пышный куст бронзового папоротника. Хорошо хоть, что не облетают осенью эти заповедные вечнозеленые леса, а то разведчикам совсем негде было бы укрыться.

Вечером 7 ноября Зина слушает Москву. «Свершилось! — пишет сегодня «Правда». — Война шагнула за границы Советского Союза на территорию фашистской Германии…» «Вражеская оборона прорвана, на дорогах таблички — «разминировано», — сообщает военный корреспондент из Восточной Пруссии…»

Но кончаются последние теплые дни. Начинаются заморозки. Все сильнее мерзнут на дневках разведчики. Ложась, стелют еловый лапник, два пальто вниз, два изодранных «демисезона» сверху. Ложатся тесно — девчата посередке, двое парней по бокам, третий на посту. По утрам вороненые автоматы покрываются инеем. Волосы у девушек припорашиваются росной пылью. Промозглый туман тягучего рассвета смыкается с туманом ранних сумерек. Ночью под ногами хрустит схваченный морозцем хвойный ковер.

От Велау до Роминтенского леса пробирается группа «Джек». Семьдесят километров по прямой. Но в тылу врага разведчик по прямой не ходит, эту цифру; пожалуй, надо удвоить. И каждый шаг грозит гибелью. И опять за деревьями виднеется то деревенька с островерхой кирхой, то юнкерское поместье под кленами и каштанами, то баронский или графский замок из красного кирпича с башней и флагштоком, на котором еще недавно развевалось шитое золотом знамя е черным одноглавым прусским, орлом.

Роминтенский лес. Бывший охотничий заповедник кайзера. Потом этот родовой заповедник Гогенцоллер-нов перешел к Герману Герингу. Здесь он еще недавно охотился, облачась в. средневековый охотничий костюм, здесь принимал Гитлера, глав и послов союзных держав.

А теперь через Роминтенский лес с его сказочными озерами и охотничьими угодьями летят огненные параболы «катюш». И бывший премьер-министр Пруссии Герман Геринг уже не кажет сюда носа, редко появляется в Восточной Пруссии, предпочитая отсиживаться в своем баварском поместье.

За Гольдапом, вновь занятым 5 ноября 4-й армией генерала от инфантерии Фридриха Госсбаха, за холмистыми лесами Роминтена, гремит весенним громом фронтовая канонада. Темными ночами, как самая пре-красная музыка, манили звуки этой канонады разведчиков. В грозном гуле слышится могучая поступь армии-мстительницы. Но обстановка в прифронтовой полосе под Гольдапом оказывается еще сложней, чем в глубоком тылу. Тут чуть ли не каждый дом занят солдатами. Восточный берег реки Ангерапп, со всеми населенными пунктами и лесопильными заводами, затоплен инженерами вермахта на два километра. Затоплена и целая система противотанковых рвов. Все население эвакуировано через Велау и Тапиау на запад. Угнаны и «восточные рабочие». Остался только фольксштурм, переведенный на казарменное положение. Скот и продовольствие вывезены. Разведчики видели, как немцы гнали гуртом тысячи коров по западному берегу реки Ангерапп. Урожай на полях убран так, словно съеден саранчой. Бауэры увезли на запад все, вплоть до последней картофелины. А фронт опять стабилизировался…

Радиограмма «Джеку» от Центра, 11 ноября 1944 года:

«В один-два часа ночи 12 ноября принимайте на указанной вами поляне сигналом № 4 командира «Гладиатора». Пароль: «Гребень», отзыв: «Гродно». А также два мешка груза: боеприпасы, 4 комплекта радиопитания, Продовольствие на две недели, зимняя экипировка. Прием самолета вас демаскирует — следуйте к новому объекту наблюдения: железной дороге Даркемен — Ангербург».

Мельников уже знает по рассказу «Шехеразады», что главное командование сухопутных войск располагается в Ангербурге. От него до Даркемена — тридцать километров на северо-восток. Оба города находятся в оперативном тылу 4-й армии генерала Госсбаха.

Итак, прилетает новый командир — четвертый командир группы «Джек». Что ж, это хорошо, если парень боевой и знающий. Главное, чтобы новый командир хорошо умел по карте ходить. Надо будет радировать Центру, пусть и не думают посылать сюда ребят, не умеющих по-настоящему читать карту, ходить по азимуту, ориентироваться на местности. Здесь не Белоруссия, проводника в каждой вёске не найдешь, любой неверный шаг может привести к гибели всей группы. Ведь сколько раз он, Ваня Мельников, путался, рисковал друзьями… Всем взял Ваня, а вот военного образования не хватает, грамотенки маловато.

В два часа ночи гаснет месяц, народившийся всего двое суток назад. Но ярко светит Сатурн. Верой и правдой служит он группе путеводной звездой в погожие ночи. Правда, такие ночи становятся все реже. Но 12 ноября янтарный Сатурн в полный накал горит над черным хребтом леса… Разведчики ждут нового командира.

Мучительно тянутся минуты ожидания. Над лесом с трескучим грохотом черной молнией пролетает новый реактивный «мессершмитт». А вот, гораздо ниже, летит, стрекоча, маленький «кукурузник».

«Гладиатор» прилетел на двухместном самолете По-2. Стоя на крыле, напряженно всматривался в темную пропасть под ногами. Свет электрофонарика можно заметить и с пятикилометровой высоты. Почему же не видно световых сигналов? Но вон вспыхнули внизу желтоватые огоньки. Прыгнул с высоты около двухсот метров и едва не повис на корабельной сосне. Но это еще куда ни шло. Ведь стоило штурману ошибиться самую малость, стоило ветру подуть сильнее, и «Гладиатор» мог приземлиться на крышу дворца кайзера Вильгельма или, чего доброго, на какой-нибудь немецкий дот.

— «Гребень»!

— «Гродно»!

Пятерка крепко жмет руку «Гладиатору». После трех с половиной месяцев в тылу врага, в Восточной Пруссии, они смотрят на него такими глазами, какими, верно, будут смотреть земляне-космонавты на далекой чужой планете на прилетевшего к ним земляка.

Новый командир одет в теплое немецкое полупальто. На нем блестящие новенькие ботинки. От него даже попахивает одеколоном.

Через полчаса лихорадочных поисков разведчики находят один тюк и переправляют его содержимое — сало-шпиг, крупу, гранаты, патроны — в заплечные мешки. Второй тюк, с зимней экипировкой, словно сквозь землю провалился.

— Ну, как у вас тут? — нетерпеливо спрашивает «Гладиатор». — Прижимает пруссачье?

— Да не так чтобы очень, — отвечает Ваня Белый.

— И не очень чтобы так, — добавляет Ваня Черный.

— Вот только в брюхе пусто.

— Воюем, как говорится, не щадя живота своего… Мельников добавляет:

— Живем, можно сказать, как у Гитлера за пазухой. В буквальном смысле. У нас тут так — если сейчас же не уберемся из лесу, фрицы из нас шницель на завтрак сделают.

Разведчики перелезают через высокую деревянную ограду, защищающую распаханную поляну от кабанов и оленей.

— Куда мы идем? — спрашивает «Гладиатор», вешая на шею автомат ППС.

— Мы разведали за опушкой полусгоревший фольварк, — отвечает Мельников. — Если повезет, переднюем на чердаке сарая.

— Ясно.

Вайя Мельников усмехается в темноте. Многое еще неясно этому товарищу, только что прибывшему в свою первую «заграничную командировку».

Аня, Зина, Мельников непрерывно жуют на ходу, а Целиков и Овчаров еще и курят вдобавок.

— У вас что же тут — совсем есть нечего? — спрашивает «Гладиатор».

— Третий день натощак. Живот к позвоночнику прилип. А то все на брюкву нажимали.

— Да чем же вы живы, братцы?!

— Ладно, хватит об этом. Лучше рассказывай скорей, что там, на Большой земле.

— У нас пока тихо, а американцы и французы зашевелились наконец. Я вам свежие газеты привез. Да, еще Михаил Ильич Минаков передает привет своим бывшим разведчикам. Крылатых, я знаю, погиб, а Раневский, Зварика, Тышкевич живы?

— Все погибли, — коротко отвечает Мельников.

Петляя, запутывая следы, посыпая их табаком, выходит группа «Джек» из леса, пробирается в полу-сожженный, покинутый хозяевами фольварк. Посреди небольшого двора зияет глубокая черная воронка от авиабомбы. Господский дом обвалился, но сарай почти цел.

Весь день лежат разведчики, зарывшись в пахучее сено, на чердаке сарая.

С рассветом новый командир начинает все чаще заглядывать во всезнающие глаза этих людей, почти четыре месяца без прописки проживших в аду. Даже ему, отнюдь не новичку в разведке, эти люди там, на Большой земле, казались богатырями двухметрового роста. А на поверку оказывается, самые обыкновенные люди… Многое говорят ему их исхудавшие, почерневшие лица.

Разведчики тоже приглядываются к «Гладиатору». Новый командир совсем молод. На год моложе Ани. Открытое, миловидное, с девичьими веснушками лицо, русые волосы «полубоксом», светлые глаза. Но чувствуется, что эти глаза немало повидали, видно, что эти еще не утратившие мальчишеской пухлости губы могут сжиматься в жесткую линию. По каким-то неуловимым приметам угадывают разведчики, что этот невысокий, но плечистый паренек не новичок в своем трудном деле. Аня и Зина, жуя сухари, шушукаются, усмехаются, обсуждают по-своему, по-девичьи, молодого командира, а он, внимательно поглядев на Аню, неожиданно расплывается в улыбке:

— А я думал — та Морозова или не та? Вижу — та! Сещинская! Здравствуй, Аня! Не узнаешь?

— Что-то не узнаю…

— Вот тебе раз! Да я Толя Моржин. Вы тогда, в июле сорок третьего, из Сещи в Клетнянский лес, в партизанскую бригаду Данченкова, приходили со сведениями! Помните?

Аня отлично помнит этот свой поход в лес. Она принесла тогда комбригу важнейшие сведения о подготовке немецкого наступления на Курской дуге — операции «Цитадель».

— А я как раз тогда прилетел со своей группой в район Клетни! Как говорится, методами активной разведки добывал оперативные данные. Был, словом, охотником за «языками». Я тогда просил Данченкова, чтобы он меня с сещинским подпольем связал, но он отказался — с вами он и без меня связь наладил, конспирация и все такое… Я еще подумал — вот это девушка! Герой! Слышал, что вы важные сведения добыли. И потом я вас встречал, когда вышел из немецкого тыла вместе с Данченковым. Вы к нему за партизанской справкой приходили!

— Верно! — обрадованно улыбается Аня. Теперь и она узнает его и радуется — вот так чудо, вот так встреча в Германии! Сошлись старые партизанские знакомые, а это все равно что самая близкая родня.

— Вы небось нас по «личным делам» знаете, — говорит Моржину Зина, — а мы о вас ничего не знаем… Рассказали бы!

— Давай-ка лучше без церемоний, на «ты», — предлагает Моржин. — А о себе рассказать, что ж, можно… Биография у меня, можно сказать, обидно куцая, всего полстраницы занимает. Родился в деревне Скородня под Тулой. Отец и мать крестьянствовали. В голодный год отец переехал в Москву, работал дворником, сторожем, кондуктором трамвая, потом, в тридцатом году, перетянул в Москву всю нашу семью. Жили мы на Ольховской. Учился я в школе № 348 в Бауманском районе. Окончил всего пять классов — в семье у нас было семеро ртов, надо было помогать родителям. Вот и пошел я работать на военный завод. Мечтал стать военным конструктором, а выучился на чертежника-деталировщика. В комсомоле с тридцать девятого. Занимался тайком от матери парашютным спортом — прыгал раз тридцать, играл в драмкружке — исполнял роль Щеткина в «Детях Ванюшина». Заслуженного почему-то не дали.

Седьмого июля сорок первого ушел в ополчение. Командовал отделением, потом взводом в Бауманской дивизии. Под Вязьмой еле выбрался из окружения. Попал в 27-ю дивизию, оттуда — в штаб Западного фронта, в знаменитую часть Спрогиса. Летал не только в район Клетни, но и в Белоруссию, под Минск. В третий раз вылетел девятого июля в район северо-западнее Каунаса, в оперативный тыл третьей танковой армии вермахта. На литовской земле контролировал «железку» Каунас — Шталлупенен, захватил семь «языков». Соединился с нашими частями второго августа… Окончил разведшколу. По званию — лейтенант. Награжден орденом Отечественной войны II степени и орденом Красной Звезды…

Все молча слушают. Разведчик оценивает разведчика не по званиям и орденам, а по числу заданий в тылу врага, по времени, проведенному там, по сложности районов действий, по сделанному делу и боевому счету. Моржин выдерживает этот строжайший экзамен. Единодушный вывод — свой парень. Но годится ли он в командиры группы «Джек»? Это покажут ближайшие дни.

Отделение саперов, закончив минировать поле, то ли решает переночевать в полусожженном фольварке, то ли собирается обследовать его. Немцы входят во двор. Один из них, присев, тасует колоду карт, предлагает камрадам сыграть в скат или доппелькопф.

По команде Моржина разведчики забрасывают гитлеровцев гранатами и, топча карты, выпавшие из мертвой руки, выбегают со двора, отходят в лес.

Ночью Моржин проводит группу мимо лесного лагеря какого-то немецкого полка, запоминая для передачи в Центр эмблемы этого полка, нарисованные на многочисленных путевых указателях.

— Кажется, он неплохо ходит по карте, — шепчет Ваня Черный Мельникову.

Тот не отвечает. Пока рано делать выводы. Моржин командует группой, но еще по-настоящему не принадлежит к ней. Ведь у разведчиков группы «Джек» неделями и месяцами вырабатывалось чувство общности. Каждый из этой пятерки до конца узнал самого себя и всех остальных в группе. И незримо идут в ногу с ними еще пятеро погибших или пропавших без вести товарищей, которых он, Моржин, совсем не знал. То, что он — бывалый разведчик, охотник за «языками», клетпянец, лишь первая связующая нить. Моржин еще не чувствует себя здесь своим. Он ощущает это, даже когда все молчат. Слишком по-разному прожили «Джек» и «Гладиатор» последние месяцы. Здесь, в Восточной Пруссии, каждый день по напряжению ума и сердца равнялся году. Моржину еще долго надо ходить с группой след в след, спать бок о бок, драться локоть к локтю, чтобы сродниться до конца.

…На повороте глухой лесной дороги группа сталкивается вдруг с тремя гренадерами-автоматчиками. Патруль? Дозор?..

— Пароль! — гортанно вскрикивает немец с лычками обер-ефрейтора, хватаясь правой рукой за рукоять шмайссера, левой — за черный рожок.

А вдали на дороге — пехота в касках…

Моржин первым приходит в себя, вскидывает ППС, скашивает очередью дозорных, кидается с дороги в лес. Сломя голову бросаются за ним ребята, вдогонку им летят разрывные пули, выпущенные из шмайссера недобитым немцем. И почти сразу же стрельбу подхватывают там, на дороге…

Разведчики бегут зигзагами между сосен. Мельников отстреливается на бегу.

— Хватит! — почти кричит ему Моржин и резко, под углом в девяносто градусов, меняет направление: пусть теперь фрицы бегут на выстрелы!..

— Где Овчаров? — вдруг спрашивает Мельников, замедляя сумасшедший темп бега. — Ваня Овчаров где?

Овчарова нет. Убит? Ранен? Сбился с пути?

Моржин тоже замедляет бег, оглядывается. Что делать? Какое принять решение? Чутье подсказывает ему, что прежде всего нужно оторваться от врага. Но как на это посмотрят верные друзья Ивана Черного? Ведь сейчас одним неточным решением можно навсегда оттолкнуть от себя ребят. Но разве он, Моржин, не друг Овчарова?!

«Что делать?» — взглядом спрашивает Моржин Мельникова, все больше сбавляя темп, все чаще оглядываясь.

Позади — гвалт, пальба. Вон за соснами мелькнули сине-зеленые фигуры.

— Вперед! Вперед! — подсказывает Мельников.

Пробежав километра три, они отрываются от погони, дотемна отсиживаются в молодом ельнике, потом долго и безрезультатно ищут Ваню Овчарова… Всю ночь идут разведчики со скорбной неотвязной думой о своем товарище…

Ему было 27 лет. Он называл себя ровесником Октября. Ваня родился в маленьком Каменске под Саратовом. Когда отец и мать умерли, Ваню и трех его братьев отправили в детский дом, в Караганду. Ваня окончил восемь классов, с девятнадцати лет работал монтажником и бригадиром на Балхашском медеплавильном заводе. Потом этот крепкий рабочий парень воевал с белофиннами, освобождал Западную Белоруссию. В сорок первом со своей 27-й танковой дивизией отступал от границы. Немцы дважды объявляли уничтоженным его полк — под Новогрудком и под Климовичами. Когда полк в третий раз встал на пути танков Гудериана к Москве, Овчаров попал в плен. Работая в лагере военнопленных шофером, он связался с белорусскими партизанами, бежал в разведгруппу Винницкого, стал разведчиком, смелым, находчивым, выносливым. Он давно потерял счет всем тем переплетам, в которых побывал. И вот — пропал, видимо погиб.

Вечером Толя Моржин перезарядил автоматный рожок, очистил от первой копоти новенький ППС и, сев под елку, написал свою первую невеселую радиограмму: сообщил Центру о гибели Овчарова.

Придавленная горем, поникнув, с глазами, полными слез, мешавшими ей видеть колонки цифр, выстукивала Аня скорбное сообщение…

Целую неделю ведет Моржин группу на юго-запад из «Ильменхорста» в укрепрайон «Летцен». Теперь их опять пятеро. Ветер стонет в верхушках мачтовых сосен. Органными трубами гудит темный бор. Вот за полотнищами дождя и железная дорога Ангербург Даркемен. Но в лесу почти столько же солдат 4-й армии вермахта, сколько и деревьев. Или, как говорит Ваня Мельников: «Больше пруссаков, чем тараканов за бабушкиной печкой!» Днем трижды проходят мимо разведчиков подразделения пехоты и фольксштурма, но никто из немцев не обращает на них внимания — принимают за своих, что ли? Рядом — ставка Гитлера. По шоссе снуют штабные машины, бронированные черные «мерседесы» с генеральскими флажками на крыльях и трехзначными и даже двузначными эсэсовскими номерами. А разведчики знают: чем меньше номер, тем ближе хозяин машины к Гитлеру и Гиммлеру, которые разъезжают на машинах № 1 и 2. Размечтался Ваня Мельников — а вдруг появится бронированный черный «мерседес» с пуленепробиваемыми голубоватыми стеклами и номером СС-1. Лимузин фюрера. Тогда уж разведчики не посмотрят на запрет, наложенный начальством на диверсии, пустят в ход последние гранаты…

Ночью группа переходит «железку» Даркемен — Ангербург, днем скрывается в небольшом лесу у Норденбурга. И тут лес кишмя кишит солдатней в касках и сизо-голубых шинелях. «Королевские тигры», полосатые шлагбаумы, щиты с надписью «Ферботен»… На каждой дороге, на каждой тропе — свежеоттиснутые следы вермахтовских сапог.

Моржин держит совет, хладнокровно, обстоятельно обсуждает положение. В любую минуту немцы могут обнаружить группу, уничтожить ее, продукты опять кончились. Нет, разведку в этом районе вести невозможно.

Мельников предлагает махнуть на юг, прямо мимо ставки фюрера, перейти границу Восточной Пруссии, выйти в Польшу.

— Нам приказано оставаться здесь! — возражает Моржин.

— Здесь мы погибнем без пользы! — соглашается с Мельниковым Аня. — А в Польше у нас много друзей. Я поляков хорошо знаю. В подполье с ними работала…

Насупив тонкие брови, Моржин задумывается. В ушах у него звучат суровые слова, сказанные ему перед вылетом майором Стручковым:

— Им там, сам понимаешь, труднее, чем челюскинцам. Тянет на Большую землю. Сделали они уже много, очень много, гораздо больше, чем мы ожидали. И дико намучились за эти три с половиной месяца. Ими восхищается сам командующий. Для фронта очень важно, чтобы они продержались там, на главном направлении нашего будущего наступления в Восточной Пруссии. Понимаешь, Толя, продержались любой ценой…

Что ж, по дороге из Роминтенского леса под Норденбург группа добыла важные разведданные. Однако есть предел человеческим возможностям.

Моржин пишет радиограмму: «Все члены группы — это не люди, а тени. За последние недели они настолько изголодались, промерзли и продрогли в своей летней экипировке, что у них нет сил держать автоматы. Все сильно простужены. Одежда перепрела. Патронов осталось по 30 штук. Просим сбросить груз, разрешить выход в Польшу. Иначе мы погибнем».

Ночью Зина принимает радиограмму Центра «Гладиатору».

«Погода нелетная. Груз сбросить не можем. Вам разрешается выход в Польшу. Примите все меры к сохранению людей».

Майор Стручков долго просиживает над картой. Удастся или не удастся группе выйти в Польшу? А погода все портится. Не только фронт на земле, но и небесный, грозовой фронт отделяет группу «Джек» от Большой земли…

— У телефона Шпоренберг. Да, штандартенфюрер, я ознакомился с вашим планом и забраковал его.

— Нельзя ли узнать почему, группенфюрер? Этот план почти гарантирует нам ликвидацию группы, которую мы условно называем «группой Шпакова». Запеленговать рацию группы, немедленно выслать пикирующих бомбардировщиков с ближайшего аэродрома и разбомбить указанный лесной квартал вместе с русскими…

— Нет, разведчики по-прежнему нужны мне живыми. Особенно радисты. Я предлагаю вам контрплан, детали которого мы сейчас разрабатываем. По этому плану самолеты полетят, ориентируясь на рацию «группы Шпакова», и сбросят по пеленгу не бомбы, а десантников из парашютной бригады СС! Вот тогда русские не смогут улизнуть!..

— Прекрасный план, группенфюрер! Однако его придется отложить, так же как и наш…

— Это еще почему?!

— Нелетная погода, группенфюрер! Дьявольская погода. Кроме того, фельдмаршал Роберт фон Грейм жалуется, что у него не хватает самолетов…

На пороге «Волчьего логова», у самого Герлицкого леса, «Джек» засекает вражеские оборонительные рубежи, и Аня выстукивает радиограммы с ценными разведданными о семидесятикилометровом оборонительном поясе Мазурских озер. Нетрудно понять, что именно отсюда гитлеровцы попытаются ударить по нашим войскам, когда они пойдут от Варшавы на Берлин…

И здесь укрепления еще не заняты войсками вермахта. Стало быть, у Гитлера не хватает солдат, чтобы занять укрепления в прифронтовой полосе, а это значит, что немцы в Восточной Пруссии скрывают не только свою силу, но и свою слабость…

Группа «Джек» обнаруживает в лесу толстый многожильный кабель, тянущийся из ставки Гитлера.

— Это может стоить нам жизни, — задумчиво говорит Толя Моржин, — но я предлагаю перерезать этот чертов кабель. Что скажете?

— Крылатых и Шпаков, — отвечает Ваня Мельников, — сказали бы: «Резать!» Значит, решено!

И группа «Джек» режет, кромсает финками кабель, соединяющий ставку Гитлера под Растенбургом со штабом главного командования сухопутных сил в Ангербурге.

Самого Гитлера уже нет в «Волчьем логове». Совсем недавно, 20 ноября, он вылетел в Берлин. Но ставка еще действует. Разведчики видят, как за лесом приземляются и взлетают тяжелые четырехмоторные «кондоры», сопровождаемые истребителями Ме-110.

Поздним вечером Аня и ее друзья проходят мимо «Вольфсшанце». Маленькая горстка бойцов. А вокруг — вся махина третьего рейха в своей беспощадной мощи, дивизии СС и панцирные армии вермахта, фельджандармы и два миллиона пруссаков. Неравный бой. Он продолжается уже четвертый месяц…

Куда ни посмотришь — всюду надолбы, межи, эскарпы, «зубы дракона». Таких мощных укреплений «Джек» еще нигде не видел. Целую ночь до утра идут разведчики по краю огромной, клыкастой пасти зверя, чье логово совсем близко.

В стороне остается город-крепость Летцен. «Джек» днем благополучно пересекает железную дорогу Растенбург — Летцен, по которой фюрер, бывало, ездил в свою ставку в Виннице.

Через реки разведчики переправляются древним способом — каждый со связкой ивовых прутьев. К этим связкам привязаны рации, оружие, вещмешки, одежда. Мельников предлагает соединить все связки парашютной стропой, чтобы никого не унесло в темноте быстрым течением. Ледяная вода в первую минуту кажется кипятком… Зина не умеет плавать; но, крепко вцепившись в спасительную связку, кое-как держит голову над черной водой…

Аня гребет правой рукой, левой поддерживает рацию. Только бы уберечь «северок» от воды: даже самая малость воды, и рация выйдет ив строя.

Холодно, мокрая одежда задубевает, шуршит при каждом шаге. Кажется, будто это проклятое шуршание слышно далеко окрест. Надо идти и идти, пока на тебе все не просохнет. Нельзя ложиться спать в мокрой одежде. Но уже совсем светло…

Утром, измученные, больные, Аня и Зина, передвинув пистолетные кобуры с бока на живот, ложатся на промерзлую землю в зарослях облетевшего орешника и спят долго, словно стремясь обмануть усталость, неотступную тревогу и голод. В пепельно-сером небе плывут низкие, угрюмые, снеговые тучи.

Замерзают лужи и болота, у берегов озер собирается шуга. Злой северо-западный ветер гонит под хмурым небом свинцовую волну. Шумит жухлый, рыжий камыш на ветру. Хлещет дождь пополам со снегом. Скрипят, стонут сосны. Мрачен вид заколоченных купален. Еще недавно здесь купались бюргеры и бауэры, а вдали белели быстрые яхты прусской знати. А теперь — волчьи следы на пороше. Временами, то ли мерещится Ане, то ли на самом деле, в лесном мраке зелеными углями горят волчьи глаза. Нет, недаром Гитлер назвал свою ставку «Вольфсшанце».

С каждым днем разгорается сражение разведчиков с «генералом Морозом». Свиреп он и беспощаден. А у разведчиков ни теплой одежды, ни крепкой обуви, даже нет возможности разложить костер.

— Ну и холодюга! — шепчет Аня Зине. — Я все свою сещинскую кожанку вспоминаю да латаные-перелатаные валенки на резине.

Разведчики утепляются, как могут, — ложась, застилают лапник вырезанными из грузовых тюков кусками авизента, подбитого ватином, одеваются в трофейное обмундирование, подкладывают газетную бумагу в сапоги и ботинки, обвязывают поясницу нижней рубашкой, чтобы; лежа на мерзлой земле, не застудить почки. Морозы все сильнее, земля каменеет, промерзая все глубже. Падает снег в лесу. Промокшая одежда днем не просыхает, покрывается ледяным панцирем. Летне-осенние маскировочные костюмы теперь уже не маскируют, а демаскируют. Аня и Зина шьют на скорую руку маскхалаты из парашютного перкаля, из простыней, добытых в брошенном майонтке.

Все чаще встречаются облетевшие березовые рощи; они похожи на колонны угнанных в неметчину россиянок.

Идут разведчики. Идут радистки. Постоянная борьба с голодом, холодом и опасностью. Сердце сжато тревогой, словно железным кулаком. Шаги ночного патруля, окрик «Хальт!», грохот выстрелов и визг пуль в неведомых черных урочищах. Сумасшедший бег в лесных потемках, бешеный стук в груди, жар в натруженных легких.

Невероятно тяжелы выпавшие на долю Ани и ее друзей трудности и лишения. Откуда черпают богатырскую силу эти обыкновенные девчата и парни в необыкновенных условиях гитлеровского тыла? Известно, что вести бой можно научить любого новобранца в любой армии, а вот умению переносить и преодолевать трудности и лишения, умению бороться в безвыходных, казалось бы, условиях научить нельзя. Такая богатырская стойкость вырабатывается в человеке всей его жизнью, подкрепляется закалкой характера и несокрушимой верой в священную правоту того дела, которому он служит. Этим «святым духом» и живы разведчики группы «Джек».

— А на фронте сейчас наши культурно живут, — размечтался на привале Ваня Мельников. — Сходил в баньку, оделся во все теплое и чистое, дернул свои наркомовские сто грамм и — рубай себе от пуза горячую пшенку. Свернешь козью ножку с палец толщиной, задымишь, почитаешь дивизионку, а потом можно и на фрица навалиться. Лафа!

…А фронт, как назло, стоит и стоит на месте.

На лесном перекрестке Моржин и Мельников, опытные «языковеды», берут «языка» — кавалера Золотого германского креста штабс-унтер-офицера из 221-й охранной дивизии. Моржин забирает у этого унтера автомат, выуживает два запасных рожка из широких голенищ. «Языка» допрашивает Аня. В группе теперь только она одна говорит по-немецки.

— 221-я дивизия! — восклицает Ваня Мельников, по-хозяйски заглянув в зольдбух — солдатскую книжку. — Колоссаль! Братцы! Какая приятная встреча! Да это ж та самая дивизия, что гоняла нас в Белоруссии, жгла деревни, расстреливала детей, женщин и стариков! Вундербар! Попался, который кусался!..

Штабс-унтер-офицер испуганно смотрит на обступивших его изможденных, оборванных людей с горячечным блеском в глазах и начинает трястись крупной дрожью.

— Наш полк готовится к отправке в Арденны, — чуть не плачет он.

Моржин выясняет, что многие части срочно перебрасываются из Восточной Пруссии на запад, на защиту «Западного вала». Оставшиеся дивизии держат по пятнадцати километров фронта. 2-й танковый корпус СС, под командованием группенфюрера СС Герберта Гилле, в составе двух дивизий по приказу фюрера готовится к переброске из Восточной Пруссии в Венгрию, чтобы деблокировать немецкие войска, окруженные в Будапеште.

Остальных разведчиков в эту минуту больше интересует НЗ карателя. Хорошо, что попался штабной унтер с ранцем, а не щеголь-офицер. В ранце из телячьей кожи шерстью наружу они, ликуя, находят целый клад — говяжьи консервы, консервы ливерной колбасы из дичи, сыр в тюбике, две пачки галет, топленое масло, баночку искусственного меда, термос с горячим кофе, буханку формового хлеба с примесью ячменя и — очень кстати — плитку шоколада «Шокакола» — он бодрит и успокаивает нервы.

Толя Моржин остается очень доволен показаниями «языка».

«Гладиатор» сверяет свои часы с часами «Лебедя» в «Сойки», которые вот уже четыре месяца связывались с Большой землей из Восточной Пруссии по московскому времени.

Важные показания штабс-унтер-офицера этой же ночью надо передать Центру. У Ани и Зины имеются свой, так сказать, профессиональные, враги — атмосферные помехи, эти чертовы немецкие дребезжалки, десятки всяких неожиданных и досадных неполадок: перебитый пулей шланг питания, поломка деталей, капризные контакты. Однажды отпаялась припайка дросселя низкой частоты. Но хуже всего, что у Аниного «северка» совсем сели батареи, а у рации Зины вот-вот выдохнутся.

— Не уверена, Толя, — говорит Зина Моржину после радиосеанса, тревожно глядя на вольтметр, — смогу ли я передать следующую радиограмму.

— Господин группенфюрер! Моим людям удалось вновь напасть на след русской шпионской группы. Эта группа рейдирует с севера на юг с целью разведки наших укреплений. Надо признать, что она мастерски запутывает след и уходит от погони. Не подлежит сомнению, что перерезанный кабель ставки — ее рук дело. Рейд этой группы стал фактором в психологической войне. Офицеры ставки открыто говорят, что «Вольфсшанце» перестало быть безопасным местом. Все органы контрразведки работают вхолостую, сеют панику и нервозность, хватают на дорогах беженцев и бюргеров, обыскивают и арестовывают не только восточных рабочих, но и немцев. Десятки арестованных уже дали под пытками ложные показания, оговаривая себя и соседей, сбивая нас с правильного пути. «Лесные призраки» мерещатся и нашим солдатам. В армии и среди населения растет недовольство органами контрразведки.

— Все это мне известно, штандартенфюрер. Я знаю, что наш престиж падает из-за этих русских шпионов. Не набивайте себе цену. Вы не будете обойдены. Как вы собираетесь захватить их?

— Обычная антипартизанская тактика не принесла успеха. Я разработал оригинальный, смею утверждать, план. Как только группа завтра остановится на дневку, мне доложат о месте дневки следопыты СС. Я сразу же высылаю в лес четыре грузовика с эсэсовцами и мотками колючей проволоки. Прибыв к указанному кварталу леса, эсэсовцы за двенадцать минут растягивают «концертину» колючей проволоки вокруг квартала…

— И птички в клетке! Замечательно! И помните — берите их живьем, пусть ранеными, но живыми! И везите прямо ко мне! Это необходимо для нашего престижа. Заранее поздравляю вас, штандартенфюрер, с успехом! Хайль дер фюрер!..

Майор Стручков сидит в отлично оборудованной столовой штаба 3-го Белорусского фронта и без аппетита ковыряет вилкой бифштекс. Белые скатерти на столах, дымящийся борщ, официантки в белоснежных передниках. «Боже мой! А чем там питается группа «Джекэ?!»

Проходят дни, а «Джек» молчит. Все ближе начало наступления 3-го Белорусского фронта, а разведчики не выходят на связь.

— Если будет радиограмма от «Джека», — говорит майор начальнику радиоузла, — немедленно звоните мне. В любое время дня и ночи!

Майор просит об этом уже в который раз. Если перерыв в радиосвязи затягивался, он не спал ночами. Уже не одна наша рация навсегда замолкла в Восточной Пруссии, а неуловимый и неистребимый «Джек», хотя и подходил ближе других к ощетинившейся орудийными и пулеметными дулами железобетонной берлоге Гитлера, каждый раз оживал после недолгого тревожного молчания и вновь выходил на связь. Сколько раз бывало, что и радисты, и шифровальщики, и начальник радиоузла, и майор Стручков, и генерал Алешин уставали ждать, и вдруг внезапно на условленной волне раздавались позывные «Сойки» или «Лебедя» — «г2щ», «г2щ», «г2щ»… «Джек» жив, «Джек» борется. Но сейчас молчание «Джека» затянулось.

Большевики-подпольщики говаривали: «Кто продержится год в подполье — тот хороший подпольщик». Разведчики фронта говорили: «Кто продержится в немецком тылу на немецкой земле месяц, тот всем героям герой!» А «Джек» вот уже четыре месяца воюет в тылу врага, и не на партизанской «малой земле», а на земле врага.

Квадрат леса в восемнадцати километрах юго-восточнее Зенсбурга у озера Муккерзее. Только что отгремел бой. Еще не остыли дула автоматов. Аню всю трясет. Она уже три дня болеет. Ангина — таков Толин диагноз. Зина работать совсем не может — у нее сильный жар, что-то бредит про кукушку, считает, сколько жить осталось… В лесу — голоса, крики немцев, Толя зажимает Зине рот.

Немеют от холода пальцы, знобит, зубы выбивают чечетку. Аня передает радиограмму, работая на батареях Зининой рации. Чтобы обмануть немецкую радио-разведку, она настраивается как можно быстрее, при помехах сеанс прекращает, часто меняет позывные и волны. Теперь она знает рацию «Север» так же хорошо, как прежде в Сеще свой старенький «Ундервуд». Временами Аня работает почти в полуобмороке, автоматически.

Характеристика работы корреспондента № 2165:

«Позывной дает нечетко. Вместо «г2щ» получается «г26». Настройка передатчика длиннее нормального до 1 метра. Передача на ключе торопливая, нечеткая. У всех цифр укорочено тире. Материал принимает хорошо. Правильно и быстро переходит на предлагаемые нами волны, умело удлиняет и укорачивает волну своего передатчика».

Ночью разведчики идут по старинным дорогам, прорубленным в пуще еще крестоносцами. Идут по дорогам, чтобы не оставлять следов в заснеженном лесу. Перебираются через каналы по дамбам, прячутся за вековыми деревьями, когда проносятся грузовики и штабные «мерседесы», проезжают конные обозы.

Днем в лесу звучит французская речь. И это не галлюцинация: в лесу пилят деревья военнопленные французы.

А то вдруг разведчики, подобравшись кустарником к шоссе, услышали непонятный галдеж. По шоссе немцы-конвоиры, покрикивая, вели колонну американцев из «Офлага» — офицерского лагеря. Странные это военнопленные — сытые, розовощекие, отлично одетые. Они смеются, оживленно разговаривают друг с другом, перебрасываются на ходу бейсбольным мячом. За американцами медленно едет грузовик с продуктовыми посылками международного Красного Креста. За грузовиком шагают тесной толпой, тараторя наперебой и бешено жестикулируя, итальянские генералы. Немцы посадили их в «Офлаг» после свержения Муссолини в июле прошлого года…

За лесом зловеще горят призрачным, трепетным светом ракеты, и Толя Моржин рассказывает про победные артиллерийские салюты в Москве.

Слабеют, выбиваются из сил разведчики. Каждую ночь все труднее идти. Моржин смотрит на карту, хмурится. Позапрошлая ночь —17 километров, прошлая — 12 километров, эта ночь — 8 километров, хотя теперь стало легче перебираться через замерзшие реки, каналы и болота.

Густо валит первый настоящий снег. Покрывает белым саваном спящую четверку из группы «Джек». Пятый — Ваня Целиков — охраняет сон группы, сидя неподалеку под облетевшим старым дубом. Стоять у него давно нет сил. Что только не делал он, чтобы не сморил его сон: перечитал все известные ему стихи, спел молча все, что знал, песни, искусал в кровь губы, исщипал себя, и все же сон неумолимо наваливается. А сон сейчас равносилен предательству.

Есть у Целикова последнее средство. Вытащить пулю из патрона, насыпать пороху из пули на тыльную сторону левой ладони. Хватит клевать носом! Правой рукой Иван зажигает одну из последних спичек в коробке. Ярко вспыхивает порох, вмиг глубоко прожигая кожу. Нет, никто не увидит огня, Ваня хорошо замаскировал вспышку. Едва не закричав от боли, трясет он опаленной рукой. Зато и сон как рукой сняло…

Густеют ранние ноябрьские сумерки. Командир всегда просыпается первым — с темнотой надо сниматься с дневки и всю ночь топать на юг.

— Подъем! — шепчет, не поднимая головы, Толя Моржин. Он толкает локтем Мельникова. — Хватит дрыхнуть! Оглохли, что ли? Ауфштейн! Кому говорят?

Неимоверно сладки эти последние минуты сна. Ваня Мельников натягивает на голову тонкий «семисезон». А когда сам был командиром, тоже первым просыпался и других будил…

Он хочет привстать и не может. Ну точно пьяный. Сонная одурь сковывает язык, заклеивает глаза.

— На заре ты ее не буди! — вдруг громко, чересчур громко произносит Зина и, зевая, садится. — Дети, в школу собирайтесь! Петушок пропел давно!..

Промозглая темень. Валит снег. Спать, спать…

— Эй вы, сони! Хотите я вас сейчас расшевелю? Вот включу Москву, последние известия…

— Не смей, Зинка! — словно из-под земли, доносится голос Ани, которая укуталась с головой. — Батареи совсем сели!

Моржин встал, накинул ремень автомата на шею.

…В ту ночь они прошли пятнадцать километров. Шли, а в темном урочище дико и жутко хохотала какая-то ночная птица и выли волки. Над головой шептались о чем-то старые мудрые сосны, пережившие и двух кайзеров, и разгром армии Самсонова, и революцию в Германии. Этим соснам, десятилетиями поднимавшимся ввысь, к солнцу, суждено было пережить и Гитлера, и крах вермахта, и многое-многое другое…

Подобно воспоминанию о тяжком кошмаре, врезается в память разведчиков ненароком увиденная в глухом лесу картина. Картина, которую не сотворила бы и мрачная фантазия немецкого сказочника Гофмана.

В лесу слышатся крики, хлесткие, как пистолетные выстрелы, удары бичей. Разведчики осторожно подбираются к обочине большой поляны. Сначала они видят только чадный дым, клубящийся на поляне и смешивающийся с седыми космами утреннего тумана. В дыму появляются и пропадают призрачные фигуры множества людей. Многие из них надрывно кашляют. Потом ветер относит дым в сторону, чуть не во всю поляну разгорается огромный костер, и потрясенные ребята из разведгруппы смотрят и не верят глазам своим. Худые, как скелеты, люди в полосатой сине-белой одежде «каретников» — узников гитлеровского концлагеря — заняты страшным делом. Орудуя ломами и лопатами, они выкапывают из громадной могилы разложившиеся серые трупы давно похороненных людей в таких же, как и они, арестантских костюмах. Другая группа «кацетников» перетаскивает трупы к длинным и высоким штабелям — ужасным штабелям из трупов и дров, из трупов и дров. Третья группа укладывает трупы сверху, а затем обливает мертвецов бензином и поджигает. Подгоняя «каретников», поляну окружает свора орущих черномундирных эсэсовцев.

— Совсем взбесились, гады, — шепчет Ваня Мельников, отползая. — Дело ясное: хотят уничтожить следы своих преступлений. Запомните это место, ребята!

…Позади — пятьсот километров, пройденных «Джеком» по прусской земле. Это если считать по прямой, но разведчик не ходит по прямой, путь его подобен спутанному серпантину.

После Ангербурга «Джек» пять раз переходил через «железки», а сколько позади осталось шоссеек, никто и не упомнит… В памяти Ани часто всплывает все одна и та же фраза из «Крестоносцев»: «Если держать путь все время на юг, отклоняясь немного на запад, то непременно доберешься до Мазовии, а там все будет хорошо…»

И вот — последняя немецкая железная дорога. Перегон Пуппен — Рудшанки западнее города Иоганнесбурга, километрах в пятнадцати от польской границы. Бредет пятерка шатающихся серых теней. Кажется, будто все нервы и мышцы тела омертвели, только в сердце еще тлеет огонек жизни. А впереди — решающий бросок. Моржин тревожно оглядывается на едва переставляющих ноги товарищей. Надо отогнать коварную сонливость, тяжкое оцепенение, гибельную апатию. Он разрешает съесть галеты из неприкосновенного запаса. Надо собрать в кулак последние силы, всю ярость, накипевшую на душе за эти немыслимо долгие недели и месяцы в Восточной Пруссии.

При броске через дорогу группа попадает под шквальный огонь жандармов-охранников. Разведчиков спасает густой туман. Немцы преследуют «Джека» всю ночь и весь последующий день… Громыхают грузовики с колючей проволокой в кузове… В свинцовой пурге бесследно исчезает еще один член группы — Ваня Целиков, Иван Белый, комсомолец, тракторист из деревни Климовка, что на Гомельщине, ставший искусным разведчиком-следопытом…

Из письма Ивана Андреевича Целикова автору этой книги от 20 июня 1966 года:

«…Меня Ваше письмо прямо-таки оглушило. Ведь двадцать с лишним лет прошло. Сам я цел остался, но товарищей потерял. День за днем таяли силы нашей группы. Мы поклялись драться до последней капли крови и ив сдаваться живыми. Если ранят в ногу, руку или плечо — все диски автомата выпустить. Нет гранат, так есть пистолет ТТ, две обоймы, шестнадцать патронов, пятнадцать выпускай по врагу, шестнадцатый в висок…

Аню я хорошо помню. Ко всем была она отзывчивая, а в бою смелая.

Всего мы прошли сквозь четырнадцать немецких облав, и четырнадцатая, пожалуй, была самой страшной. В большом пограничном лесу под Иоганнесбургом восемнадцать раз окружали нас немцы в разных лесных кварталах, и восемнадцать просек пришлось нам форсировать с боем. Я отбился во время прорыва через девятнадцатую просеку около железной дороги, уже в полной темноте заблудился в лесу.

Я выжил, пройдя сквозь неимоверные трудности. Около месяца жил, как дикобраз, питался дубовой корой. В лесу дожидался наших… Теперь работаю механизатором в родном совхозе «Гомельский»…»

Долго тянется последняя ночь разведчиков в Восточной Пруссии, где на каждом шагу подстерегает их смерть, не с железной косой, а с немецкими пулеметами и автоматами.

— Ну что, ребята, дадим концерт? — спрашивает Мельников, набивая последними патронами автоматный рожок. — Концерт в исполнении квартета «Джек»…

Ночью четверо из группы «Джек», оторвавшись от немцев, переходят через «железку», через большой смешанный лес Иоганнесбургерхейде. проходят мимо озера Нидерзее, под утро в алую пургу пересекают границу и останавливаются в лесу у польской деревни Дуды Пущчанские. С виду разведчиков можно принять за беглых «кацетников», так они исхудали…

Еще один бой — и «Джек» отвоюется. У четверки не осталось ни одной гранаты, расстреляны почти все патроны.

Так «Джек» выходит из Восточной Пруссии и вступает в Польшу, в край мазовецкий, где седобородые кобзари — здесь их называют гуслярами и гудочниками — еще поют старинные баллады и песни о славных битвах польских рыцарей с крестоносцами.

Аня оглядывается. Восточная Пруссия позади. Там остаются капитан Крылатых, Коля Шпаков и Юзек Зварика. Они уже никогда не вернутся из Восточной Пруссии. Их не хоронили друзья, не провожали в последний путь. С ними прощались без воинских почестей, без салютов. Там пропали без вести Натан Раневский и Генка Тышкевич, Ваня Овчаров и Ваня Целиков. Четыре месяца между жизнью и смертью… Четыре месяца непомерного напряжения всех духовных и физических сил. Узнают ли когда-нибудь солдаты 3-го Белорусского фронта, которые скоро будут громить врага в Восточной Пруссии, имена тех советских разведчиков, которые помогли им меньшей кровью добиться большой победы?

Улеглась метель, очистилось местами небо, прощально моргает верный друг — Сатурн. Впрочем, Сатурн и в Польше послужит разведчикам…

За плечами у Вани Мельникова висит туго набитый мешок. И Аня вспоминает, что в «Крестоносцах» польский рыцарь Збышко, выполняя данный любимой обет, кладет на ее могилу павлиньи и страусовые перья, сорванные им со шлемов поверженных в бою крестоносцев. И «Джек» тоже возвращается из неметчины с трофеями, добытыми у потомков крестоносцев — в мешке у Мельникова хранятся кресты и медали, солдатские и офицерские книжки «остландрейтеров», которым они уже никогда не понадобятся.

Утром, во время привала на заросшем бурым горчаком болоте, Толя Моржин достает карту, читает названия окрестных весок, и славянские названия звучат музыкой Шопена в ушах разведчиков — Домброве, Волькове, Крысяки, Пупковизна, Заляс, Вейдо… Это в них поют на заре петухи. Польские петухи. Стеной стоят вокруг леса Мазовии.

Польша! Братская земля… Они были готовы целовать эту землю.

— Мы живы, живы! Какое чудо! Мы живы! — с мокрыми от радостных слез глазами шепчет Зина, обнимая подругу.

Наступают дни великой неуемной радости: в лесной деревеньке Вейдо разведчики встречаются с мазуром Стасем Калинским, устанавливают связь с другими надежными поляками. Здесь, в деревянной, избяной Польше, у разведчиков много верных, смелых друзей, не то что в каменной Пруссии. Пусть хаты бедны, но в них тепло, гостей ждет горячая похлебка, хлеб и копченое мясо, можно достать даже гусиный жир, чтобы смазать обмороженные руки и ноги. Жаль, нет Раневского и Зварики — они хорошо знали польский язык. Переводчиком служит Аня Морозова, да и белорус Ваня Мельников без особого труда разговаривает с поляками, а еще лучше — с молодыми польскими девушками.

Сначала Аня, впервые за много недель досыта наевшись, спит под мягкой периной, спит долго, как никогда в жизни еще не спала — целые сутки. Потом с Зиной моется и парится в бане, очень похожей на баню в Сеще. Поглядев друг на друга, они и плачут, и смеются — такие обе стали худые, кожа да кости!

— А я уже и не мечтала о бане! — признается Зина, вычесывая из спутанных светлых волос хвойные иглы.

Рации остаются в предбаннике, где их охраняет Ваня Мельников. Впервые за много месяцев расстались девушки со своими «северками». В избу их нельзя внести — отпотеют, потом опять замерзнут на морозе и выйдут из строя.

В жарко натопленной избе Стась Калинский рассказывает о житье-бытье под немцем. В Сеще Аня провела в фашистской оккупации около двух лет, а поляки уже шестой год стонут. Прежде всего разведчики выясняют, что они рано радовались, что они еще вовсе и не расстались с Восточной Пруссией, перейдя старую германо-польскую границу. Оказывается, они с таким трудом прорвали только одно кольцо окружения из двух. Дело в том, что после победы над Польшей Гитлер присоединил к Восточной Пруссии весь северопольский край — Белостокский, Цеханувский, Сувалкский и Плоцкий округа. Правда, тут еще живет много поляков, хотя много молодежи угнано в глубь Пруссии. Кох объявил весь этот край коренной германской землей, за которую немецкие рыцари дрались еще семь веков назад. Он отнял самые лучшие земля для немцев-помещиков, собирается выселить или превратить в батраков всех польских крестьян, а на их землю поселить «героев войны». Каждому немцу, герою-победителю в крестоносном походе против безбожников-большевиков, отведут большой фольварк до пятидесяти гектаров.

Кох делает все, чтобы онемечить поляков. Говорят, скоро немцы совсем запретят польский язык, будут штрафовать за каждое ненароком вырвавшееся польское слово. Лучше всего полякам знакомо немецкое «ферботен» — запрещается. «Ферботен» пользоваться средствами передвижения, учиться в школе, посещать кино, театры, музеи, ходить в немецкие церкви. Даже в брак вступать и детей рожать тоже «ферботен». Введен полицейский час; нельзя выйти на улицу с восьми вечера до шести утра. Все работоспособные отбывают трудовую повинность на лесозаготовках, за что получают скудный паек. За невыход на работу угоняют в трудовой лагерь с каторжным режимом. Такие лагеря имеются в каждом уезде. Кох превратил в большой концлагерь бывший замок мазовецких князей в Цехануве, построил лагерь смерти в Дзялдуве, отвел для поляков лагеря в Восточной Пруссии. В самом большом из них, в Хоэнбрухе, немцы уничтожили больше людей, чем в Бухенвальде. Повсюду действуют военно-полевые суды, они знают только два приговора — концлагерь или смерть.

Немцы запретили убой скота — за голову свиньи Кох снимает голову с поляка. Если немец убьет поляка без «уважительной» причины, его штрафуют на пять рейхсмарок. Если поляк не поклонится немцу, тот упрячет его в концлагерь. Немцы часто устраивают так называемое «польское кино» — массовые экзекуции и казни. Начали с лишних ртов — с больных, калек, сирот и престарелых, потом стали истреблять интеллигенцию и духовенство во всей епархии. Скоро очередь дойдет и до ремесленников и крестьян. Впрочем, по всему видно, что освобождение близко — идут советские войска, спешит с востока Войско польское! Рассказывают, что специальный отряд подневольных евреев — «кацетников» под командой гауптштурмфюрера СС Махолля выкапывает и сжигает в лесах трупы давно расстрелянных евреев и поляков. Страшась расплаты, заметают эсэсовцы следы своих преступлений.

В деревне Вейдо оставаться опасно. Каждый поляк под страхом смертной казни обязан доносить жандармам о любом незнакомом и подозрительном лице. Предателей в Вейдо как будто нет, но чем черт не шутит… Как встарь тевтонские рыцари устраивали опустошительные набеги на княжество мазозецкое и все польское пограничье, так и теперь с огнем и мечом приходят в Мазовию каратели-эсэсовцы. Всюду рыщут их ягдкоманды и патрули. Наезжают из Кольно, из Мышинца.

Стась Калинский обещает связать разведчиков о польскими партизанами Армии Людовой. Немало в здешних лесах и пущах смешанных советско-польских отрядов, действует тут и разведгруппа русских парашютистов. Все это после Восточной Пруссии похоже на волшебный сон…

Вообще-то говоря, рассказывает Стась Калинский, партизан здесь, на территории, присоединенной к рейху, намного меньше, чем в генерал-губернаторстве. Особенно жарко горит пламя партизанской войны в Люблинском и Келецком воеводствах, там и отряды крупнее и больше их. А здесь воюют в основном территориальные группы — их бойцы, крестьяне, тайно собираются ночью, проводят боевую операцию, а наутро, спрятав оружие, как ни в чем не бывало хлопочут по хозяйству на глазах у немцев. Но есть в этом краю и большая сильная партизанская бригада, гордость Мазовии — бригада Армии Людовой «Сыны земли Мазовецкой». Один батальон в этой бригаде состоит целиком из советских военнопленных, бежавших из гитлеровских «дулагов» и «шталагов».

Разведчики перебираются в лесную землянку с железной бочкой из-под авиационного бензина люфтваффе, приспособленной под печку. Поляки связывают «Джека» с группой бежавших военнопленных, которые живут на лесных хуторах у поляков. С помощью поляков и военнопленных четверка быстро налаживает разведку в новом районе… Двое из военнопленных — француз (русские и поляки так и зовут его «Француз») и Павел Лукманов — вызываются сообщать сведения и носить продукты разведчикам из Вейда. Эти связные работают неплохо, особенно старается Павел Лукманов.

Из письма офицера разведотдела штаба 3-го Белорусского фронта майора В. П. Шаповалова сестре Зины Бардышевой, 26 декабря 1944 года:

«Отвечаю, Аня, на Ваш запрос. Сестра Ваша, Зина Бардышева, жива и здорова. Находится в длительной командировке и написать Вам не может. О Зине не беспокойтесь, я Вам всегда сообщу о ее здоровье. Вы правы: «лучше плохая правда, чем красивая ложь». Но еще лучше, когда красивая правда! Безусловно, на войне может быть всякая неожиданная неприятность. Зина выполняет большое, почетное дело…»

Радиограмма Центру от «Лебедя», 30 декабря 1944 года:

«Три дня тому назад на землянку внезапно напали эсэсовцы. По сведениям поляков, немцы схватили Павла Лукманова, он не выдержал пыток и выдал нас. «Француз» умер молча. «Сойка» сразу была ранена в грудь. Она сказала мне: «Если сможешь, скажи маме, что я сделала все, что смогла, умерла хорошо». И застрелилась. «Гладиатор» и «Крот» тоже были ранены и уходили, отстреливаясь, в одну сторону, я — в другую. Оторвавшись от эсэсовцев, пошла в Деревню к полякам, но все деревни заняты немцами. Трое суток блуждала по лесу, пока не наткнулась на разведчиков из спецгруппы капитана Черных. Судьбу «Гладиатора» и «Крота» установить не удалось».

Из автобиографии Зины Бардышовой.

«Я, Бардышева Зинаида Михайловна, родилась в 1923 году в Москве, в рабочей семье. Отец работал прорабом в конторе «Монтажэнерго» в Москве, мать — уборщицей в магазине. С 1931 по 1941 год училась, в июне 1941 года кончила 10 классов, поступила контролером на завод «Коопутиловец». С июня 1941 по 6 апреля 1942 года работала на заводе. После этого поступила в радиошколу Осоавиахима в Москве. 9 апреля уехала в Горький, где приняла военную присягу. 23 июля сдала испытания. Мне присвоили звание старшего сержанта. Комсомолка. На задании была с 15 сентября 1942 года по 10 июля 1944 года. Устроилась легально на станции Городище, Минского района, работала радисткой при железнодорожном мастере, который имел связь е отрядом «Комсомолец» партизанской бригады «За советскую Белоруссию». Награждена орденом Красной Звезды…»

За год до своей гибели Зина писала из тыла врага в Белоруссии родителям:

«Здравствуйте, мои дорогие! Мамуся и папка!

Милые, давно вы не получали от меня писулек. Простите, родные. Не было возможности написать вам. Я жива, здорова, живу прекрасно, чувствую себя еще лучше. Сейчас уезжает майор. Есть надежда, что он на днях улетит в Москву. Спешу, хочу быстрее написать вам… Мамочка милая, папуля, вы, наверное, меня похоронили. А я жива! Второй раз в тылу у немцев, без своих любимых и родных, встречаю я день своего рождения. Ведь мне уже двадцать лет! За этот год я много пережила. Но все это чепуха. Наша армия здорова двигается вперед, и я верю, скоро настанет тот день, когда я смогу обнять своих старичков.

Живу я в лесу и боюсь, когда вернусь домой, то шум Москвы оглушит меня и испугает. Лес для меня, мои дорогие, стал родным домом. В нем я чувствую себя лучше, чем в деревне или еще в каком населенном пункте. Нахожусь я у партизан. Да и сама партизанка. А потому я совсем разучилась писать… Когда пришлю еще письмо — не знаю. Но не хороните меня. Ведь я обязательно должна увидеть вас и любимую Москву. А если и убьют, то не важно. Очень много людей и лучше меня погибло, жалеть не приходится. Итак, до скорого свидания!..»

Из письма офицера штаба 3-го Белорусского фронта майора В. П. Шаповалова отцу Зины Бардышевой, 21 апреля 1945 года:

«Уважаемый товарищ Бардышев!

Мне очень тяжело сообщать Вам прискорбную весть о Вашей дочери Зине, но я обязан это сделать. Ваша дочь в борьбе с немецкими захватчиками погибла смертью храбрых, проявив доблесть и отвагу и не посрамив великое звание воина Красной Армии. Я понимаю, что Ваша утрата очень велика и горе неизмеримо большое. Никакие тут слова утешения не помогут. Я пишу эти строки, и у меня от боли сжимается сердце и слезы навертываются на. глаза при мысли о нашей общей любимице незабвенной Зине.

О самой гибели могу только сказать, что Зина защищалась отчаянно, не далась живой в руки врага, предпочла смерть позорному плену. Проклятые гитлеровцы ответят своей грязной кровью за чистую кровь истинной патриотки Советской Родины…»

…Под утро разведгруппа гвардии капитана Алексея Алексеевича Черных благополучно пересекает узкоколейку Мышинец — Остролепка. Сильная оттепель, по лесу стелется туман. В облетевшем лесу группа встречается с мышенецким партизанским отрядом под командованием поручника Армии Людовой по кличке «Черный». Русские в форме, с погонами, поляки в цивильном, с красно-белыми повязками на рукавах. Крепко жмут руки друг другу Черных и «Чарны» («Черный»). Все улыбаются этому совпадению.

— А это наша радистка! — представили Аню десантники.

Поручнику «Черному» — Игпацию Седлиху — еще не приходилось встречаться с русскими разведчицами. Он с любопытством оглядывает молчаливую и печальную русскую девушку.

После гибели друзей Аня жила, ходила, действовала в каком-то помрачении, с трудом преодолевая чувство горькой опустошенности[9].

Поляки рассказывают о проведенных ими операциях — они взорвали железнодорожный мост на линии Плоцк Серпц, разоружили немцев-колонистов, вывели из строя завод в Курове. Аня узнает, что в августе немцы окружили совет штаба Армии Людовой на острове Юранда, где собралось около двухсот партизан. Польские партизаны благополучно прорвали кольцо и ушли в Мышинецкую пущу. Вот Аня и пришла на землю Юранда, того самого великого польского рыцаря князя Юранда, отца красавицы Дануси, который, по свидетельству писателя Генрика Сенкевича, был грозой тевтонских рыцарей. Ане казалось удивительным, что, прочитав перед вылетом роман «Крестоносцы», она прошла по местам, связанным с его героями, с борьбой поляков и братских народов против немецких поработителей…

Аня знакомится с партизанами мышинецкого отряда — с начальником штаба «Соколом» (Эдвардом Казмиркевичем), «Шидиком» (Яном Мончковским), «Трубочистов!» (Станиславом Станиевским), «Болеком» (Болеславом Капустинским), «Плешеком» (Теодором Смигельским). Всего в отряде шестнадцать поляков. Вот они, новые рыцари земли Мазовецкой!..

Вместе с десантниками их теперь двадцать четыре, включая двух радистов — Аню и Ивана, радиста капитана Черных. Эх, если бы эта встреча состоялась немного раньше, когда еще были живы Зина, Коля и Толя!..

Вечером, когда на припорошенных снегом ясенях догорает закат, Аня забрасывает на них антенну, развертывает радиостанцию и передает Центру свою первую радиограмму из новой группы. Черных сообщает, что соединился с отрядом Армии Людовой, рапортует о связях польских партизан с местным подпольем, о разведанных ими гарнизонах и. укреплениях врага. Аня принимает и расшифровывает ответную радиограмму. Центр приказывает срочно выяснить состав и численность гарнизона в Млаве — бастионе млавинского укрепленного района, защищающего южные подходы к Восточной Пруссии.

Утром следующего дня Аня выстукивает новую радиограмму — результат совместной — как в Сеще — разведки русских и поляков: «…Пятнадцать «тигров» и 67 других танков на рембазе. Бронетанковая часть в составе ста машин отправляется на платформах на Пшасныш. В Xожеле стоит часть из танкового корпуса «Великая Германия»…»

Вечером, сидя в сырой землянке, при свете карбидной лампы Аня передает еще одну радиограмму: «В Пшасныш прибыл полк фольксштурма и батальон «гитлерюгенд».

Центр радирует: «Выношу благодарность за успешную разведку в Млаве. Прошу выяснить результаты бомбежки…» Потом Аня молча помогает поляку-повару варить гуляш. А когда ее хвалит за гуляш Черных, она говорит:

— Надоело мне на ключе стучать да гуляш варить! Пошлите на боевое задание. Я ведь немного знаю польский и стрелять научилась в Восточной Пруссии!..

— Без твоей работы, Аня, всем нам нечего здесь делать. За гуляш спасибо, но рисковать тобой я не имею права.

Аня вздыхает.

Подпоручник «Черный» советует десантникам покинуть облетевший лес и тайно поселиться в деревнях под Пшаснышом. Ожидая ответ Центра, разведчики готовятся к походу. Аня чистит пистолет «вальтер СС», память о капитане Крылатых. Потом вновь стучит озябшими пальцами на телеграфном ключе, посылая в эфир свои позывные: «г2щ», «г2щ», «г2щ»… Поздно вечером принимает она долгожданную радиограмму — Центр разрешает группе перебазироваться под Пшасныш и Плоцк. Всю ночь, около четырнадцати часов, идут разведчики под снегом и дождем по лесам, полям и перелескам, на рассвете пересекая железную дорогу Млава — Цеханув. К утру подвалил густой туман. Черных решает передневать на хуторе. Аня сильно кашляет. Хозяйка топит печь, подносит Ане кружку горячего молока с маслом и медом…

Аня проходила с разведчиками всего в какой-нибудь полусотне километров от исторических деревень Грюнвальд и Танненберг, о которых писал в «Крестоносцах» Генрик Сенкевич.

Грюнвальд! Это слово было боевым паролем сещинских подпольщиков, русских, поляков и чехов. В памяти Ани вспыхивают строки Сенкевича: «Наступит день, когда немецкая волна либо зальет еще пол мира, либо, отбитая на долгие века, вернется в свое ложе». Так было перед Грюнвальдской битвой. И Ане довелось увидеть, как немецкая волна вахлестнула ее родной край до самой Волги.

Но теперь Ане ясно — исход войны решен, уже видна заря Победы, скоро, очень скоро придут сюда советские солдаты и навсегда погасят огонь Танненберга.

Да, советские солдаты пришли очень скоро, пришли как воины святого и правого дела по дорогам, по которым тевтонцы и пруссаки отправлялись когда-то для грабительского похода на Восток. Пришли и нанесли германской армии в Восточной Пруссии такой разгром, перед которым померкли и Грюнвальд и Танненберг. Но Ане не суждено было дожить до прихода своей армии. Ане не суждено было обнять солдат славных Тильзитских, Инстербургских, Гумбинненских, Кенигсбергских, Мазурских, Танненбергских дивизий. По разве перечень этих почетных наименований советских дивизий не звучит эхом боевого маршрута разведгруппы «Джек»?! Разве нет на знаменах этих дивизий и ее, Аниной, крови, и крови ее друзей?!

Объединенный советско-польский отряд расположился на хуторе, в трехстах метрах от деревни Нова Весь, а доме крестьянина Тадеуша Бжезиньского.

В группе Черных много хороших, смелых ребят — Саша Горцев, Миша Филатов, белорус Ванькович, сибиряк Витя Звенцов, польский еврей Шабовский. Но Аня не успела еще с ними как следует познакомиться.

Выставив охрану с одним пулеметом, десантники и поляки-партизаны устроились на ночлег в риге и на высоком сеновале. Аня заснула как убитая — она всю ночь сама несла и рацию, и радиопитание, и вещевой мешок…

Проснулась опа, как в Сеще во время бомбежки, — мгновенно и полностью понимая, что происходит вокруг. На хутор внезапно напали немцы. Караульный дает длинную очередь из РПД, и тут же во дворе серией рвутся немецкие гранаты — «колотушки», очереди автоматов прошивают стены риги. Прислонившись к стене, сидит капитан Черных. Кровь заливает остекленевшие глаза. Зажигательные пули зарываются в сено, и оно уже дымится… Аня вешает рацию на плечо, подхватывает сумку с батареями, выбегает из ворот риги, прямо на огонь немецких шмайссеров.

Эсэсовцы атакуют с запада и северо-запада, со стороны реки Вкра и острова Юранда. Десантники и партизаны на бегу огнем автоматов отгоняют их к ольшанику. Перед хутором остаются пять вражеских трупов. Аня кидается вслед за ребятами в проулок между ригой и хлевом, мельком видит сизо-голубые фигуры эсэсовцев… Низко сгибаясь, бежит она по заснеженному картофельному полю. Ребята впереди и сзади падают, отстреливаясь, один за другим… Пули настигают Звенцова, Ваньковича, Шабовского…

У самой опушки ничком падает радист Иван. Аня, уже добежав до опушки, останавливается, нагибается, чтобы поднять его рацию. Хлопнув, точно пистолетный выстрел, в левую руку ударяет разрывная пуля. Над рукой тает дымок. Сначала Аня не чувствует особой боли, но, добежав до леса, бросает взгляд на онемевшую руку, и все плывет у нее перед глазами. Перебитая в запястье рука висит на одних сухожилиях. Свесились разбитые трофейные часы «Лонжин» с искореженным циферблатом. Часы остановились. Друзья стаскивают с Ани сумки с рацией и радиопитанием. Кто-то из поляков, кажется Тадеуш Завлоцкий, зажимает ей артерию, «Трубочист» затягивает ремень выше локтя, наспех перебинтовывает рану, и Аня, силясь улыбнуться, с трудом произносит:

— Ничего, ведь радистке важнее правая рука!

Разрывные щелкают очередями в кронах голых деревьев — прямо над головой. Отстреливаясь, отходят на восток, в лес, разведчики и партизаны. Аню поддерживают с двух сторон. Позади, за опушкой, остаются подлесные деревни Храпонь, Ситяж, Дзечево…

Шалаш, коробы со смолой, костер и рядом двое встревоженных стариков смолокуров с висячими усами. Дальше идти нельзя. Дальше плавни и незамерзшая река Вкра, быстрая, омутистая.

Аня прислоняется спиной к толстому грабу. Сквозь шум крови в ушах до нее доносятся сказанные по-польски слова:

— Может, у меня в буде?.. Да боюсь перепугать детей. Трое их у меня…

— Нет, — слабо проговорила Аня, — меня найдут, всех перестреляют.

— Тогда в кустах на болоте…

— Фамилии как? Павел Янковский? Мечислав Новицкий? Головой отвечаете!.. Аня, мы отвлечем немцев, придем за тобой ночью!

Ребята уходят, унося Анину рацию. Навсегда рвется хрупкая, невидимая ниточка в эфире, рушится Анин радиомост… Аня смотрит вслед товарищам. Немного их осталось. Как под конец в группе «Джек». Больше двадцати смелых, хороших, молодых ребят погибло в этот день у нее на глазах…

Смолокуры ведут Аню болотом. Кругом кочки и кусты, замерзшие окна воды, пни и снег. Гулкое лесное эхо вторит грохоту стрельбы.

Старики прячут Аню в почерневшем, припорошенном снегом камыше, в укромном уголке болота и убегают. Шум стрельбы откатывается все дальше и дальше. Ребята отвлекают эсэсовцев. Вызывают огонь на себя. Но это только первая волна карателей. За ней идет вторая — с собаками, по следам в снегу.

Все громче остервенелый лай. Две немецкие овчарки рвутся с поводков, отыскивая след в торчащей из снега желтой жухлой траве. Тут — следы ног, там на снегу цепочка алых пятен Аниной крови…

Эсэсовцы наткнулись на старика Новицкого, вернувшегося к шалашу, и тут же расстреляли его. Другой старик. Янковский, спрятался в болоте. Он видит, как немцы останавливаются на краю болота. Они кричат:

— Рус, сдавайся!

Овчарки азартно повизгивают, лают взахлеб, кидаются в голый лозняк, в заросли ольхи. С треском кроша лед коваными сапогами, эсэсовцы идут, обшаривая болото, выставив вперед короткие рыльца черных шмайссеров. Янковский в страхе отползает в глубь болота. Позади рвется осколочная граната. Он оглядывается — эсэсовцы залегли, один из них истошно визжит. Над болотом проносится дымный вихрь снега и палых листьев. Жалобно скулят овчарки. Обе ранены осколками гранаты и не смогут продолжить поиск. Это спасает смолокура Павла Янковского… Высоко в поднебесье с ревом мчится на запад шестерка «яков». Немцы, стреляя, ползут вперед. Их подгоняют резкие свистки офицера, командира эсэсовской команды по истреблению парашютных десантов. Аня отстреливается до последнего патрона в обойме. Ей удается сразить трех фашистов. Действуя одной рукой, она не может перезарядить пистолет. Аня еще верит в свое счастье. В каких только переплетах не бывала она, там, в Сеще, и в Восточной Пруссии! Неужели после всего пережитого придется сложить голову здесь, на польской земле?

— Ти-ти-ти-та-та! — шепотом подбадривает она себя. — «Идут радисты…»

Красная точка на пистолете «вальтер СС». Как прощальный привет от капитана Крылатых. Но обойма пуста. Осталась одна граната. Это даже лучше — ведь на груди у нее спрятаны секретные шифрорулоны, их тоже надо уничтожить… Эх, «Лебедь», «Лебедь», далеко улетела родная стая, а тебе не уйти из этого гиблого болота!..

Нет, она не может погибнуть, ведь только одна она уцелела из группы «Джек», только она хранит память о подвигах десяти ее друзей. Она и на этот раз уйдет от гибели. Дождется своих, которые скоро-скоро придут сюда. Ей. конечно, дадут отпуск. Она вернется в Сещу, к матери и отцу, к сестренкам, сядет в час заката на ту скамейку, на которой сидела с Яном Маньковским, под цветущей яблоней. Кончится война. Она будет работать радисткой на Сещинском аэродроме. Работать мирно и тихо. Хотя нет, характер не позволит, опять позовут в неведомую даль нехоженые дороги. Она уедет в Арктику… И настанет день, когда войдет в ее жизнь человек, немного похожий на капитана Крылатых, немного на Колю Шпакова, немного на Ваню Мельникова, а больше всего — на Яна Маньковского, такой же сильный, умный, красивый. Человек, который будет любить ее, как польский рыцарь Збышко любил свою Ягенку…

В эти последние минуты Аня как бы воочию видит мать, отца, сестренок…

Аня слышит треск сучьев и хруст льда под сапогами эсэсовцев, смотрит на голую березку на краю болота, в смертная тоска теснит ев грудь, тоска по Родине, по молодости, по жизни.

«Лебедь» сжимает в правой руке гранату. Новенькую осколочную гранату из последнего, сброшенного самолетом груза, черную ребристую «феньку»… А на востоке, за лесом, слышится гул фронтовой канонады. Свои так близко… Но еще ближе немцы.

Эсэсовцы бросаются к разведчице. Они хотят взять ее живой. Аня вырывает зубами кольцо гранаты с чекой и, считая последние секунды, как во время парашютного прыжка, крепко прижимает ее к груди, в которой так сильно колотится сердце…

Это случилось в канун Нового года, года Победы, в мглистый декабрьский день, когда до разгрома гитлеровцев в Восточной Пруссии и освобождения Польши оставались считанные дни…

Москва — Варшава, 1967

ВАРШАВА, 7 июня 1966 г. Сегодня опубликовано сообщение о награждении орденом «Грюнвальдский крест» героически погибших участников движения Сопротивления в тылу гитлеровцев — руководителя подпольной группы советской разведчицы Анны Морозовой и ее боевого товарища Стефана Горкевича.

Высокая награда вручена матери советской патриотки Е. Ф. Морозовой, прибывшей в Варшаву по приглашению министра национальной обороны ПНР генерала армии М. Спыхальского.

(Из газет)

INFO

ББК 84Р7

Горчаков О. А.

Г70 Лебединая песня: Документальная повесть. — М.: Воениздат, 1990. — 239 с. — (Библиотека юного патриота).

ISBN 5-203-00829-9

Г 4702010201 —028/068(02) —90*137-90

ISBN 5-203-00829-9

Овидий Александрович Горчаков

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Художник В. И. Рыжов

Художественный редактор Т. А. Тихомирова

Технический редактор М. В. Федорова

Корректор М. Л. Боголюбов

ИБ К9 3895

Сдано в набор 18.01.89. Подписано в печать 31.05.89.

Формат 70x108/32. Бумага тип. № 1. Гарн. обыкн. нов. Печать высокая. Печ. л. 7 1/2. Усл. печ. л. 10,5. Усл. кр. отт. 11, 19. Уч. изд. л. 10,22. Тираж 100 000 виз. Изд. № 4/4937. Зак. 716.

1 завод (1-50.000 экз.) Цена 45 к.

Воениздат, 103160, Москва, К-160. 1-я типография Воениздата.

103006. Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3.

…………………..

Scan, DJVU: Tiger, 2013

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

Внимание! Внимание! — (нем.)

2

Скорее — (нем.)

3

ПМС — противопоездная мина Старипова.

4

Игра слов: «химмельфартскомандо» — «команда вознесения на небо» — так назывались в вермахте группы или отряды, созданные для выполнения особых, смертельно опасных заданий.

5

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами здесь и далее заменено жирным курсивом. (не считая стихотворений). — Примечание оцифровщика.

6

«Орел» — Геннадий Тышкевич.

7

«Крот» — Иван Мельников.

8

Высший унтер-офицерский чин в СС, равный чину штабсфельдфебеля в вермахте.

9

О последних днях Ани Морозовой мы знаем по рассказу польского писателя Януша Пшимановского, опубликованному в книге «Вызываем огонь на себя». Мне удалось уточнить обстоятельства гибели героини после поездки в Польшу в мае — июне 1965 года, поговорить с польским партизаном Тадеушом Завлоцким, который до последнего часа был с Аней (Прим. автора).

Content

Овидий Горчаков
ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ
ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

INFO

Примечания