АлексейКалинин

Война кланов

Ведарь

Глава 1

Я ненавижу ужастики. Походу, после просмотра какого-то из них, меня перемкнуло и уже которую ночь снилась одна и та же хренотень.

Всё начинается довольно спокойно. Хлопья падают, кружатся в безумном хороводе и укладываются среди холодных собратьев на лесной поляне. Свинцовые тучи посыпают так, словно хотят стереть с лица земли черные ветви и зеленые иглы.

Тоскливый вой проносится над полем и прячется среди деревьев. Птицы боятся летать в такую погоду, звери не высовывают носа из теплых нор, лишь одинокий ворон ерошится на суку и поглядывает одним глазом. Он и сам не знает, что заставило прилететь сюда, почему щемящее чувство необходимости вытащило из дупла?

Что-то должно произойти… Что-то важное…

На краю поляны вздрагивает ветка. Снег срывается сахарной пудрой и обнажает сине-зеленые иглы, заледенелые шишки. Из-за деревьев показывается мужчина. Обух топора соскальзывает с ветки, и та кидается обратно, сбрасывая последние комья белой пыли. Мужчина неторопливо идет по полю. На чистой поверхности остается глубокая тропка, будто из подвенечного платья вытягивают нитку.

Ворон приковывает взгляд к одинокому путнику.

Толстый кожаный ремень обхватывает черную свиту. Плотные шерстяные штаны снизу закреплены ремешками. У правого бедра приторочен огромный нож. Такой сгодится как для нападения на врага, так и для свежевания пойманного зверя.

Овчинный тулуп распахнут, над человеком слегка зыбится воздух. Скуластое лицо покраснело от ходьбы, на усах и бороде белеют мелкие сосульки. Пар изо рта оседает на околыше меховой шапки. Длинные русые волосы падают за спиной на гладкую черную рукоять. Что это за непонятный отросток и к чему он крепится — старой птице не удается разглядеть.

Ворон хрипло каркает. В ватной тишине снегопада резкий звук раздается громом среди ясного неба. Мужчина вздрагивает и останавливается. Пронзительный волчий вой звучит ближе.

Пришелец кладет топор, тянет из-за спины рукоять и теперь ворон видит черную прямоугольную рейку. Человек резко дергает за шнурок, и от рейки расходятся два уса. Сноровисто ложится на ответвления тонкий шнурок и под падающим снегом возникает большой охотничий арбалет. На черном прикладе оружия видны багровые вставки, словно пятна крови на потухшей головне.

Хлопья продолжают падать. Они ложатся на меховую свитку, на скинутый тулуп, на цевье арбалета. Мужчина натягивает тетиву, аккуратно устраивает болт в ложе и опускается на одно колено. Арбалет смотрит в сторону, откуда донесся волчий вой. Человек замирает, лишь парок дыхания выдает в нём живое существо.

Несколько минут ничего не происходит. Ворон вскидывается ещё раз, сбрасывая налипший снег. Птица едва не упускает момент, когда из гущи занесенного орешника вылетает черное тело.

Ворон прожил долгую жизнь, многое успел повидать, но никогда прежде не встречал подобного существа — по полю стелется зверь похожий на человека и волка одновременно. Мощные лапы выкидывают сугробы снега, среди длинных белых зубов мотается алая ленточка языка, золотые глаза прожигают застывшую фигуру.

Ворон вновь хрипло каркает, и мужчина стреляет… Карканье ворона заставило его вздрогнуть или вид летящего зверя? Может и то и другое, но… он промахнулся. Болт проносится рядом с ухом черного существа. Огромный оборотень продолжает мчаться по заснеженному полотну.

Мужчина откидывает в сторону арбалет и сжимает топорище. Фигура человека подается к оборотню, голова втягивается в плечи… Зверь приближается… Один взмах лапами, второй… Бородач прыгает навстречу…

Враги катятся кубарем по снежному полю. Мужчине удается перекинуть через себя кошмарное существо, и в ровной простыне поля появляется новая борозда. Несколько алых капель прожигают кипенно-белый снег.

Зверь вскакивает на лапы и вскидывает морду к серым тучам. В третий раз тоскливый вой улетает под темнеющие небеса. Мужчина перекидывает топор из одной руки в другую. Черный зверь прижимается к земле…

Громовое рычание раздается на поляне. Человек и зверь оглядываются на новый звук. Огромная ель на краю поляны вздрагивает, словно человек, которому кто-то неожиданно гаркнул над ухом. Лавина срывается с раскидистых ветвей, но не успевает последний ком упасть на землю, как из туманной пелены вырывается ещё одно огромное существо.

Неизвестно, кто сотворил его — человек и медведь слились воедино в этом кошмарном создании. Удлиненные лапы похожи на мохнатые руки, на груди спокойно уляжется годовалый теленок, ярость сверкает в крохотных глазках.

Лохматый колосс стоит на задних лапах и сжимает чудовищные кулаки, каждый размером с улей диких пчел. Человеко-медведь скалится и рычание, напоминающее раскаты обвала в горах, заставляет ворона встрепенуться.

— Вот тебя нам и не хватало! — хрипит мужчина.

Человековолк протяжно воет в ответ на рычание бурого гостя. Медвежьи лапы приходят в движение, огромное тело со скоростью брошенного копья приближается к двум бойцам.

— Не трожь, он мой! — в рыке оборотня-волка прорезается человеческая речь.

— Ещё увидим! — мужчина прыгает на черного зверя.

Волколак двигается так быстро, что на миг расплывается в темную тень. Слегка уйдя в сторону, огромная лапа цепляет бок человека, и мужчина отлетает в сторону как снежинка, которую ребенок сдувает с рукавички. Поднимается туча снежной пыли. Правая рука не выпускает топор, хотя другая прижимается к ране на боку. Мужчина вскакивает на ноги и успевает увидеть, как бурый зверь сшибается с черным.

Два огромных монстра схлестываются в воздухе как брошенные навстречу друг другу каменные валуны. Раздаются шлепки ударов, будто пекарь всаживает кулаки в опару. Клацанье клыков бьет по ушам, скрежет когтей заполняет поляну от края до края.

Ворон поворачивает набок голову, внимательно всматриваясь в действия человека. Тот сжимает руками топорище и приседает на колено. Его слова едва доносятся сквозь шум битвы:

Черным небом, белой луной,

Заклинаю кровью и медной слюдой.

Ослабь силы лютых врагов,

Даруй мне силы светлых богов!

Гром раскалывает серое небо. Яркий зигзаг молнии летит в человека, но тот успевает подставить под него оружие. Металл краснеет, небесный пух падает на кельт и поднимается к небу облачками пара. Человек чуть горбится и начинает приближаться к противникам.

Человекомедведь отшвыривает волколака, и тот сбивает мужчину с ног. Бородач вскакивает первым и заносит над поверженным оборотнем раскаленный топор. Черный зверь отталкивается лапами от заснеженной земли, и кельт вонзается между мохнатых конечностей. Огромная пятерня бьет в ответ. Мужчина отлетает на добрый десяток саженей. Топор остается торчать в заледеневшей корке.

Над топорищем пролетает бурый снаряд, и звери вновь сливаются в яростной схватке. Брызги алой крови прожигают дырки в снежном покрывале. Длинные когти впиваются в черную морду, клыки до половины окрашиваются алым. Человековолк не отстает от своего противника, рвет так же отчаянно, стремится не защищаться, а нападать.

Человек достает из-за пазухи несколько острых багровых стержней. Он что-то шепчет, но ворон не в силах разобрать слова за завыванием ветра, рычанием и смачными шлепками. Бородачу не удается воспользоваться иглами, также, как и топором…

Человекомедведь успевает перехватить удар. Он поднимает человека за руку и несколькими движениями вырывает иглы из окровавленной ладони. Заносит лапу, чтобы снести кучерявую голову, но в этот момент зубы волкодлака впиваются в мускулистую ногу, и огромный зверь взвывает, выронив человека…

Ворон срывается с места и поднимается над полем битвы. Видит, как уклоняется от замаха человек, как машет лапами черный зверь, как приседает и отпрыгивает человекомедведь… Битва продолжается долго, трое бойцов вытаптывают широкий круг, увлажняют его кровью.

Никто не может взять верх. Ворон парит и чувствует, как снег прилипает к крыльям и делает их тяжелее.

Наступает короткий миг передышки, когда бурый зверь отшвыривает в сторону волкодлака и отбрасывает человека. Трое встают по краям грязно-алого круга — проведи между ними прямые, получится правильный треугольник. Трое смотрят друг на друга. От усталости дрожат руки, ноги, лапы. В глазах сверкает бессильная злость. Они понимают, что не могут одолеть противников.

— Договор! — хрипло выкрикивает человек.

— Договор! — рычит черный зверь.

— Договор! — грохочет человекомедведь.

Трое сходятся посередине круга. Ворон опускается рядом, но не слышит, о чем говорят трое истекающих кровью существ — их словно окружает хрустальный кокон и звуки не проникают за его пределы. Ворон мелкими прыжками подбирается ближе и в этот момент человек резко выпрямляет руку. Коротко сверкает багровый всполох, и ворон на краткий миг видит летящую в его сторону медную иглу…

Я сел на кровати, пот попал в глаза. Защипало. Я стер влагу со лба и посмотрел на мокрую ладонь.

Мда, слишком уж часто в последнее время снится этот сон. Опять никто не побеждает, а я почему-то всегда оказываюсь в теле ворона и наблюдаю за сражением, надеясь на иной исход. И всё это началось с тех пор, как мы расстались с Людмилой. Вернее, она уехала на каникулы к родителям в Тейково и не вернулась…

Тихо забрала документы из техникума и исчезла. Эх, Людмила, Людмила.

На прикроватной тумбочке стоит фотография в синей пластиковой рамке. С глянцевой поверхности улыбается девушка, которая так неожиданно ворвалась в жизнь первокурсника и так внезапно из неё исчезла…

Всё! Не хватало ещё расплакаться! Соберись, тряпка!

Разнюнился…

Свет на ней не сошелся клином, будут в жизни другие встречи и расставания. Сейчас нужно подняться, заправить кровать, взять мыльно-рыльные принадлежности и привести себя в порядок. Сегодня день посвящения в студенты, принимается первый курс, так что будет дискотека, начнутся танцы и, возможно, какая-нибудь соблазнительница составит мне компанию в отпугивании ночных кошмаров.

Вот-вот забежит сокурсник, так что нужно поторапливаться. Хотя, если придем раньше, то рискуем напиться до начала мероприятия, если же придем позже, то вечер грозит пройти на сухую.

«Точность — вежливость королей и долг всех добрых людей» — как говаривал Людовик Великий, а дядька, который правил семьдесят два года, вряд ли фигню сморозит.

Всё, почти всё. Оглядел себя. Вроде ничего. Высокий, плечистый парень с резко очерченными скулами. Светло-русые волосы. Немного кривой нос — память о секции по рукопашному бою. Слегка оттопыренные уши добавляют мальчишеского задора вполне серьезному выражению лица. Не красавец писаный, но и далеко не урод.

Я сделал бедрами известное движение Майкла Джексона — самец готов выйти на охоту. Берегитесь, девчата!

Единственная родственница, тетя Маша, не устает повторять, что я очень похож на отца, только глаза мамины, синевато-желтоватого оттенка утреннего неба. О сходстве я могу судить только по оставшимся фотографиям…

— Ну что, ты готов? — дверь распахнулась, и в комнату влетел ураган по имени Женька.

Он увидел, что я причесываюсь, и попытался изобразить боксера, а мне досталась незавидная роль груши.

— Готов, готов, осталось «туалеткой» брызнуться!

Я уклоняюсь от двух ударов и отвешиваю ему щелбана. В ответ на это огорченный сокурсник исподтишка дает мне пендаля и кидается к столу, где лежит собранная закуска. Хлеб, вареные яйца, зелень и кольцо «Краковской».

— Всё, обожремся и помрем молодыми. Завязывай прихорашиваться, нас батя подкинет. Да и ребята уже ждут. Давай шустрей! — Женька помчался к дверям, я пошел следом.

Напоследок окинул взглядом студенческую комнату общежития, где стояли три кровати, тумбочки, шкаф и стол с табуретками. Вроде бы всё выключено. Вышел и закрыл дверь. Отгородился деревянной панелью от сна про бородатого человека и оборотней.

Глава 2

— Ты отлично двигаешься! — прокричал я в розовое ушко, чуть крепче прижимая горячее тело.

В небольшом зале дискотечного клуба «Ш.П.» по-другому общаться невозможно, а говорить что-то нужно, и так целую минуту переминаемся без слов. Скоро песня закончится, и неизвестно, когда ещё наберусь смелости пригласить её на танец.

Глаза девушки сверкнули шоколадной глубиной, и нежный голосок ответил:

— Спасибо, ты тоже хорошо ведешь!

Сердце забилось с частотой заводящегося мотора, как в первый раз, когда увидел девушку в компании других первокурсниц. Девушка плыла легкой походкой, почти не касаясь вытертого тысячами студенческих ног линолеума. Проходя мимо нашей группки, улыбнулась именно мне, хотя могло и показаться. Зачесанные светло-русые волосы спускались ниже плеч и легко покачивались при каждом шаге. Красивое лицо, бездонные глаза и сногсшибательная фигурка лучились таким внутренним светом, что я невольно замер, не закончив свежий анекдот.

А теперь мы танцуем медленный танец, и я почти счастлив. Лучи стробоскопа оглаживают двигающиеся пары, скользят по возвышению ди-джея, облизывают ломаные линии, нарисованные фосфорной краской на стенах, предательски выдают переминающихся студентов.

Друг и сокурсник Евгений Коротаев подмигнул и показал большой палец, то ли оценивая девушку, то ли подбадривая. Он обнимал спутницу неподалёку от нас и также топтался на кафельном полу. Рыженькая партнерша что-то увлеченно трещала ему на ухо.

Разговор нужно вести дальше. Однако мыслей так много, а язык словно обложили камнями. Что говорить, чем заинтересовать? Наконец сомнения отмелись в сторону, и я выбрал привычную линию ненавязчивой болтовни:

— Меня Александр зовут, но чаще всего прихожу незваным. А как называть упавшего с неба прекрасного ангела, что составляет компанию в танце?

Как же банально, но слово не воробей — выплюнешь и неизвестно, когда придется напиться. Подобные мысли проносились ипподромными лошадьми по разгоряченному мозгу.

— Юля, и не ангел я вовсе, но за комплимент спасибо! — скользнувший по лицу луч стробоскопа заставил карие глаза вспыхнуть красным, и на миг превратил партнершу в соблазнительную вампиршу из фильмов ужасов.

Я открыл рот, чтобы продолжить в этом же духе и, возможно, развить небольшой успех, но «вампирша» приложила тонкий пальчик к губам:

— Давай дотанцуем, а то разговоры сбивают с ритма!

Я невольно вдохнул, и аромат легких духов защекотал ноздри. Кивнул и закружился, держа в руках волшебное творение. Держал как бокал из тончайшего хрусталя, боялся лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть эту мечту, эту сказку.

Под сводом клуба «Шуйский пролетарий» крутился блестящий шар, по темному залу метались разноцветные лучи, мелкие зайчики легонько перепрыгивали с пары на пару. Сладкоголосая певица группы «Nightwish» выводила рулады о прогулках по воздуху. А нас кружили волны музыки, покачивали в такт, и мы порхали в облаках. И никого рядом, лишь глаза, в которых отражалось далекое, но, в то же время, близкое вечернее небо, лишь несмелые прикосновения рук, лишь чудесно пахнущие волосы.

Так не хотелось прекращать сказочный танец — двигаться и двигаться без конца, чувствовать прикосновения жаркого тела, но певице надоело гулять в звездных высотах, и медленная песня закончилась. Юлины руки соскользнули с плеч, нужно срочно что-то предпринимать.

— Благодарю за прекрасный танец, чудесное создание с великолепным именем Юлия! Разрешишь чем-нибудь угостить? — я придержал девушку за талию. Стипендия, полученная накануне «Дня посвящения» и не успевшая перейти в жидкое состояние, позволяла задать этакий «мажорский» вопрос.

Легкая кофточка немного смялась от моей руки и приоткрыла полоску светлой кожи. Невольно задержал взгляд на подобном откровении, и лишь ценой титанических усилий смог взглянуть в карие глаза.

Ди-джей поставил что-то энергичное и популярное, с незапоминающимися словами, где нет близкого контакта, зато есть ритмичное «тыц-тыц-тыц». Вокруг собрались в кружки танцующие студенты, что рассыпались на время медленного танца. Юля окинула взглядом затемненный зал, изящная ручка кому-то помахала.

— Разрешаю угостить минералкой, а то очень душно! — Юля снова одарила прекрасной улыбкой, и у меня, как лед под лучами жаркого солнца, растаяло сердце, и окончательно расплавился мозг.

И это я — закаленный в любовных интригах третьекурсник, у кого несколько раз был секс с Людмилой, и целая куча поцелуев с другими девчонками!!!

Эх, Людмила, где же ты сейчас? Но нет, не буду вспоминать прошлый учебный год. Не буду! Она не вернулась с каникул и забрала документы, мне ни строчки. И, оказалось, что вместе с родителями уехала прочь из города. Предала! Но прочь грустные мысли! Хватит! Я же пришел забыться и повеселиться.

— А может чего покрепче? Пивка для танцевального рывка, или винца для улучшения цвета лица?

Юля двигалась за спиной, пока я героически рассекал, подобно ледоколу, людскую потеющую массу. И тут её теплая ладошка вырвалась из моей руки, я недоуменно оглянулся. В ответ на «невинный» вопрос получил такой обжигающий взгляд, что угольками вспыхнули уши от мысли предложить подобное непотребство.

— Нет, только минералку! — голосок прозвучал перезвоном сосулек, но не успел я мысленно оттаскать себя за вихры, как тон сменился на более теплый. — Я не пью спиртное, и не переношу на запах.

— Ну, нет — так нет, и я почти не пью, — сразу ответил я, во рту тщательно перекатывалась мятная жвачка. — А за бокалом чего-нибудь слабоалкогольного и разговор льется ручейком.

— Не замечала, что ты конфузишься разговаривать! — Юля опять улыбнулась, и в свете ультрафиолета зубки показались белее мела.

Облегченно выдохнул — чуть не испортил впечатление, и тут же начал лихорадочно думать, о чем говорить дальше. Юля не такая, как встречавшиеся раньше девчонки: тем подкинешь пару банок пива и готовы хохотать над любой глупостью. Или цену набивает? Вряд ли, тут дело серьёзное, и разговор надо вести осторожно, иначе придется возвращаться одному по промозглой улице. Или в компании Евгения и рыженькой спутницы, что тоже не особенно радовало: придется молчать всю дорогу, поддакивать в нужных местах и слушать переливчатую лапшу.

Сжимая в руке прохладную ладошку, я пробился сквозь толпу, и мы очутились возле дискотечного бара. По крайней мере, небольшая неоновая вывеска «Bar» упрямо об этом твердила. Большая комната с неказистой барной стойкой, зеркальными полками бармена, где красовались бутылки пива и легкие наливки. В центре несколько столов с пластмассовыми «тронами», к стенам приколочены длинные доски.

Водка запрещена, а игнорировавшие жесткое вето студенты наказывались строгими выговорами, вплоть до исключения из «технаря». Поэтому студиозусы старались «набрать форму» до дискотеки, а в бар ходили догоняться те, у кого в кармане хрустело, а не звенело или уныло молчало. Я с друзьями бегал через дорогу, в небольшую пивнушку за сильно разбавленным, но дешевым, пивом.

Столики оккупированы посетителями. Мы остановились у настенных полок, синяя в цветочек клеенка кое-где порезана усердными посетителями. Из-за застекленных дверей музыка звучала тише, и можно не напрягать голосовые связки. Гости бара оглянулись на вошедших, и вновь вернулись к бутылкам и пластиковым стаканам.

— Прошу извинить милостивую сударыню за то, что оставляю в одиночестве, но мне нужно быстренько одолеть вон того волосатого дракона и принести трофейную минералку! — я кивнул в сторону барной стойки и изобразил галантный поклон.

— Соизволяю, но прошу недолго! Победите дракона и тут же назад! — в тон мне ответила девушка.

Щуплый бармен болтал с захмелевшей грудастой девчонкой с соседнего отделения бухгалтеров. «Гроза зарплат и отчетов» до невозможности растягивала пухлый ротик, маслянисто-завлекающе поблескивали голубые глазки, вздымающаяся грудь пыталась прорвать тонкую ткань блузки.

— Уважаемый, две минералки, пожалуйста! — и при этих словах шлепнул стольником по стойке.

Эх, гулять так гулять!

Никакой реакции в ответ. Похоже, длинноволосый бармен так увлекся разведением подруги, что никого не замечал, или же делал вид, что настоящий гусар. Второе вернее и с плохо скрываемым раздражением (еще бы — препятствие, задержка на пути к мечте), я повторил заказ гораздо громче.

— Подожди, сейчас отдам заказ и подойду! — ответил бармен, жаркий взгляд с почти осязаемым чмоканьем оторвался от «бухгалтерши».

Из-под прилавка показался большой пластиковый стакан, блестящий краник утонул в руке. Янтарная струйка наполняла тару. Тихонько росла шапка пены, на пластиковых стенках выступили мелкие капельки. Хмельные глазки «бухгалтерши», не отрываясь, взирали на процесс, губки растягивались в пьяной улыбке.

Я повернулся к Юле и ободряюще подмигнул. Девушка кивнула в ответ, и, с выражением легкой брезгливости на лице, продолжила осматривать помещение. Отлично её понимаю, мне тоже здесь не нравилось.

Замызганные серые стены, напрягающая атмосфера. Мало похожие на студентов, хмурые субъекты с татуированными пальцами. Поддавшие старшекурсницы, которым черт не брат, а, в крайнем случае, сынок или племянник. У потолка клочьями тумана гулял сигаретный дым, что застилал и рассеивал свет запыленных ламп.

Посреди сумрчного разгула, как ангел на вакханалии, выделялась стройная фигурка, светилось невинностью милое личико. Появилась легкая улыбка, когда заметила мой взгляд. Не здесь Юля должна быть, ох и не здесь. И, от осознания этого факта, непонятная злость на окружающих, на обстановку, и на себя закипела в душе, но вместе с тем задрожали колени, мышцы задергались как под легкими ударами тока. Пришлось встряхнуться, чтобы снять странные ощущения.

В отражении зеркального шкафа на меня любовался высокий, плечистый парень с резко очерченными скулами. Светло-русые волосы открывали высокий лоб. Немного кривой нос — память о секции по рукопашному бою. Слегка оттопыренные уши добавляли мальчишеского задора вполне серьезному выражению лица. Пухловатые губы недовольно кривились. Надо немного расслабиться. Я подмигнул своему отражению и перевел взгляд на почти наполненную тару.

— Ну ладно, милый, спасибо за пивасик, ещё увидимся! — «бухгалтерша» цапнула стакан, блеснули зубки, и легкая бабочка упорхнула в сторону танцпола.

Буквально засыпающая на барной стойке, девушка ступала уверенно и твердо, прочь уносилась жидкая добыча. «Разливала» ошалело посмотрел вслед, когда же понял, что попал под банальный обман, и умерла надежда на бурную ночь, то зло сплюнул на пол:

— Вот же прошмандовка! Продинамила! Ну, чего тебе?

— Две минералки! — происшедшее охладило злость и даже слегка развеселило.

«Бухгалтершам» палец в рот не клади, вся группа из девушек и «бухучет» поставлен на широкий поток — скрупулезно учитывают и делятся опытом, где и как можно бухнуть на халяву. Похоже, бармен устроился недавно, поскольку прежние опытные буфетчики не велись на подобные представления.

Подав две запотевших бутылки, бармен швырнул на стойку полтинник.

— Э-э, слышь, уважаемый, на такую сумму я могу пять бутылей купить, и на жвачку останется!

— Не нравится — ищи дешевле! — буркнул бармен и отвернулся к зеркальному шкафу, исподтишка наблюдая за моей реакцией.

Ну да, надо же отбивать «подаренное» пиво.

Спавшая злость вновь захлестнула горячей волной. Да как он смеет отыгрываться на мне? Сам лоханулся — нечего на других срываться! Но за спиной ждала Юля, и это немного охладило пыл, хотя игривое настроение изрядно подпорчено таким отношением. Взглядом я пообещал бармену увидеться попозже, при более удобных обстоятельствах.

Появившуюся слабость я списал на повышение давления.

Юля рассеяно смотрела в зал сквозь стекла дверей. Три парня в углу открыто кидали на неё сальные взгляды, переговаривались и ржали масляным шуткам. Это тоже мало способствовало поднятию настроения.

— Благодарю! — Юля взяла запотевшую бутылку из рук, немного отпила и кивнула в сторону барной стойки. — У тебя невеселое лицо. Что-то случилось?

— Бармена на бокал пива развели, вот и срывается на всех, — я придвинулся ближе. — Ой, да и фиг с ним! Давай лучше познакомимся ближе. Я знаю, что ты на первом курсе учишься. А где живешь? Может нам по дороге, и я удостоюсь чести тебя проводить?

— Вообще-то я не одна (сердце подскочило к горлу), а с подружками (сердце успокоено спланировало обратно), но от хорошей компании не откажусь. Живем около Педунивера (ого, через весь город чесать!), не раздумал ещё провожать? А вот, кстати, и Кристина с Таней подходят! — Юля помахала рукой двум миловидным девушкам, что заходили в двери.

Рыженькая девчонка недавно танцевала с Евгением. Вот же повезло!

— Мы тебя там высматриваем, а ты тут развлекаешься! — стрельнув лукавым взглядом, прощебетала рыженькая, — Мы домой собираемся, скучновато стало. Ты с нами? Или с кавалером останешься?

— Конечно, иду! Да и кавалер изъявил желание предоставить защиту и охрану. Пообещал проводить и защитить от маньяков и насильников! — ответила Юля и незаметно пожала мою руку, предлагая принять игру.

— Привет, очаровательнейшим представительницам человечества! А куда Евгения подевала? — я улыбнулся рыженькой. — Или меня ищет, чтобы препроводить под более надежной охраной прекрасных дам?

— Женька твой друг? Да ему сейчас самому защита нужна, он с двумя парнями у туалета разбирается. Кто кого из них толкнул — непонятно, меня Кристинка сразу утащила! — рыженькая Таня кокетливо поправила безукоризненно лежащую челку.

— Опять?

Я страдальчески закатил глаза, мда, насчет удачного стечения обстоятельств очень и очень сильно погорячился. Начало происходить то, чего опасался — очередное невеселое завершение дискотеки, то есть «разборка». Минералка не дождется своего открытия, поэтому я протянул её Тане.

— Что, частенько бывает? — хихикнула Таня, Юля тоже заинтересованно смотрела на меня.

— Бывает, иногда. Извините, милые дамы, но я вынужден вас покинуть. Сейчас постараюсь мирным образом утрясти создавшийся философский диспут, и мы в полной мере обеспечим охрану и защиту от ночных маньяков! — я дурашливо поклонился и начал выходить из бара.

Евгений все-таки друг, хотя и редкий раздолбай.

— Мужчины! — грудным голосом проговорила Кристина. — Все бы вам разбираться!

— Может не надо? — когда я, поджав губы, помотал головой, Юля продолжила. — Возвращайся скорее, и аккуратнее там.

От этих слов грудь сама собой выпятилась вперед, а плечи же напротив — отошли назад. Так, походкой уверенного в себе мужчины, я вышел из бара, а в спину прозвенел озорной крик Тани:

— И Женьку не забудь!

Глава 3

На танцполе царил прежний полумрак. Упругий сумрак пытались рассеять лучи стробоскопа и вспышки разноцветных ламп. Также топтался и пыхтел народ, компании образовывали небольшие кружки. Девчонки выплясывали перед парнями, изгибались в меру врожденных приличий. Ребята выкаблучивались в ответ, старались не сходить с занятого места и не наступить на кучку женских сумочек.

Я по стенке пробрался к туалету, где сразу же увидел высокую фигуру Евгения. Возле друга вертелись два невысоких сухощавых паренька, заглядывали снизу вверх. Евгений, на целую голову выше парней и по комплекции как оба вместе взятые, вяло отвечал и улыбался. Две Моськи прыгали на Слона из басни Крылова, даже забавно. Но шутки шутками, а ребята не внушали доверия.

Тревога шевельнулась где-то глубоко внутри — обычно парни субтильного телосложения тявкали пару раз и отходили, но эти явно похожи на «зазывал». Подобные индивидуумы появлялись на каждой дискотеке: специально напрашивались на грубость и выводили на улицу обычным предложением: «Выйдем, поговорим? Или зассал?». А в темноте поджидала толпа в пять-десять человек, и у всех нестерпимо чесались кулаки.

Так и есть — один из парней мотнул стриженой головой в сторону выхода. Где же я его видел?

— Здрасте, господа хорошие, и недобрым тоже привет! Что за терки на танцполе? — я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее, авось удастся уладить мирным путем.

Так не хотелось доказывать кому-то, что мои зубы мне ещё пригодятся.

— Что за чудо вылезло? Не суйся — не с тобой базар ведем, а то тоже огребешь! — коротко стриженный окинул взглядом мою внушительную фигуру.

— Он здесь был, а вот вы откуда выползли? Дергайте обратно, пока в памяти! — предложил Евгений.

Если предложил, значит, не очень сильно достали, хотя крылья носа отчетливо подрагивали, и кончики пальцев выстукивали дробь по шершавой стене.

— Ты борзянки обожрался, марамой? Тяни кента и пойдем побазарим, нечего перед мусорами светиться! — ответил другой парень, худым лицом и длинным носом похожий на крысу. Вытянутый нос постоянно шмыгал, и вертелся по сторонам, словно принюхиваясь к чему-то.

В десяти метрах от нас активно кокетничала с двумя молодыми милиционерами заведующая отделением технологов. Женщина бальзаковского возраста то и дело поправляла аккуратно уложенные волосы, стреляла при каждом удобном случае выразительными взглядами. Словно та «бухгалтерша» из бара, но если там «актриса» выиграла пиво, то здесь игра велась на более крупные ставки. Может хоть сегодня заведующей повезёт?

— Нет, бойцы, давайте на месте перетрем и разбежимся своими дорогами! — я ещё надеялся на мирное урегулирование и скорейшее возвращение к Юле.

— Чё, подружки, боитесь — мы вас в кустиках опустим? — ощерился стриженый парень.

Последней фразой он все-таки добился своего — окончательно вывел из душевного равновесия Евгения, и похоронил недавнюю надежду на мирное урегулирование конфликта. Кулак стукнул по стене, и на темно-синей поверхности осталась паутинка белых трещинок.

— Пошли, хмыри!!! Нечего впустую гонять!!! — рявкнул Евгений, ноздри гневно вздымались, подобно крыльям летящей птицы.

Возражать и пытаться утихомирить бесполезно, являясь ярым гомофобом, друг очень агрессивно реагировал на подобные оскорбления.

— Женька, голимый же развод, чего ты повелся? — поинтересовался я, когда слегка отстали от идущих впереди парней.

— Мне сиренево, он должен ответить за свои слова! — лицо Евгения побагровело, в таком состоянии готов идти против любой толпы.

— Из-за чего хоть разборы-то?

Хотя от ребят и пахло «смелой» водой, но не настолько же они пьяные, чтобы с бухты-барахты лезть на здоровенного бугая.

— Они шарили по залу, и тот, остроносый, наступил на ногу. Я посоветовал гулять аккуратнее, носатый залупился, мол, не раскидывай оглобли. И так слово за слово, членом по столу! — Евгений смотрел вперед, нервно сжимая кулаки.

Кулаки внушительного размера, недаром же Евгений столько лет со спортом «на ты». Вот выдержки и здравомыслия явно не хватает, иначе не выходили бы сейчас на улицу, а «утихомирили» бы ребят, и оставили посапывать в отдаленном темном уголке. Но нет же, теперь Евгений хотел крови, и неизвестно — чем эта сумасшедшая жажда обернется.

Толкнув внушительную деревянную дверь, ребята выскользнули на улицу, мы следом. Свежий осенний воздух окатил прохладой, немного остудил разгоряченные лица, а ветерок ласково высушил пот, оставшийся от душного помещения. За нами вышел молодой сержант и зачиркал китайской зажигалкой. Разбираться перед крыльцом глупо — все равно остановит и потом не докажешь кто прав, кто виноват, поэтому остроносый кивнул на рощицу через дорогу.

Из-за рощи выглядывал забор небольшого рынка, справа же закрытые на ночь ларьки и достопамятная пивнушка. Возле нее, с ополовиненными стаканами в руках, переговаривались несколько человек. Слева от рощи текли холодные воды Тезы.

Движения в роще не наблюдалось, и мы перешли дорогу, туда, где деревья закрывали от любопытных глаз. Под ногами шелестела опавшая листва, мокрые кусты цепляли за одежду, с веток порыжевших лип срывались капли, оставшиеся после недавнего дождика. Свет уличных фонарей доставал и сюда, проникал между стволами и рассеивал осеннюю тьму. На небольшой полянке ни души, что не могло не радовать. Бутылки из-под пива, жестяные банки, обрывки газет и прочая грязь цивилизованного мира покрыли землю разноцветным ковром.

— Слышь, хорек, так что там насчет «подружек»? — поинтересовался Евгений, — Ответишь, или вас сходу размотать?

— Ты с кем бакланишь, мудила? ещё не всосал тему? — прогнусавил остроносый.

— Вас сейчас самих закопают, лошары! — так же громко сказал второй. Суетливый взгляд блуждал за нашими спинами.

Я быстро оглянулся и не зря, к нам неторопливо подходила группа, замеченная у пивнушки. Разного телосложения, но одинаково одетые в куртки из кожи «дермантозавра» и спортивные штаны. И подходили, судя по лицам, явно не с целью поинтересоваться — сколько сейчас градусов по Фаренгейту. Гоп-компания, всегда наглая и храбрая, всегда уверенная в себе и плюющая на других. С одним маленьким «но» — лишь при значительном количественном перевесе.

— Ну чё, чувырлы, хотели моего братишку щемануть? А? Чё молчите — языки в задницы засунули? — проговорил один из подошедших, крепыш со шрамом на щеке.

Так вот на кого похож стриженый парень! Я вспомнил, как покоцанный недавно появился во дворе техникума. Подошел к одному из куривших старшекурсников и в широкое лицо самого здорового смачно воткнулся кулак. Девчонки ахнули, зашептались студенты. Размазывая по лицу кровавые сопли «старшак» поднялся с земли, дрожащая рука достала из кармана кошелек, испачканные кровью пальцы извлекли купюры. Одногруппники продолжали курить, словно ничего не произошло. Жила, так звали напавшего, спокойно забрал подношение, нахально подмигнул девчонкам. Неспешно развернулся и вышел с территории, спокойно, расслаблено, словно за хлебом сходил. Никто не рискнул остановить хулигана, отчасти потому, что за оградой маячило с десяток крепких парней. Кто-то из наших рассказывал, что Жила успел отсидеть небольшой срок по малолетке, набрал команду отмороженных и начал заниматься мелким грабежом и разбоем.

А теперь нам выпала честь познакомиться лично.

— Если он твой брательник, так научи по уму базарить и сам тормознись — не с мелочью трешь! — Евгений тоже узнал Жилу, но отступать некуда, и оставалось строить из себя авторитетных людей.

Может, поверят, и при благоприятном исходе — разойдемся по сторонам, или перенесем разговор на более позднее время. Но сегодня точно не мой день.

— Ты чё, щегол, учить меня вздумал? На кого выеживаешься? А? — Жила выплюнул сигарету и сделал шаг вперед.

Красная точка упала на мокрую листву и обиженно пшикнула.

— Осади слегонца и не накаляйся. Твой брат неправ, и конкретно, так что прежде чем впрягаться, разберись в теме! Если дело серьезное, то встретимся в неформальной обстановке, и слово за нас скажут солидные люди. Так, с бухты-барахты, можем и не решить! — вмешался я.

Жила вопросительно взглянул на брата. Остальная компания рассредоточилась по роще, отрезали путь к дороге. Позади Теза. Под левой ногой перекатывалась пивная бутылка, всё же оружие.

— Да чё с ними разбираться? Эти лошки горбатого лепят, основных из себя строят, а на самом деле промокашки беспонтовые. Все за вас знаем, так что не сучите ногами! — взвился «братишка».

— Так вы чё, пургу прогнали? Мне?!! Ну и чем отвечать будете — бабосами или здоровья лишку? — Жила сплюнул в сторону и, разворачиваясь обратно, неожиданно ударил правой рукой, метя Евгению в челюсть.

Реакция нарабатывалась годами, и удар ушел в пустоту. Но, когда Евгений отшатнулся, на него прыгнул брат Жилы, чей короткий полет оборвался боковым ударом в живот. Нога выстрелила сама, причем резко, словно сжатую пружину отпустили на волю. Сам от себя такого не ожидал. Рефлексы. Стриженый отлетел назад и со стоном переломился пополам, руки отчаянно обхватили живот. Первый удар сделан, назад дороги нет. В прорыв и попытаться выйти с наименьшими повреждениями!

— Мочи их!

Подобно быкам на красную тряпку группа бойцов кинулась в атаку.

Дальше всё смешалось в непрерывную череду ударов, грязного мата и болезненных вскриков. Мы с Евгением заработали кулаками как заведенные: нужно прорвать образовавшуюся стенку и пробиться к дороге, там больше места и нас труднее зажать. Удары сыпались с разных сторон, били куда попало, не разбирая, не щадя, не думая.

В темноте мелькали перекошенные яростью лица, оскалы зубов, сбитые холки кулаков. С головой захлестнула недавняя злость, и я сам кидался на грязную мразь. Ярость нашла выход.

Сломать! Покалечить!

Жалости и сожаления как не бывало. Не могло быть и речи об отступлении. Сдаваться никто не собирался.

Пробиться не удалось. Нас отбросили к деревьям, и возникла небольшая пауза. У двоих струилась из носа кровь, один зажимал глаз, брат Жилы поднимался с земли. Во рту металлический привкус крови, под языком покачивался нижний резец. Евгений старался перенести вес на левую ногу.

Жила сунул руку в карман и криво усмехнулся:

— Ну всё, падлы, хана вам!

Началась новая атака, и мы снова кинулись на прорыв. Перед глазами возник какой-то хмырь в бейсболке, я врезал точно под согнутый козырек. «Бейсболка» отлетел на пару метров, прошуршал по палой листве. Я подумал, что нападавший вышел из строя, но парень сумел подняться и, помотав головой, опять двинулся в драку.

Кто-то запрыгнул со спины и обхватил шею локтевым сгибом, другая рука лезла прокуренными пальцами в глаза. Пока я оттягивал вонючую ладонь, слева прилетело ещё два удара кулаком. Один из них попал в глаз — слезы хлынули ручьем, темные фигуры помутнели. Глаз моментально заплыл, веки с трудом размыкались.

Подкосил жесткий удар под колено, но удалось упасть ничком и перекувырнуться через голову. Заодно сбросил прилипшего сзади. Остроносый! Рука соскользнула с шеи и я, завершив кувырок, локтем врезал по ненавистному рылу, оставил парня лежать на земле и смотреть хорошие сны.

От футбольного пинка по ребрам меня отбросило от уснувшей крысы, и я врезался боком в старую липу. Влажная ветка громко хрустнула под весом, и острый сучок пропорол куртку. Пламя широкой полосой обожгло кожу.

Твари!

Злость переросла в ненависть к сволочам, что умеют нападать только с явным превосходством, или в темноте, со спины. Ярость подхлестнула лучше любого стимулятора, и я вскочил на ноги.

Уничтожить!

Я попытался вдохнуть, и жаркая молния полоснула по груди, заставила согнуться. Похоже, что сломано ребро, но падать нельзя — затопчут.

Ненавижу!

Снова вдох и темнеет в глазах. Удар в правую скулу, и земля рвётся навстречу. Пытаюсь не упасть, перебираю ногами, но тело мотает и всё больше относит к холодной Тезе. Очередное дерево останавливает недолгий бег и, придерживая грудь, я смог выпрямиться.

Евгений отбивается от троих нападающих, за их спинами крадется Жила, в руке поблескивает перочинный нож. Жила выбирает момент для нападения. Тела двоих лежат среди мусора. Где же ещё один?

— Женька, у него!..

Я не успел закончить фразу.

Слева выныривает окровавленная рожа стриженого парня, и челюсть вспыхивает от жесткого хука. Я отклоняюсь и пытаюсь ударить правой, но очередная острая вспышка боли скручивает тело, на мгновение теряю противника из виду. В следующую секунду я вижу летящий кулак, на пальцах сверкает металлическая полоса.

«Кастет!» — промелькнула мысль, перед тем как в голове взорвалась бомба.

Яркая вспышка и тут же непроглядная темнота, ощущение полета в невесомости. Откуда-то раздалось громовое рычание и почти сразу же истошные крики.

Жесткое падение на землю, боль ушла, накатила вселенская тьма морозной ночи.

Ненавижу!

Глава 4

— Женька, у него нож! — истошно кричу я и пугаюсь собственного голоса.

Его нет! Ни вопля, ни писка! Ничего…Ти-ши-на.

Я не ощущаю тела. Темнота, сплошной мрак! Где я? Парализован?

— Эй! — и снова не слышно голоса.

Может потому, что мне нечем кричать? От этой мысли я пугаюсь ещё больше. Я пробую пошевелить хотя бы чем-нибудь, но даже язык не может коснуться зубов. Зубов нет… языка тоже….

Может я умер?

От этих мыслей страх накрывает огромной волной. Я кричу неслышимым голосом, бьюсь несуществующим телом, стучу иллюзорными руками и ногами.

Но я же существую!

В диком ужасе я пропустил возникновение картинки. Словно кто-то открыл глаза, и я вижу всё его глазами. Словно сижу в огромном кинотеатре, где я всего один зритель. Ощущаю чьё-то тело, слышу чьи-то мысли, чувствую чьи-то эмоции.

Но это всё не моё…

Я пробираюсь по сырой осенней тайге. Угрюмо иду вперед: обхожу замшелые пни, проваливаюсь в заросшие осокой овраги, продираюсь через переплетение кустов.

Это не мои руки!

Запах чувствуется явственнее. Мускус, мокрая псина и железный оттенок крови. Застарелый запах, кислый.

Ненавижу! Как же я ненавижу! Уничтожить тварь!

Эти мысли не мои! Но как похоже на моё недавнее состояние… А запах…

Манящая струйка ведет вглубь, в темноту дикой природы. Все чаще я бухаюсь во влажный мох, но упрямо сжимаю зубы. Иду вперед.

Это чужие ноги!

Спешу дальше, листьями иван-чая оттираю грязные руки. По ногам кузнечным молотом бьет усталость, дрожащие колени пытаются побеждено согнуться, каждый шаг дается с трудом.

— Эй, ты кто? Ты слышишь меня?

Отомстить! Убить!

Левой! Правой!

— Мужчина! Ты меня слышишь?

Подготовка помогает в пути, но нервное напряжение выматывает сильнее многокилометрового спринта. Чувствую, что цель неподалеку.

Отомстить! Убить!

Левой! Правой!

Воняющие тухлыми яйцами болота подсовывают коряги и кочки — наступи на одну и провалишься в бездонную хлябь.

Ненавижу!

Не получается докричаться до хозяина тела и просто наблюдаю его глазами за происходящим. Его глазами? Моими глазами?

Сухие кусты колючими ветвями отчаянно цепляются за притороченный арбалет, стараются не пустить дальше.

Уничтожить!

Огромные комары носятся тучами, готовые высосать досуха зазевавшуюся жертву. Покрытые паутиной лапы елей отчаянно лезут в глаза, в волосах остаются ароматные иголки.

Разрушить!

Обхожу по широкой дуге робких оленей, кожей чувствую внимательные взгляды грустных темных глаз. Проползаю с черепашьей скоростью мимо семейства кабанов, огромный вепрь лишь хрюкнул в сторону необычного холмика.

Убить!

Кто же так его зацепил?

Стараюсь не попадаться на глаза живым существам — кругом враждебная тайга. Я двигаюсь из последних сил и неумолимо приближаюсь к цели.

Остается несколько километров, когда аккуратно натягиваю толстую тетиву. С легким щелчком встает оптический прицел.

Всегда мечтал пострелять из арбалета! Вот если бы ещё мог управлять этим телом…

Ненавижу!

К будоражащему запаху добавляются слабые дуновения. Но то не тяжелые ароматы тайги, а дух человеческого обитания — свежие спилы дерева, резковатый дым костра, благоухание сорванной травы.

Отомстить!

Левой! Правой!

Каждые полчаса, намазываясь вонючей смесью, я перебиваю запах и ближе подхожу к объекту. Отчетливее становится амбре врага. Как же я его ненавижу, готов удавить голыми руками, но силы далеко не равны.

Его мысли вращаются вокруг убийства. Может, я стал экстрасенсом и научился читать чужие мысли? От удара по кумполу и не такое случается…

Дальше передвигаюсь со скоростью беременной улитки, подбираюсь на расстояние уверенного выстрела. Стелюсь по сырому перегною, миллиметр за миллиметром подтягиваю тело вперед. Влажная осока царапает щеку, от земли веет холодом.

Можно не торопиться — мишень как на ладони.

Тайга окружает небольшую полянку, к ней ели тянут мохнатые лапы, образуют почти глухую стену из зеленых игл. На краю поляны чернеет вход землянки, на крыше видна свежая трава. На чурбачке перед костром сгорбившийся кряжистый старик заворожено смотрит на пляшущие изгибы огня.

Тварь!

Меховая накидка обнимает широкие плечи, на мягкую шерсть спускаются седые волосы. Локти упираются в колени, устало перекрестились крепкие руки с мозолистыми ладонями.

Так вот за кем идет охота! А кто это?

Я медленно извлекаю заговоренную стрелу и аккуратно вставляю в изогнутое ложе арбалета.

Всего один выстрел. Промах — крах. Второго шанса не будет.

В оптический прицел видна сеточка морщин на лице старика, хрящеватый орлиный нос и тяжелая складка у рта.

Ненавижу!!!

Палец ложится на спусковой крючок, дыхание замирает. Гаснут звуки. Исчезает пересвист птиц, потрескивание костра, стихает ветер в деревьях. Два стука сердца и всё кончено. Ощущаю гладкость крючка, знакомого, привычного, родного.

Старик неожиданно поднимает голову и смотрит на меня, сквозь оптику прицела. Обескровленные губы дергаются, растягиваются в усталой улыбке и обнажают крупные желтоватые зубы.

Тварь!!!

Морщинистое лицо вытягивается вперед, угловатая челюсть расширяется, и удлиняются зубы, превращаясь в клыки. Из глубины широкой груди раздается угрожающее рычание.

Офигеть! Что же такое происходит? Я попал в фильм ужасов?

Руки наливаются свинцом… древний арбалет тянет вниз… становится неподъемным… На глаза падает полупрозрачная пелена, я почти ничего не вижу.

Начинается переход!

Лишь бы успеть.

Сухо щелкает тетива.

Вдалеке раздается многоголосый волчий вой.

Темнота накидывается черной тканью…

Сколько времени я без сознания? Кругом тайга. Поднимаюсь и бегу прочь из неизвестного места.

А где землянка и старик? Словно из памяти вырвали огромный кусок.

Быстрый, долгий бег, удары веток по лицу. Понемногу проясняется в голове, уходит из тела слабость.

Вой приближается.

Ветки хлещут больнее…

Больнее…

Как же больно…

Глава 5

— Эй, тут ещё один! — резкий голос и жесткие пощечины грубо вырвали из темноты забвения.

Яркий луч фонаря бил по глазам, ослеплял даже через сомкнутые веки. Чтобы заслониться от густого света, попытался поднять руку. Не смог. Еле-еле удалось разодрать слипшиеся ресницы.

— Очухался? — фонарь переместился в сторону.

Я кивнул в ответ и тут же пожалел о неосторожном поступке — черепная коробка загудела, словно рядом ударили в огромный колокол. Сырая земля закружилась, деревья устроили жаркий хоровод, звездное небо ринулось вниз. Темная ткань с россыпью серебристых точек поглощала в себя, в бездонную глубину, в сырую прохладу. Опять туда, в чужое тело…

— Э-э-э! Завязывай бухаться в обморок, чай, не кисейная барышня! — снова хлесткие удары по щекам, и в ноздри ворвался едкий запах нашатыря.

Тошнотворный дух слегка развеял марево, немного прояснил голову, и я попытался приподняться. Снова на берегу Тезы. Как же всё болит!

— Куда ты? Лежи! Пока не проверим — даже не дергайся! — рука, пахнущая нашатырем и ещё какими-то лекарствами, мягко прижала к земле.

Прошло ослепление фонарем, и глаза привыкли к темноте. Я осторожно огляделся, стараясь излишне не шевелить головой. Рядом глинистый обрыв, покачивались пожухлые пучки рыжей травы, вылезали белесые корешки растений. Слева текли спокойные воды Тезы, где блики фонарей гонялись за широким блюдом луны.

Возле меня суетились два врача, осматривали, ощупывали. Через разбитые губы вырывались стоны, когда болезненно задевали ребра. Помогал со светом высокий милиционер, на кожаном поясе беспрестанно бубнила рация, перекликались озабоченные голоса. Между деревьев мелькали яркие лучи ручных прожекторов. Откуда столько народа?

— Как там Женька? — разбитые губы еле поднимались, распухший язык казался сучковатым поленом в узкой печной топке.

— С ним все в порядке, синяки, ушибы да сломанный нос. Сейчас показания дает, — ответил молодой врач, чьи стильные очки блеснули в свете фонаря, — Ты-то как — встать сможешь?

— Попробую, если немного поможете.

Четыре руки бережно подхватили с двух сторон и попытались приподнять, но судорога разрядом тока хлестнула по груди, и тело выгнулось дугой, вырвалось из поддерживающих рук. Вдобавок я приложился головой о твердую глину — происходящее отпрыгнуло в зияющую пропасть темноты.

Снова нашатырь и трубный крик:

— Носилки сюда! Здесь «тяжелый»!

— Держись, дружище! А то нашатыря не напасемся! — обдал запахом лука пожилой врач.

Куда подевался охотник с арбалетом, старик с землянкой? Неужели всё привиделось, пока я лежал без сознания?

Легко спрыгнув, к нам присоединился худощавый мужчина. Серый плащ колыхнулся от приземления. Колючий взгляд мельком скользнул по мне, фонарь в руках обшаривал прибрежную бровку. Краем глаза я заметил, как тип снял с раскидистой вербы небольшой комок и быстро убрал в нагрудный карман.

Сверху спустили носилки, в шесть рук меня аккуратно положили на пахнущую формалином ткань. Закрепили широкими ремнями, чтобы не упал при переноске, или чтобы не сбежал.

— Ох, и здоровый же ты! — пропыхтел молодой врач.

— Это я ещё не жрамши, — я с трудом раздвинул губы в улыбке и почувствовал, как что-то теплое поползло по подбородку.

Уничтожить! — в голове всё ещё гремели мысли неизвестного охотника.

— Если шуткуешь, то, значит, жить будешь. В отличие от твоих друзей, — пропыхтел врач, забираясь на обрыв.

— Отставить разговоры! — скомандовал «серый плащ».

— Каких друзей? — я повернул голову.

Череп откликнулся ноющей болью, но открывшееся зрелище заставило о ней забыть.

В мельтешении фонарных лучей виднелись прямоугольники простыней, под ними угадывались очертания человеческих тел, застывших в разных позах. На белых полотнах расплывались красные кляксы. В скудном освещении четыре простынки казались заплатками на грязной поляне. По территории сновали люди в милицейской форме, мелькали белые халаты.

Две немецких овчарки, как по команде, повернули головы в сторону моих носилок, из распахнутых пастей полился оглушающий лай. Присутствующие разом повернулись к предмету переполоха, несколько милиционеров схватились за кобуры. Собаки бросались к носилкам, и кинологам с трудом удавалось удерживать разбушевавшихся зверей. Резь жестко ударила по нервным окончаниям, вызвав судорогу. Ремни затрещали, но удержали на месте, пока тело пыталось закрутиться узлом.

— Чего это с ними?! — прокричал кинолог.

— Не знаю, одурели от крови, наверное! Фу, Граф! Место! — скомандовал другой, оттаскивая мускулистого пса.

Врачи аккуратно пронесли носилки поверх кустов. На выходе из рощицы подлетел озадаченный Евгений, на чьем носу белел толстый пластырь:

— Слышь, Санек, ты как? Ну и поломали же, черти! А тут та-а-акое было!

Евгения оттеснил в сторону сумрачный тип в сером плаще:

— Тихо-тихо, не надо разговаривать! С другом увидитесь позже. Эй, лейтенант, почему отпустили гражданина? В машину, быстро! Показания от и до!

Подскочивший милиционер взял Евгения за локоть, к кокарде лихо взлетела рука, и они удалились к бело-голубому «УАЗику». На дороге сверкали проблесковыми маячками пять милицейских автомобилей и несколько машин «Скорой помощи». Стартовала одна из белых карет, противно взревела сирена. Сырой осенний воздух состоял из блеска разноцветных мигалок, света фонарей и лая собак.

Высыпавшие из «Ш.П.» студенты оживленно обменивались догадками о происшедшем. За плотной толпой я смог-таки разглядеть Юлю с подружками и ободряюще подмигнул. Девчонки смотрели на меня, ошеломленно округлив глаза. Юля прижимала к губам платочек. Да уж, лежащий на носилках, перетянутый ремнями, грязный, в изорванной одежде — я представлял жалкое зрелище.

— Ваша знакомая? Она тоже присутствовала здесь? — бросил человек в сером плаще.

Худощавый постоянно находился рядом с носилками и увидел, куда я смотрю.

— Нет, на дискотеке познакомились. А что тут произошло? Неужели мы с Женькой всех уделали? — спросил я, когда остановились у кареты «Скорой помощи».

— Это ещё предстоит выяснить! — процедил «серый плащ», и резко мотнул головой по направлению моста.

Теперь я проследил за взглядом стальных глаз и с удивлением увидел потупившуюся Юлю, что начала пробираться сквозь толпу, почти волоча за собой подружек.

Носилки погрузили в машину. «Серый плащ» залез следом и уселся на скамейку у стены, из кармана показался коричневый блокнот и дешевая авторучка. Я уставился в белый потолок, кругом висели шланги капельниц, пахло формалином.

— Степан, два кубика лидокаина, и приготовь дипроспан, — кинул пожилой врач другому, что уже находился внутри «Скорой».

— Рассказывай, что случилось! — донесся холодный голос.

— Да подождите вы допрашивать! — проворчал пожилой врач, набирая в шприц какую-то жидкость. — Сейчас сделаю блокаду, а то по нашим дорогам рискуем не довезти до больницы.

«Серый плащ» недовольно замолчал, я же почувствовал, как в ногу вошло острие иглы. Двигатель машины заурчал громче и «Скорая» тронулась с места.

Два врача в возрасте утерли пот со лба. Негромкий разговор заглушал шум мотора и ревущая сирена. До ушей доносились обрывки слов «укусы», «порванное горло», «нож».

«Серый плащ» внимательно смотрел на меня. Ручка нервно черкала по листкам блокнота. Боль понемногу отступала, не дергала неожиданно, а переходила в терпимое состояние, как несильное зубное нытье, с которым постепенно свыкаешься. Да ещё и лед приложили, холод приятно остужал разгоряченную кожу.

Откуда же на земле простынки с алыми пятнами?

— Что случилось на поляне? Вы можете рассказать? — я взглянул на человека с блокнотом.

— Давай сперва познакомимся — Владимир Александрович Голубев, следователь по особо важным делам. Ты видел, что на вашей разборке погибли четыре человека, ещё трое находятся в реанимации. Так что рассказывай с самого начала! — скомандовал следователь вместо пояснения.

Я превратился в один ноющий кусок страдания. Даже блокада отступила после услышанной новости. Глаза скользили по салону «Скорой», останавливались на колючем взгляде следователя. Скуластое лицо с немного вздернутым носом напряглось в ожидании ответа.

— Александр Владимирович Алешин, студент Шуйского индустриального техникума, — я с трудом выдавил из себя, пока в голове гремела мысль о четырех убитых.

«Уничтожить! Ненавижу!» — возникли мысли охотника.

Это сделал я?

— Хорошо, Александр, расскажи, что ты помнишь! — скомандовал следователь.

От моста до больницы пять минут пути, так что я успел вкратце рассказать о драке и даже ответить на некоторые уточняющие вопросы. Врачи прислушивались к нашему разговору.

По-разбойничьи свистнули тормозные колодки, легко открылась дверь в промозглую тьму. Подлетевшие санитары вытащили носилки, больничная каталка скрипнула колесиками, когда дерматиновая поверхность приняла отстегнутое тело. После теплой машины морозец пробежался по коже.

— Давай, аккуратнее, вот так вот! Ага. Эх, и здоровый же парень, такому на завод идти, а не пьяными драками заниматься — пробурчал один санитар другому.

— Закончу техникум и после армии устроюсь, — пообещал я мужчине. Тот лишь скептически хмыкнул, мол, знаем мы вас — юристов и экономистов.

Серое здание больницы смотрело в небо глазницами окон, в половине горел свет. Словно дверь в рай распахнулась белая дверь, и на пороге возникла женщина внушительных размеров:

— Ещё один? Как состояние?

— Лучше, чем у предыдущих, но нужно полное обследование. Ребра и потери сознания, — отрапортовал один из врачей, когда меня заносили внутрь.

Следом скользнул и Голубев. Худощавая фигура двигалась с грацией балерины, но от этой «балерины» тянуло опасностью.

За дверью протянулся желтый коридор с множеством дверей. У стен прикорнули покрытые потрепанным кожзаменителем коричневые стулья. Несколько ламп дневного света периодически мигали, заставляя вспоминать эпизоды из фильмов ужасов. Длинный полутемный коридор и мигающие лампы. В воздухе царил густой запах — букет немощи, мучений и страха смерти. Дух болезни щедро сдобрен смрадом хлорки.

— Вы кто? — осведомилась врачиха у следователя.

Тот, не глядя, вынул корочки и раскрыл перед носом врачихи. Женщина кинула взгляд на удостоверение, более пристально посмотрела в глаза следователю. Командирским тоном, не допускающим возражения, заявила:

— Подождите пока в коридоре, когда закончим — вас позовут.

— Я должен быть с ним! — следователь угрожающе шагнул вперед.

Худое лицо перекосила недовольная гримаса.

— Я велела подождать в коридоре! Или буду вынуждена позвонить вашему начальству и сообщить о том, что вы препятствуете оказанию первой медицинской помощи!

Похоже, что у врачихи накопился изрядный опыт общения со служителями закона. Санитары восхищенно переглянулись, они-то опустили головы после возникновения красной книжечки.

Неразборчиво пробурчав под нос, следователь отошел в сторону и водрузил седалище на коричневое сиденье. За каталкой проследовал немигающий взгляд, от которого по коже побежали мурашки.

— Несите в смотровую, я сейчас подойду, — врачиха устремилась по коридору.

Каталку завезли в комнату, разделенную пополам голубоватой шторкой, санитары переложили меня на кушетку.

— Слушай, парень, а что у вас там произошло? Чего так много мертвых? — спросил санитар, что жаловался на пьяные драки.

— Не знаю, я не помню ничего.

— Ну ладно, отдыхай, завтра расскажешь, — санитар похлопал меня по плечу, и я остался один.

Четверо убитых, трое раненых, и у Евгения нашлепка на носу, ещё и сон не выходит из головы. В черепной коробке путались, толкались и налезали одна на другую разные мысли. Чтобы отвлечься от них я решил открыть шкафчик рядом с кушеткой. Стеклянные дверцы изнутри занавешены белой тканью, и что же там находится?

Но едва протянул руку, как от двери раздалось:

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Не боишься повторить её участь?

В дверях улыбалась знакомая врачиха, полная рука по-хозяйски уперлась в бок.

— Извините, — пробормотал я, — ни разу не лежал в больнице, палаты видел лишь по телевизору. Вот и захотелось самому убедиться — правду там показывают или выдумку сценаристов.

— Ни разу? Интересно, — задумчиво сказала врач. — Ну ладно, давай посмотрим, что там у тебя поломалось.

Далее пошло обследование: рентгенография, вопросы и ответы, постукивание и пальпация, свечение в глаза фонариком и другие прелести больничного обихода, с которыми в той или иной мере каждый знаком. К осмотру присоединились два пожилых врача.

В результате обрадовали, что сломаны два ребра, на четырех обнаружены трещины, повреждение грудного позвонка, и апофеозом — сотрясение мозга третьей степени. Синяки, ссадины и ушибы не принимались во внимание.

Потом гипс, закрепили шею, чтобы излишне не тряс головой. Очередная порция обезболивающего. В принципе можно и не колоть, так как боли почти не ощущал, но плотная врачиха настояла.

В ходе процедур я узнал, что на наше побоище слетелась толпа бродячих собак. Почуяв запах крови, дворняги впали в бешенство, поскольку и у погибших и у тех, кто в реанимации, на теле обнаружены следы огромных зубов. Оставшийся невредимым парнишка (понял, что говорили о Евгении) успел залезть на дерево и слегка спятил от увиденного. Так решили, потому что молодой человек упорно твердил о каком-то большом черном звере, выпрыгнувшем из кустов и сотворившем кровавую резню. Как же много пропустил, валяясь без сознания! Хотя я и увидел что-то другое, непонятное.

Взамен грязной и порванной одежды выдали синий выцветший халат, пахнущий лекарствами, и свистнули санитара. Молодой, словоохотливый парнишка быстро установил, что я ничего не знаю, проследовал разочарованный вздох и рекой полились анекдоты.

Так мы и поднялись на четвертый этаж, санитар трепался, а я лежал на каталке и перебирал догадки о происшедшем, рассеянно улыбался, когда наступала пауза, возвещающая о конце анекдота.

— А ты что знаешь о случившемся? — поинтересовался я у парня в очередную паузу.

— Да об этом вся больница гудит, докторов из постели вытащили — пытаются оставшихся троих откачать. Не говори только, что ту кодлу с другом отхреначили. Этак лихо порвать — никакой силы не хватит. Ой, ладно! Вон тебя дожидаются. Не люблю я этих людей, почему-то, — парнишка кивнул на сидевшего следователя.

Рядом с Голубевым маячили два здоровенных милиционера. Вызвали для подкрепления? Для охраны?

Я вновь услышал мысли загадочного охотника: ненавижу! Уничтожить!

Жесткая каталка прокатилась несколько метров, и санитар толкнул крайнюю дверь. От щелчка выключателя зажглась тусклая лампочка, я почти услышал, как она жаловалась на потревоженный покой.

Палата, похожая на детский деревянный пенал (или гроб?), радушно встретила четырьмя койками, прикроватными тумбочками и цветком в горшке, доживающем последние дни. На койке у окна спал черноволосый мужчина и, разбуженный вспыхнувшим светом, тут же поднял кудрявую голову.

— Что такое? Я просил никого не подселять! Серега! Вот оторву уши и сложу в биксу, тогда будешь знать, чем старших слушать! — пробасил мужчина густым и сочным голосом.

— Наталья Павловна велела! А я что? Я ничего, — санитар испуганно попятился, явно струхнув от угрозы. Как за живым щитом, студент спрятался за моей каталкой.

Мужчина махнул на него рукой, мол, завози, и весельчак помог мне перебраться на кровать, заскрипели просевшие пружины.

— Вы можете быть свободны, — отчеканил следователь, обращаясь к парню, и того как ветром сдуло.

— А вы кто такой? — спросил дядька, сев на кровати.

Ого, какой здоровый — под два метра ростом да ещё широченный в плечах, из-под майки выбивается густой шерстяной покров, волос пореже кудрявится на руках и ногах. Может зимой на снегу спать без одеяла, даже насморк не подхватит.

— Попрошу вас выйти на пятнадцать минут, сейчас запишу показания, и вы вернетесь к прерванному отдыху! — сказал следователь.

Перед носом мужчины распахнулись коралловые корочки. Мужчина пробежался по строчкам взглядом, сравнил фото с оригиналом и пробурчал:

— До утра нельзя подождать?

— Повторяю — прошу вас выйти на пятнадцать минут! — проговорил следователь сидящему мужчине, и кинул в сторону двери. — Прапорщик! Проводи мужчину!

— Ну ладно, раз дело важное — пойду, прогуляюсь, — дядька сунул волосатые ноги в тапки, халат затрещал на могучих плечах.

Мягко ступая, мужчина вышел из палаты. Мощный, здоровый, словно племенной бык, что встал на задние ноги, он повернулся боком, чтобы выйти из палаты. Двери явно не были рассчитаны на таких пациентов.

Голубев сел на кровать напротив, осмотрел больничную палату, в руках появился прежний блокнот:

— Никогда не любил больничку, от самого воздуха здесь можно заболеть. А уж если подумать, сколько на этой кровати умерло человек…

— А что вы ещё хотите узнать? Я вроде бы вам всё рассказал, — спросил я, обрывая ненужные философствования.

Глаза слипались, от пережитого накатила тяжелая усталость — хотелось лечь и заснуть, а наутро вспомнить происшедшее как кошмарный сон. И драку, и то, что увидел в забытье. Но, увы, рядом сидел любопытный мужчина и вряд ли от него легко удастся избавиться.

В ответ Голубев пожевал губами. Взгляд стальных глаз ещё раз обежал небольшое помещение, скользнул по закрытой двери и уперся в меня:

— Откуда ты знаешь Юлю? И как часто вы встречаетесь?

— Я же говорил — познакомились на дискотеке, раньше в техникуме видел. А какое она имеет отношение к происшедшему? — я удивился этим вопросам.

— В принципе никакого, вот только ты не должен с ней видеться, или разговаривать! Надеюсь, понятно объясняю? — следователь приблизил скуластое лицо.

— Да что тут такого? Мы познакомились, угостил минералкой и всё. Даже не успели поговорить толком, когда началась эта канитель. И почему мы не должны с ней встречаться?

Следователь отвернулся. Встал с кровати и подошел к окну. Похоже, что увядший цветок интересовал его больше, чем мои слова. Но я ошибся. За малую долю секунды Голубев преодолел расстояние от окна до кровати и завис тяжелой глыбой надо мной.

— Потому что я этого не хочу! И если увижу рядом — закопаю! Понял? — следовательское лицо наливалось красным.

Руки едва заметно дрожали, видно, что следователь с усилием сдерживал себя, чтобы не ударить лежащее тело. Ну здрасте, вот и познакомился с папашкой. Голубев по возрасту Юле в отцы годился, вряд ли они являются любовниками. Хотя, сейчас такое время, что удивляться не приходится.

— Владимир Александрович, может, увидимся завтра? Спать жутко хочется — устал! Да и поздно уже, а вы вопросы, не касающиеся дела, задаете. Закончим на сегодня, а? Вдруг завтра что-то новое всплывет? — лишь бы избавиться от Голубева, не хватало ещё и с ним поругаться.

Он резко дернулся, из поясной кобуры выскочил вороненый пистолет. Я невольно вжался в заскрипевшую кровать.

— Не слышал ответа на вопрос! Ты понял, что не должен приближаться к Юле? Или поиграешь в героя? Я могу сделать во лбу аккуратную дырочку, а в отчете напишу — застрелен при попытке бегства. Дружка разговорим, и он признается, КТО завалил тех отморозков. Тебе фиолетово будет, а другу вряд ли захочется зону топтать. Так что повторяю в последний раз — ты понял? — от оружия пахло порохом и машинным маслом.

Пистолет мелко дрожал, выдавая напряжение следователя. Из-под бровей полыхали горящие яростью зрачки. Я испуганно кивнул — всё что угодно, лишь бы ушел, унес свинцовых пчел.

— Ну, вот и хорошо, сейчас отдыхай. Увидимся позже, Сашок! — Голубев подмигнул и пистолет вернулся в привычное место обитания.

Блокнот нырнул во внутренний карман плаща. Голубев неторопливо отошел к двери и с ухмылкой произнес:

— Так говоришь, они первые напали?

Глава 6

Из пересохшего горла вырвался сдавленный сип, я опять кивнул, глядя на странного человека. Владимир Александрович издевательски засмеялся. Широко распахнулась потертая дверь, ручка лязгнула о стену, и на пол посыпались отколотые кусочки краски. Я облегченно откинулся на подушку — не хватало только пистолет понюхать, для полного набора ощущений.

В коридоре Голубев что-то негромко сказал черноволосому дядьке, тот буркнул в ответ. Короткая команда и шаги блюстителей порядка затихли вдалеке. Сумрачный сосед зашел в комнату, лампочка облегчено выдохнула, когда щелкнул выключатель. Мужчина двигался на ощупь, шарканье приблизилось к соседней койке, жалобно тренькнули пружины, проседая под грузным телом.

Он ничего не спрашивал, а я не имел никакого желания отвечать. Так и ухнул в забвение, теряясь в догадках — что же произошло на злополучной поляне. Но это завтра, а сейчас лишь сон. Лишь сон и ничего кроме сна, благословенные грезы, дающие отдых телу и нервам.

И снова ощущение, что я без тела. И снова темнота. И снова неожиданная картинка. Странные сны… таких раньше не было.

Погожее летнее утро. Родители впервые берут в лес за поспевшими ягодами. Роса не успевает полностью высохнуть и я, четырехлетний малыш, трогаю травинки, наблюдаю за скатывающимися капельками, в которых переливается радуга.

Мама? Папа? Мои родители? Если я их вижу, то ребенок — это я?

Папа и мама ходят по большой солнечной поляне с двухлитровыми банками в руках, собирают тугие ягоды черники и, не успевшую опасть, ароматную землянику. Похожие друг на друга статью и осанкой, родители одеты в камуфляжные костюмы. На фоне зелени фигуры исчезают из вида, когда замирают, склоняясь над ягодным местом.

Эй, малый! Ты меня слышишь?

Отец похож на киношного Геркулеса, такой же рослый и сильный, а мама на русскую красавицу со светлыми волосами. Весёлые, улыбаются друг другу и соревнуются, кто больше соберёт.

Корзинка, куда высыпается собранная добыча, находится рядом со мной, поэтому в скором времени руки и рот покрываются фиолетовым соком черники. Нет, я честно собираю ягоды, целых пять минут, пока терпение не заканчивается.

Ведь ягоды такие маленькие: то выскальзывают из ручонок; то давятся, если пытаюсь крепче ухватить. Да и маме надоедает, что зову каждый раз, когда попадается особо крупная ягода. Однако жизненно необходимо засвидетельствовать существование выросшего чуда. И тот колоссальный подвиг, что я срываю огроменную землянику, и ягода теперь катается по стеклянному дну, оставляет красный след.

Эй, малыш! Эге-гей!!! И вновь никакой реакции…

Поэтому сижу сейчас в тени кустов и лопаю добычу родителей, попутно угощаю божью коровку. Глупое насекомое отказывается кушать землянику! Несколько раз подсовываю к черным усикам, но вредная букашка в ответ поджимает ножки, и на пальчик выползает капелька вонючей желтой жидкости. В конце концов, неблагодарному созданию надоедает активное внимание, и насекомое уносится куда-то ввысь, к развесистым кронам сосен, что шумят и перешептываются между собой.

Над кустом кружится большой слепень, но не садится — руки, шея и лицо намазаны каким-то зловонным веществом из круглой красной баночки с желтой звездочкой на крышке. Сквозь трубное жужжание толстенного слепня пробивается далекий протяжный вой, словно кто-то плачет над умершим родственником.

Снова тот вой, я его слышал раньше… в предыдущем сне. Или это не сон? Тогда что?

Резко выпрямляется мама, встревожено озирается по сторонам. Наполовину собранная банка падает в буйные заросли черники.

«Бегите!» — бросает отец, срывая с пояса охотничий нож. Жесткое лицо напрягается, у рта прорезаются глубокие морщины.

Мама подбегает и хватает меня на руки. Её красивое лицо перекошено от страха. Валится набок корзинка и собранные ягоды рассыпаются по земле, проваливаются в траву и краснеют на прелых листьях.

Мама!!!

Шершавая ткань камуфляжа грубо трёт по лицу. Мама несет меня вглубь леса, туда, где темнеет густой бор.

Мама!!! Я пытаюсь докричаться до неё, но бесполезно, остается только наблюдать.

Поход в лес закончен? Я поднимаю рев, но мама мягкой ладонью закрывает рот и шепчет: «Погоди, малыш, сейчас поиграем в прятки. Ты залезешь в норку, как лисенок… И не будешь вылезать, кто бы тебя ни звал! Не высовывайся и все! Там есть куча конфет, тебе лишь нужно проползти дальше в норку!».

Отцовские вскрики слышны вдалеке, на них отвечают собачьи взвизги и злобное рычание. Мама бежит без оглядки, кусты задевают меня по голове, и если бы не ладонь — давно бы заревел в полный голос.

Лес не кажется таким приветливым и светлым, скорее черным и злым — мамина нога уходит по колено в яму, скрытую мхом. Она выдергивает с резким хлюпаньем и бежит дальше, штанина окрашивается в тёмно-зелёный цвет. Огибает деревья, перескакивает через кусты и поваленные стволы, как испуганная лань.

Возгласы отца затихают, лес накрывает тишиной, даже птицы перестают петь. Слышится топот бегущей мамы, её тяжелое дыхание и какой-то шум позади.

Меня тоже захлестнула паника — что же нас преследует?

Шум следует за нами, звучат выстрелы ломающихся веток. Проливается длинный, протяжный вой. Страшный звук заставляет меня притихнуть. Ужас пробирает до глубины души, страх замораживает любые мысли.

Мама выскакивает на небольшую прогалину и кладет меня под корневища огромной сосны. Лесная красавица по высоте сравнится с десятиэтажным домом, корни толстыми змеями идут от ствола в землю. Мама быстро говорит: «Малыш, ползи до конца норы, там мы приготовили тебе сладкий подарок. Не вылезай, пожалуйста… Пока не затихнут все звуки, не выходи. Как бы ни кричали и не вызывали — не выползай!».

Мягкая рука подталкивает к норе. Миндалевидные глаза испуганно шарят по сторонам. Под корнями чернеет отверстие, и я ползу туда, в темноту. За обещанными сладостями. Мамины легкие шаги стремительно удаляются.

Малыш, быстрее! Знал, что он меня не слышит, но невольно начал болеть за него. За него? За меня? Но я этого эпизода не помнил. Сон?

Пахнет сырой землей, песок сыплется за шиворот, щекочет кожу. Рассыпаются под руками сгнившие корневища. Какие-то шнурки скользят по волосам, паутина кидается в лицо, я стряхиваю липучие нити, по щекам размазывается грязь. Вдалеке брезжит свет, и я с удвоенной энергией двигаюсь на светлое пятно. Стенки норы сдавливают с боков, пару раз застреваю, но прорываюсь и ползу вперед. Тихонько хнычу, но ползу.

Ещё немного! Давай, малыш!

Нора расширяется, и я попадаю в маленькую пещерку, в потолке белеет узкое отверстие. Сквозь переплетение корешков с трудом проникает свет. Я кручусь на месте, оглядываю пещерку, но сладостей нигде нет, если не считать кучки белеющих в полумраке мелких косточек. Сухая норка, может, лисья или барсучья.

Темнеет ещё одно отверстие в стене напротив, но настолько узкое, что голова туда не пролезает. Шарю там рукой, но ничего не нахожу.

Я очень обижаюсь на маму за обман, и громко зову её, чтобы спросить об обещанном угощении. Мамины слова о молчании забываются на фоне горького разочарования.

Молчи, ребёнок! Молчи!

С потолка осыпается земля, и около отверстия возникает какой-то шум. Кажется, что пришла мама — кричу ещё громче. Мама не отзывается, но в лазе, где синело небо, и покачивалась ветка березы, возникает лохматая темно-серая морда с белым пятном на лбу. Вытянутая пасть измазана красным.

Охренеть! Ну и чудище! Морда в два раза больше чем у сенбернара.

— Собачка, приведи сюда папу и мама! — прошу я появившееся животное.

Животное приближается к отверстию и на меня смотрит янтарный глаз с круглым зрачком. Секунду спустя глаз исчезает, а на лицо сыпется земля — могучие лапы собаки расширяют лаз, из пасти речными перекатами раздается утробный рык. Я пугаюсь, дикий ужас от сознания того, что сейчас покусают, сковывает тело.

Уползай, малыш! Уползай!

— Папа! Мама! Помогите!!! — крик вырывается из горла, возвращая телу послушность.

Я пячусь задом к норе.

Он меня услышал?

Волосатая лапища с удлиненными пальцами, гораздо длиннее, чем у обычной собаки, просовывается в отверстие и скребёт по земле. Когтистая конечность мечется по пещерке и хватает за курточку. Черные когти пропарывают болоньевую ткань и царапают ребра — страшная лапа сжимается. Завывая и рыча, зверюга упорно подтаскивает меня к расширившемуся отверстию, мелькают медовые глаза и огромные окровавленные клыки.

Пусти, тварь!!!

— А-а-а!!! — я верещу, что есть мочи.

— А-а-а!!! — я кричу вместе с ним.

Сон неожиданно закончился, но тряска продолжалась. До меня не сразу дошло, что трясли в реальности. Распахнув глаза, я увидел склонившееся лицо черноволосого соседа по палате, к губам прижимался палец, корявый как сучок старого дуба. Я быстро кивнул, показывая, что понял.

— Не ори! Слушай меня, малец. Сейчас ты должен бежать, и чем быстрее, тем лучше. Поверь, я не сошел с ума, но нет времени объяснять — кто знает, как долго выдержит Наталья, — мужчина кивнул в сторону двери, за которой раздавались звуки борьбы и знакомое по сну рычание.

— Как бежать, я же весь переломанный!

— Ах да, я и забыл, что ты ничего не знаешь, — с этими словами сосед рванул гипс в разные стороны, зацепив пальцами у самого горла.

Ещё пара рывков и гипсовый корсет с глухим стуком осыпался на смятую простыню. Я невольно вздохнул и вместо ожидаемой резкой боли, ощутил лишь небольшое нытье, как от легкого ушиба.

— Охренеть! Чем же таким меня обкололи?

За дверью взвыла собака, следом раздался звук сильного удара, и к музыке боя прибавилось громкое рычание. Звучные шмяки, словно огромный пекарь швырял сырое тесто на стол. Скрежет когтей по металлу, лязг клыков и злобный рык наполнили коридор.

— Малой, некогда объяснять. Давай шпарь сейчас в Медвежье, знаешь такую деревню? — после моего кивка сосед продолжил. — Увидишь на отшибе дом с высоким забором, и здоровенным драконом на коньке — вот туда тебе и надо. Ныряй в окно, через коридор не выбраться!

— Тут же четвертый этаж, да и темно! Не видно ни фига, когда же ночь закончится? — я подскочил к окну, за которым царила глубокая осенняя ночь.

Ни грамма боли, словно и не было вчерашнего побоища, даже зуб не шатался. В окне отражался крепкоплечий парень в синем халате. Слегка взъерошенные ото сна светло-русые волосы, славянские скулы, оттопыренные уши — ничего необычного. Если не считать того, что со мной происходило.

— Ты почти сутки проспал, вот и ночь не кончается. В доме мои ребята, они объяснят — что к чему. Скажешь от Михаила Ивановича, — сосед одним махом закинул меня на подоконник. Восемьдесят килограммов левой рукой? Богатырь…

Упал и разбился горшочек, чахлый цветок завершил свой короткий век. Деревянная рама широко распахнулась, и в лицо прыснул мелкий дождик. Где-то далеко внизу ждала мокрая земля.

Ё-моё, как же высоко!

— Передавай обалдуям, что если будут пить мою настойку, то я их кроссами замордую! — раздалось за спиной.

Широкой ладонью меня снесло с облезлого подоконника. Я оказался в свободном падении. Мозг застыл от ужаса, но жизнь не торопилась проноситься перед глазами, вместо неё блеснули окна больницы, и я по-кошачьи извернулся в воздухе. Земля больно ударила по ладоням и ступням, притяжение повлекло тело дальше, стремясь впечатать в пожухлую траву. Но когда нос, почти как в песне у Газманова, «ноздрями землю втянул», руки и ноги закончили амортизацию и пошли на противоход — меня подбросило вверх. Легкий перенос тяжести и я всадил пятки в мокрую землю.

Ого, как так получилось?

Оглянулся на окно — лохматая голова соседа тут же исчезла, и раздался дикий визг, забухали гулкие удары. В больничных окнах встревожено зажигался свет, звуки непрекращающейся битвы будили пациентов. Я не стал дожидаться финала ревущего концерта, и ноги помчались к выходу с территории больницы. Желтый фонарь над главным входом тускло рассеивал осеннюю мглу, мерцающий свет вырисовывал проем в арматурном заборе. Где раньше скрипела калитка, теперь остались ржавые петли на металлическом столбе, за одну я и зацепился развевающейся полой халата.

Уползай, малыш! Уползай! — пронзила недавняя мысль.

Затрещавшая ткань дернула обратно, и меня круто развернуло. Как раз вовремя, чтобы увидеть — из окна знакомой палаты вылетело визжащее существо, похожее на огромную собаку. Пока я отцеплял порванную полу, послышался глухой шлепок о землю, и резкий хруст ломаемых сучьев — кусты остановили собачий полет.

Памятуя о словах соседа, я не стал возвращаться на предмет оказания первой помощи, а припустил по холодной улице. В вязкой глине остался больничный тапок. После пяти долгих секунд я завернул на улицу Генерала Белова, и больница скрылась с глаз. Неизвестно, сколько времени, в пятиэтажках горят редкие огни, но на улице нет ни души.

Осеннюю ночь разрезал жуткий вой, тут же лаем откликнулись собаки Шуи и близлежащих деревень. Я побежал к мигающему вдалеке светофору, в надежде там найти хоть какое-нибудь транспортное средство. Подальше от грозной больницы. Подальше от собак. Подальше от странных следователей. Или преследователей.

Край глаза зацепил водопад падающих бриллиантов у соседнего дома — огромный доберман, прыгал по балкону и надрывался в сторону больницы. Вспыхивал свет в окнах, слышались крики проснувшихся людей, что пытались утихомирить взбесившихся питомцев.

На светофоре остановилась красная восьмерка с желтым плафоном на крыше. Такси! Лишь бы успеть.

За спиной слышится громкое рычание, шум падения тяжелого тела и царапание когтей по асфальту.

Не оборачиваться! Бежать к машине!

Эти команды чередовались у меня в голове, мешались с командами из сна.

Уползай, малыш! Уползай!

Шлепали босые пятки (еще один тапок потерялся по пути), подобно мушкетерскому плащу развевался халат. Я мчался по ночной улице, орал и размахивал руками, изо всех сил привлекая водительское внимание.

Глаза смуглого таксиста увеличились до размера чайных блюдец, сигарета прилипла к нижней губе открытого рта. Совсем близко раздавалось хриплое рычание и тяжелый перестук приближающихся лап, когда я распахнул заднюю дверцу и влетел в салон с криком:

— Гони!!! Хочешь жить — дави на газ!!!

Крик вывел из ступора водителя, и тот нажал педаль газа. Я обернулся на преследователя: сквозь грязное стекло виднелась огромная зверюга, размером с хорошего быка. Если самого большого волка увеличить в пять раз, вытянуть передние лапы и расширить грудь, нарастить огромные зубы и мышцы, то как раз получится увиденный образ.

И в то же время эта тварь очень походила на человека…

Короткая серая шерсть покрывала могучее тело, толстые вены вздувались на мощных лапах. Антрацитовые когти рвали асфальт, в стороны летели вырванные куски.

Ускорение вдавило глубоко в кресло — ревущая машина рванулась с места, но поздно.

Задние лапы, оттолкнувшись от земли, вырыли две ямы. Оскалив пасть с окровавленными клыками, зверюга прыгнула на машину. Промахнувшись, из-за резко стартовавшего таксиста, создание из кошмарных снов успело зацепить по багажнику.

От мощного удара бедную «восьмерку» крутануло два раза вокруг оси. Водитель тонко выматерился, и неуправляемая машина обняла фонарный столб. Фонтан осколков лобового стекла плеснул на бетонную опору, закачался льющийся сверху свет. Водитель ударился головой о рулевое колесо и затих, меня же швырнуло вниз, к резиновым коврикам.

Поднимаясь с грязного пола, я увидел, как в разбитом стекле показалась оскаленная морда преследователя. Тварь просунула лапу внутрь салона, осколки стекла забарабанили по торпеде — незадачливый таксист вылетел наружу. Сухо щелкнули по креслу остатки лопнувшего ремня безопасности.

Тело водителя шмякнулось об асфальт, над ним склонилась фигура из фильмов ужасов. Похоже, зверюга рвала таксиста. Утробное рычание, хруст и брызгающие струйки крови подтвердили догадку.

Сам не понимаю — как я смог ужом проскользнуть на переднее сидение, и вжаться в него. Хотя за общим лаем, доносящимся из соседних домов, вряд ли что-то можно расслышать. Мотор урчал, не взирая на жесткий удар, и я рискнул переключиться на заднюю передачу.

Уползай, малыш! Уползай!

Издалека донёсся леденящий вой. Существо, оторвавшись от ужасной трапезы, вскинуло голову к небу, и похожий рев рванулся к луне. Качающийся фонарь осветил окровавленную морду.

Сцепление, газ, и машина со скрежетом подалась назад, выруливая влево. Существо повернуло лохматую башку на движение, и мы встретились глазами — тот самый ненавидящий взгляд, что я видел во сне! Те же вертикальные зрачки, янтарные пуговицы глаз, на лбу выделялось испачканное кровью белое пятно. Существо прыгнуло на дорогу, загораживая огромной тушей проезд. Я сразу же втопил педаль, направляя изуродованную машину на серое пятно. С диким ужасом и омерзением, словно убивал нападавшую крысу.

Умри, тварь! Ненавижу!! Уничтожить!!!

Тварь из фильма ужасов легко подняла передок машины и удерживала на месте, прожигая меня горящими глазами и злорадно скалясь на попытки вырваться. На лапищах вздулись огромные узлы мускулов, забугрились под растрепанной шерстью. Кажется, существо ждало других особей, чей вой раздался ближе и ближе.

За рёвом мотора, грохотом стучащей в висках крови я разобрал рычащее слово: «Беги!»

Справа валялась изломанная фигура таксиста, которому не посчастливилось работать в эту ночь. Педаль газа утоплена до судороги в ноге, передние колеса бешено вращались, отвратительно несло выхлопами от газующей машины, а этому существу всё нипочем. Лишь изредка покачивалось вперед-назад, и удерживало «восьмерку» на месте. От страха чего только не покажется, но снова послышалось слово: «Беги!»

Я переключал передачи в попытках вырвать машину из лап этого монстра. Бесполезно. Ладонь наткнулась на холодный, ребристый металл, и в морду зверюги полетел блестящий гаечный ключ. Крутнувшись пару раз в воздухе, он вонзился в правый глаз.

Тварь от неожиданности выпустила машину из лап, и передняя ось тяжело ухнула вниз. Колеса тут же дернули машину вперед, подмяли кошмарное существо под себя. По днищу проскрежетали когти, но машина спрыгнула с лежащего монстра и резво уносилась прочь.

В зеркало заднего вида я разглядел, как тварь поднялась с земли и бросилась в погоню. Гаечный ключ так и торчал в глазнице, поблескивал в свете фонарей. Вдалеке показались ещё два создания, похожих на первую тварь.

Я выжимал из машины все соки, заставлял её вспомнить молодость, когда сошла с конвейера и впервые получила номера. Но твари приближались, по-собачьи отталкиваясь от земли передними лапами и пронося их между задних. По скорости могли соперничать с гепардом.

Красный сигнал светофора!

Поворот направо занят выезжающей фурой, и я промчался перед самой кабиной, шаркнул задним крылом по могучему бамперу. В зеркало отразилось, как в свете фар проносились огромные тела, водитель испуганно нажал на клаксон. Мелькнули руки — шофер выпустил руль, и «Камаз» врезался в невысокое ограждение, сминая и выворачивая из земли железный заборчик. Одного преследователя отбросило сильным ударом, но тварь тут же вскочила и кинулась дальше.

Поворот на Советскую улицу! Если не смогу вырулить, то дорога запетляет, и скорость упадёт. Возвышалась белая церковь, подсвечиваемая снизу прожекторами, но креститься некогда — резко выкрутил руль вправо. Машину занесло так, что чуть не выбросило в дверь. Автомобиль ударился колесами о бордюр, летающими тарелками отлетели оба дисковых колпака. Но главное — движение продолжалось! Я утопил педаль до резинового коврика и, не разбирая ям и лежачих полицейских, помчал дальше.

Уползай, малыш! Уползай!

Взгляд в зеркало — три твари по инерции пронеслись дальше и, стараясь выровняться, проскребли лапами по асфальту. Комья вылетали из-под лап, зверюг занесло, но выправились, затормозили и бросились следом. Небольшой заминки хватило, чтобы немного оторваться от них и втопить во все лошадиные силы. Мимо проносились фонари, деревья, двухэтажные здания, а потом и невысокие дома частного сектора. Машину трясло как в лихорадке, оторвался и отлетел покореженный капот, на прощание прогрохотал по крыше чечетку.

Впереди показалась неторопливо едущая машина.

Отъехав на приличное расстояние, я увидел, как одна из преследующих тварей прыгнула на серебристую «девятку» и проломила тонкую крышу. Несчастная легковушка вильнула в сторону и нырнула в канаву.

Глава 7

Машина вырвалась из Шуи и понеслась по асфальту, окруженному с двух сторон лесными посадками. Твари пропали в темноте, но я знал, что мчались следом, жал и жал на газ.

Ветер задувал в разбитое окно, бросал в лицо пригоршни мелкого дождя. От резких потоков выступали слезы на глазах, в ушах раздавался оглушительный свист. Одной фары едва хватало, чтобы читать надписи на обозначениях деревень и сел. Вторая болталась на проводах и изредка выныривала на кочках, пока совсем не оторвалась на очередном ухабе.

Проносились небольшие деревушки и села, я молился всем богам без разбору: чтобы никто не вышел в эту пору на улицу.

Вот и Палех. «Не задавить бы кого!» — пронеслась запоздалая мысль. Уличные фонари не горели, а окружающая темень — словно в чулане пасмурной ночью. Я включил мерцающий дальний свет и беспрерывно гудел сигналом. «Восьмерка» пролетела по поселку, на резком повороте едва не перекувырнулась. Вроде бы спокойно, хотя собаки и подняли вслед разноголосый хай.

Немного осталось — только бы дотянуть! Уж потерпи, машинка, потерпи, родная. Преследующих тварей давно не видно. Они где-то позади, но останавливаться и дожидаться не хочу, хоть тресни.

Кругом опять лес. Хозяин Земли сомкнулся черными рядами вдоль узкого коридора, фара выхватывала лохматые стены. Вдалеке забрезжил рассвет, посерела полоска темного неба. Лес выступал сплошной массой, казалось, что и нет в мире людей, а есть бесконечная дорога и мохнатые стволы по обеим сторонам.

Многие люди идут по жизненному пути, окруженные стенами непонимания и равнодушия. Идут, встречая просеки в лицах близких и друзей. Одни прогалины зарастают непроходимым кустарником, другие всегда остаются чистыми, поросшими невысокой травой.

И идут люди по дороге вдаль, и знают, чем закончится путь, но всё равно продолжают двигаться вперед. Цепляются за каждый сантиметр, порой выбираясь из таких ям, что и дна не видно, или на заднице весело летят под откос. Отпихивают в сторону упавшие бревна, или обходят, перебираются через подгнившие стволы. Попадаются такие у кого всегда полярный день, но бывают и те, кто никогда не выходил из темноты. Глядя на людей, видишь, что кто-то летит сломя голову, обгоняет пулю, а кто еле-еле ползет, и его «подрезает» улитка.

Выщербленный асфальт залетал под стонущие колеса, перемежался выбоинами и крупными щелями. Густой лес изредка менялся на широкие поля.

Мелькнула табличка с надписью «Медвежье» и машина, вылетела с асфальта на щебенку. Какой там дом? С высоким забором и на отшибе?

Тормоз не сработал!

Педаль провалилась и легко вернулась на прежнее место, я моментально покрылся холодным потом.

Та тварь что-то сделала под днищем! Ещё и дорога пошла под откос!

Уползай, малыш! Уползай!

«Ё-моё» — пронеслось в голове, когда на встречу вынырнул забор. Машина пикирующим соколом влетела в дощатые ворота. Навстречу выскочил какой-то сарай, в лицо полетели щепки, доски, я инстинктивно прикрылся руками.

Машина врезалась многострадальным капотом в большой столб-подпорку. Я вылетел в проём лобового стекла и воткнулся в пахучий стог сена. «Восьмёрка» пошла юзом и, проламывая боком стенку из горбыля, двинулась на меня.

Вот только этого и не хватало — после всего пережитого быть раздавленным спасшей машиной. Подскочив на месте, я покарабкался по скирде вверх. Успел увернуться за миг до столкновения с моим временным пристанищем. «Восьмёрка» ещё немного прошуршала по сену, и остановилась, столкнув меня с вершины стога.

Я плюхнулся на холодную крышу и почувствовал, как спина раздавила плафон с черными шашечками. Перекатившись по прогнувшемуся металлу, рухнул на колени среди осколков стекла, кучи прелых досок, пахнущих маслом больших шестеренок.

Осторожно ступая босыми ногами по созданной свалке, я в темноте пробрался к разрушенной стенке. Попутно ощупал себя, но вроде все в порядке, а синяки и ссадины заживут. В левую ступню впилась-таки острая щепка, и дальше запрыгал на правой ноге.

По деревне раздавался лай разбуженных шумом собак, в некоторых домах зажглись огни, в других раздавались громкие окрики, после чего собаки замолкали.

Куда же я попал? Плотнее запахнул халат, поёжился от холодного дождя и осмотрелся кругом.

На небольшом надворье царили хаос и разрушение. На земле лежал мощный створ ворот, другой болтался на оставшейся петле, круто заваленный внутрь. Машина здорово испортила сарай, и галочкой просела крыша, каким-то чудом удерживаясь на сломанной опоре. Хорошо еще, что машина залетела с сенник, а не в стоявший рядом дровяник, иначе вряд ли так легко бы отделался. Да уж, разрушений я натворил достаточно.

Как же теперь перед хозяевами извиняться за причиненное безобразие? На меня с высоты конька бесстрастно пялился большой деревянный дракон.

Дракон!

Вот он-то мне и нужен! Сошедший с китайских рисунков, такой же причудливо изогнутый, ящер горделиво реял над русской избой. Ощерившись белыми зубами, дракон смотрел вниз на разрушения, на урчащую машину, на меня. Я загляделся на него в ответ и пропустил момент, когда распахнулась дверь дома, и на крыльце появился хозяин дома. Зажегшийся уличный свет ударил по глазам, и я невольно прищурился.

— Эх, и ни хрена же себе! Ты, что ль, натворил? — сипло спросил бритоголовый крепыш.

Круглая голова укоризненно покачивалась, осматривая царящий разгром. Молодой парень, широкий в плечах, с небольшим животом, нависающим над полосатыми трусами, он словно не замечал падающего с неба дождя. Нос картошкой, по белизне зубов может соперничать с драконом, борцовские уши, громкий голос и спиртовое амбре. Хозяин вряд ли обрадовался моему появлению.

— У машины отказали тормоза, ты извини, что так получилось, — пробормотал я, когда широкоплечий посмотрел на меня.

— Ты сам-то как? Живой? — и, когда я кивнул, тут же продолжил, — Ну, сейчас я это исправлю.

Я не заметил, когда крепыш выбросил кулак. Тело само подалось назад, и у кончика носа просвистел локоть, шедший вслед за пролетевшей кувалдой. В следующий миг я резко присел, и волосы колыхнулись под порывом ветра — над головой пролетел ещё один маховик. Я больше не собирался рисковать и кувырнулся через голову назад. Мокрый халат тут же облепили разбросанные щепки.

— Не уворачивайся, пожалуйста! Ты мне мешаешь! — гаркнул крепыш и снова двинулся на меня.

— Я от Михал Иваныча! Он сказал, что мне здесь помогут!

Ноги разъехались в скользкой грязи, и я со всего маху сел на пятую точку. Из-под больничного халата выметнулся веер брызг.

— От Иваныча? — остановился крепыш и снова осмотрелся кругом, — А не судьба тихонько постучать в калитку?

— Так я же сказал…

— Ой, ладно — не оправдывайся, потом всё уберешь и сарайку починишь. Заходи в избу, или ждешь, пока я заболею да помру? — крепыш махнул рукой, приглашая следовать за собой.

Раз приглашают, значит надо идти, и я проследовал в открытую дверь. Просторные сени встретили легким ароматом смолы и березовым духом висевших неподалеку банных веников. Витал в воздухе и ещё один запах, куда менее приятный. Куча одинаковых клетушек уходила к противоположной стене, выстроившись в ряд одна на другой. Внутри взволнованно шуршали ушастые кролики, поблёскивали бусинки глаз.

Ни одна половица не скрипнула, пока мы подходили к двери в жилую часть дома. Вязаные из цветных тряпочек половички-дорожки выдали места, где я ступал.

— Ты хотя бы ноги вытер, прежде чем в дом-то переться. И вообще, скидывай-ка халат, а чтобы мудями не тряс, сейчас какую-нибудь одёжу подберу, — проворчал крепыш, и нырнул в небольшой чуланчик.

Вернулся спустя несколько секунд с черным трико в руках. Я натянул, и оказалось, что «дольчики» коротки по длине, зато уж по ширине… Пришлось подпоясываться веревкой и, в таком гламурном виде (с отвисшим задом и почти обнаженными коленками), я вошел за крепышом в дом.

За легкими занавесками скрывалась большая горница, с рядом узких окон. Под выбеленным потолком светила необычная люстра — словно раскидистую ветку выдолбили изнутри и пустили по ней провода, заставив две лампы висеть как груши на суку. Свет разливался по двум металлическим кроватям, по шторам на окнах, по темно-коричневому серванту, по черной тумбочке с мерцающим телевизором и отражался от широкого бока печи.

Под экзотической люстрой возвышался тяжелый деревянный стол, на нем нехитрая закуска, банка с компотом и голова спящего парня. Поменьше в размерах, со спортивной фигурой, он умиротворенно положил голову на руки. Его-то и пытался разбудить крепыш.

— Эй, Федор Владимирович, у нас гости! От Михал Иваныча! Представляешь — смог от моей двоечки увернуться! — крепыш потряс друга за плечи.

— Смог? Да ладно? А дай-ка я попробую! — до конца не проснувшись, Федор Владимирович попытался выбраться из-за стола.

— Э-э-э! Хорош экспериментировать! — я отошел на всякий случай в угол, к негромко работающему телевизору, — Обязательно поспаррингуем… Потом… Если захочешь. Сейчас же реально нужна помощь. За мной гонятся какие-то собаки-переростки, еле оторвался от них. Как…

— Не-не-не, погоди! Вот сейчас быстренько попробую, и потом расскажешь, — крутолобый, с впавшими глазами и худощавым лицом, Федор Владимирович не оставлял попыток выбраться из-за стола.

Я потеребил плотную штору, если что успею накинуть на полусонного человека и выскочить в окно.

Широкая ладонь провожатого не давала подняться Федору Владимировичу, каждый раз усаживала на место. Крепыш улыбался, глядя на барахтающегося друга.

— Вячеслав Михайлович, не мешай! Сам попробовал, дай другим рискнуть! Ик!

— Собаки-переростки говоришь? Но это не повод, чтобы нам сарай сносить! Как считаешь? Да сиди ты, он от Иваныча к нам, — Вячеслав сел рядом с Федором и приобнял того за плечи, вперив поблёскивающие глазки в меня, — Давай, рассказывай!

— Как сарай? И кто будет разгребать? Ты чё, придурок, не мог просто постучать в калитку? — Федор тоже уставился на меня.

Я переводил взгляд с одного на другого и силился понять, чем эти полупьяные ребята могут помочь. Чего я здесь забыл? Им бы не мешало проспаться хорошенько, а мне оказаться отсюда как можно дальше.

Уползай, малыш! Уползай!

Вряд ли твари отказались от преследования и, судя по скорости передвижения, должны вот-вот появиться. Тогда нас даже ядреный перегар не спасет.

— Ну, чего застыл? На вот, хлебни немного, отпустит, — буркнул Федор, наливая в стакан вишневую жидкость.

Разлившийся сивушный запах убедил, что я ошибался по поводу компота.

— Нет, спасибо, пока не хочется.

Федор пожал плечами, налил в другой стакан, отдал Вячеславу. Короткий звон и звучное бульканье. Затем кинули по пельмешке в рот и уставились на меня.

— Михал Иваныч передавал, чтобы не увлекались настойками, и просил о кроссах напомнить, — я не смог удержаться от подколки.

— Вячеслав Михайлович, а может все-таки сунуть ему слегонца, чтобы не разглагольствовал? — Федор повернулся к соседу за столом.

Тот помотал головой, скривился, и оба расхохотались непонятно чему, причем Федин смех напоминал пушечные выстрелы. Такой же громкий и резкий. Понятно, ребята отдыхают — им явно не до моих проблем, и я развернулся к двери.

— Стой! Куда намылился? Иваныч зря посылать не будет, расскажи — в чем дело? — Вячеслав наколол на вилку блестящий от масла грибок.

Кратко рассказал им о происшедшем, внутренне сам недоумевал — откуда на меня посыпались такие прелести жизни? Жил, не тужил, никого особенно не трогал, и за один вечер жизнь переменилась: побит-переломан, а на другой день здоров как бык; теперь беги куда подальше, а там встретят неизвестно кто. Как в страшной сказке, даже ущипнул себя украдкой — но нет, не спал.

Ребята просто переглянулись и выкинули кулаки. Раз-два-три и у Федора выпало «ножницы», а у Вячеслава «камень». Проигравший удалился, слегка покачиваясь.

— Пойдем, поможешь убраться во дворе! — скомандовал Вячеслав и, не глядя на меня, проследовал к двери.

За стеной послышался шум ревущего мотора и треск ломающегося дерева. Что это? Федор попытался убрать машину? Пока мы укрывались дождевиками и обували галоши, шум мотора и визг металла немного отдалился. Федор смог вывезти «восьмерку» из разрушенного сарая!

Вячеслав прихватил по пути больничный халат и ящик с инструментами. Мы вышли на сумеречную улицу, под непрекращающийся мелкий дождь. Вячеслав сунул в руки фонарь, более похожий на прожектор. Я тут же щелкнул переключателем, и большой круг света вырвал из тьмы острые щепки, куски шифера, блестящие осколки стекла.

Крыша сарая уперлась углом в землю и по ней стекала струйка дождевой воды. Раздолбанная в пух и прах «восьмерка» всё-таки выехала на улицу, теперь красовалась клоками сена в окнах и торчащими из дверей обломками досок.

— Ничего себе, она ещё и ездит! — я искренне удивился.

Машине самое место на автомобильном кладбище. На постаменте с табличкой: «Она спасла человека!»

— Федоруза, дуй в Ковров, и чем дальше, тем лучше! Обратно на попутках доберешься. Мы пока приберемся! — Вячеслав повысил голос, и закинул больничный халат на заднее сиденье.

Федор в ответ махнул рукой и надавил на газ. О полы дождевиков застучал фонтан грязи из-под автомобиля, забрызгал с головы до ног.

— Вот же засранец, не может без понтов! — произнес Вячеслав вслед машине. — Ну, чего встал? Давай забор поднимать.

— Так на машине нет тормозов, он справится? — я тоже смотрел как, покачиваясь на вымоинах, уносилась разбитая «восьмерка».

— Федя родился с рулем вместо погремушки, да и по жизни не тормозит, так что не переживай. И раз-два, взяли! — мы с кряхтением подняли тяжелый створ и приставили к массивному столбу.

Вячеслав умело прибил ворот на место, быстро поправили второй створ, заменили брус на воротах. Также убрали зону надворья, насколько возможно очистили от щепок.

— За Федора не волнуйся, у него на машину рука набита! — выдохнул Вячеслав и улыбнулся. — Осталось только рожу набить.

После уборки крепыш вынес плотный пакет и вдоль калитки струйкой потек красный порошок, размываемый мелким дождиком.

— Что это такое? — поинтересовался я.

— Наша охранка, да и от тебя след отобьет. Сгреби мусор под сарай, чтобы не бросался в глаза, — Вячеслав продолжал сыпать, стараясь не пропустить ни одного участка.

За нашими передвижениями сверху внимательно следил деревянный дракон. Дождь не смущал земноводное.

Утро входило в свои права, но затянутое тучами небо никак не хотело светлеть, переходя из черного в грязно-серый цвет. Холодные капли падали за шиворот и растекались по голому телу, заставляли ёжиться и вздрагивать. Мокрое древко метлы пару раз выскальзывало из рук, но все-таки удалось привести двор в порядок.

Радушный хозяин высыпал весь пакет и теперь скомандовал связать валяющуюся на земле веревку. С толстой тесьмы, идущей по всему забору, уныло свисали красные мешочки. Они болтались, словно ленточки на груди у людей, идущих на октябрьскую демонстрацию.

— Тоже охранка? — спросил я.

— Да, она. Теперь живо в дом!

Дождевики заняли привычные места на вбитых в стену крючьях. У Вячеслава с лица не сходила угрюмая озабоченность. Кивнув мне на стол, юноша взялся за другой край, и вместе мы еле сдвинули эту махину в сторону.

Внизу под половичком-дорожкой, усыпанной крошками и рыбной чешуей, нашелся небольшой люк. Дверца сливалась с полом и я бы ни за что не нашел, если бы Вячеслав не потянул за неприметный рычажок. Четыре половицы беззвучно скользнули в сторону, и открылась черная яма, со спускающейся внутрь лесенкой.

— Давай лезь, и сиди тихо. Вертушки уже на рядом, — Вячеслав кивнул в темноту подпола.

— Какие… — мои слова прервал доносящийся издалека знакомый вой.

— Вот такие, давай! — Вячеслав гостеприимно хлопнул по плечу.

Я рыбкой нырнул в темноту, едва успев зацепиться на лету за ступеньку.

Уползай, малыш! Уползай!

Глава 8

В пятки ударил ледяной пол. Я покачнулся, и ступени рванулись к многострадальной пятой точке. Под руку попались клубни картошки, рядом стеклянно звякнуло. Люк тихо скользнул на место, и я остался в полной темноте.

Прошуршала дорожка, обиженно грохнул стол, и в сторону двери протопали тяжёлые шаги.

Тишина как в космосе: доносилось шорох от кроликов, слышалось тонкое жужжание последних комаров, урчание голодного живота. Но что там происходило наверху? Я поерзал на болящем копчике и томился в неизвестности, пока не услышал близкий вой, приглушенный стенами и землей.

Я невольно дернулся, под рукой хрустнула банка. Кожу полоснуло болью, и я зажал царапину другой ладонью. К руке прилипло что-то скользкое, слегка пахнущее уксусом. Маринованный грибок! Я осторожно слизнул, восхитительно холодный, в меру перченый и ароматный, он провалился в голодное нутро.

Желудок заурчал громче, запротестовал такому обилию пищи: за последние двое суток я завтракал в общаге, да закусывал перед дискотекой. Кишки тихонько постукивали друг о друга. Осторожно подцепил пару грибков из лопнувшей банки и обратился в слух.

На улице раздалось угрожающее рычание, «псы» подошли к дому вплотную. Что против них сможет Вячеслав? Сейчас перемахнут через красную полосу, мешочки на заборе и аппетитно позавтракают гостеприимным хозяином. А там и меня найдут, рядом с разбитой банкой.

Страшно, даже поджилки затряслись, но вместе с тем нахлынула какая-то веселая злость — не дамся так просто, отдам жизнь подороже. Надо бы ещё грибок уцепить, если помирать, так хоть не голодным. Но что это?

Вячеслав подал голос. Из подвала не слышно, о чем говорил, но тон спокойный и уравновешенный — так разговаривают психологи со своими пациентами. «Больные» же отвечали рычанием, сквозь которое раздавались членораздельные звуки.

Так эти твари ещё и разумны? И слово: «Беги!» мне не послышалось?

Ползи, малыш!

Информация об оборотнях, почерпнутая из книг и видеофильмов, обрушилась лавиной, погребла под завалами знаний. И умные и почти неуязвимые и очень сильные и т. д. и т. п. Эх, много бы я отдал, чтобы услышать разговор. Слегка поднапрягся, повернулся в сторону разговаривающих и…

— Да, он заезжал сюда. Даже сломал ворота — видите царапины? Но потом сдал назад и уехал в сторону Коврова. Так что спешите — может ещё и успеете догнать. А-а-а-э-э-эх, — Вячеслав смачно зевнул.

Ого, да я как «Большой Ух» из мультика — звуки раздавались четко и ясно. Даже прерывистое дыхание трех особей слышалось, будто они находились на расстоянии вытянутой руки.

— Ты врешь! Запах врага витает тут! Капли крови ещё не смыты дождём! — фразы выплевывались как лай, короткие, отрывистые, наполовину смазанные рычанием.

— Говорю же вам — он уехал. Ко мне какие претензии? Мы ещё поболтаем или вы всё-таки побежите догонять? А что запах здесь, так я встретил чувака фирменной двоечкой за разбитый забор, вот кровь и осталась, — врал Вячеслав.

Хвастун!

— Мы хотим проверить, убери охранку! Ведарь общий враг, не защищай его.

— Ага, всех кроликов под ноль изведете, а мне потом перед Иванычем оправдываться? Давайте вожака, вот тогда и поговорим. Пусть он смотрит и потом отвечает за проникновение. Но пока вы носитесь — ваш беглец уйдет ещё дальше.

— Вы постоянно нам мешаете! Ну, ничего — скоро это прекратится. Приходит наше время! — взревел лающий голос.

— Поясни-ка? Что ты хочешь этим сказать?

— Скоро узнаешь. Прощай, берулька! Но если обманул нас, тогда до скорой встречи! — прорычал «пациент».

Судя по чавканью лап по мокрой земле, оборотни рванули следом за уехавшей машиной. Вячеслав ещё немного постоял на улице, бормоча под нос, затем в сердцах произнес: «Тьфу на вас, вертушки неадекватные!». После таких горячих слов молодой человек попробовал приподнять крышу сарая. Затрещало ломающееся дерево, скрежетнули выдираемые гвозди, и натужно закряхтел Вячеслав. А через несколько секунд раздался глухой удар о землю и шаги к дому, сопровождаемые недовольным ворчанием:

— Ну вот, опору снес, теперь надо в лес переться да сухостоину искать. Эх, принесла же его нелегкая, и барбосы обнаглели вконец. Не дают спокойно отдохнуть, да за жизнь поговорить. А потом ведь так натурально удивляются: и чой-то я какой нервный стал? То Иваныч гоняет, то ремонт сарая на голову свалился. Поневоле нервным станешь, прям живи и радуйся.

Я застыдился созданных неудобств, но кто же знал, что зверюга испортит тормоза? Если бы знал, где упаду, то обязательно соломки бы накидал и не пошел на эту злосчастную дискотеку.

Тяжело протопало над головой, и легко отъехала крышка. Небольшая полоска света обрисовала картофельную клеть.

— Не дыши ещё полчаса. Похоже, они не до конца поверили, — прошептал Вячеслав.

Полоска света исчезла, когда крышка скользнула на привычное место. Пол скрипом обозначил шаги, и пружинно простонала кровать, принимающая на себя тушку Вячеслава.

Ну что же, придется ждать. Надеюсь, недолго, а то игра в партизана-подпольщика немного утомила. Несколько пахучих грибков в рот, может, если тут пошуровать, то ещё что-нибудь съестное найдется. Да не видно ни зги — непроницаемая темнота. Половые доски настолько плотно подогнаны друг к другу, что не оставалось ни щелочки.

Через пять или десять минут сверху послышался храп. Замечательно! Лучшей маскировки и придумать нельзя! Пока тут сижу, как напуганная мышь в норке, Вячеслав спокойно улегся спать. Храп набирал обороты, я позавидовал такому хладнокровию. Рядом бродят оборотни-людоеды, а он и в ус не дует. Молодец! Хоть бы кроликов покормить не забыл, они-то ни в чём не виноваты.

Так, что я имел на данный момент? Врагов в виде оборотней — это минус, помощников в лице двух пьяных парней и здорового мужика — сомнительный, но всё же плюс. Оборотни почему-то преследовали меня — очевидный минус, но я ещё живой, и это огромный плюс. И эти мысли из недавних снов, с ними непонятно: то ли плюс, то ли минус.

Старался рассуждать логически и рационально, чтобы не заорать от всего навалившегося. Пошевелил конечностями: от переломов и ушибов не осталось и следа. Тоже фигня какая-то произошла — почему я так быстро регенировал?

Что же нужно оборотням от меня? Невольный свидетель существования созданий из легенд и сказок? Вряд ли кто-то поверит. Скорее мои слова отнесут к бредням и посоветуют чаще закусывать. Что-то ценное? Кроме халата да потерянных тапок и нет ничего.

И ещё этот Голубев со своей непонятной ревностью. Как там Юля, увидимся ли мы еще?

Океанским прибоем наверху заливался Вячеслав Михайлович, даже завидки взяли.

Мне бы так, а ещё лучше взять, да и проснуться в общаге. Вынырнул бы из объятий Морфея на своей продавленной кровати, улыбнулся таракану на будильнике и прошлепал тапками до туалета, чтобы смыть остатки дурного сна. Но, увы, сейчас в кромешной темноте слушал переливы громкого храпа и думал — как быть дальше.

Да ещё и этот сон. И почему мне мать с отцом в такой ситуации приснились? Родители погибли в автокатастрофе, как рассказывала тетка.

Тетя Маша всегда твердила, что отец являлся примером для подражания, а от матери никто не слышал ни одного плохого слова. В одну из поездок получилось так, что машина слетела с дороги и нырнула в овраг, перевернувшись на крышу. От удара коротнуло проводку и машина загорелась. Отец с матерью не успели выбраться, а меня нашли неподалеку, израненного и лежащего без сознания. Я этого не помнил почему-то, словно ластиком стерли из памяти целый кусок. Как в «Джентльменах удачи» — здесь помню, здесь не помню.

Причем здесь оборотни? И тот, с белым пятном — во сне и наяву. Казалось, что голова лопнет от количества накопившихся вопросов.

Так, в полной темноте, слушая храп, доносящийся сверху, и думая как дальше быть, я провел неизвестно сколько времени. Может час, а может быть и пять. Пока не услышал, как об оконное стекло звякнул камушек.

В темноте полностью теряется ощущение времени, секунды превращаются в минуты, минуты в часы. Секунды ползут так медленно и тягуче, словно время, что быстро пролетает при солнечном свете, в темноте отыгрывается за столь пренебрежительное отношение.

В детстве мы играли в космонавтов и запирали испытуемого в подвале дома на полчаса — проходили «испытание космосом». Я помню, как выключался свет, и в темноте исчезало переплетение сырых труб, серые потрескавшиеся стены, закопченный потолок. Реальность уходила в безграничное «нигде» и бескрайнее «никуда». Я осознавал, что рядом распределитель, лишь протяни руку и нащупаешь ржавый вентиль холодной воды, но казалось, что сидишь один во вселенной. И нет ничего, ни стен, ни потолка, лишь один уходящий в бесконечность бетонный пол. Многие из ребят не выдерживали испытания, с криками бились в железную дверь, требуя освобождения.

Что в этом такого? Посиди полчаса, помурлыкай под нос песенки и все — выходи на солнышко и щурься, пока не привыкнешь. Но нет, в темноте разыгрывалась фантазия, и ночные кошмары выползали наружу.

Страхи, бледнеющие и теряющиеся днем, в кромешной тьме наливались реальной осязаемостью. И страшно протягивать руку, чтобы нащупать вентиль. Страшно — вдруг наткнешься на когтистую лапу, или положишь ладонь на смыкающиеся клыки. И страшно идти по стенке — чтобы не встретиться с холодным скользким телом, которое сразу заключит в вонючие объятия. Далеким кусочком разума я понимал, что это лишь воображение, и ничего такого нет, но справиться со страхами очень трудно. Так и сегодня, но сегодня чудища реальны и они ищут именно меня.

За несколько часов, проведенных в подполье, зрение адаптировалось, и я смог различать отдельные предметы в кромешной темноте.

Длинный ряд банок, сваленная горой картошка, в соседнем углу высовываются большие кочаны капусты. Четыре бадейки с клюквой и несколько пузатых банок с жидкостью. В целом — хороший и добротный подвал.

В стекло пару раз тренькнуло, загудел Федин басок и зазвенел женский голос.

— Григорьевна, да отвяжи ты эту веревку!

— Чогой-то я её отвязывать-то буду?

— Да мы со Славой поспорили, что я смогу войти, не касаясь веревки. А о том, что её может потрогать кто-то другой — договора не было.

— Ой, мальчишки, все игры у вас какие-то. Пора уж детишек нянчить, а вы с веревочками играетесь. Вон, глянь-ка, Маринка с соседнего дома глаз на тебя положила. Так и прыгает к окну, когда на мотоциклетке проезжаешь.

— Да знаю я, Григорьевна, вот просплюсь и сразу же сватов пошлю. Сейчас же отвяжи веревку, жалко, что ли?

Вячеслав громко выводил рулады, не обращая внимания на разговор за окном. После нескольких минут препираний калитка забренчала пружиной.

Когда послышались шаги, храп Вячеслава несколько приутих. Словно он что-то почуял. Шаги уверенно приблизились к входу, раздался легкий шелест отрываемой двери. Я замер, Фёдор остановился как раз надо мной.

Послышалось бульканье жидкости, наливаемой в стакан.

— Эй, Вячеслав Михайлович, а где наш гость? — раздался голос Федора.

Я выдохнул с облегчением — не забыли.

Храп Вячеслава прервался на миг, но не прекратился окончательно. Шаги скользнули к кровати, и, судя по заскрипевшим пружинам, Федор принялся трясти товарища.

— Ну, чего еще? — раздался недовольный голос Вячеслава.

— Вячеслав Михайлович, где парень? Куда его засунул?

— Ну, где он ещё может быть? В подполе конечно. Вертушки прибегали, вот я схоронил его от греха подальше. Ты сам-то как? — босые ноги зашлёпали по полу.

— В норме, — ответил Федор.

В мое убежище упала белая полоска, и в свете открывшегося люка показалась ухмыляющаяся рожа Вячеслава:

— Ты уж извини, что задержал так долго — нужно чтобы барбосы подальше умчались. Вылазь, и это… огурчиков захвати!

Так и хотелось запустить в него трехлитровой банкой. Но я сдержался, хотя в такую луну невозможно промазать. Ноги так затекли, что казались толстыми ватными рулонами. Пару раз ущипнул кожу на бедре — боль не чувствовалась. М-да, скоро в атаку кинутся злые мурашки, будут втыкаться раскаленными иголками.

С кряхтеньем выбрался на поверхность, сощурился от яркого света, бьющего в окна. Вячеслав же ушел на кухню и вернулся с алюминиевыми плошками и буханкой хлеба.

— Ого, да у тебя даже роговицу не видно, один сплошной зрачок. Поморгай чаще и привыкнешь, — Федор усадил на поцарапанный табурет.

Я так и сделал, глаза быстро привыкли к свету. За окном весело сияло солнце, а на будильнике, что гордо красовался на телевизоре, стрелки показывали три часа. Нормально посидел в холодке — хватило времени подумать. Правда путного так ничего и не придумал, оставалось ждать объяснений от ребят.

Меня потянуло в Шую. Ни с того ни с сего.

Я почувствовал такую сильную тоску по этому городу, что не передать словами. Я убегал в ночь, а днём захотел вернуться. Я ещё раз себя ущипнул, чтобы проверить, что не сплю. Меня тянуло в Шую, просто подняться и идти, пешком ли, на велосипеде или другом транспорте — неважно. Мне хотелось вернуться.

Вячеслав убрал со стола следы вчерашних посиделок, и из кухни появилась кастрюля с ароматными щами. От такого я не мог отказаться. Федор же тем временем начал свой рассказ, не забывая опрокидывать ложку.

— Выехал, как полагается на скорости. А ты, друг мой (взгляд на меня), по простоте душевной забыл сказать про тормоза? Вернее про их полное отсутствие. Ну, так вот, пролетел я по бугоркам на хромой кобылке, словно задницей по терке, до самой Южи. Чуть танк не снес на Советской. И потом уж рванул до Талиц. Все равно не доехал бы до Коврова на таком запасе бензина, да и обратно надо как-то добираться. Вот я и доехал до Мугреево-Никольского, и в Святом озере сделал погребальное ложе для бедной «восьмерки». Иначе не мог остановиться, я же не из тех, кто сносит чужие сараи. (Вячеслав коротко хохотнул) Всё мокрое отжал, и, рискуя простудиться, заболеть и помереть молодым, кое-как натянул на себя. Ощущаешь масштаб трагедии? Потом с Талицким автобусом доехал обратно до Южи. Видел мелькнувшие спины перевертней, но я умчался далеко и запах не смогли бы прочитать.

Щи обжигали гортань, затем я привык немного, и душистое варево начало свободно проскальзывать внутрь. По рукам и ногам полилась потоком жизненная сила, зажурчала по венам кровь, улучшилось настроение.

«Мне нужно в Шую!» — ярким метеором пронеслась в голове глупая мысль.

— Ну, молоток! Сюда они тоже прибегали, порычали, понюхали, да потом за тобой рванули. Протявкали, что скоро закончится наше время, я так и не разобрал до конца, — Вячеслав потянулся за хлебом, и я невольно обратил внимание на мощные запястья.

Руки сами по себе не маленькие, но запястья выделялись, как предвершия булавы. Я вряд ли смог бы обхватить пальцами такой объем, только если двумя руками. Крепыш перехватил взгляд.

— Любуешься? Даже потрогать можешь, это они у меня от занятий такие вздутые стали. Иваныч спуска не дает, не забалуешь, — Вячеслав повертел сжатым кулаком в разные стороны, глядя, как тот гулял над запястьем.

— Ребята, а кто такой Иваныч? Почему вы наравне разговариваете с оборотнями? И вообще что тут происходит?

Говорить, говорить, говорить — отталкивать от себя глупое желание лезть обратно в пасть. Ехать обратно в город.

— Так ты не посвященный? — удивился Федор, даже ложку забыл поднести ко рту. Так и зависла в воздухе, роняя на столешницу жирные капли.

— Во что?

— Ну, в наши разборки.

— Какие разборки, ребята? У меня и своих дел хватает. От сессии до сессии зубрю и куражусь, а тут какие-то зверюги нападают, да и вообще все идет не так. Откуда они взялись? Почему охотятся на меня? Кто вы такие? — я не взревел, все-таки смог удержаться, хотя нервы дрожали, как струны на виолончели во время концерта Шостаковича.

— Иваныч сможет объяснить лучше нас. Мы же пока только учимся у него, — ответил Федор.

— Чему вы учитесь?

— Отпору перевертням.

— Так вы против них? — я откусил от краюхи хлеба.

— Нет, мы не против, но и не за. Мы иная сторона — посвященные в тайны оборотней и сдерживающая сила для них же, — проговорил Вячеслав.

— То есть вы вроде сторожей?

— Скорее мы «смотрящие», если говорить языком понятий. Между перевертнями и берендеями нейтралитет держим, да споры решаем, — Вячеслав вытер остатками хлеба свою миску.

— Берендеи? А это ещё кто?

— Тоже оборотни, но перекидываются в медведей. «Смотрящие» давно учатся у обеих сторон бороться против других, являются третейским судом, и в то же время не позволяют склонить на свою сторону. Иначе фигня какая-то получится — наберут оборотни армии, схлестнутся в чистом поле, и никого на Земле не останется! — Федор тоже закончил обед.

Табуретка отодвинулась от стола, и худощавый человек ослабил ремень на две лишние дырочки. Солнечные лучи тихо крались по половицам, в оконные стекла бились две неугомонные мухи.

— Но ведь оборотнями становятся после укуса? Почему бы им не обратить кучу народа, а дальше в геометрической прогрессии понесется и покатится? — задал я зудящий вопрос.

— Не обязательно после укуса, становятся и по праву рождения, хотя в таких случаях отец обычно умирает. Договор у оборотней — не должно быть более пяти тысяч особей с каждой стороны. Нового оборотня можно инициировать лишь при смерти старого. Вот за соблюдением договора и следят «смотрящие», не вмешиваясь в междоусобные дела. Ну а также, чтобы не происходило лишнего убийства людей, — последнее предложение Вячеслав закончил более тихим голосом.

— То есть им… разрешено нас убивать? — мое потрясение не знало границ.

— Они же часть своей жизни проводят в животном виде. А какому дикому зверю нравится человек? Да и за что людей любить, если сами себя убивают почем зря. Одним больше, одним меньше — никто, кроме родных и не заметит. Торговля оружием является самой прибыльной, это отличный показатель того, что именно нужно людям! — скривился Федор.

— Но если какой-либо оборотень взбесится, то пострадают сотни людей. А вы просто будете стоять рядом и наблюдать?

«Ах, как хочется вернуться, ах, как хочется ворваться в городок» — в голове закрутилась попсовая песня. Меня словно срывало с места, так хотелось в Шую.

— Сашок, не заводись! Да, у них есть право на неосознанное убийство. Оно дается при становлении их взрослыми особями, но ограничивается десятью людьми. После превышения лимита оборотень ликвидируется, — как-то заученно проговорил Вячеслав, — если его укусы не удается вылечить.

— А как же лечатся укусы?

— Ты не поверишь, но за все время существования рядом с людьми выведена формула против укусов. Не нужно даже курс уколов проходить — хлебнул настой и вывел слюну оборотня из крови. Меня уже пять раз кусали, Федора восемь. Так что укушенный выздоравливает, и потом ему промывают мозг, чтобы он все забыл, — так же неубедительно просветил Вячеслав.

Ребята либо зубрили, либо придумывают на ходу. Но, по своему опыту знаю, что после ночных «разговоров по душам» сочинить такую историю трудновато.

— Ну а я-то, зачем им понадобился? От меня что хотят?

— Да хрен его знает, — зевнул сытый и подобревший Федор. — Наверно, вожаку на хвост наступил, а ему не понравилось.

— Ты высказывал оборотням про вожака, что, мол, запустишь только в его присутствии, — обратился я к Вячеславу.

— Да-да-да, про него… — после этих слов он застыл с миской в руке, которую собирался унести. — А откуда?… Ты все слышал из подпола?

— Да, сперва какое-то бурчание, а потом словно вы оказались рядом. Вы же особо не скрывались. Чего же тут удивительного? — я посмотрел на Федора.

Тот тоже обернулся соляным столбом, а глаза увеличились до размера пятирублевой монеты.

— Я не сказал, что наш подпол звуко— и запахо-непроницаемый? Он специально строился как убежище от оборотней, то есть ни звука не должно проникнуть туда… и не раздаваться оттуда. Может быть… хотя вряд ли… да фиг его знает. Лучше Иваныча дождаться, — Вячеслав поставил миску на стол и, сгорбившись, сел обратно на табурет.

Словно тяжелые тучи собрались, чтобы пролиться холодным дождем — так потемнел высокий лоб Вячеслава. Он хмыкнул и махнул рукой, скорее всего своим мыслям.

— Ребят, ну а мне-то как быть? Я так и буду в этом растянутом трико дефилировать? Может нам сгонять до Шуи? Там все-таки и документы мои остались, и вещей взять не мешает немного.

Слова вырвались сами, я пытался их проглотить, но безрезультатно. Мозг кричал о невозможности возвращения и в тоже время подталкивал вернуться. Так вот ты какая — шизофрения…

— Ну, ты же… а скажи-ка такую вещь, ты вот говорил, что ночью поломали, а на другой день всё в полном ажуре? Не давишь на жалость, а на самом деле так и было? — спросил Вячеслав.

— Да, я же говорил. Сам поверить не могу — всю руку исщипал, чтобы проснуться. А оказывается это явь. Ну, так как, поможете мне до Шуи доехать и там документы забрать? Да и к Женьке надо бы заскочить, все-таки очевидец тех событий. Расскажет, что да как, — я повернулся к Федору.

Как буксир тянет огромный корабль, так и меня тянуло в «маленький городок». Даже передергивало от накатываемых чувств ностальгии.

— Парень, тебе бы сейчас сидеть в нашем подвале и не вылезать до прихода Иваныча. Что-то не то творится, а ты куда-то рвешься. Всё равно твой адрес пробьют, а так — самому в зубы лезть… Нет, не дело это, да и Иваныч по головке не погладит, а если и погладит, то против шерсти, — помотал головой Федор.

Я поднялся на ноги, прошелся взад-вперед, думая как быть дальше. Ребята украдкой наблюдали за моими перемещениями. Вячеслав убрал со стола и снова сел, переглядываясь с Федором. Возвращаться от окна труднее, чем подходить к нему — в той стороне Шуя.

— А что со мной не так? То, что я быстро оправился? Ну, может, защитные функции включились, я и раньше быстро выздоравливал. Услышал ваши голоса? так от шока, наверное. Пока до вас добрался, я столько всего перенес, что поневоле обострились ощущения. Я же правильно понял, что оборотни целенаправленноохотятся на меня? — я посмотрел на парней.

Те дружно кивнули в ответ.

— У меня тётка в Юже осталась, единственное родное существо на планете. Ребята, может, съездим до Шуи? Заберем документы, чтобы они не узнали моего старого адреса, — я с надеждой взглянул на парней.

Действительно, в паспорте осталась прежняя прописка, по которой оборотни, перекинувшиеся днем в людей, могут найти тётю Машу. Старовата она для подобных приключений… да и мне надо в Шую.

— А, может, и в самом деле рванем? Пока на улице солнце, вертушки не будут перекидываться. В человеческом обличье мы их поборем, так что можно рискнуть. Смотаемся туда и обратно, а Иванычу не скажем. Слушай, так мы сами можем забрать, напишешь записку парням из своей комнаты, они отдадут что нужно, — предложил Вячеслав.

— В каком обличье вы их поборете? — переспросил я.

— То есть перевертни будут в человеческом обличье, — смутился Вячеслав.

Ой, ребята, что-то вы темнили! Если бы так сильно не тянуло в Шую, то попытался бы вытащить больше информации, а то прокол за проколом, всё шито белыми нитками.

— У нас карантин, многие разъехались, как и соседи. В общагу вахтеры не пустят, они раньше надзирателями в детдоме работали, так теперь мимо них лишь муравьи и могут проползти. Нет, парни, пока сидел в подвале, успел и об этом поразмыслить — лишь я и смогу забрать документы. Да мы быстро, по-суворовски, налетим, похватаем и обратно.

— То есть придем, увидим, наследим? — уголками губ улыбнулся Вячеслав. — А давай прокатимся! Чем черт не шутит, авось и пронесет! Ты точно уверен, что хочешь лезть обратно в задницу, из которой с таким трудом выкарабкался?

Конечно же — не хочу!!! До трясущихся поджилок, до дрожащих коленей, до обмирания внутри. Больше всего мечтал оказаться как можно дальше отсюда! И в то же время тянуло каким-то чудовищным магнитом.

— Уверен! Поехали! В паспорте есть адрес тетки, если её найдут — я же себе этого никогда не прощу! Ребят, мы быстро, — я постарался как можно шире улыбнуться.

Уползай, малыш, уползай.

Глава 9

— Ага, так пронесет, что потом замучаешься отмываться, — проворчал Федор. — Не дело это, Вячеслав Михайлович! Давай лучше Иваныча дождемся, а он уж скажет, как дальше быть.

— Не бзди, Федор Владимирович! — Вячеслав так хлопнул Федора по плечу, что тот чуть не слетел с табурета, а в серванте звякнули чашки. — Мы быстренько смотаемся! А ты покемарь пока. Устал, наверное?

— Эх, рискованное дело затеваете, ну да ладно, если что — поехали в магазин. Хлеба не забудьте купить по дороге, — Федор зевнул и махнул на нас рукой, мол, делайте, что хотите.

— Вот и ладушки! Мы на твоем драндулете прокатимся? — спросил Вячеслав у отходящего к постели Федора.

— Будешь так называть — на своем ногоходе почешешь. Берите, я как раз позавчера полный бак залил. Вернетесь — не будите, соберетесь пить — толкните, не кантовать и при пожаре выносить первым! — после подробных указаний Федор повернулся к нам спиной и с головой укрылся одеялом.

Я смотрел на самого невозмутимого человека в мире — чуть не убился, миновал пасти оборотней и спокойно улегся спать. Мне бы так, а то я сделал то же самое, но внутри дребезжало от ужаса, мурашки носились по спине, как стада диких мустангов по прерии.

Но тянуло в Шую необыкновенно, так ребёнок тянет за поводок упирающегося щенка. Когда четыре лапы расставляются в разные стороны, но неумолимый ремешок оказывается сильнее и тащит по земле полузадушенное животное.

— Пошли, пока он добрый, — Вячеслав направился к выходу.

В сенях отыскался дырявый свитер, старый плащ и стоптанные кирзачи. Пока я облачался в эти модные вещи, Вячеслав накинул дутую куртку, кроссовки, пальцы втиснулись в обрезанные перчатки — этакий фирмач на моем убогом фоне. Принц и нищий, но выбирать не приходилось.

— Скажешь в общаге, что срочно вызвали домой на картошку, вот с поля и заскочил за вещами, — довольно осклабился Вячеслав, когда вышли из дома.

— Тебе лишь бы поугорать, может, тронемся уже? Кстати, где транспортное средство? — я оглянулся по сторонам, и взгляд уперся в просевшую крышу сарая.

— Что, совесть заедает? Не парься, вернемся — починишь! Сейчас открывай ворота, и аккуратнее с веревкой, как вывезу — привяжешь также! — приказал Вячеслав.

Я покосился на него, но не стал пререкаться, все-таки не сдал меня оборотням, да и сейчас помогает. Я снял веревку с загнутых гвоздей и настежь распахнул ворота. Те пожаловались на ночное отношение скрипом металла по дереву, но упавшая створка держалась, как и товарка — прочно и надежно.

Из сарая, рядом с поваленным сенником, Вячеслав вывел на улицу древний мотоцикл «Урал». Модель-то старая, но в таком отличном состоянии, что не стыдно поставить рядом с хромированным «Харлеем». Видно, что над мотоциклом поработала опытная рука. Перебранный, с кучей замененных деталей и более мощным движком, разрисованный темно-коричневой краской, то тут, то там пластиковые вставки, подходящие по смыслу к общей стилистике.

Особенно выделялся руль — в виде оскаленной медвежьей головы, из разверзнутой пасти выглядывала фара. Коричневый пластик шел в разные стороны, олицетворяя собой шерсть, в ней искусно прятались рукояти управления. Передняя вилка в форме лап держала вынесенное вперед колесо, оканчиваясь неким подобием блестящих когтей. Задние «лапы» словно отталкивались от дороги.

Хромированные детали блестели, сверкали на солнце, казалось, что зверю оскорбительно долго находиться на одном месте. На таком можно рвануть куда угодно, не опасаясь, что отвалятся «лишние» детали и придется куковать в чистом поле.

— Что, нравится игрушка? — Вячеслав похлопал рукой по увеличенному бензобаку. — Мы с Федорузой переделали под себя. Так, хобби, а приятно, когда на тебя заглядываются по дороге. Вот если бы ты промазал, и въехал в дровяник, то Федя начал бы кататься на тебе. И не отпустил бы, пока не проехал пару тысяч без дозаправки.

— А вы специально в таком стиле сделали? Как бегущего медведя? Чтобы вертушек поддразнить? — поинтересовался я, переводя тему и восхищенно рассматривая мотоцикл.

— Догадливы-ы-ый, — протянул Вячеслав, залезая в седло. — Давай прыгай и поехали.

Я водрузился на чернокожее сиденье, пришлось потесниться из-за могучей спины Вячеслава. Водитель легко дернул педаль и мотоцикл заурчал. Пока водитель устраивался на сидении, мотор ровно и тягуче набирал обороты. Зверь мелко трясся, предвкушая скорую гонку. В окне желтого соседского дома и вправду мелькнула чья-то рука, шевельнулись занавески-паутинки.

— Пассия Федина, сохнет по нему, а он все никак не решится. Держи! — Вячеслав протянул шлем, более похожий на немецкую каску времен Великой Отечественной войны. — Надевай! А то нам ещё с гаишниками проблем не хватало. Они и так за каждую мелочь цепляют.

Нам бы ещё пару автоматов, чтобы полностью стать похожими на немецких оккупантов. Вячеслав поддал газа, и мотоцикл легко сорвался с места. «Медведь» вырулил на дорогу, и, наращивая скорость, полетел навстречу свежему воздуху.

Ветер свистел в ушах, напевая песню свободы, протяжно подвывал на поворотах, менял тональность на спусках и подъемах. По обеим сторонам проносились налитые багрянцем березы, желтеющие травы. Статные ели красовались колючей зеленью, покачивали блестящими смоляными шишками. Кусты вербы и сирени роняли листву в сливные овраги.

Мы обгоняли машины, я видел вскинутые брови людей, оглядывающих причудливый мотоцикл. Вячеслав ехал аккуратно, но быстро. То и дело прыгали на «встречку», для обхода машин. Мотор утробно ревел, словно грозно рычал на плетущихся тихоходов. Я испытывал неясное облегчение по мере приближения к Шуе.

Впереди катился широкий черный джип, хромированные дуги «кенгурятников» и порогов дразнили солнечными зайчиками. Чем-то угрожающим веяло от машины. Возникло какое-то непонятное щемящее чувство, напомнившее тот момент, когда на меня в упор смотрел зрачок пистолета.

Вячеслав пару раз пытался обойти лоснящегося «бегемота», но водитель, невидимый за тонированными стеклами, поддавал газу. Мотоциклист тихо матерился сквозь сжатые зубы.

Вячеслав резко вывернул руль влево, взревел мотор, мы рванули на обгон. Джип заорал в унисон и моргнул пару раз левым сигналом поворота. Мотнулся влево, чуть не зацепил переднее колесо, за вытянутые медвежьи лапы.

— Да он издевается! — рявкнул Вячеслав, когда пристроился обратно за джипом глотать выхлопные газы.

— Пацаны, а покатайте на мотоцикле! — высунулась из заднего окна размалеванная девица.

— Пусть тебя катает олень, что за рулем находится! — проорал в ответ Вячеслав.

Зря, ой зря. У джипа загорелись задние огни, мощная машина затормозила, оставляя следы на асфальте. Мотоцикл чуть не въехал в лакированный багажник. Вячеслав ещё раз тихо выругался, когда машина выпустила на свободу одинаковые фигуры угрюмых пассажиров.

Мы тоже слезли с нагретых сидений. Рядом проносились обогнанные ранее машины, никто не хотел встревать в наш разговор. Судя по двум вынутым битам, беседа намечалась увлекательной.

— Ты не лезь, я справлюсь сам! — негромко процедил Вячеслав.

— Уверен?

— К гадалке не ходи, — Вячеслав сплюнул на дорогу.

Вышедшие из машины казались однояйцевыми близнецами — накачанные шеи, короткие стрижки, перстни на волосатых пальцах. Даже жующие челюсти двигались в одном ритме, различия лишь в одежде, и формах лиц. У водителя курносая физиономия похожа на кирпич, у двух других головы округлые, как шары для боулинга.

— Ребят, а что, девяностые возвращаются? — поинтересовался Вячеслав.

Он слегка подрагивал, как натянутая струна. Со стороны казалось, что вот-вот расплачется, но небольшие глазки держали все под контролем.

— Юморист? Они и не уходили никуда. Может в Москве и рулят менты, а у нас же по-прежнему в фаворе «понятки» и уважение к старшим. Ты кого, карась, оленем назвал? — водитель почесал скулу утолщением биты.

— Как тебя ещё назвать, если хулиганишь на дороге? Места мало, или стыдно быть обогнанным? — спросил Вячеслав.

Пассажиры тем временем обошли мотоцикл, осматривая и прищелкивая языком. Оглядывали по-хозяйски, уже ощущали себя летящими по дороге, в кожаной косухе и с сисястой подругой за спиной.

А вот и подруга вылезла. Худая как трость, размалёвана ярче клоуна, на вид тридцатник, но если умыть и переодеть — то больше двадцати не дашь.

— Ну, долго вы там? Брусок, покатаешь меня на мотоцикле? Пацанчики отказываются, — плаксивым голосом протянула девчонка.

— Да, байк зачетный! Как раз за «оленя» и отслюнявишь! Чтобы белыми зубками дальше солнышку скалиться! Чугун, прыгай за баранку, мы с Марго следом двинем. С ветерком прокатимся, родная! — водитель джипа шлепнул девицу по плоской заднице.

Марго взвизгнула и залезла на мотоцикл, блеснув белыми трусиками. Парни довольно заржали. Похоже, вопрос с мотоциклом решен и дальше нам или топать ножками, или возвращаться пред Федины ясные очи.

Тревожное чувство держало в напряжении, что-то настораживало в машине. Отголосок слабости опять накатил дурным валом, но тут же пропал. Зрачок пистолета никуда не делся, всё также ощущался смертоносный взгляд.

— Мужчины, может, вы возьмете деньгами? Я не знаю, но этой суммы должно хватить в качестве извинения за невольное дурное слово. Александр, помоги девушке спуститься, — Вячеслав достал из внутреннего кармана кожаное портмоне.

Мужчины заинтересованно подошли к открытому кошельку, заглядывая внутрь. Я протянул руку девушке, яркие губки удивлённо распахнулись. Сзади дробью рассыпались звуки ударов, спустя две долгих секунды на землю упали три мешка с картошкой. По крайней мере, звуки падения очень похожи.

— Брусок, ребята! — девица кинулась к лежащим без сознания дорожным хулиганам, потом повернулась к нам. — Да знаете, что с вами будет, козлы?

— А ведь и правда, Сань! Они же мстить будут, страшно и жестоко! Давай всех четверых закопаем? — Вячеслав скорчил кровожадную рожу.

— Мальчики, что вы. Я пошутила, не убивайте, пожалуйста! — девчонка выставила перед собой руки, защищаясь от нависающих фигур.

Побледневшая, с блеснувшими слезинками в уголках глаз, она больше не казалась такой нахальной и распущенной. Обычная девчонка, лишь запуталась немного.

— Дура! Не тронем мы тебя! Вышла бы замуж, да детишек растила, а не под этих гоблинов стелилась, — Вячеслав точно прочитал мои мысли.

— Моралист хренов, вали, давай! Учить ещё будет! Брусок меня любит — жениться обещал! Вот встретимся лет через пять и поговорим. Тогда и дети будут, и муж деловой! А пока молодая, могу и погулять, — у девчонки расплылась дешевая тушь, превратила лицо в маску зловещего клоуна-маньяка.

— Ну-ну, гуляй, дурочка! Вряд ли кому потом нужна будешь. Не того кандидата рассматриваешь! — Вячеслав удобнее устроился на сидении.

— Да идите вы на… — последние слова утонули в реве заводящегося мотора.

Мотоцикл прыгнул с места, увозя нас от неудавшихся бандитов. Парни в различных позах лежали на обочине, словно мультипликационные казаки на привале. Над ними суетилась причитающая девчонка.

— Тоже почувствовал? — крикнул Вячеслав, перекрикивая вой ветра.

— Да, в джипе кто-то остался!

— Тогда поспешим!

Мотор взревел, и вой ветра усилился в разы, мотоцикл поехал прочь от стоящего джипа. Чувствовался чей-то колючий взгляд, ненавидящий, злой. Между лопатками зудело, словно кто-то царапал тоненькой веточкой. Я оглянулся на джип, в тонированных стеклах мелькнула рука, но из машины никто не вышел. Лежащие парни, суетливая девушка и ощущение чего-то лютого, враждебного.

Вынырнула круговая развязка у Шуи. Прямо перед нами раскинулся старый город. Вплоть до самого въезда в спину втыкался колючий взгляд. Не только я, но и каска Вячеслава озабоченно вертелась по сторонам, выискивая причину тревоги. Посадки, окружающие дорогу, поля, что протянулись до горизонта, высокие кусты — ничего не выдавало владельца ненавидящего взора. На развязке ощущение от смотрящего зрачка пистолета исчезло, словно неизвестный снайпер отвернулся или отправился по своим делам.

Вместе со взглядом пропала и жажда попасть в город. Как бабушка отшептала — только что готов был подталкивать мотоцикл, а теперь с радостью попросил бы Вячеслава развернуться. Меня остановили возможные насмешки со стороны парней, да и почти приехали.

Мне очень нравился привольно раскинувшийся город, с тенистыми липовыми аллеями, тихими улочками, старыми церквями, полуработающими фабриками и отзывчивыми людьми. Очень нравился, пока не возникли непонятные, но очень опасные создания, пожелавшие отобрать последнее у бедного студента — его жизнь.

Вячеслав лихо въехал в город, но после первого «лежачего полицейского» сбавил скорость. Да уж, подпрыгнули мы знатно, зубы клацнули так, что я невольно провел по ним языком — все ли на месте. Вроде ничего не изменилось.

В овраге, куда после прыжка оборотня сорвался невезучий автомобиль, поблескивали осколки стекол, валялись рваные куски пластика. Вероятнее всего машину вытащили, а может водитель выжил, оправившись от такого удара сверху. Выбрался, перекрестился и поехал обратно, под защиту дверных засовов и спасительных одеял.

Мы проезжали мимо беззаботных в своем незнании людей. Прохожие спешили по делам и заботам: кому накормить ребенка или супруга, кому самому поесть и бежать на гулянку, кому покопаться в огороде или просто бухнуться спать. Люди смотрели на оборотней в фильмах, ужасались кровожадности существ и переживали за героев, что ценой больших усилий уничтожали это зло. Смотрели и не догадывались, что сосед по лестничной клетке запросто может обернуться свирепым чудовищем и так же легко расправиться с ними.

Подъезжая к светофору на улице Ленина, я заметил черные следы от покрышек. Знакомый колпак валялся на клумбе, среди грязно-желтой травы. Календула просунула коробочку, больше похожую на маленького серого осьминога в отколотое отверстие кругляшка. Совсем недавно я здесь проносился, холодея от ужаса и моля об одном — чтобы машина не подвела.

Остро кольнуло сердце. Я почувствовал, как повлажнели ладони, и рот автоматически глотнул холодного воздуха. По пешеходной дорожке, сминая опавшие листья, неторопливо шла знакомая фигурка. Воздушные волосы спускались на курточку, джинсы обтягивали стройные ноги. Двое парней обернулись ей вслед.

— Стой!!! — крикнул я Вячеславу, его шлем звонко отозвался на стук.

Вячеслав от неожиданности дернул руль и, стараясь удержать управление, выставил ногу. Кроссовок скользнул по асфальту и, попав в трещину, лопнул как раз под язычком. Вячеслав прорычал, но справился с управлением и выровнял мотоцикл. Он соскочил с «медведя», с головы слетел шлем. Взбешенные глаза метали молнии.

— Ты чё? Офонарел?!! — крикнул Вячеслав.

Потом добавил пару крепких матюков, но я уже не обращал внимания. Быстро соскользнул с мотоцикла и перебежал через улицу, по пути удачно увернувшись от проезжающей «Нивы».

— Юля!!!

Девушка и так обернулась на пронзительный визг покрышек. Внутри колыхнулось то чувство, которое я испытал в баре — чувство необходимости человеку. Какой жалкой и несчастной показалась её фигурка на фоне опадающей листвы.

— Санёк, нам нужно ехать! — прокричал Вячеслав.

Он озирался по сторонам, чувствуя себя неуютно посреди города, где хозяйничают перевертни.

Опять прорезалась в голове мысль: «Уползай, малыш! Уползай!»

— Сейчас, погоди минуту! — крикнул я в ответ и снова повернулся к Юле. — Привет, как ты?

Я видел собственное отражение в больших солнцезащитных очках. Слегка припухшее девичье лицо подсказывало, что не так давно плакала. Из-под зеркальных стёкол краешком вылезал большой кровоподтек. Юля опустила голову и затеребила ручку серой сумочки. Может, я ничего не понимаю в моде, но она очень подходила к пепельным туфелькам.

— Привет! Я нормально, а как ты себя чувствуешь? — спросила Юля, — Видела, как тебя увозили на «Скорой». Но когда пришла в больницу, меня не пустили — сказали, что ты спишь. А вчера и вовсе куда-то исчез. Что с тобой случилось?

— Неприятности появились, пока разбираюсь с ними. Со мной все в порядке, — я погладил по плечу.

Юля испуганно отпрянула в сторону, словно я её ударил. Чем обусловлена такая реакция — не понятно. Конечно, я не в шмотках от Кардена, но так отшатываться…

— Прости. Последнее время стала нервной. Говорят, что на больницу напала стая бродячих собак, а после этого ты пропал. Куда ты исчез? — в ласковом голосе послышался всхлип, и моё горло перехватила тёплая судорога, мешающая сглотнуть.

Так захотелось обнять, пожалеть, дать понять, что я рядом и ничего плохого не случится. Почти голые сучья окружающих деревьев, хмурые лица прохожих и недовольное бурчание Вячеслава довершало напрягающую атмосферу.

— Я пока у друзей, но обещаю, что скоро все закончится, и мы наверстаем упущенное, — я ободряюще улыбнулся и тут вспомнил про смотревшее на меня дуло пистолета. — Скажи, а вот тот следователь, Голубев, он кем тебе приходится?

Девушка снова вздрогнула и оглянулась по сторонам. Да что же ты такая зашуганная? Кто же тебя так напугал?

— Владимир Александрович плохой человек. Он давным-давно помог моему отцу, а теперь постоянно контролирует мои передвижения. Отгоняет всех ребят, которые пытаются познакомиться. Вроде как папе обещал, что будет меня охранять от неприятностей, а хочу я этого или нет… Он не дает мне прохода! — Юля прерывисто вздохнула. Как ребёнок, что успокаивается после плача.

— Так ты из-за него? — я посмотрел на красивое, но слегка припухшее от слез лицо. — Да, с ним нелегко договориться. Не переживай, Юля, как-нибудь поладим. Будет ещё на нашей улице праздник.

Я пытался говорить уверенным тоном, может и получилось. По крайней мере, Юля несмело улыбнулась и отняла ладонь от сумки, погладив меня по руке. Теплое прикосновение вызвало отклик по всему телу, мурашки толпами кинулись по коже, как долго стоявшие в конюшне лошади, которых выпустили на волю.

— Ты хороший, но не надо. Я как-нибудь сама, — Юля смотрела на меня сквозь зеркальные стекла.

— Это он сделал? — я кивнул на высовывающуюся из-под очков гематому.

В стеклах очков отражался я — не испуганный беглец, который не так давно мчался, сломя голову, по ночной трассе, и почти не дышал в подполе. А Я — с большой буквы, тот, кто может спасти и защитить от свалившегося несчастья. Рыцарь без страха и упрека.

Рыцарь, блин. Самому бы выкрутиться и понять, что творится. Но требовалось ободрить девушку, показать, что за моей спиной — как за каменной стеной.

Хотел приподнять очки, но Юля перехватила движение. В груди шевельнулся отголосок знакомого чувства ярости, будь здесь Голубев — разорвал бы на куски. Но вместе с тем ещё и легкое головокружение, как будто десять раз крутнулся на месте вокруг своей оси. Два чувства смешались в равных пропорциях. Мягкая ладошка удерживала руку и по ней словно пустили разряд тока.

— Не надо, — чуть слышно прошептали земляничные губы.

— Не переживай, все будет хорошо. И не смей плакать, а то тушь опять потечёт, — я погладил по нежной коже и слегка отвел воздушную прядь волос.

Девушка удивленно вздернула брови и тут же полезла в сумку за зеркальцем. Женщины! Всегда заботятся о своей внешности.

Мимо проехал знакомый джип. Я увидел, как напрягся Вячеслав. Но джип не остановился, пролетел черным пушечным ядром. Ребята пришли в сознание и спешили по своим делам. Странно, но того самого взгляда я не ощутил, и недавние бандиты не остановились. Вячеслав облегченно выдохнул, я тоже невольно выпустил набранный воздух.

— Видела вчера твоего друга в техникуме. Он выглядел потерянным. Рассказывал Тане, что в тот вечер из кустов выпрыгнула какая-то огромная собака, и накинулась на дерущихся ребят. Потом возникла ещё одна и сцепилась с первой. Толком поговорить им не удалось — раздался звонок. А после первой пары он ушел в с двумя милиционерами. У нас весь техникум гудит от догадок. Ты точно ничего не помнишь? — Юля испытующе посмотрела на меня.

Уж не знаю, какие эмоции отразились на моем лице, но бровки снова удивленно взметнулись вверх. Мимо, шелестя палыми листьями, скользили редкие прохожие. Слегка посмеивались, глядя на нашу пару, — колхозник и принцесса беседовали посреди тротуара.

— Нет, не помню. В тот момент я валялся без сознания.

Врал, конечно, но что я ещё мог сказать? Что кроме нашего мира есть ещё один? Живущий параллельно, по своим кровавым законам? Тогда бы испугалась ещё больше, или подумала, что это побочный эффект сотрясения мозга. Не хотелось представать в милых глазах свихнувшимся дурачком.

— Ну, долго ты там? Потом навлюбляетесь! — нетерпеливо прокричал Вячеслав.

Он горделиво восседал на сидении, мотор подвывал, когда рукоять газа приспускалась вниз. Как вовремя — не пришлось отвечать на другие вопросы и врать ещё больше.

— Да, Юленька, мне пора, но мы ещё встретимся! Держи хвост пистолетом! — я улыбнулся и побежал к мотоциклу.

— Не пропадай больше, Саша! — крикнула мне вслед Юля.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть лучезарную улыбку. Внутри набух огромный теплый шар нежности, и отодвинулись на задний план проблемы. Ушло неприятное ощущение страха перед неизвестностью. Улыбка… Да за нее я готов сражаться с кем угодно, а не только с ревнивым следователем. Палая листва прошуршала под ногами, ещё два листка пролетели мимо лица.

Я с виноватой улыбкой подбежал к мотоциклу.

— Наворковались? — ухмыльнулся Вячеслав и протянул сброшенный шлем.

— Есть немного. Юля сказала, что менты взяли моего друга прямо в техникуме… — я не успел договорить, как Вячеслав начал разворачивать мотоцикл назад.

— Стой! Куда ты? — руку захолодил металлический руль.

— Ты в детстве часто бился головой? — глядя на мою руку, поинтересовался Вячеслав. Когда же я помотал головой, он продолжил. — А мне кажется, что это являлось единственным твоим развлечением, вместо игрушек. Неужели ты не понимаешь, что они тебя тоже ищут? А в общаге наиболее удобное место для засады. Если тебя закроют, то как мне перед Иванычем отчитываться?

— Так я же ничего не делал!

— Какой же ты наивный! Тюрьмы полны теми, кто ничего не делал, или кому не посчастливилось перейти дорогу сильным мира сего.

— Слава, я не за документами. Вернее за ними, но не только. Там ещё осталась одна вещь от отца, не хочу, чтобы она попала. Ты можешь ехать, а я все равно пойду! — я отпустил руль, колесо слегка качнулось обратно.

— Дурррак! Тебе это нужно?

— Нужно, я тебя не заставляю, — я хотел, чтобы он меня отговорил, чтобы мы уехали прочь из города, но Вячеслав неожиданно сдался.

— Ой, дурак! Ну, поехали! Как же тебя одного оставишь, непутевого?

Вячеслав крутанул ручку газа, и мотоцикл оглушительно взревел, полностью выражая настроение хозяина. Я уселся на теплое сиденье и помахал рукой Юле. Она ответила тем же, проводила черными стеклами очков, пока мы не скрылись за поворотом.

Перед внутренним взором светилось милое лицо, я погружался в бездонные карие глаза. Таял от нежности, тело раздирало от чувств и эмоций. Губы сами собой шептали её имя, благо в свисте ветра и реве мотора не слышно звуков.

Но глаза вычленили из окружающей обстановки помятую ограду у светофора, сверкнули стекляшки разбитой фары. Мозг моментально вспыхнул воспоминаниями прошлой ночи, вытесняя Юлин образ. Расслабляться ещё рано, где-то рядом бродят опасные зверолюди.

Мотоцикл тем временем завернул на Вихрева и через полминуты замолк у обветшалого серого здания. Трехэтажная общага отдыхала в тени старых развесистых лип. Каждое лето деревья наполняли комнаты медовым запахом цветения, и от него снились такие чудесные сны… Сейчас же липы красовались в багряно-желтом оформлении и, как умелая стриптизерша скидывает одежду, ветви понемногу сбрасывали листву.

— Ну, давай, рисковый, мчи за вещами! — Вячеслав с хрустом потянулся на сидении.

— Сейчас, я быстро! Одна нога здесь, другая пока тоже здесь, — я сделал вид, что пошутил.

Вячеслав сделал вид, что улыбнулся.

Синяя дверь со знакомым скрипом открылась, и обширный холл встретил въевшимся запахом хлорки, приветственно улыбнулся с пьедестала бюст Ленина. Справа, с неприступным видом, восседала наша «ночная фея» Зинаида Павловна. Она не давала молодежи шуметь по ночам, не единожды приезжал наряд на веселые крики сверху. После пары-тройки ночевок в КПЗ студенты немного приутихли. Любви старушка не требовала, но порядок блюла скрупулезно.

— Здравствуйте, Зинаида Павловна! Вы как всегда прекрасно выглядите! Можно ключик от комнаты? — я постарался обворожительно улыбнуться.

— Постой, тут тебя второй день ждут! — ответила вахтерша, глядя за мою спину.

Я резко обернулся и увидел неспешно приближающихся милиционеров. Во главе троицы шел Голубев.

Глава 10

С детства нас пугали милицией: «Не кричи, иначе придет милиционер и заберет тебя с собой!», «Не шали, или дядя милиционер тебя накажет!». Так постепенно прививался образ карающего и жестокого человека, что придет и накажет, в любое время и в любом месте. Если с милицией не сталкиваться напрямую, лоб в лоб, то такой образ проходит после вступления в ту пору, когда сам черт не брат. Но где-то в глубине закоулков мозга страх остается на всю жизнь, и, как от прокаженного, невольно отводишь взгляд от фигуры с кокардой.

Замечено, что когда в детсад или школу заходит человек в форме, то вечно кричащие дети притихают и обходят стороной, гадают — за кем из шалунов пришли. Дети милиционеров понимают, что это обычные люди, работа которых состоит в том, чтобы очищать общество от грязи. По крайней мере, так поставлена задача, для остальных же милиция — суровая рука закона.

Три подобные руки приближались ко мне. Крепкие руки, мускулистые. Милиционеры, в куртках из свиной кожи, что слабо поскрипывала при движении, внимательно осматривали меня. Следователь, скалился презрительной улыбкой, на правом глазузастыла черной нашлепкой «кутузовская» повязка.

Да нет, не может быть! И снова волна ярости накрыла меня.

Убить! Уничтожить!

Я резко выдохнул, сбрасывая охватившее напряжение. В груди завозился морозец, от ледяных прикосновений застывали внутренние органы. В зеркальной стене, за спиной вахтерши, отражались три неспешных машины возмездия и наказания. На выходе скрестил руки один из милиционеров, а по окнам первого этажа традиционно крепились кованые решетки. Отступать некуда.

Уползай, малыш.

— Она всё-таки вызвала тебя, — улыбнулся уголками губ Голубев.

— Простите, что?

— Да я о своём, не обращай внимания, — ответил Голубев.

Взгляд стальных глаз скользил по одежде, по лицу, я ощутил себя как под рентгеном. Казалось, что следователь осмотрел каждую кость, прикинул на вес печень, понаблюдал за сокращениями сердца.

— Что ты натворил? — прошипела в спину Зинаида Павловна.

— Да! Хороший вопрос — а что же я натворил? — вежливо поинтересовался я.

Отступать некуда, так хоть постараться сохранить достоинство. Милиционеры переглянулись, предвкушение игры отразилось на угрюмых лицах.

— Ничего такого серьезного, но вам нужно проехать для дачи показаний. Вы неожиданно покинули больницу, вот мы и подумали подождать здесь. Надеюсь, у вас найдется время для ответов на вопросы? — Голубев был сама вежливость, хотя кривая улыбка выдавала с головой.

Для Зинаиды Павловны играл? Вахтерша навострила уши и жадно ловила каждое слово. На блестящей плоскости коричневого стола застыла авторучка. Какая прекрасная тема для обсуждения с подругами на лавочке: студента забирает наряд. Сколько версий возникнет, сколько предположений — куда там очередной серии «Богатые тоже плачут».

Здоровый глаз следователя пытался прожечь во мне дырку, но после встречи с оборотнями он не казался страшным и опасным. Так, обычный человек, что пытается сделать свою работу проще, и следит, чтобы к знакомой девушке не приближались шалопутные парни.

Или он не человек? Заглянуть бы под повязку…

— Конечно же, я всегда рад сотрудничать с нашими доблестными правоохранительными органами! Можно мне забрать свои документы из комнаты?

Не нужно злить понапрасну доблестных стражей правопорядка. Я вытер потные ладони о карманы плаща, волна мурашек пробежала по коже.

— Прапорщик, проводите молодого человека. Возможно, он не полностью оправился от ранений! Хотя выглядит отлично, — Голубев усмехнулся, оценив костюм а-ля «на картошку».

Один из быкообразных верзил издевательски согнулся в легком поклоне и застыл в приглашающей позе, как заправский дворецкий. Голубев отошел к вахтерше и заговорил с ней о погоде. Я к ним собирался за Женькой, так что это даже к лучшему.

Глупо, конечно, но я ещё верил в «хороших и добрых милиционеров». Вновь вспотели ладони.

Мы с прапорщиком поднялись на третий этаж. Настоящий громила, таких я видел по телевизору, когда показывали санитаров психбольниц или боксеров-супертяжей. На широкой лестнице грохотали тяжелые шаги, а дыхание опаляло мою шею. Идущая от него неприязнь почти физически толкала в спину.

Большие окна холла третьего этажа плескали светом в рукава синих коридоров, потрепанный линолеум улыбался прорехами на полу. Поцарапанные двери скрывали за собой веселые дни и страстные ночи.

Вот и моя комната, в замке повернулся ключ. Я толкнул дверь, и на звук из соседней комнаты высунулась голова сокурсника. Увидев меня, сосед хотел что-то спросить, но тут взгляд наткнулся на скалу в серой форме, и рот автоматически захлопнулся. Я приветливо кивнул соседу, и он тут же испарился. Милиционер остался у двери, кинул взгляд на нашу комнату и презрительно сморщил нос.

Родная комната встретила давно некрашеным полом, плакатами рок-групп и кислым запахом пепельниц. На стенах красовались созданные мелком «Машенька» огромные надписи: «Янки, гоу хоум!». Для русских тараканов и написано по-русски. Слегка ободранные стены, потрепанная мебель, крошки на столе — обычное убранство студенческой комнаты парней.

Сейчас бы ущипнуть себя и проснуться на кровати у окна. Но нет, я давно убедился, что это не сон, поэтому подошел к своей этажерке и вытащил книжечку в малиновой обертке. Из-под подушки на свет показался медальон — память об отце, я специально снял его до похода на дискотеку — из боязни потерять. Округлая бляшка приветственно холодила ладонь.

Мы сидели зимним вечером и лепили фигурки из мягкого пластилина, когда папа попросил меня сделать маленький арбалет: в память о фильме про лесных стрелков и жадных стражников. Получился какой-то непонятный крест, и почему-то зеленый. Позвав маму, отец с гордостью продемонстрировал мое творение. Та улыбнулась и сказала, что такому красивому оружию место на полке, рядом с моими рисунками.

Помню жаркую радость от похвалы, как прыгал на месте и восторженно хлопал в ладоши. Пока мы с мамой водружали на полку мягкую лепнину, папа работал с оставшимися кусками пластилина, помогал себе маленьким резачком. Когда я подбежал поближе, то отец показал черный арбалетик, сделанный грубо и резко, но гораздо лучше моего.

Я залюбовался маленькой фигуркой. Величиной с большого кузнечика, оружие одновременно и угрожало и успокаивало. Кончик маленькой стрелы желтел капелькой на острие, по длине черного ложа шла красная окантовка. Я восхищенно повертел в руках и торжественно водрузил папино произведение на полку, рядом со своим творением. Мама почему-то укоризненно покачала головой и грустно поглядела на отца. Я не мог понять почему — ведь получилось же красиво!

Через пару дней отец принес медную бляшку с петелькой-ушком: на желто-бордовой окружности рукой мастера вырезан маленький арбалетик; задняя гладкая поверхность отполирована до блеска; сантиметров пять в диаметре, похожая на старинную монету. Изображение менялось в зависимости оттого, как на «монету» падал свет. То одна натянутая струна исчезала, то другая. Мама продела в ушко тонкий шнурок и…

— Ну что ты там застыл? Рубль нашел? — хохотнул в дверях милиционер.

— Да иду я, иду! — я тяжело вырвался из воспоминаний и не сразу понял, чего от меня хотят.

Быстренько переоделся в запасную одежду: джинсы, футболка, синий свитер, старые кроссовки. Надоело красоваться стильным Сусаниным. Вещи Вячеслава сложил в пакет, чтобы отдать на выходе.

— Давай шустрей, нас заждались! — скомандовал милиционер и пропустил вперед.

— Может чайку? — я слегка поиграл на нервах у мордатого.

— Может по почкам? — милиционер так же ласково поинтересовался в ответ.

Ни одна дверь больше не открывалась, коридор провожал полным молчанием, в крайней комнате приутихли звуки телевизора. Скрипнул линолеум на полу — благословил в дальнейший путь, и мы вновь на широкой лестнице.

— Вы что так долго — ремонтом занимались? — зло выплюнул Голубев.

В руке отрывисто бурчала рация. Костяшки побелели — ещё чуть-чуть и ворчащая коробочка брызнет черными осколками по плиточному полу. Лицо побледнело, на открытом лбу дрожали бисеринки пота. Казалось, что немного подтолкни, и он кинется на меня. Второй милиционер придерживал следователя за локоть. Зинаида Павловна вжималась в кресло, переводила взгляд со следователя на меня и обратно.

С чего бы такая разительная перемена? Не ждал, конечно, любви и обожания, но и подобная резкая перемена обескураживала. Какая вожжа ему под хвост попала?

— Долго не мог вспомнить — куда положил паспорт. Сами знаете, у студентов всегда творческий беспорядок.

Владимир Александрович зло мотнул головой в сторону двери:

— На выход! И не делай глупостей!

— До свидания, Зинаида Павловна! — я сделал вид, что не заметил резкости.

— Угу! — прозвучало вслед.

Голубев вышел первым, за ним я, а следом два милиционера с добрыми и сердечными лицами.

В таком составе нас и встретил Вячеслав. Я готов был вернуться обратно и опять выйти, чтобы снова увидеть, как у него открылся рот. Но парень тут же справился с собой, и кроссовки примяли разноцветные широкие листья под ногами. С решительным видом он перегородил дорогу. С таким же видом Вячеслав открывал кошелек перед «бандитами».

Из-за угла резко вырулил бело-голубой «Уазик».

— Куда вы его? — спросил Вячеслав у Голубева.

— Не твое дело. Вали отсюда!

— Я поеду с ним.

— Ты у него вместо няньки? Дергай, давай, Арина Родионовна, — хмыкнул один из сопровождающих.

«Уазик» подкатил к выходу и из недр вылез ещё один представитель власти. Где же берут таких здоровых — на какой ферме выращивают?

— Я еду с ним! Вы не имеете права! Я же соберу всех наших! — лицо Вячеслава налилось жаркой кровью.

О каких наших говорит? О «смотрящих» за оборотнями?

— Собирай кого хочешь! Увидитесь после допроса! — почти выкрикнул Голубев, и жесткая рука вцепилась в плечо, толкая к машине.

Три милиционера подобрались, как тигры перед броском, и медленно двинулись к Вячеславу. Тот не отступил, опустил немного голову и слегка поднял плечи. Кончики пальцев дрожали, словно листья под порывами свежего ветра.

Если три бандюгана на дороге не готовились к встрече с крупными кулаками, то три милиционера наоборот — следили за каждым движением Вячеслава.

— Эй, ребята, хорош! Ну что вы, в самом деле! Славян, мы вместе съездим в отделение. Ты там сможешь подождать? — может я и смалодушничал, но не хватало ещё драки с милицией перед общагой.

Прохожие озирались на нас, с неодобрением покачивали головами — сразу осудили и вынесли вердикт: студенты набедокурили и теперь их забирают в отделение.

— Лезь в машину! Без тебя разберемся! — Голубев сильно толкнул, почти ударил.

Я едва не упал. Пробежал несколько шагов по палой листве, обернулся. Внутри забурлила злость, словно потревоженное шампанское готовилось вытолкнуть пробку из полуоткрытой бутылки и выплеснуться наружу. Кругом краснело, исчезал багрянец деверьев, синь неба, желтизна увядшей травы. Оставалась красная пелена и очертания предметов, темнее или светлее, пришлось пару раз моргнуть, чтобы скинуть наваждение.

Что-то часто нападает непонятное состояние, раньше за собой такого не замечал.

Следователь улыбнулся, глядя на меня. С вызовом кивнул, приглашая действовать, рука отстегнула ремешок кобуры. Я с огромным трудом погасил жгучий порыв кинуться на него. Он презрительно хмыкнул, рука медленно потянула за рукоять.

Три быкообразных представителя власти также неспешно подходили к Вячеславу. Тот понемногу смещался в сторону, не давал зайти за спину.

— Остановитесь! — прогремел знакомый бас, словно каменная глыба ухнула на дно ущелья.

Голубев вздрогнул и обернулся на зычный голос. К компании приближался Михаил Иванович, сосед по больничной палате. В движениях, обманчивых в своей неторопливости, сквозила скрытая мощь. Так двигался наш инструктор по рукопашному бою. Тренер, как горячий нож по маслу, проходил сквозь любую толпу, и люди расступались, подсознательно чувствуя грозную силу. Вот и сейчас большой человек гнал перед собой волну уверенности и твердости.

Милиционеры остановились, оглянувшись на следователя. Вячеслав облегченно выдохнул, круглое лицо немного просветлело:

— Михаил Иванович, тут они…

— Я все знаю, Слава. Так надо! — твердо сказал Михаил Иванович и повернулся к Голубеву. — Сколько вам нужно времени для допроса?

— Он будет заключен под стражу до окончания расследования. Пока не выяснится, что на самом деле случилось, он посидит у нас. Уйми своего крепыша, или тоже отправится с нами, — процедил следователь.

Вячеслав тут же вскинулся.

— Я согласен! Поехали вместе! Что ты головой мотаешь, одноглазый? Что для поездки нужно — зарядить в нюхальник одному из этих? — он мотнул круглой головой в направлении угрюмых милиционеров.

— Слава, успокойся. Ты сейчас поедешь со мной. Молча! Так нужно — поверь мне! — в конце фразы Михаил Иванович повысил голос.

Милиционеры открыто ухмылялись Вячеславу в лицо. Один сплюнул на землю, почти попав ему на кроссовок, и оба здоровяка повернулись к машине.

Я ловил взгляд Иваныча, но «сосед» смотрел в сторону, отходя к мотоциклу. Я положил пакет с одеждой на землю.

— Слав, спасибо за помощь и одежду.

— Садись! — следователь распахнул дверь «Уазика».

Вячеслав пытался дернуться за мной, но широкая ладонь Иваныча легко остановила рванувшуюся ракету. Они переглянулись и перекинулись парой слов, к сожалению, я не смог расслышать сказанное. Мужчины отвернулись, тускло блеснули надеваемые каски.

Ладонь следователя толкнула в спину ещё раз. Нагретое нутро машины ударило по носу запахом затхлости, табака и какой-то непонятной кислятины, словно в кабине кого-то стошнило и блевотину отчистили не до конца. Двое залезли вперед, а с левой стороны сел Голубев. Здоровенный сержант примостился с другой стороны. Я оказался зажат между твердыми телами, как орех между зубами Щелкунчика.

Вон, на мотоцикле — ребята, которые могли помочь, а вместо этого я сидел среди враждебно настроенных людей, и от бессилия ногти впивались в ладони.

— Ну чё, парень, добегался? Пора остановиться и подумать о жизни! Саныч, это его видели у рынка с твоей девчонкой, — обернулся к нам водитель.

Прокуренные зубы ощерились в довольной улыбке. Картофельный нос сморщился гармошкой, когда уголки губ разъехались в стороны. Иллюзия власти четырех человек явно доставляла ему удовольствие.

Голубев так зло посмотрел на меня, словно в серной кислоте искупал, и с размаху захлопнул дверь. Машину качнуло.

За стеклом взревел мотор «медведя», и двое странных знакомцев укатили прочь по тенистой улице Вихрева. Я проводил их взглядом — помощи ждать неоткуда, страх мокрой тряпкой облепил грудь.

Повернулся в замке ключ, под ногами несколько раз вздрогнул пол. Звуки лязгающего железа заполнили салон, мотор никак не хотел заводиться.

— Я что говорил тебе по поводу Юли? — глядя перед собой, спросил Голубев.

Я счел за лучшее промолчать, и так ясно, что этот риторический вопрос не требует ответа.

Голубев помолчал немного, пожевал губами и, после огорченного вздоха, коротко заехал локтем в солнечное сплетение. У меня перехватило дыхание, жаркий взрыв в груди заставил согнуться.

Я ударился о подголовник, успел увидеть в серой обшивке круглую дырочку с обгорелыми краями — память от неаккуратно курившего пассажира. Крепкая рука сержанта рванула назад. Тело разогнулось, рот жадно хватал сопревший воздух салона. В этот момент машина завелась и тронулась с места. Воздух заходил кусками, как горячий пирог, я почти руками запихивал его в себя.

— Я предупреждаю всего один раз. Ты не послушал умного совета, теперь же пеняй на себя. Даже твои друзья покинули тебя! Корефан признался, что это ты порешил тех отморозков. Мне даже немного жаль тебя. Очень немного. Хэк! — твердый локоть без размаха въехал в нижнюю челюсть.

Зубы клацнули с громким звуком, я чуть не прикусил язык, голова откинулась назад. Во рту появился металлический привкус крови. От боли возник знакомый гнев.

Голубев прекрасно знает: эти убийства не моих рук дело, но, чтобы убрать с дороги соперника, постарался свалить всё на меня. А я ещё сам к ним собирался! Правильно Вячеслав сказал — дурак и есть.

Когда же закончится? Непонятные смерти, непонятные люди, непонятные оборотни, непонятный следователь и причем же тут я?

Широкая ладонь сержанта держала за шею. Он придерживал меня, когда от следователя прилетело два удара в грудь, потом тоже присоединился к веселью. Задние тонированные стекла закрывали нас от глаз прохожих, поэтому удары сыпались без оглядки на посторонних.

Я закрывал голову и грудь, но милиционеры попадали по спине, ногам. Хорошо ещё, что из-за тесноты милиционеры не могли хорошенько размахнуться. В лобовом стекле мелькали проплывающие дома, деревья, люди. Выскочил бы наружу, но с двух сторон ощетинились вихри из кулаков и локтей.

Не дать им понять, что мне страшно. Держаться, не показывать. Им не сломать меня.

По носу. Блин!!! Как же больно.

Очередной удар, попавший в челюсть, оборвал струны нервов. Меня захлестнула волна бешенства, кровь ударила в лицо, запылали щеки. Я распрямился и открыто взглянул в лицо Голубева.

В здоровом глазу заискрился интерес. Жесткие холки врезались в мою челюсть, хлестнули по носу, сорвали кожу со скул, но я не чувствовал боли, лишь ярость взрывала мозг изнутри. Ноздри бешено раздувались и у него и у меня. Руки сами собой начали блокировать удары. У него кроме интереса показалось ещё и изумление. Сержант рылся в кармане куртки.

— О-о-о, терпила ещё и рыпается! Дайте-ка, я ему тоже навезу! — повернулся милиционер спереди.

— Не лезь! — прохрипел Голубев.

Сжатые кулаки затрещали от сдерживаемого чувства. Тело напряглось, превратилось в сплошной комок мышц. Удары не чувствовались. Мутная красная пелена. Звук урчащего мотора, глухие хлопки по телу, отдаленный разговор милиционеров — все слилось в одну сплошную волну шума, который удалялся и в то же время присутствовал рядом.

Внутри горел ярким пламенем клубок огня. Капли раскаленной лавы распространились по всему телу. Что-то рвалось наружу, ломая тонкие преграды сознания. Что-то незнакомое, гневное и разрушительное. Руки наполнились силой, ноги превратились в стальные столбы, позвоночник согнулся дугой.

Ненавижу! Убить! Уничтожить!

На миг я ясно увидел себя внутри машины, милиционеров по краям и впереди. Люди застыли, как будто кто-то нажал на видеопроигрывателе кнопку «пауза». Я словно выпорхнул из своего тела и завис в салоне. Дым неторопливо вытекал изо рта водителя, закрывался в моргании глаз милиционера рядом, летел к моему лицу кулак следователя. И змеилась молния шокера в руке сержанта. Так вот что он искал в кармане. А мое тело как раз повернулось к Голубеву, руки закрывали голову.

Неудержимая сила повлекла обратно. Снова ощущение тела. Я извернулся, как мог, вжался в пыльное сидение, и мимо моего носа пролетела рука с зажатой молнией. Как по расписанию электрический разряд встретился с кулаком Голубева. Короткая вспышка, запах горелой плоти и резкое биение рядом. Следователь выпрямился на сидении, ударился головой о потолок салона и всей массой завалился на меня. Голубева колотило от бешеных судорог. Неожиданно накатившее исступление спало, заныли ушибленные ребра.

— Стой! Тормози, Илюха! — тут же заорал проштрафившийся мент.

Тот тут же ударил по тормозам, всех бросило вперед и расслабленное тело свалилось с меня. Я уперся руками в спинки сидений — не сумел отказать себе в удовольствии подставить локоть под нос падающему следователю. Впереди раздался мат — милиционер приложился лбом о торпеду.

— Что у вас там? — обернулся водитель, пока милиционер рядом потирал лоб.

— Херня получилась. Хорош рыло тереть, помоги Саныча вынести! — скомандовал сержант, виновато осматривая расслабленное тело следователя.

— Ему терпила так зарядил? Хана тебе, пацанчик! — рявкнул прапорщик и выскочил наружу.

— Остынь, ему и так досталось. Не болтай, берись за плечи! — «шокерист» распахнул дверь, из которой повалился следователь с окровавленным лицом.

Суховатое тело следователя вынесли наружу. Я помог из сострадания — все-таки не слабо получить разряд, особенно когда не ожидаешь.

Следователя положили на тент, который вытащил и раскинул на траве водитель. Голубев слабо подергивался. Сержант отирал бледное лицо мокрым платком, слушал пульс на руке. Водила с другим милиционером курили в стороне.

Я смог оглядеться. Ого! Оказывается, мы выехали за город и встали за Китово. Вечер опустился на землю, покрыл деревья и кусты оранжевым светом.

По сторонам дороги высился лес, весь в теплых красках, манящий и родной. Зеленые ели переплетались с багряно-золотыми березами и желтыми кустами. Под лучами вечернего солнца деревья словно выступали на модном показе.

А внутри леса темнела свобода. Воздух влажно пах грибами и мхом. Лес манил и завораживал, из глубины шел необъяснимый зов. Перед глазами пролетел образ мохнатой лапы, сдирающей дерн с земли. Опять возникло ощущение взгляда, как из тонированных стекол черного джипа. Но на сей раз не злобный и ненавидящий, а наоборот, манящий и завлекающий, будто зовущий к ужину крик мамы.

— Эй, ты куда направился? А ну залезь в машину! — прапорщик щелчком откинул в сторону окурок.

Бычок пролетел по широкой дуге и упал в придорожную канаву, коротко пшикнув напоследок. Я не заметил, как отошел к другому краю дороги. Хрипло прокаркал в стороне угольно-черный ворон. Его блестящие глазки оглядывали группу людей, костистые ноги нервно переступали по рыхлой земле.

— Надень на пацана браслеты, пусть в машине покукует. О, смотри, и Саныч очухивается. Крепкий он все же мужик, после такого разряда уже приходит в норму, — сержант ещё раз намочил платок из пластиковой бутылки и отер лицо следователя.

— Я после шокера раньше врубаюсь, так что не такой уж он и крепкий, — заметил прапорщик и вытащил из-за пояса наручники.

Холодные тонкие браслеты туго стянули запястья. Мелькнула шальная мысль — смогут ли милиционеры надеть эти игрушки на ручищи Вячеслава?

— Ага, может от обычных шокеров и врубаешься, но у меня тесть инженер-электронщик. Вот он и прибавил моей игрушке немного мощности. С червонца килоджоулей поднял до сороковника — на полчаса гарантировано расслабление и пускание слюней. Толковый он мужик, если бы не бухал ещё, — сплюнул сержант.

Голубев открыл здоровый глаз и ошалело оглянулся по сторонам. Милиционер затолкал меня в 'Уазик' и хлопнул дверью. Водитель тоже залез со своей стороны, устало уставился на меня в зеркало заднего вида.

— Куда же ты полез, молодой? По-хорошему же предупреждали. Девок тебе мало что ли? — сочувственно проговорил он, поглядывая на обочину, где поднимали следователя.

— Так получилось. Куда мы теперь? — спросил я, разбитые губы не очень располагали к беседе.

— В СИЗО, куда же ещё. Посидишь там, пока все не прояснится, или пока последний гопник не выйдет из комы, — произнес водитель и вытащил из пачки сигарету. — Не куришь?

Я отрицательно помотал головой, посмотрел на следователя. Тот сидел на грязном тенте и материл неосторожного сержанта за «сюрприз».

— Почему последний? Их же трое в реанимации, — поинтересовался я пониженным тоном, чтобы не услышали на улице.

— Кто-то отключил им аппарат искусственного дыхания. Списали на неаккуратность персонала, кажется, даже кого-то уволили. А этого смогли откачать, но сейчас находится в коме. Наши ребята дежурят у палаты, как возле мавзолея на Красной площади.

— Ничего себе. Ну и дела.

— Ладно, тихо тебе — вон Саныча ведут.

Распахнулась дверца и, на сидение рядом аккуратно посадили бледного следователя. Тот посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я тоже не пытался завязать разговор.

Ещё двое умерли, осталась последняя надежда на выжившего отморозка. Евгений не мог на меня всё повесить — не верю, это всё вранье следователя.

Глава 11

Полчаса монотонной езды и мы приехали в Иваново. Никогда не любил областной центр — хмурый он какой-то, тревожный, хотя ему и присвоено красивое звание «города невест».

Непонятное волнение возникало постоянно, даже когда большой компанией гуляли по серым улицам. Вроде бы и веселились и смеялись, но гнетущее чувство тревоги не оставляло во время прогулки ни на миг. Какая-то опасность таилась в большом городе, заставляла беспокойно оглядываться назад, противно чесались лопатки, словно предчувствовали удар в спину.

Машина покрутилась по городу и мы подъехали к серому высокому забору, по верху которого змеилась колючая проволока. Слева от коричнево-грязных ворот вылезало небольшое кирпичное строение КПП. Из-за забора выглядывало побеленное четырехэтажное здание с гостеприимными решетками на окнах. Два человека с автоматами курили у железных ворот. Водитель остановился, извлек из бардачка сверток и вышел из машины. Вскоре он скрылся за железной дверью пропускного пункта.

— Саныч, когда пойдем оформлять клиента?

— Прапорщик, сиди на месте, там всё договорено.

Вскоре вернулся водитель. Без свертка в руках. Как-то обычно, обыденно, словно не в первый раз. И почему я не удивился? Сходил, отдал, вернулся — будто за хлебушком до магазина сносился.

— Все нормально, можете заводить.

— Пошли, — скомандовал Голубев, и дернул меня за руку.

Осенний вечер разлил по небу черноватую синеву. Территория вокруг освещалась мощными фонарями, наверно, так светло не бывает и днем. Курящие охранники посмотрели на нас безразличными взглядами, коротко кивнули Голубеву. Вряд ли он здесь был редким гостем.

— Подожди в машине, дальше я сам! — скомандовал следователь сержанту и кивнул одному из охранников.

Тот внимательно осмотрел меня и открыл скрипучую железную дверь. За ней оказалась ещё одна, решетчатая. Писк электронного замка и мы внутри.

Серые стены, широкие щиты с инструкциями и приказами, затертая плитка на полу. Слева комната за толстым стеклом, где маячило одутловатое лицо дежурного.

— Привет, Серега, мы к Васильичу.

— С этим? — дежурный лениво кивнул на меня.

— Я же сказал — мы. Хотя, пускай он тут у тебя постоит немного.

Я молчал. Дежурный нажал на кнопку, и ещё одна решетчатая дверь открылась, поглотив следователя.

— За что тебя? — дежурный явно скучал и соскучился по общению.

— А это так важно?

Жестоко ломило тело, кровь из рассеченной брови свернулась коркой и мешала моргать. Заведенные за спину руки немели от наручников. Впереди маячит мрачная неизвестность, виденная ранее лишь через призму кинофильмов, да услышанная из рассказов отсидевших знакомых. Не возникло никакого желания общаться.

— Ну не хочешь — не говори, но редко кто из привезенных Голубевым в нормальное место попадал. А уж на волю и вовсе никто не возвращался, — дежурный явно обиделся на меня.

— Недавно в Шуе вдвоем схлестнулись с местной гопотой. Четверых из них кто-то положил, а я в отключке валялся. Вот и приняли, а я ни сном, ни духом. Да и друга тоже взяли, хотя врачи хором заявляют, что это напали собаки, — я посмотрел на полноватого парня за стеклом.

Я-то успел понять, что это за собаки, оставалось узнать — почему уничтожалась вся наша «компания»? За что умерли те ребята из банды Жилы? Жив ли ещё Евгений? Но у кого спросить? Иваныч знает наверняка, но где он сейчас?

— Ну да, слышал-слышал, знатный махач сотворили, а теперь невинного из себя строишь. Не боись, у нас тут много невиновных сидит, — хохотнул дежурный. — Но редко кто из пассажиров соскакивает с поезда.

— Понятно.

— Не бзди, может и образуется.

— Как долго у вас тут держат?

— Кого как. Бывает, что выпускают через неделю. Случается, что суд выносит приговор, а бродяга отсидел у нас даже больше положенного срока.

Неприятно оказаться в подобной ситуации. Сидишь и ждешь. Наблюдаешь, как день за днем проходит жизнь, а какие-то бюрократы думают, что с тобой делать. И ведь им абсолютно безразлично, что за человек скрывается под картонным листом с надписью «Дело №».

Вдалеке послышались шаги, и дежурный тут же замолчал.

— Открывай, Серега! Начальник пришел! — за решетчатой дверью показалось красное лицо пожилого человека.

Писк замка и в небольшое помещение вплыл «начальник»: хорошо за сорок, раздался на сидячей работе, круглая голова и рыбьи глаза навыкате. Невысокий и пухленький, довольно медлителен в движениях и заторможен в речи. За ним вошел следователь. Две противоположности одной системы, по фигурам схожи как Дон Кихот и Санчо Панса.

— Васильич, вот этот ухарь и натворил кучу проблем.

— Да-а, глядя на тебя можно сказать, что и доставили его с великим трудом, — «начальник» взглянул во все ещё бледное лицо следователя.

Действительно, сержанту хорошо переделали шокер, судороги до сих пор навещали суховатое тело следователя.

— Мутит с утра, скорее всего отравился чем-то, — невозмутимо ответил Голубев.

— А с глазом что? Соринка бревнышком залетела? — кривая ухмылка коснулась потрескавшихся губ.

— Ага, расчесал ногтями на ноге. Хочешь, и тебе почешу? — и вспыхнувший следователь тут же одернул себя, — Шучу-шучу, воспаление какое-то.

— Ладно, поправляйся тогда. Пассажира я определю куда нужно, но ты не затягивай с делом, а то у нас проверка скоро намечается, — Васильевич пожал руку Голубеву и кивнул дежурному. — Документы забери, а то завалятся куда ещё. А завтра с утреца отдашь мне.

— Его бы на пару дней под крепкий схрон, чтобы и воздух только после шмона через щелочку проходил! — попросил-приказал следователь.

Начальник согласно кивнул. Следователь ожег меня взглядом, не сулившим ничего хорошего, недобро усмехнулся, и дверь выпустила его сухощавую фигуру.

— Ну что, пассажир, пошли знакомиться! Михеев! — «начальник» гаркнул назад, и откуда вынырнул двухметровый амбал. — Давай этого красавца ко мне в кабинет, а я пока выйду на пару минут. Серега! Не спи!

— Не сплю, Сергей Васильевич! Бдю! — дежурный вытянулся в струнку, если такое возможно сидя на стуле и снова нажал на кнопку открытия двери.

Начальник вышел вслед за Голубевым.

— Вперед! — рявкнул Михеев, и железная хватка стиснула локоть.

Да-а, здравствуй мир незнакомый и пугающий.

Мы вышли с другой стороны КПП под музыкальное сопровождение электронного замка и очутились на улице. Слева и справа до серого здания протянулся проволочный коридор, с острыми шипами наверху. По этому проспекту я и прошел, напутствуемый окриками немногословного надзирателя. Судя по звездочкам — он дослужился до лейтенанта, а судя по лицу — можно сказать, что сотрудники зоопарка явно утаили побег одной из горилл.

Лицо, не обезображенное интеллектом, с надбровными дугами, нависающими утесами над запавшими глазками, прямо таки лучилось добротой и пониманием. Однако доброе излучение проступало, когда надзиратель спал, сейчас же лицо казалось застывшей маской маньяка из фильма ужасов. Узкие губы и выделяющиеся скулы добавляли необходимые штрихи к общему портрету.

— Иди, не оглядывайся! — всего три подобных команды я и услышал за наш недолгий путь.

Очень содержательная беседа, зато нашлось время подумать и взвесить сложившуюся ситуацию. Проанализировал, поразмыслил и понял, что все хреново, но ещё живой, и это не может не радовать. Как в анекдоте про падающего с сотого этажа человека, что пролетал мимо пятидесятого и подумал: «Пока всё идет хорошо».

Войдя в здание, мы подождали, пока откроет решетку очередной дежурный, и прошли в левую дверь. За ней горделиво уходила вверх серенькая лестница, ступени проводили скрипом песка на второй этаж.

— Стой! — мы остановились перед коричневой дверью с золотистой табличкой «Бологов Сергей Васильевич. Директор следственного изолятора». — Лицом к стене!

Я послушно повернулся и приготовился ждать. Михеев в беседу не вступал, мне тоже не особенно хотелось с ним разговаривать. Около десяти минут я обозревал поверхность стены, изучил трещинки и выемки, когда появился начальник. Он шел, о чем-то задумавшись, а увидев нас, даже оторопел на миг:

— Вы чего здесь? Ах да, совсем этот следак мне голову забил. Михеев, не нужно его ко мне. Пусти по процедуре и в 47-ю. Ох, и устал я с вами. Все, до завтра.

Директор щелкнул ключом в скважине и скрылся за дверью с табличкой.

— Вперед! — красноречивый и обаятельный Михеев провел на выход.

Дальше мы спустились на первый этаж, и началось «пускание по процедуре».

Однотонные коридоры ловили каждый шаг, за железными дверями слышались шорохи и обрывки слов. Решетчатые преграждения со скучающими надзирателями за ними. Мы подходили, нам открывали. Все молча, лишь подавались команды при приближении к дверям.

«Стой, лицом к стене, вперед!» — похоже, что на этом лексикон Михеева заканчивался.

Наконец мы достигли серой двери и, после нескольких минут ожидания, с подошедшим охранником вошли внутрь. В центре уныло доживал свой век длинный широкий стол, по бокам возвышались деревянные стеллажи с подписанными коробками и обмотанными бечевкой вещами.

— Куда?

— В 47-ю.

— Да ладно?

— Приказ!

— Насколько?

— Пока не выпустят.

Охранник, чем-то похожий на Михеева, обыскал меня с головы до ног, записал мои данные, заставил раздеться, оглядел со всех сторон, даже посмотрел туда, куда лишь врач на медкомиссии заглядывал. Затем кинул на стол сверток, подвязанный белой тесьмой.

— Надевай, свои вещи получишь на выходе.

— А он будет?

— Если будешь много спрашивать, то вряд ли, — буркнул охранник и швырнул пластмассовые тапки.

Ежась от холода, я натянул черную одежду, причем куртка оказалась длинна, а штаны же наоборот коротки. Растянутые тапки соответствовали куртке и сидели на ногах как лыжи. Михеев и другой охранник безучастно смотрели на мое переодевание.

— А других размеров нет? — поинтересовался я, не надеясь на согласный ответ.

— Есть, но тебе мало будет, — буркнул охранник, разглядывая отцовский медальон.

— От отца осталось, не забирайте, пожалуйста, — я искренне встревожился, пропадет ещё, и потом ищи-свищи.

— Не положено!

— Да это же обычный медальон, он у меня вместо крестика.

— Сказано же — не положено. У нас тут вера одна, и символов, кроме наколок, не должно быть никаких. Если захочешь, то эту игрушку потом на груди наколют, — неторопливо объяснял охранник, сжимая медальон в руке.

— Отдай ты ему, все равно отберут, да ещё и по шее настучат, если сам не пожертвует, — вмешался Михеев, что-то человеческое в нем осталось.

Охранник отшвырнул предмет спора и начал собирать вещи в коробку, забыв о моем существовании.

Снова короткая команда и мы двинулись дальше. Ещё одна комната, в которой охранник с заспанным лицом выдал свернутые в рулон постельные принадлежности. Мы опять отправились в короткое путешествие и остановились около железной двери с небольшим окошком, за которой находились заключенные. Противно засосало под ложечкой.

Завибрировала тяжелая дверь. Снова хлестнула короткая команда, резкая как удар бичом. И я ступил за порог, в неизвестность.

Неизвестность ударила теплым запахом человеческого пота, ношенных носков и застарелым дымом сигарет. Вонзился взгляд пяти пар глаз, словно лазерные прицелы сошлись на моей фигуре. За столом оборвался разговор мужчин. Обыкновенных людей — такие ходят по улицам, копаются в машинах, жарят на природе шашлыки. Вовсе не те выразительные типы телевизионных криминальных боевиков. На столешнице поблескивают побитыми боками алюминиевые кружки, поодаль валяются конфетные обертки.

Тусклая лампочка освещала восемь кроватей у стен. Они поставлены в два яруса, как в поездном «плацкарте», и на каждой лежал свой «пассажир». Камера больше напоминала кладовку, чем место для содержания людей.

— Принимайте соседа! — за спиной хлопнула дверь, заскрежетал ключ в скважине.

Люди за столом настороженно осматривали меня. Я тоже молчал. Пауза продолжалась полминуты. На верхней кровати, что была ближе к окну, сел улыбающийся человек, вниз свесились босые ноги с выколотыми неразборчивыми надписями.

— А кто у нас тут нарисовался? Какой славный мальчуган! Хоть и покоцанный, зато живой. Ты согласен с тем, что надо отвечать добром на добро? — севший человек блеснул масляными глазками.

Я молчал, не зная, что отвечать. Люди осматривали, прощупывали, исследовали реакцию. Я в ответ смотрел на них.

— Чё губы зажал? Или тебе честным сидельцам ответить заподло? Так может ты и на добро дерьмом кидаешь? Или грех какой за собой чуешь? Ты откройся, не держи в себе, иначе как полезет — не остановишь! А можешь и нас зацепить случаем, — посыпалась скороговоркой речь, все громче звучал голос, привлекая внимание остальных.

С тощих подушек поднимались всклокоченные головы, помятые лица распухли ото сна. На меня смотрела вся камера. Я молчал, думая как ответить, чтобы потом не спросили ещё чего-нибудь. Неуверенность завладела мозгом, тысячи мыслей проносились за мгновение — ударить, поздороваться, улыбнуться, плюнуть?

Кто-то из знакомых отсидевших рассказывал о своем опыте, о кинутом под ноги полотенце, но сейчас ничего такого нет и в помине. Неосознанно дернулись желваки на щеках, заныла ушибленная челюсть. Лазерные прицелы ощупывали каждый сантиметр, оценивали каждое движение.

Человек спрыгнул с верхней кровати и подошел ко мне, слегка раскачиваясь при ходьбе, как моряк, что сошел на берег после долгого плавания.

— Чё молчишь? Или ты утка засланная, ушкарь зачморенный? Тогда расстилайся у параши, места хватит! Чё вылупился, пассажирка? — прокричал мне в лицо зачинщик разговора.

— Ослабь, Жмырь! Не видишь — первоходка прилип! — произнес человек, до этого скрывавшийся за шторкой.

Он показался весь, разрисованный синим от шеи и до пояса. Из-под коротких шорт на свет выглядывали очередные наколки. Короткий ежик волос, лохматые брови, набрякшие мешки под колючими глазами, синева выбритых щек. Ему тут же протянули кружку, мужчина немного отпил.

— Представляться не учили? — он снова отхлебнул темно-коричневой жидкости.

— Александр Алешин, здравствуйте, — хоть что-то прояснилось.

— Садись за дубок, Александр Алешин, если ты греха за собой не чуешь. Не притащил за пазухой грязи? — взгляд острых глаз заставил поежиться, как от пробежавшего сквозняка.

— Нет, ничего такого серьезного, а что вы понимаете под словом «грех»? — я подошел к столу.

— Я имею ввиду сношения с мужчинами, обращение к ментам и многое из того, что идет против совести. Так было у тебя такое? Отвечай правдиво, все равно узнаем, как есть на самом деле! — продолжал допытываться татуированный.

— Нет, ничего такого я не делал. Сам попал сюда из-за ревности следователя, перешел ему дорогу с жен…

Взмахом руки татуированный человек остановил мою речь.

— Не нужно рассказывать о себе то, что не интересно другим. Ты сказал, что не был замечен в разной пакости — это проверится. Сейчас же кидай скатку вон на ту шконку. Киргиз, подвинься! — человек с раскосыми глазами подтянул ноги, и я положил сверток на край кровати. — Садись с нами столоваться. Чифиришь?

— Нет, не пробовал. За приглашение спасибо, но есть не хочется.

Есть и в самом деле не хотелось, щи Вячеслава немного бултыхались внутри, а ещё нервы, побои. Я подвигал челюстью — не скоро смогу откусить горбушку…

— Не говорится «спасибо», говорится «благодарю». Вникай, но старайся не повторять ошибок, если тебя поправят. Смотрю, менты тебя здорово попрессовали, вон там можешь умыться, — мужчина кивнул на умывальник в углу.

В осколок зеркала на стене отразилось моё помятое лицо, кровоподтеки, запекшаяся кровь под носом. Я повернул ржавый вентиль крана, и тонкой струйкой полилась желтоватая влага. Страшно воняющая хлоркой ледяная вода немного освежила зудящую кожу.

— Спят у нас в хате посменно, кто-то массу давит, другой на глазах стоит. Ты будешь меняться с Киргизом. Уборка у нас по дням недели. Петухов не держим — крутись сам. Не косячь, не терпим этого здесь. Если что непонятно — спрашивай, я смотрящий на этой хате, зовут Черный, — человек снова отхлебнул из кружки, — Пока осваивайся, осматривайся! По ходу ты здесь надолго, если тебя Голубок привез. Жмырь, пусти коня, узнаем за пассажира.

«Ласково» встретивший человек достал кусочек бумаги, огрызком карандаша начеркал несколько слов. Жмырь аккуратно сложил произведение и залез на свою койку. Поколдовав немного с веревочкой, уходящей за форточку, он начал тянуть к себе, а бумажка унеслась вдаль.

Мужчины за столом достали спрятанные карты и возобновили прерванную игру. Киргиз без интереса оглядел с ног до головы и отвернулся к стене. Черный подозвал «обласкавшего» человека и о чем-то начал в полголоса с ним переговариваться. Ещё один «смотрящий», интересно — куда подевались Иваныч с Вячеславом?

Я ещё немного посмотрел по сторонам, люди потеряли ко мне интерес и занялись своими делами. Не рискнув заговорить с играющими, я подошел к Киргизу:

— Извини, не спишь?

Плосколицый человек повернулся на шконке, уперся неподвижным взглядом в мою переносицу. Тяжелые веки глыбами нависали над лихорадочно поблескивающими глазами. Тонкие губы под мясистым носом нервно дернулись:

— Нет, чего тебе?

— Можешь немного рассказать, что тут да как?

— Три об этом с Черным, он в законах лучше разбирается. И вообще — поменьше спрашивай, побольше смотри, живее будешь. Через пару часов поменяемся, так что пока не тревожь, — и Киргиз закрыл глаза.

«Пока все идет хорошо!» — я вспомнил фразу из анекдота и присел обратно.

Игроки покосились на меня и продолжили раскидывать карты. Играли как-то лениво, ставка (спички) периодически перемещалась с одного края стола на другой. Негромкий разговор у кровати Черного, шелест карт и редкий кашель составляли весь звуковой фон.

Я задумался над тем, как легко могут посадить невиновного. В России сейчас такое сплошь и рядом. Перебежал дорогу человеку с властью и вот ты уже в окружении подобных «счастливчиков» любуешься через решетку на проходящую мимо жизнь. Я не могу сказать, что тут одни невиновные, но и «подставленных под удар» хватает.

Зато те, у кого есть деньги, творят, что хотят, и я слышал, что человеческая жизнь уже имеет определенную таксу. Задавили машиной мужчину — тот скончался. Подошли к скорбящим родственникам и предложили солидную сумму за ущерб: человека не вернуть, а зачем же «оступившемуся» молодость портить? Взяли одни, глядя на них, взяли другие — жизнь приобрела свою цену. Вроде не война, когда жизнь оценивается в стоимость патрона.

Тихое дребезжание вывело меня из тягостных размышлений. Черный мотнул головой, и Жмырь коршуном взлетел на верхнюю койку. Заслонив спиной форточку, начал тянуть веревочку с усердием рыбака, что вытаскивает донку с уловом. «Почтальон» тут же доставил письмо адресату Черному. Тот неторопливо развернул бумажку и вчитался в нее. Прочитал пару раз написанные строки и глянул на меня.

— Сидельцы из основных желают всем доброго здравия и скорейшего освобождения. За вновь прибывшего не говорят худого, но и хорошего тоже сказать не могут. Какие-то непонятки с мокротой в Шуе, но люди показывают на собак. Попал сюда по ментовскому беспределу, так что будет как все, а там посмотрим. Киргиз, хорош массу давить, видишь — человека дорога измотала, — Черный криво усмехнулся, глядя, как я потер ноющую скулу.

Киргиз с покряхтыванием сел на кровати, почесал лохматую голову, о чем-то тяжко вздохнул.

— Кидай скатку поверх моей, всё же помягче. Да и клопам стремно будет — они у меня высоты боятся, — люди у стола дружно гоготнули на подобное высказывание.

Я так и сделал. Немного поерзал на узкой койке и смежил веки.

— Носки сними. И так дышать нечем, — последнее, что я услышал перед провалом в сон.

Глава 12

— Портянки сними, Андрюха, и так дышать нечем!!! — приглушив голос, поворачивается ко мне лейтенант.

— Ага, я фашистов буду босоногим догонять? Засмеют ведь!!! — я отвечаю на шутку, немного снять напряжение перед боем не помешает.

Где я теперь? Я осмотрелся по сторонам. Ё-моё, я же в танке! В самом настоящем танке!

— Вот-вот, пошли гады, — Павел кивает на дорогу.

По дороге, стреляют глушителями и поднимают пыль мотоциклы с колясками. Один, два, три черных снаряда пролетают недалеко от нас. Разведка, пусть едет. Хотя так и подмывает пальнуть по этим ухмыляющимся рожам. Фрицы здоровенные, как на подбор, рукава засучены, автоматы в лапищах смотрятся, словно детские игрушки. Едут, не скрываются, по-хозяйски оглядывают мою родную землю.

Хозяева, блин, ну посмотрим — какие вы хозяева!

— Эй, дяденька, может, ты меня услышишь?

— Андрюха, не отрывайся, когда достигнут ориентира — встречай блинами! — у Зиновия белеют костяшки на кулаках, так вцепился в рукояти перископа.

К дамбе приближается многократный рев танков. Вдалеке от нас вовсю слышатся взрывы, земля ощутимо дрожит от приближения армады.

Опять меня не слышат… Судя по гимнастеркам и шлемофонам я вижу Великую Отечественную… Офигеть…

— Шпилин вызывает, — рапортует Павел и Колобанов подаётся к нему.

Командир коротко отчитывается на полуматюки по поводу молчания танка и зло бросает аппарат обратно.

— Был приказ стоять насмерть, вот и будем держаться до последнего вздоха. Чего коробить перед боем? И так нервы как струны! — резко выдыхает Зиновий и снова приникает к перископу.

Напряжение нарастает, гул идущих танков всё увеличивается. На дорогу выкатывается колонна. Прут вперед как огромные жуки, поблескивают хитоном-броней. До ориентира, двух берез, остаётся совсем немного.

Было бы у меня тело, давно бы тучами носились мурашки, а тому, чьими глазами смотрю хоть бы хны. Или это дело привычки? Или самоотдача такая?

Сколько же их? Цепочка танков тянется по дамбе, у некоторых подняты люки и люди загорают на броне. Видать жарковато фрицам, ну ничего, сейчас будет ещё жарче. Ага, вот вылезает последний жук, за ним поднятая пыль оседает на ковыляющую пехоту.

— Всем готовность номер один! Не подкачай, Андрюха! — через полминуты рявкает лейтенант.

— Ориентир первый, по головному, прямой выстрел под крест, бронебойным — огонь!! — гремит хриплый голос.

И вот приходит то ощущение азарта, куража и бесшабашной удали. Вместе с ним накрывает каким-то ледяным спокойствием. Два чувства перехлестываются друг с другом, создают взрыв сверхновой — твёрдую решимость биться до конца и унести с собой как можно больше этих гадов. Оттянутая ручка ползуна сама вылетает из рук.

Грохот выстрела, пороховые газы и…

Е-Е-ЕСССТЬ!!! — я кричу вместе с бойцом.

ПОПАДАНИЕ!!!

Да ещё какое попадание — монстр с крестом на боку загорается и разворачивается, блокирует проезд остальным.

Николай тут же перезаряжает орудие и я, слегка подкорректировав пушку, выпускаю ползун из рук.

Попадание!!

Второй танк повторяет участь первого, и весь ряд захватчиков стекается к затору, не разобравшись, что творится впереди.

— Переноси огонь на хвост, Андрей! Закроем их здесь! — кричит Зиновий, не отрываясь от перископа.

Роденков опять на высоте — сбрасывает отработанную гильзу и четкими, выверенными движениями заряжает орудие «морской гранатой».

Меж тем фашисты прыгают обратно в танки и захлопывают люки. Догадались, стало быть. Молодцы какие!

Вот и последний танк, выстрел!!!

Пороховой дым рассеивается — недолёт. Ещё бы чуть-чуть влево.

— Давай, Николай!!! — и Николай даёт, и ещё как даёт.

Выстрел — попадание, но едет, зараза. Выстрел — замирает, дымится. Траки ещё пытаются сдвинуться с места, когда люди, как крысы с бегущего корабля, лезут из люков. А тем временем и фрицы подают голос… но в другую сторону. Занимаются огнём снопы неубранного сена. Они палят по стоящим стогам — думают, что мы прячемся там? Перезарядка и выстрел. Предпоследний загорается. Уф!

Уф! — выдохнул я вместе с бойцом. Жар битвы коснулся и меня. Фильмы, литература, рассказы ветеранов — всё это пронеслось перед глазами и воплотилось в танковом бою.

— Пехота, не стрелять. Они нас не видят! — звучит крик Зиновия по отношению к поддержке.

— Добро, командир, покуда перекурим! — отшучиваются снаружи.

Нет страха, нет сковывающего ужаса — мы знаем, куда идём и за что боремся. Как на ладони — два десятка несущих смерть машин, навозных жуков, блестящих панцирями на солнце. Никто не звал, пришли сами, оккупанты ху…

— Ловушка захлопнулась! Они твои, Андрюха!!! — прерывает мои размышления Зиновий.

Ещё один выстрел, грохот больно ударяет по ушам. Наушники шлема сгладили звук, но не до конца. Дула запертых танков разворачиваются в нашу сторону. Вылезшие из горящих танков немцы, как горох, катятся с дамбы, но бойцы из поддержки встречают их шквальным огнем.

— Огонь! Ребята, жгите чертей! — сквозь стрёкот выстрелов доносится снаружи.

Дальнейшее смешивается в один лязгающий, грохочущий, взрывающийся ад. Мы стреляем, выводим танки противника из строя, в нас палят, но не могут пробить. Окалины от попаданий летят в лицо, от грохота ударов по броне из ушей течет кровь. Пороховые газы не дают дышать. Сбивают перископ, Зиновий едва не в слепую отдает команды.

Так вот как выглядит ад…

Опять и опять выстрелы, Николай без устали перезаряжает. Живыми нас не отпустят, но мы и не собираемся сдаваться. До успеха ещё немного, ещё чуть-чуть.

— Пушку притащили? По пушке прямой наводкой — ннна! Ещё? На!!

Время теряет смысл, важно лишь расстояние и точность. Залп за залпом, залп за залпом, залп за залпом. За Родину, за родных, за мир!!!

А-А-А! — кричу я вместе с бойцом.

В один момент всё стихает. Взрывов нет, остаётся перемежающийся треск автоматов. Немцы отступают, но колонна остаётся на дамбе. Черная, горящая, разбитая.

Двадцать два танка, двадцать два коробка на гусеницах. Недавно такие грозные и смертоносные, машины превращаются в кучу бесполезного металла. Словно колонну жуков травят дустом, и кто-то огромный поджигает замершую цепочку.

— Хорошо горят, товарищ комбат! — сквозь вату в ушах пробивается голос Зиновия, он телефонирует по станции.

Глянул на часы, ого! Полчаса как одна минута. Автоматная стрельба стихает.

— Молодцы! Забираем охранку и поехали в другой окоп, дальше тут смысла нет оставаться. Пять минут перекур и двигаем, — командует Колобанов.

— Зиновий, двадцать два танка! Тянет на орден! — доносится голос Павла.

— Ну да, живыми бы остаться и то ладно, а потом уже и о медалях подумаем. Тем более, что мне вряд ли финскую забудут, — горько усмехается Колобанов.

Я же писал реферат по истории, именно по этому эпизоду, а теперь сам в нём принял участие. Кому бы рассказать — не поверят же…

Мы аккуратно вылезаем, с трудом открываются люки. С докладом подлетает лейтенант из поддержки. Пехота тоже изрядно потрепана, лица измазаны, многие занимаются перевязкой. Ребятам здорово достается, но к танку никого не подпускают. Настоящие герои.

— Сержант, — дергает меня за рукав пожилой боец, — пойдем чего покажу. Сколько лет живу, да не перестаю удивляться.

— Отец, поедем скоро.

— Да мы быстро, — и тянет меня за собой.

Я прохожу за бойцом сквозь кусты, через разлапистый ельник и оказываюсь на небольшой полянке. От увиденного у меня вырывается крепкое словцо.

Я тоже матюкнулся…

Посмотреть есть на что — на полянке в разных позах лежат полуобнаженные враги, те самые разведчики. Разорванная черная форма сползает лохмотьями с окровавленных тел. Но не это привлекает мое внимание — неподалеку обнимают землю два необычных существа, похожие одновременно на волка и человека. Их изрешеченные пулями тела уродливо смотрятся среди ромашек и васильков.

— Глянь, у одного даже мотоциклетный шлем на башке, — и боец, не опуская ППШ, мотает головой в сторону лежащего тела.

Я подхожу посмотреть поближе. Оскаленная пасть, когтистые лапы, волосатое тело и свастика на повязке. Жуть.

И эта жуть сверкает на меня желтыми глазищами и ударяет огромной лапищей. Едва успеваю отдернуть ногу, как по дергающемуся телу проходится автоматная очередь. Тварь хрипит и выгибается в смертельной судороге. На моих глазах: шерсть исчезает в коже, втягивается морда, укорачиваются зубы. Через несколько секунд вместо страшного монстра лежит обыкновенный человек, по мускулистому телу пузырятся кровью пулевые отверстия.

— Не зевай, сержант! — гаркает пожилой воин, — А то не дождется мамка молодого бойца. Вот и остальные сперва такими же пугалами скалились, покуда мы их не расстреляли. Давай-ка под этих образин наложим растяжек, благо гранат вдосталь, да вон из-за той сосны и дернем. Не след подобной пакости валяться на земле русской.

— Ага, точно не след! — передо мной ещё маячат блики желтых глаз.

Значит, не только меня преследовали оборотни…

Боец вытаскивает из заплечной сумки связку «РГДшек», пока взводятся пружины и закладываются капсюли, я рассматриваю последнее чудовище. Зубищами можно разгрызть траки у танка. Огромные лапы с удлиненными пальцами и блестящими черными когтями способны как раздирать живое тело, так и срывать пластины брони.

Что за страшные эксперименты творятся на задворках гестапо?

Боец подкладывает под каждое тело по гранате. Снаряды сверкают на солнце яркой «рубашкой». Двигается осторожно, дуло ППШ постоянно нацелено в голову очередной жертве. Я аккуратно привязываю к рукоятям бечевку и отдаю бойцу. Верчу в руках очередной снаряд, чтобы разглядеть необычную оболочку РГД. Ярким огнем горит малиновая проволока.

— Отец, так у тебя медяха намотана?

— Да, сынок, не впервой подобных гостей принимать. Случалось ранее встречаться! Медяхой не хряпнешь — глядь, а они уже как новенькие скачут. Аккуратно, не урони! Обидно будет на крайней подорваться, — боец подмигивает и граната ныряет под последнее существо, — Так, а теперича отходим до сосны.

— Меня-то, зачем позвал? Других мало?

— Чую в тебе кровь сильную, сейчас взорвем эту нечисть, да и расскажу кой-чаво.

Прилежно стравливая концы привязанной бечевы, мы отползаем до огромной, в три мужских обхвата, сосны.

— Закрой уши и открой рот, сынок! Иначе контузии не оберешься! Ну, с богом! Раз, два, три! — боец дергает к себе пучок веревок и падает рядом в сырой мох.

Автомат стукает о выступающий корень, я подтягиваю ноги к груди. И грохочет взрыв. Подхватывает воздушная волна и…

Я приложился спиной о твердую стену камеры.

Глаза распахнулись, и я увидел волосатую руку с выколотым восходом солнца. Заточка в руке прорвала матрац и лязгнула о металлические трубы шконки. Она соскользнула со спрятанного медальона и по пути пропорола одежду.

Я изо всех сил выстрелил ногой по роже владельца заточки, пока тот снова не успел ударить. Жмырь отлетел назад, широкая столешница приняла на себя вес зека. Шаткие ножки подломились, вслед за неудавшимся убийцей посыпались тарелки, ложки, нехитрая снедь. Обедавшие сокамерники отодвинули табуретки от заключенного, облитого похлебкой.

— Что за дела? — я спрыгнул с койки.

Из-под обломков стола вылез «почтальон». Мне показалось, что у него удлинился левый клык, высунулся из разбитых губ. Зуб тут же исчез, и я списал это видение на остатки сна.

— Я же говорил что он подсадной! Смотрите, честные сидельцы, как с него пот краску смыл! — размазывающий кровавые сопли Жмырь указал на меня.

Я провел рукой по лицу, боли от вчерашних побоев не ощущалось. Также как и в больнице — за одну ночь зажили синяки и ссадины. На руке темнели крошки почерневшей крови, какие остаются после расчёсывания затянувшейся раны.

— А ведь и точно! Где твои фонари, паря? — Черный внимательно разглядывал меня.

Я подскочил к висевшему осколку зеркала. На меня смотрел здоровый двадцатилетний парень, скуластое лицо обрамляла подросшая мягкая щетина. Никаких намеков на синяки и ссадины.

— Не знаю, что со мной происходит! Поверьте — сам в шоке, но я не утка и никогда не работал на милицию! — я поднял руки. Может, поверят и успокоятся?

Почему-то вспомнился эпизод на полянке — там тоже не поверили.

— Вали утку! — коротко бросил Черный.

Задержанные поднялись с мест. Угрюмые лица не предвещали ничего хорошего. У двоих руки за спиной, явно не с конфетами.

Опять? Да сколько же можно? Я прижался спиной к холодной двери. Хмурые лица приближались, доказывать что-то бесполезно. Поднял руки в стойку, кого смогу — заберу с собой. В теле играла веселая сила, от вчерашней боли не осталось и следа. Страха нет, терять нечего.

«Когда спасаешь свою жизнь — бей первым! В этом половина успеха!» — так говорил наш тренер по рукопашному бою. От удачного удара отлетел Киргиз, зацепил по дороге ещё троих. Камера не располагала к нападению скопом, а поочередно подходящим изрядно достанется. Я не собирался так просто сдаваться.

Жмырь, согнувшись, метнулся ко мне. Движения снова замедлились, как в милицейской машине. Я видел кулак, но он летел так медленно, что за прошедшее время успел рассмотреть синие перстни на волосатых пальцах. Отбив удар, я со всего маху звезданул лбом по переносице, в точку, где срослись мохнатые брови.

И снова увидел выросший клык! На сон списать не получится, зуб кончиком уперся в щетину на подбородке. Жмырь метился мне в горло!

Как в замедленной съемке разлетелись красные брызги бьющей из носа крови. Жмыря отнесло обратно к обломкам стола. Наваждение замедленного времени, по-другому и не назовешь, спало резко, словно кто-то щелкнул выключателем.

Только что заключенные двигались как просыпающиеся весной мухи, что перезимовали между рамами, медленно разевались рты и поднимались кулаки, как тут же окружающая реальность переменилась. Плывущий по воздуху Жмырь рухнул в разбитые доски. Зеков мотнуло ко мне. Ещё двое отлетели прочь, когда в мой живот вонзилась чья-то нога…

Перехватило дыхание. Не падать — держаться! Пропустил удар в челюсть, шипение матюков слилось в накатывающий рокот прибоя.

За спиной грохотнул удар в дверь. Заключенные застыли, злобное шипение оборвалось.

Заскрежетала замочная скважина, неудавшиеся бойцы отпрянули и кинулись подбирать упавшие миски, ложки, хлеб. Скрипучая дверь распахнулась.

В коридоре расстегивал кобуру незнакомый охранник. Крупная фигура в синеватом камуфляже почти полностью закрывала дверной проем. Надзиратель хмуро заглянул в камеру, моментально оценил обстановку, сломанный стол, утирающегося Жмыря.

— А, ты уже здесь! С вещами на выход! — скомандовал охранник в мою сторону.

— Лихо ты утку вызволяешь, раньше хоть позабавиться давал, — шмыгнул разбитым носом Жмырь.

— Какую утку? — удивился охранник, — Обычного первохода от подсадного не можете отличить? Совсем нюх потерял, Черный?

— Не баклань, Сергеич, — Черный поднялся со шконки, — На рыло его посмотри, вчера синего приволокли, а сегодня как пупс розовый.

— Восстанавливается быстро, — осклабился охранник, — Не шуршите понапрасну, бродяги. Уходит он. Давай, шустрей собирайся! А если будете возникать, то обещаю, что шмонами замучаю. Да и к стукачам начну прислушиваться.

Заключенные следили, как я скатывал порванный матрац. Заточку, невидимую со стороны охранника, я спрятал в рукав. Черный прищурился, глядя на мои действия, но промолчал.

— Что с ним? — охранник кивнул на останавливающего кровь Жмыря.

— Со шконки навернулся, — за всех ответил Черный. — Видать приснилось, как в прорубь на воле ныряет.

Заключенные заулыбались, Жмырь хотел что-то сказать, но, под взглядом Черного, сдержался.

— А-а-а, ныряй почаще, глядишь и ума немного воткнется, — рассмеялся своей шутке Сергеич.

— Всех благ по жизни и скорейшего освобождения, может, ещё свидимся! — я остановился на пороге, вспомнив, как это делали в фильмах.

— Шуруй быстрей, вежливый ты мой! — жесткая ладонь охранника влепилась между лопаток.

Я чуть не нырнул носом в плитку и пробежал несколько метров, пока не восстановил равновесие. В спину донесся оголтелый ржач и улюлюкание. Видать, Сергеича в камере уважали. А меня вряд ли ждали назад с распростертыми объятиями.

— Лицом к стене!

Я выпрямился на окрик.

Звуки ключа в замке, я рассматривал стену. По масляной краске молниями скользили трещинки, внизу откалывались небольшие кусочки и стыдливо открывали серую штукатурку. Очень не хотел сюда возвращаться, но что ждало дальше?

Уползай, малыш, уползай!

— Вперед! — кнутом хлестнула резкая команда.

Шлепанцы шуршали по плиткам, из рукава чуть не выпала заточка. Окатила волна оторопи — а если вывалится, то прощай почки? Я сделал вид, что поправляю тяжелую скатку, и засунул нагревшуюся сталь глубже внутрь рукава.

— Малой, иди быстрее. Нужно выйти до прихода начальства, — шепнул подошедший охранник.

Почему охранник шептал? Я обернулся, но он холодно подал команду двигаться дальше, на безучастном лице не дрогнул ни один мускул. Глубоко внутри шевельнулась почти умершая надежда, так утопающий хватается за соломинку.

Мы проделали обратный путь. Охранники на выходах здоровались с Сергеичем, окидывали меня подозрительным взглядом, но крепкие двери отпирались. Заминка произошла на выдаче одежды.

— Едем на очную ставку, забери одёжу и отдай прежнюю! — скомандовал Сергеич охраннику-каптеру.

— Подожди, но как же Владимир Александрович? Он за такое по головке не погладит, — охранник отрицательно помотал головой.

— Ты его головку будешь гладить, если сейчас не отпустишь. Голубев велел привезти в Шую на место происшествия или тебе его личное присутствие нужно? Так я сейчас позвоню и вызову! Можешь сходу писать рапорт! — каждое слово Сергеича прессом раскатывало охранника по стеллажу.

— Ладно-ладно, хорош угрожать. Чего ты так, Сергеич? Надо, так надо, — охранник ушел и вскоре вернулся с моей одеждой.

Я быстро переоделся, заточку удалось незаметно спрятать в кроссовок, и теперь она впивалась жестким ребром в край ступни.

— Долго ты ещё возиться будешь? — пробурчал Сергеич, — Как баба собираешься!

— Всё-всё, я готов, — я выпрямился и одернул куртку.

— Покеда! Далеко не убирай обмундирование, авось ещё вернется, — Сергеич посмотрел на охранника и подтолкнул меня к выходу.

Вышли в промозглый серый день, но даже свет от низкого неба показался ярким после тусклой камерной лампочки. Четырехэтажное здание удалялось по мере приближения к КПП. В лужах отражались стальные ворота, увитый колючкой забор опоясывал территорию. За ним кипела жизнь, тут же она делала остановку.

Всего одна ночь, а как сдвинулось сознание. Всё готов отдать и рассказать милиции — лишь бы не вернуться обратно. Вряд ли меня ждали в камере с распростертыми объятиями.

На КПП Сергеич достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и передал за зарешеченное стекло.

— Чё без наручников? — поинтересовалось опухшее лицо за стеклом.

— Да куда он денется? — в ответ спросил Сергеич, — С простреленными ногами далеко не убежит.

Пухлый охранник заржал дежурной шутке и отдал листок обратно.

На выходе рычал заведенный милицейский «уазик». Приоткрылась боковая дверь, я обратил внимание, что по низу краснела ржавая полоса. Обычное отношение к казенным вещам — вроде как не моё и нечего за это отвечать.

За рулем сидел крепкий парень в синеватом камуфляже, короткий ежик русых волос приветственно кивнул моему провожатому. Я нырнул на заднее сиденье, громко хлопнула дверца, и с другой стороны залез Сергеич.

— Здорово, Сань! — я повернулся к охраннику, но оказалось, что он обращается к водителю. — Давай по дороге заскочим ещё за сигаретами.

— Здорово! Вроде есть пока, угощайся, — водитель протянул назад полупустую пачку «Примы».

— Сам травись такой гадостью, я же от «Балканки» не отступлюсь. А ты, дружок, сиди тихо и не дергайся, тогда и доедем мирно, без лишних болевых телодвижений, — Сергеич положил мне на плечи руку, тяжеленную как железнодорожная рельса.

Сквозь ткань камуфляжа ощущались тугие мышцы руки, словно её сплели из канатов. Санек окинул меня взглядом, хмыкнул, и машина резво тронулась.

Водитель вел умело, маневрировал в потоке неспешно ползущих машин. Пару раз подрезал, но возмущенных сигналов не последовало — люди предпочитали не связываться с ментами. Однако в запыленном зеркале заднего вида мелькали сомкнутые губы и нахмуренные брови «подрезанных» автовладельцев.

Охранник и водитель переговаривались о быте. Санек пожаловался на жену, пилящую из-за маленькой зарплаты, Сергеич посочувствовал. Видно, что не первый день знакомы и подобные перевозки для них не в новинку. До Кохмы мы домчались за пятнадцать минут, и Санек затормозил у «единственного магазина, где продавались нормальные сигареты».

— Сань, купи сразу блок, чтоб постоянно не мотаться! — Сергеич протянул через сиденье пятисотенную купюру.

— Океюшки, Сергеич, тогда машину глушить не буду. Слушайте радио, — водитель залихватски натянул форменную кепку и выскочил на улицу.

Охранник дождался, пока захлопнется дверь и наклонился ко мне.

— За пятиэтажкой будет стоять машина. Забегаешь, ложишься на пол и не дышишь. Передавай Иванычу, что мы с ним в расчете. Дергай, пока Сашка не вернулся! — скороговоркой выпалил Сергеич, и широким плечом меня вынесло из машины.

В стороны прыснули воробьи, купающиеся в луже, когда я приземлился в рябившую под ветром гладь. Обернувшись на Сергеича (даже имени его не спросил), увидел, как тот широкой ладонью прихлопнул широкий нос. По салону машины разлетелись алые брызги, охранник картинно откинулся на спину.

— Беги! — прошипел Сидорыч и обморочно закатил глаза.

Ноги рванули к указанному дому. Истошно заверещала какая-то бабка, что подошла к магазину и рассмотрела в открытую дверь окровавленного охранника.

— Уби-и-или!

Глава 13

Крик подстегнул сильнее допинга и придал дополнительные силы. Я мчался по мокрой земле, чавкала осенняя грязь, фонтанами взлетали серо-мутные капли. Кирпичный угол дома приближался звериными скачками.

Я почти завернул за него, когда раздался выстрел, и пуля шваркнула по стене, выбив кирпичную крошку. Смертоносный кусочек металла с визгом унёсся дальше, в плечо брызнули рыже-коричневые дробинки кирпича. Ожидание повторного выстрела заставило меня пригнуться, мокрые кусты шиповника скрыли ветвями от стрелка.

Темно-зеленая «буханка» притаилась под липой. Кто-то находился за рулем, но некогда разбирать — кто именно. Облупленная ручка царапнула ладонь, салон встретил запахом рыбы и лежалой резины. Волосы слиплись и закрыли глаза, я откинул их и споткнулся об углубление в полу.

Дверь тут же захлопнулась, и знакомый голос скомандовал:

— На пол и не дышать!

Ужом скользнул в металлическую выемку, сверху запахнулся брезентовый полог. Углубление не приспособлено под человеческое тело, в бока упирался холодный металл. Я затих. Крики и шум бегущих ног приближались к машине.

Распахнулась железная дверь, влетел запыхавшийся голос:

— Слышь, куда этот ублюдок сквозанул?

— Вон туда, через забор ушел.

— Чего везешь?

— Ничего, все пусто. Сам видишь. Мы за грибами собираемся. Сейчас знакомый выйдет и поедем.

Скрип сиденья — преследователь оглядывал нутро «буханки». Наконец, дверь захлопнулась, и рассыпалась частая дробь удаляющегося бега.

Ровно заурчал мотор, завибрировали стенки убежища. Грубый полог полностью скрывал выемку в полу, но мешал доступу воздуха. Приблизились тяжелые шаги, щелкнула открывшаяся дверь, и прокрякало сиденье, принимая вес нового пассажира.

— Поехали! — скомандовал грубый, как наждачная бумага, голос.

Переваливаясь на ухабах, машина медленно выехала со двора. Торопливые голоса и женское аханье — мы проезжали мимо «УАЗика». Послышался зычный баритон «очухавшегося» Сергича, он по рации вызывал подкрепление.

Машину трясло, на ямах особенно сильно впивались в спину камешки на дне.

— Дышать-то можно? — поинтересовался я из-под полога.

— Через раз и только ртом! — хохотнул водитель.

Через плотный брезент, за урчанием мотора, за шорохом покрышек, я все-таки смог разобрать, кто говорил.

Евгений!

Неужели кинулся выручать друга? Да и второй голос показался знакомым. Никак сам Иваныч помогает? Вот это да!

Полчаса мы ехали без разговоров: мелодии попсы, льющейся из радио, шум пролетающей дороги, проносящиеся всплески луж и редкие наплывы моторов встречных автомобилей заменяли звуковой фон.

Машина понемногу сбавляла скорость, активнее покачивало из стороны в сторону — съехали на проселочную дорогу? Чихнув выхлопом, «буханка» остановилась, пару раз дернувшись при торможении.

Хлопнула пассажирская дверь и наконец-то распахнулся скрывающий меня полог.

— Вылазь, шпиён! — произнес Иваныч.

Кучерявые волосы шевелились под напором ветра, в угрюмых глазах проскальзывали искорки веселья. Мощную фигуру облегал «бардовский» свитер с закрученным воротником, ноги обхватывали шерстяные штаны, заправленные в высокие берцы.

— Ну, наконец-то, думал не доеду, — я заулыбался в ответ.

За рулем скалился Евгений — пригодилась «буханка» отца. Как заядлый рыбак, тот не прочь поставить сеточку-другую в запрещенных местах, а от рыбнадзора прятал добычу в специальном контейнере-выемке.

Тело подзатекло, и ещё минуты три я растирал онемевшие конечности. Пожал руку Михаилу Ивановичу, и слегка скривился, когда ладонь сдавило стальными тисками.

С Евгением поздоровались «по-братски» — коснулись друг друга плечами и похлопали по спине.

— На чей кулак упал? — поинтересовался я у друга, глядя на огромный, в пол-лица, синяк.

Эпицентр фингала отметился на правом глазу, дальше расплывались цвета радуги. Похоже, Евгений попал под копыто взбесившегося быка, или же боднул с разгона грузовик.

— В ментовке поскользнулся на четвертом этаже, а остановился на первом. И так три раза. Хорошо, что ещё глаз не вытек, — усмехнулся Евгений.

Громко каркали вороны, кружились над машиной, что потревожила покой. Выглянуло солнце, осветило высокие верхушки деревьев. В отдалении от основной дороги, на ныряющей в лес проселочной накатке, «буханка» практически сливалась с придорожным ивняком.

— Как топталось, зэчара? — Евгений улыбался во все тридцать три зуба.

— Нормально, снова хотели убить. К этому состоянию как-то начал привыкать. Ты-то как выбрался? — я ещё раз полюбовался на синяк.

Каждый охотник желает знать…

— А за что меня задерживать? Посадили под домашний арест без права выезда, каждый день отмечаюсь у участкового. Спасибо дядьке-майору, а то до сих пор сидел бы в одиночке. Одолели, аж сил нет. Но вот за тебя взялись серьезно! Дядька руками разводит, говорит, что сделать ничего не может. Мол, и рад бы, да никак, — произнес Евгений.

— Я уже понял, что не скоро в техникум вернусь. Сергеич передал, что вы квиты? — я посмотрел на Иваныча.

— Дочурку его травами да настоями выходил, когда эскулапы руками разводили, вот и отдал должок! — прогудел Иваныч, — Ты как, размялся слегка?

— Вроде как да, — я пару раз взмахнул руками.

Иголочки перестали втыкаться разъяренными пчелами.

— Ну, тогда залазь обратно, ещё до места добраться нужно! Разговоры потом, сейчас не до них. На дороге возможны патрули, так что Евгений заделай дерюжку хорошенько! А ты лежи и задерживай дыхание на остановках! — после этих слов Иваныч залез обратно на пассажирское сиденье.

— Залазь, рыбка моя! — Евгений подтолкнул меня обратно к выемке в полу, — Смотри не протухни, а то выкину по дороге.

— Я те выкину! Не гони шибко, цветнолицый, не дрова везешь, — я улыбнулся в ответ.

С этим фингалом Евгений похож на демона из японских мультиков про короля обезьян. Я последний раз потянулся до хруста, и укрытие распахнуло свои металлические объятия.

— Чтобы собаки не учуяли! — перегнувшись через сиденье, Михаил Иванович обрызгал дурно пахнущей жидкостью из небольшого баллончика.

— Может тебя вместо елочки на зеркальце повесить, ароматный ты наш? — пошутил Евгений.

— Машину мой чаще, тогда и елочка не понадобится, — ответил я.

Евгений снова накрыл пологом и тщательно убрал твердые края под пороги. Для дыхания осталось небольшое отверстие у сидений.

Несколько раз машину останавливали, осматривали, опрашивали. Я даже почувствовал себя важной персоной, если подняли такие силы на поиски сбежавшего парня.

Качнувшись на рессорах, «буханка» в очередной раз остановилась. Мое убежище раскрылось и, растирая онемевшее тело, я выбрался наружу. На крыльце небольшого деревенского дома, освещенного красными лучами уходящего солнца, на приехавшую троицу хмуро взирала родная тетка.

Вот это сюрприз! Тётя Маша должна быть в Юже, а мы куда приехали? Невысокие домики, дощатые заборы с кустами малины и полное отсутствие асфальта. Чем-то знакомая деревня.

Мугреево-Никольское! И что же мы здесь делаем?

— Ребята, быстро в дом. Иваныч, покуда посиди в машине! — скомандовала тётка, — Или сходи вон в новый храм Уара, там можно помолиться за умерших некрещеными.

Тетка мотнула головой в сторону деревянного здания, если смотреть на него с высоты птичьего полета, то покажется, что на земле лежит ровный крест. На маковке шпиля в свете солнца блестел небольшой купол.

— Некогда, Мария, в следующий раз. Да ты и сама можешь сходить туда, — пробасил Иваныч. — У тебя тоже есть за кого помолиться.

— Кто? — вытянула шею тетя.

— Наталья. Троих с собой забрала. Я находился рядом, двоих осилил, но к ней не успел.

Тетя ахнула, прикрыв рот ладошкой. Иваныч сочувственно поджал губы и покивал.

— Зато Сашка успел уйти, — Иваныч показал глазами на меня.

— Неужто, пастырь вернулся?

— Вряд ли, последняя кровь ещё жива.

Тетя горестно вздохнула и покачала головой.

— Хорошо, я сохраню Сашку.

Мы с Евгением озадаченно переглядывались, не понимая — о чем идет речь. Похоже, что наше недоумение заметили.

— Да, ребят не задерживай особо. Кому-то ещё домой добираться! — Михаил Иванович кивнул на Евгения.

— Тогда чего же мы стоим? Быстрее проходите, каждая минута на счету. Бывай, Иваныч. Береги себя! — тетя захлопнула калитку и связала концы веревок с мешочками.

Иваныч угрюмо взглянул на тетку и ухмыльнулся. Невысокий дощатый забор по внутреннему радиусу окружала толстая веревка со знакомыми красными мешочками.

— Теть Маш, так ты в курсе всего? — поинтересовался я, пока заходили в узкий коридор сеней.

Евгений заинтересованно обернулся:

— В курсе чего? Меня просветите?

— Рано тебе ещё знать! А ты, Сашок, пока прикрой рот и побереги нервы друга! — тетя открыла обитую полосатым матрацем дверь, — Проходите. Ты, сразу же мыться, а ты, парень, бери две корзинки и бегом в машину. Когда наступит время, тогда и наговоритесь.

Мы заполнили небольшую прихожую, соприкоснулись плечами. По правую руку, за стеклом межкомнатной двери, улыбалась просторная светлая комната, слева же доносились вкусные запахи. Горделиво возвышалась русская печь. Рядом с побеленным боком желтели лакированными стенками широкие корзины, наполненные до краев крупными грибами. Белые и подберезовики размежевались шляпками подосиновиков.

— Ого, какие тяжелые! — Евгений присел у корзин, и наткнулся на нахмуренный взгляд тети Маши, — Давай тогда, Сань. Попозже увидимся.

— Давай, Жень. Спасибо за помощь! — я обнял друга на прощание.

— Живо! Я провожу, а ты ступай в баню! Через сенцы направо, белье на скамейке. Ну, а ты чего встал? — тетка сухоньким кулачком толкнула Евгения в бок.

Того вынесло наружу. Тетка прошла следом, я за ними. Посмотрел, как сгорбившись под тяжестью корзин, вышел Евгений, и тётя Маша захлопнула дверь.

Сени провели в большой дровяной чулан, где сквозь щели крыши пробивались последние лучики солнца. В них плясали пылинки, двигались то вверх, то вниз, в зависимости от колебаний воздуха. Я толкнул обитую вагонкой дверь в стене чулана.

Сквозь маленькое окошко падал тусклый свет. На веревочках горделиво висели дубовые, березовые, даже можжевеловые веники. В воздухе парил необыкновенный аромат. Ожидание чего-то хорошего, очищающего наполнило тело, даже мурашки пробежались от ощущения скорой помывки.

Сбросил прочь пропахшую рыбой одежду — на невысокой скамейке ждал чистый джентльменский набор: трусы, майка, трико.

Распахнул дверь в пышущее жаром банное помещение, навстречу рванули клубы горячего влажного пара. Первый вдох слегка ожег легкие. Влажный пар царил по всей маленькой парной, капельки пота выступили на краснеющей коже.

Присев на обжегшую скамью, я вдыхал раскаленный воздух, чувствовал, как тело покидает усталость, и на её место приходит расслабление. Спрессованные мышцы понемногу размягчались.

Немного попривык к температуре, плеснул на несколько булыжников, обложивших металлический дымоход. Зашипело, к потемневшему потолку взметнулись клубы пара, тут же жар хлестанул по горячему телу. Волна блаженства накрыла с головой, и я вытянулся на лавке, нагретое дерево обжигало живот, почти физически ощущал, как из меня выходит накопившаяся грязь. Довольно зажмурился. Прокатывались расслабляющие волны жара. Дышать можно через раз, зато прочистился нос.

А-а-а-а!!!!

На пике блаженства, когда мышцы полностью расслабились, на меня вылился водопад ледяной воды. Я истошно заверещал, тут же слетел с лавки и кинулся в угол. Успел стыдливо закрыть промежность руками.

— Да ладно, чего там не видела, когда маленького подмывала? — подкравшаяся тетка поставила кадушку на лавку. — Запомни, что нельзя расслабляться, даже когда будешь на жене. Это тебе первый урок, многому придется ещё научиться. А покуда ложись, попарю от души.

— Да я сам смогу! Чего водой-то плескаться? Можно же и словами объяснить.

— Словами бы понял, но вскоре запамятовал, а такое вряд ли когда забудешь. Да и сам не сможешь нормально попариться — жалко себя будет. Ложись, говорю, и не брыкайся! Веник жесткий, как и твоё будущее обучение, так что ощути масштаб трагедии, — тетя Маша вытащила из запарочной кадушки связку еловых лап. Её рубашка до пят начала намокать.

— Лучше березовым или дубовым! Может не надо еловым-то?

— Надо, Федя, надо! Держись теперь.

Хлясть, хлясть, хлясть.

С оттягом, с прихлестыванием, с нагнетанием пара.

Хлясть, хлясть, хлясть.

По всему телу бегут мириады иголочек, кожа скрипит под ударами веток.

Хлясть, хлясть, хлясть.

Водопады воды, волны жара, запах ели.

— Да ты никак поплыл, милай? Совсем в душах да ванных ослаб? Иди тогда в предбанник — хлебни кваску, да в избу ступай. Чайник поставь, я покуда тоже сполоснусь, — тетя плеснула широким ковшиком на камни, густой пар мощным кулаком ударил в потолок.

Действительно, в голове царила такая же пустота, как в бескрайнем синем небе. Слегка пошатываясь, я выбрался из парной. Осенний промозглый воздух остужал распаренное тело — струйками поднимался пар.

Банка с холодным квасом блестела возле чистой одежды. Я аккуратно поднял, чтоб не выскользнула из мокрых рук, отхлебнул ядреной воды. В голове появились далекие отзвуки мыслей. За дверью раздавался хлест прутьев, и шипела подливаемая вода. Пусть её, завзятую банщицу, а я, пошатываясь, отправился в дом.

Чайник заурчал на плите. В небольшой кухоньке спартанская обстановка: несколько тяжелых табуреток, тонконогий стол под синей клеенкой, плита на две конфорки и старенький кухонный комод. На широком печном шестке подбоченились горшки, сковороды. Словно худой охранник возле них торчал рогатый ухват.

На столе под полотенцем высовывались румяными боками ещё теплые пироги. Горшочек с медом, банка малинового варенья и кринка молока добавляли красочности натюрморту. Я остывал, по телу катились крупные капли пота. Хорошо, словно всю грязь скребком счистили, как снаружи, так и изнутри.

— Фуух, ну и хорошо же! Чайник готов? Отлично! — тетя ворвалась как красный ураган.

Банный халат, на голове тюрбан из полотенца, лицо — всё агрессивного цвета. Тетя уже входила в ту возрастную пору, когда садятся на скамеечки у подъездов и обсуждают проходящих мимо людей. Только она обсуждала оборотней… Я налил в кружки ароматного чая, пока она усаживалась напротив.

— Сперва поедим, а после расскажу — что и как. В сказках же всегда молодца сначала парят, затем кормят и поят. Хотя после спать укладывают, но это подождет, — тетя Маша зацепила румяный пирог.

Я последовал примеру и тоже взял пирожок. Сдоба с луком и яйцом восхитительно хрустела корочкой, чай отдавал луговыми травами, на душу ложилось тихое блаженство.

Словно и не было погони, убийств и бегства. Отходили на второй план оборотни, заключенные, милиция. Спокойная, твердая уверенность тетки распространилась на меня.

— Поел? Или ещё достать? — на широком блюде не осталось даже крошки.

— Нее, нормально. Спасибо за пироги, вкуснее никогда не ел, — резинка от трико слегка впилась в отяжелевшее пузо.

— Ага, каждый раз так говоришь, — улыбнулась тетка и убрала со стола.

— И каждый раз — чистая правда!

— Это хорошо, что так думаешь. А теперь, добрый молодец, когда попарился-покушал, сиди и внимательно слушай! — тетка уселась на покряхтывающий табурет.

Я весь обратился в слух. Столько вопросов накопилось, столько событий произошло за последнюю неделю, что мозг может взорваться, если не услышит объяснения случившемуся.

— Познакомимся, Александр. Меня зовут Мария. Являюсь ведущим волхвом Общины ведарей, — увидев мое непонимающее лицо, тётя тут же объяснила, — Это группа людей, что занимается охотой на перевертышей. Как повелось издревле, мы сдерживаем наступление оборотней на человечество.

— Мне что-то похожее говорили Вячеслав с Федором. Мол, они являются наблюдателями за перемещениями и пополнением рядов оборотней, — я согласно кивнул.

— Эти берульки? Они и не такое в уши зальют, только слушай. Тоже оборотни, но перекидываются не в волков, а в медведей. Иваныч у них за старшего, — усмехнулась тетя. — Они, небось, наговорили, что вершат по всему миру добро и справедливость?

— Ага! Но какой им смысл меня обманывать? — я удивился такому заявлению. — Они мне так расписывали про свое обучение и предназначение… Я же им поверил.

— Оба молоды и неопытны. Не знали, что ты за человек — вот и наплели с три короба. Иваныч же — старый и тертый берендей, тот сразу тебя узнал, да виду не подал.

— А чой-то ты с ним так неласково?

— Он знает, что я охочусь на ему подобных, и я знаю, что он может накинуться на меня. Поэтому между нами особой любви никогда и не было. И запомни — не приглашай оборотня в дом, он непременно оставит метку и может вернуться в зверином обличье! Пойми, Александр, перевертыши не могут быть хорошими или плохими. Они иные, а значит зло для людей. Что оборотню позавтракать, то человеку лютая смерть. Хотя Иваныч со своими берульками и держат живность для пищи, но неизвестно — когда звериная природа возьмет верх, и они перекинутся на людей, — тетя бросила взгляд в окно, над линией близкого леса сгущались сумерки. — Твой отец немало крови попортил берендеевскому племени.

— Мой отец? Они с мамой совсем недавно снились. В кошмаре с оборотнями.

— Значит, родовая память восстанавливается.

— Родовая память? Что это?

— Каждый твой сон это отдельный кусок из жизни другого ведаря. Сны несут какую-либо информацию, поэтому старайся запоминать и анализировать.

— Я видел, как мать несла меня по лесу и прятала под корнями сосны, а я пытался поговорить с тем самым малышом…

— Твоих родителей выследили оборотни. Не знаю как, но тебе удалось спастись. Когда тебя обнаружили, ты лежал без сознания недалеко от дороги. Цел и невредим, с небольшими царапинами на боку. Люди тогда списали всё на забредших волков.

— Но ты же говорила, что они погибли в автокатастрофе? — я почувствовал, как подо мной качнулась табуретка.

— Я думала, что тебя минует участь ведарей — проживешь человеческую жизнь, но судьба решила иначе. Твой отец был лучшим охотником-ведарем. Давным-давно я забрала из детского дома двух мальчишек с хорошими зачатками бойцов, Александра и Владимира, выучила их таинствам охоты, также буду обучать и тебя. На одной из охот отец и познакомился с твоей матерью. Целью являлся депутат Харьковской области. Кровавый счет у того измерялся не десятками, но сотнями. На той охоте убили Александра — охрана у депутата подобна войску. Но ведари смогли уничтожить кровавого монстра.

— Отец познакомился с матерью на охоте? — как много я не знал.

— Да, её наметили в жертву оборотню, ведари смогли пробраться вовнутрь и нашли Ольгу. Владимир ушел с девушкой, а Александр остался их прикрывать, да так и не выбрался из особняка. Позже Ольга и Владимир влюбились и поженились. Много прошло охот, когда появился ты, — тетя часто заморгала, словно в глаза попала соринка.

— Чудные вещи ты рассказываешь, тетя! Вроде жил и ничего не знал, а тут такие чудеса творятся, как же я раньше не замечал ничего сверхъестественного? — голова закружилась от выплеснутой информации, табуретка начала медленное вращение вокруг своей оси. Пришлось встряхнуться, чтобы придти в себя.

— Ты и дальше жил бы своей жизнью, но каким-то образом перевертни узнали о тебе. После последней, самой большой охоты, (на этом месте тетка споткнулась, подбирая слова) Владимир отошел от дел, да дела не отошли от него. На вашу семью началась охота. Ты и не вспомнишь долгие переезды с места на место. Эх, какая пара была, — тетя Маша промокнула глаза расшитым полотенцем.

— Теть, мне постоянно попадался на пути следователь Голубев. Он что, тоже из этих, из перевертней? — нужно как-то отвлечь тетю от плохих воспоминаний.

— Не знаю, сейчас многие оборотни находятся у власти. Ведь когда у тебя власть — можешь творить что хочешь. Оборотни в этом году впервые так активизировались, причем перевертни нападают как на людей, так и на берендеев, — тетя ещё раз мазнула по глазам краем полотенца.

— Жесть! А как же так происходит, что люди живут рядом и не видят очевидных вещей?

— А ты знаешь, как зовут соседа по общаге этажом ниже? Вот то-то и оно, люди предпочитают не замечать, то, что не нужно. Или уговаривают себя, что показалось, — тетины глаза смотрели сквозь меня, слова падали ртутными каплями. — Сейчас в мире большое количество войн, разрухи — самое поле для разгула оборотней. Человечество понемногу сдает позиции, и перевертни занимают всё больше места на Земле. Наша Община уменьшилась наполовину, кто-то уничтожает ведарей одного за другим.

На полах красного халата яростно сжались сухонькие кулачки. Кожа на руках разгладилась, костяшки побелели, суставы выпятились острыми краями. Тетя Маша, всегда такая добрая и понятливая, сейчас же раздражалась с каждым словом. Нужно слегка успокоить.

— Теть Маш, а как же ты живешь, зная, что Иваныч с ребятами в любую секунду сорвутся и дел натворят? Может их как-нибудь обезоружить? — усталость охватила тело, расслабленные мышцы требовали прилечь.

— Александр, а как ты живешь, зная, что кто-то держит руку на ядерной кнопке, и в любой момент способен уничтожить Землю? Пока не сорвались и никого не укусили — имеют право на существование. Стоит сойти с верного пути и за ними начнется охота.

— Поэтому они вокруг дома натягивают охранную веревку? Кстати, а что в мешочках? — через окно я посмотрел на красные кулечки, что постукивали о забор под ударами ветра.

С каждым морганием труднее поднимались веки.

— Это я им натянула, — сказала тётя. — Это малый Защитный круг. И они не в силах снять или порвать веревку. Даже на палке ножик привязывали, стреляли в нее. Не могут и все тут, валятся с ног в судорогах. Зверобой в тех мешочках — для оборотней хуже горькой редьки, да ещё медная заговорёнка в бечеву втравлена. Иваныч сам попросил замкнуть веревку, и ребят не выпускает раньше времени — пока не научатся контролировать себя.

— Как можно уничтожить оборотня? — я почти поднимал руками веки, настолько тяжелы и неповоротливы.

— Ладно, добрый молодец! Начнем обучение этому завтра. Сейчас же спать ложись. Утро вечера мудренее, — тетя поднялась из-за стола и показала на небольшую комнатку за печкой.

— А что это за дом? И почему мы не в твоей квартире? — попробовал задать ещё пару вопросов.

— Спать! Я не буду в третий раз повторять, за меня это сделает сковородка! — прикрикнула тетка в ответ.

Голова тяжелела от дум, услышанное никак не хотело улечься и подвергнуться объяснению. С трудом мозаика собиралась в общую картину. Но каких-то кусков упорно не хватало.

Кровать с шишечками в изголовье манила белизной белья, широкие подушки приглашали утонуть в пуховом облаке. С головой накрыло лоскутное одеяло, толстое и такое тёплое.

Я засыпал, в голове тяжело проползли не успевшие угомониться мысли, но все завтра. Сквозь усиливающуюся дремоту слышалось звяканье посуды, легкие теткины шаги. Тягучее блаженство разливалось по телу, каждая клеточка млела от удовольствия, замелькали цветные образы перед глазами.

Глава 14

— Митька, подлец! Где второй сапог? Запорю, мерзавец!

Приходит новый день. Залихватски-задорно звучит утреннее приветствие.

Снова приходит сон с оборотнями? Слишком уж часто я их начал видеть…

Раскатистый бас не успевает утихнуть, как в дверь ухает тяжелый предмет. Хорошая табуретка, добротная, не сломалась. Хороший знак — не придется убирать щепки с пола.

Однако надо вставать, в покое не оставит. Не запорет, конечно, но в рыло сунуть может.

— Иду, иду, барин! Сейчас найду в лучшем виде!

Эх, как же не хочется покидать теплые полати, сквозь свежие опилки лижет пятки холодная земля. Окна, затянуты бычьим пузырем и рассеивают свет встающего солнца. Из-за сквозняка из щелей слегка покачиваются расшитые рушники по краям рамы. Я крещусь на иконы в углу — не зря же искали хозяев с православной верой.

Ух ты, да что же это за век? Глубокая старина?

Кряхтя, лезу под широкий дубовый стол, заодно заглядываю и под приколоченные к стене лавки. С плоской подушки на меня смотрят глаза встревоженного хозяина. Я прикладываю палец к губам и киваю успокаивающе, мол, спи, все в порядке. Шарю под ним, но сапога не нахожу, лишь лапти, кадушки да горшки.

— Митька! Долго тебя ждать?! Точно запорю!!

От неожиданности я вздрагиваю и здорово прикладываюсь о столешницу. Со скатерки соскальзывает глиняная кружка и, совершив недолгий полет, с глухим стуком разбивается.

— На штейште, — одними губами выдыхает хозяин дома.

— Ага, на счастье. Вон оно, ужоть проснулось, и бушует, — я ползу осматривать оставшуюся часть горницы, на голове точно шишка вырастет.

— Эй, уважаемый! Может, хоть вы меня услышите? Нет? И почему я не удивлен?

Сапога нет ни под разукрашенной прялкой, ни под кухонным шестком печи, ни под полками с утварью. Даже в хайло печи заглядываю — чем черт не шутит?

Хозяин с хозяйкой, не слезая со скамеек, молча наблюдают за моими метаниями.

— Не ищи, Митька! Я уже нашел! И на какой ляд ты мне сдался, если я все сам делаю? А ну подь сюды! — доносится из спаленки.

Фу-у-ух! Как камень с плеч — ещё раз крещусь на иконы. Спасибо, Николай-угодник. Хозяева улыбаются, глядя на мое посветлевшее лицо. Нда, сегодня обходится без ломания мебели. Но ещё не вечер.

— Иду, барин!

Под моим напором скрипит дверь в светелку и замирает, натыкаясь на преграду. Приходится навалиться плечом и отодвинуть в сторону упавший табурет. С шуршанием открывается картина легкого разврата.

В полутемной спаленке, на невысоком столике, вперемешку с нижним бельем и исписанными бумагами, валяется пустая бутыль и две небольшие чарки. С широкой постели, в свободной рубашке, зауженных штанах и одном сапоге, угрюмо смотрит гроза и гордость Прейсиш-Эйлау. По полку ходят легенды, как Давыдов один бросился на сотню французских улан, и, пока те гонялись за наглецом, на выручку подоспели русские гусары.

Да это же сам Давыдов! Вот это повезло! Неужели и он тоже оборотень?

Сейчас на постели посапывает очередная победа, из-под одеяла торчит заголенная ножка.

— Денис Васильевич, закрой срамоту-то! У меня жена осталась во Владимире, а подобное зрелище ум на грех толкает, — прошу я и скромно отворачиваюсь к зашторенному окну.

— Эх, Митька! Какой же ты нежный стал. Всё, поворачивайся, укрыл, — нога и в самом деле исчезает под лоскутным одеялом. — Послушай-ка лучше, друг, какую элегию я накропал за ночь!

— Денис Васильич, жениться бы тебе. Глядишь, и отпадёт охота на стихоплетство. И по ночам не с очередной музой элегии бы выписывал, а богатырей плодил на радость отчизне. Забудь уж свою Аглаю, не терзай душу, — я помогал обертывать портянку.

— Молчи, дурак, и слушай! А про Аглаю ещё раз в таком тоне заикнешься — рыло начищу! — брови грозно сходятся в растрепанную сойку.

— Всё-всё-всё, дурак и слушаю! — спорить бесполезно, а в скулу ранее прилетало.

— Итак, назвал сие «Моя песня», — Давыдов встает в позу, и возвышенным басом зачитывает:

— Я на чердак переселился:

Жить выше, кажется, нельзя!

С швейцаром, с кучером простился

И повара лишился я.

Я кой-как день переживаю —

Богач роскошно год живет…

Чем кончится? И я встречаю,

Как миллионщик, новый год.

Стихи… и от самого автора, я заслушался…

Последнюю фразу почти выкрикивает, видать, накипело на душе. Спящее чудо ворочается под одеялом, но не рискует вылезать наружу.

— Ух, как здорово, Денис Васильич! Прямо с нас писано, ажинно дух захватывает! — я тихонько рукоплещу разгоряченному поэту.

Я рукоплещу вместе с тем, чьими глазами сейчас смотрю на Давыдова.

— То-то, Митька! — румяные щеки алеют от похвалы, губы обнажают ряд белых зубов, — Вот говоришь, что «здорово», а сам щи готовить не хочешь!

— Денис Васильич, так панночка у тебя на что? Пущай и сготовит. А ты сапог покуда надевай.

— Дурак ты, Митька! Она же как муза, как вдохновение! А что же такого я напишу, если от музы несет кислыми щами? — сапог блестит звездочками шпор и с трудом налезает на крепкую ногу. Давыдов молодцевато подкручивает усы. — А ещё, брат Митька, дошел слух, что появилось в Петербурге юное дарование. На раз выдает памфлеты и стихи, но, по его же признанию, равняется исключительно на мои творения. Как же фамилия? Военная такая. А! Вспомнил — Пушкин!

Стучат во входную дверь. Давыдов кладёт руку на эфес сабли. Я тоже изготавливаюсь к броску — военная жизнь заставляет всегда быть начеку.

Хозяин встречает посетителей и пропускает внутрь двух мужиков. В шапках, больше похожих на цветочные горшки, у входа останавливаются бородатые глыбины. Здоровенные ручищи, аж быка задушить могут, ногами могут дорогу для пушек трамбовать.

По комплекции похожи на милиционеров, что недавно забирали меня из общежития…

Мужики крестятся на красный угол и степенно обращаются к Давыдову:

— Здрав будь, пан.

— И вам здоровья, мужики! С чем пожаловали? Никак гусары обижают? — лохматые брови снова сходятся на переносице.

— Нет, чего-чего, а обиды не видим. За что спасибо и отдельный поклон, — мужики ещё раз кланяются.

— Чего же тогда? — Давыдов сохраняет нахмуренный вид, но губы озорно подергиваются.

— Дело у нас до твоего денщика. Отпусти на часок покалякать? Расскажет, что на фронте творится, — мужики пристально смотрят на меня, комкают в руках серые шапки.

— Если украл чего, так я и накажу! Если другая забота, то наперед спрашивайте с меня! — выпаливает Давыдов.

Я делаю самое невинное лицо. Перебираю в голове проступки: курица бесхозная носилась, а что бабенку у колодца ниже талии ущипнул, дык ей и самой понравилось. Вроде нет ничего такого, мордобойного.

Я только усмехнулся на его мысли.

— Барин, упаси боже. Мы узнали, что земляк он наш, из-под Владимира, вот и хотим новости услышать, что там да как! — мужички испуганно отшатываются от «разъяренного» Давыдова.

— А-а-а, вот откуда по-русски так шпарите. Опять я без щей останусь? — качает головой Денис Васильевич, потом усмехается. — Ступай, Митька, наговоришься — придешь обратно. Все одно сегодня никаких дел не ожидается.

Мужики кланяются барину и выходят в сенцы. Я накидываю обмундирование — авось удастся и настойки выцыганить у слушателей. Наказываю хозяевам присматривать за Давыдовым. Не знаю, поняли или нет, но согласно кивают.

— Показывайте, мужички, куда идтить-то надо? — я выхожу в летнее утро.

Хмурые мужики машут рукой и топают вдоль деревни, позвякивают подкованными каблуками на булыжниках. Я следую за ними. Думаю по пути, каких бы небылиц наплести, чтобы чарку поднесли поглубже.

Просыпается утопающая в зелени деревня. Крупным яблокам ещё не пора, зато синеют боками камешки слив и блестят малиновой дробью кусты черешни. Петухи кричат как в последний раз, радуются солнцу. В заклетях у домов петушиное горлопанство обсуждают гогочущие гуси.

Белеют боками мазанки, почти возле каждой красуется сухой и поджарый конь. Наш полк временно расквартирован в Заблудове. Гусары постоянно в боевой готовности, могут по одному кличу вскочить в седло. Правда, если с музами ночуют, то клич придётся повторять дважды.

Подходим к крайней мазанке. С первого взгляда она ничем не отличается от других, на второй взгляд видно, что с хозяином что-то не так. То прореха в крыше, то рваный угол пузыря на окне — глаз подмечает мелкие детали неурядицы. Не может быть такого у деловитых поляков, значит, хозяин либо болеет, либо редко здесь живет.

Один из мужиков ударяет в потемневшую от времени дверь. Та беззвучно отворяется, на пороге никого.

— Заходите, чаво мнетеся! — командует дребезжащий голос.

Ой, и не нравится мне в этой мазанке, вроде и нет ничего тревожного в сидящем на полатях старике, но какое-то непонятное чувство ноет под ложечкой. Так и хочется плюнуть на настойку, на мужиков с дедом, да бежать со всех ног без оглядки.

У меня тоже прокатилась внутренняя дрожь, похоже, я перенимаю эмоции от людей, чью реальность вижу.

— Пришел, значитца. Садись за стол да внимай словам моим, — старик в длинной ночной рубашке смотрит сквозь нас.

— Долгих лет, дедушка! Сказали, что мне речи разводить, а тута слушать придется? Может, тогда пойду я? Не досуг лясы точить, — я разворачиваюсь к выходу, когда на плечо ложится дубовая ладонь.

— Подожди, служивый! Дело сурьезное, твоего барина касаемо. Послушай старика, и подумай, как дальше быть, — мужики кивают в сторону стола.

— Так и быть, уважу старость. Говори, деда, чего накопилось? — я сажусь за грубо срубленный стол и наливаю из кринки молока, хоть что-то коли не предлагают настойку.

— На барина твоего хороброго, да на фельдмаршалов рассейских объявлена охота, — вещает старик с печи. — Корсиканец назначил за каждого награду в виде большого села.

— Ну, рассмешил, деда! Да Денис Васильевич гордится, что является личным врагом Бонапарта. На раутах и балах так скромно и провозглашает. Может, чего нового скажешь? — не удерживаюсь от смешка.

— Нового хочешь? Не людям корсиканец объявил сию награду, — отвечает старик.

От таких слов холодеет на душе, я осматриваюсь в поисках икон. Так вот что смущает — в мазанке нет красного угла.

— Да ты крестись на небо, чай, рука не отсохнет, — угадывает мои намерения старик. — Сынки, покажите ему нечисть, о которой я говорю.

Кряжистые мужики поднимают с пола тяжеленную крышку, и открывается подвал, в темноту уходят деревянные ступени.

— Пойдем, Митрий, и не пужайся! Зверь не опасен, — говорит один, пока второй запаливает факел.

Под мазанкой расположился большой зал с громоздкой клеткой в углу. В неровном свете пляшущего огня из-за бурых прутьев на нас зыркают глазищи огромного волка. Сверху хлопает крышка, я вздрагиваю от неожиданности.

Хриплое рычание существа леденит и сковывает тело. Волосы шевелятся на макушке от вида зверюги. Волк покачивается на задних лапах, передние опущены к шерстистым бокам.

— Свят-свят-свят! — рука сама творит крестное знамение.

Волк щерится зубастой пастью, глядя на меня.

Похож на того самого перевертня, которого я переехал машиной…

— Вот каким нелюдям обещана награда, — гудит мужик с факелом. — Оборотни, изгои рода человеческого. Могут быть как людьми, так и зверьми.

Волчара смотрит сквозь медные прутья с такой ненавистью, что будь я менее тверд — прожег бы две дымящиеся дыры, как от пушечных ядер.

— Откройте дверцу, сразимся честно! — рычит оборотень, растягивая слова.

— Ага, поищи дураков, не для того за тобой охотились, чтобы потом отпускать, — усмехается мужик с факелом.

Взревевший оборотень кидается на решетку и тут же отлетает к стене. Жалобно заскулил, вылизывая дымящиеся лапы.

— Меди боятся? — спрашиваю я у мужиков.

Мы осторожно поднимаемся наверх.

— Только заговоренную, остальную просто не любят, — отвечает мужик, вынимая из кармана красное яблоко с выбитыми рунами.

— А это чавой-то такое? — спрашиваю, когда вижу, что мужик подносит белеющий черенок к факелу.

— Оружие супротив них, медная бомба. Фитиль тлеет три секунды, как подожжешь — сразу же бросаешь! — мужик поджигает «черенок» и швыряет в подвал.

Захлопывается тяжелая крышка. Внизу гулко ухает, земля ощутимо качается под ногами, с полки соскакивает пузатый горшок и разбивается на осколки.

— На штейште, — вспоминаю я слова полусонного хозяина.

— А теперя спустись и посмотри: на какое счастье, — хмыкает старик с полатей.

В лицо ударяет удушливый дым, когда открывается подпол. Откашливаемся и спускаемся вниз.

В земляных стенах застревают осколки бомбы, некоторые вырывают приличные ямы. Толстые прутья посечены, в клетке лежит голый окровавленный человек. Разбитые губы силятся что-то, но грудь, пронзенная во многих местах, последний раз опадает, и оборотень затихает.

— Все запомнил? Понял, почему награда такая и кому? — спрашивает старик, когда я выбираюсь наружу, и поясняет. — Если убьют оборотни одного из фельдмаршалов, то на растерзание им дается целая деревня. И супротив никто не пискнет.

Даже тогда шла охота на людей. И в ту пору были свои ведари…

Братья остаются внизу, я пытаюсь привести в порядок мысли.

— Да, деда, запомнил. Где ж мне теперь заговоренных бомб набраться-то? — никак не удаётся пригладить торчавшие волосы.

В желудке круговерть — срочно нужен свежий воздух.

— В ларь залезь, да возьми две, больше не нужно. Нам ещё самим отбиваться, — старик поднимает сухощавую руку, указывает на кованый сундук под окном.

Под кафтанами, полосатыми штанами и рубахами, вольготно расположились десять «яблочек». Тяжеленькие, оттягивают руку, а их ещё кидать нужно.

— Деда, а как я узнаю, кто оборотень? Их же от людей не отличить, пока не перевернулись, — карманы отвисают из-за бомб.

— Почуешь, в тебе есть часть ведающей крови. Сейчас же ступай, молодец и не отходи от барина ни на шаг, — старик укладывается на печи.

Я не дожидаюсь выхода из подвала братьев, а быстрым шагом спешу обратно к Давыдову.

— Что, Митька, так быстро возвернулся? Али не по нутру хозяевам пришлись твои басни? — Денис Васильевич затягивает подпруги.

В полном облачении, попыхивая трубкой, Давыдов радуется погожему летнему утру, даже не догадывается, что за его голову обещаны людские жизни.

— Не всем же вирши слагать, да элигиями по бумаге рассыпаться. Рассказал всё как есть скороговоркой, в ответ попросили земле русской кланяться, да и был таков. А ты, Денис Васильич, куда собрался? — возвращается тревожное чувство, как в хате старика.

— Да хочу вчерашнее вино из головы повыветрить, к дозорным проехаться! Проверить, как там французы! — легко влетает в седло Давыдов.

— Денис Васильич, я с тобой! Мало ли собеседник по пути понадобится! — я кидаюсь опрометью за своей лошадкой.

— Мой ли это Митька? Прежний, пока все горшки не облазит, и почесаться поленится! — Давыдов задорно щерится.

— Да как тебя одного-то оставишь? Накинутся музы оравой большой, да и утомят излишне. Вдруг завтра в бой, а ты уставший? Вот и поеду рядом, — улыбаюсь в ответ.

Мы выезжаем из села и, легко пикируясь, скачем по тенистой лесной дорожке. Тревога нарастает, стараясь её не выказывать, шучу и дурачусь. Глазами же обшаривал каждое дерево, кусты, где мог притаиться злобный враг.

Чу!

Что же так настораживает в раскидистом дубе? Непонятное и необъяснимое. Какая-то лишняя деталь на фоне зеленой листвы, пронизанной солнечными лучами.

Я тоже подобрался, хотя и не мог выявить причину беспокойства денщика.

— Денис Васильич, а дай-ка трубочку на секунду! — я понукаю шпорами лошадь, загораживаю от дуба Давыдова.

— Митька, ты ж не куришь! Никак начать вздумал, подлец? Ещё табак у меня таскать будешь! — гусар вытаскивает-таки изо рта трубку и передаёт с дурашливым поклоном.

Я незаметно достаю медный плод, руны скребут по пальцам.

— Не, Денис Васильич, понюхать хотел. Правду ли говорят, что табачок у тебя душистый! — я понимаю, что смущает в дубе.

Среди листвы, скрывающей под зеленым пологом шершавый ствол, выделяется ветка, необычная своей угольной чернотой. Более похожая на дуло винтовки, ветка остается неподвижной под налетающим ветром.

— Взаправду ароматный, не врут люди. Сейчас, Денис Васильич, не удивляйся, так надо! — фитиль тлеет алой точкой, и я со всей силы бросаю бомбу в сторону дуба.

Странная ветка выплёвывает пламя, и среди ясного неба грохочет громовой раскат. Сильный удар в бок выкидывает из седла, но я успеваю увидеть, как в куче листьев разрывается брошенный снаряд.

Земля кидается навстречу, жестко бьет по телу, вышибает дыхание…

Я вскрикнул от неожиданности, но меня, как всегда, никто не услышал.

Пытаюсь вдохнуть, но не могу, тяжелый камень давит на грудь, мешает, не дает воздуху проникнуть внутрь…

С дуба падает человек, секундой позже соскальзывает винтовка…

Падение врага вижу, когда Давыдов спрыгивает с коня и приподнимает мою голову.

Удалось-таки!

В глазах темнеет. Склонившийся Денис Васильевич, высокие деревья, ржущие лошади — всё теряет очертания.

— Митька, родной, ты как? Ты ж меня от смерти спас! Потерпи, сейчас закрою рану! — стоящий на коленях Давыдов прижимает платок к моему боку.

— Денисс Вассильич, так и не сссделал щщщей! — слова выходят с трудом, будто тащу гранитные валуны.

— Митька, родной! Да я тебе сам каждый день варить буду, только живи! — Давыдов слегка приподнимает меня, придерживая за плечи.

Смутно проступают усы, щеки… Остальное проваливается в темноту… По телу волнами расходится лютый холод… Серые сумерки клубами застилают глаза…

— Не отдавай на поррругание з-з-землю русскую! — я из последних сил хватаюсь за доломан.

— Не отдам, Дмитрий! Уж если они до такой подлости опустились, что из-за кустов стреляют, то и я в партизаны уйду. Отомщу за тебя, за Россию! Клянусь! — слова Давыдова проступают через вату, заложившую уши.

— Денис Васильевич! Французы перешли в наступление! Получен приказ отступать! — доносится ещё один голос.

— Митька! Вставай! Родной! Не смей умирать! Вставай! — трясет за плечи Давыдов.

Полная темнота… Холод…

— Вставай, Саша. Пора подниматься! Вставай, говорю! — громкий голос набирал пронзительности. — Вставай! Кому сказано?

— Теть Маш, ну ещё полчасика, я же в школу сегодня не пойду! — я натянул на уши одеяло.

— Вставай, говорю! Пора начинать тренировки, или ты собираешься от оборотней грязными трусами отмахиваться? — не унималась тетя.

— Ну, ещё пять минуточек, так давно не спал на нормальной кровати, на чистом белье, на мягких подушках, — я попытался надавить на жалость, но, как и раньше, безрезультатно.

— Хорошо, я отстану от тебя и впредь не буду трогать, если сможешь щелкнуть меня по лбу, — пошла на компромисс коварная женщина.

— Теть, да после щелбана придется скорую вызывать, — я выглянул из-под одеяла.

Тетя стояла посреди кухни — худенькие ноги в войлочных тапочках, ситцевый халатик поверх ночнушки и пластмассовые бигуди на седых волосах. Тонкие руки вызывающе поманили пальцами. Вид щупленькой тети, стоящей в странной боевой стойке, заставил меня расхохотаться.

Зрелище прогнало прочь остатки сна. Надо вставать.

— Ты прям Ван Дамм в засушенном виде! — пришлось вылезать из теплого плена кровати и шлепать к рукомойнику.

Тетя не сдвинулась с места, лишь слегка наклонила голову, когда я попытался обойти с левой стороны.

Стальные пассатижи провели молниеносный захват чуть выше кадыка, и произошла подсечка под колени. Две миллисекунды спустя я приложился спиной о твердый пол так, что посуда звякнула в комоде — от приземления выбило дыхание. Пару минут я пытался отдышаться, пока тетя спокойно взирала сверху:

— Так ты дашь щелбан, или я состарюсь и помру не щёлкнутая?

— Как так? Может, поскользнулся? — я приподнялся на локтях.

— Саша, попробуй ещё раз.

Вскочив на ноги, я протянул руку к ролику бигуди. Рука провалилась в пустоту, запястье окольцевала хватка наручников, и тетя на мгновение превратилась в размытый столбик, вокруг которого пролетело мое тело. Я впечатался в те же самые половицы, в спине громко хрустнуло. Посуда прогремела громче. Глотал теплый воздух как горячий чай — он с трудом пробивался в легкие.

— Тебе на кровати места мало, решил ещё и на полу понежиться? — улыбка тети Маши собрала морщинки на лице, превратила его в печеное яблочко.

Подтянув ноги к груди, я взлетел с пола сразу в стойку, в полной готовности отразить любую атаку. Раньше это производило впечатление, особенно на девушек.

— Где же тебя так учили стоять? В балетной школе? Чего же тогда пачку не надел с пуантами? — съехидничала тётя.

Так явно надо мной ещё никогда не издевались, даже в детском саду. Я приготовился в случае чего вызвать «скорую», и резко выстрелил в белый рулончик бигуди, решив не доносить руку до лба. Моя «короночка» — хлесткий удар, не раз приносил очки на ковре.

Оказалось, что это не тот случай.

Очертания тети слегка размылись, кулак пролетел вперед. Левую руку рвануло вниз, следом устремилось тело и, сделав сальто-мортале, приземлилось с ещё большим грохотом. С зазвеневшего посудного комода упала чашка, у самого пола подхватила за ручку непонятно как оказавшаяся там тетя. Только что ухмылялась, глядя на меня, хлоп! — исчезла из виду и вот уже распрямляется в трех метрах от места, где только что была. Ну, ничего себе, вот это скорость! Воздуха в груди как будто никогда и не было. Жар самого знойного дня в пустыне поселился в легких.

Тетя уселась за стол и меланхолично размешивала чай в спасенной чашке.

— Я правильно понимаю, что слово «высыпаться» для меня стало недосягаемой роскошью? Буду как мокрая соль в солонке, — я с трудом выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Правильно. Ты должен быть готов, хотя бы физически, к встрече с оборотнями. Так что сон, обжираловка, распитие спиртного — для тебя пропали на время. Имей в виду, всё чему ты обучался в рукопашной секции, придется откинуть в сторону, а то и вовсе забыть. Мышцы, сухожилия, хрящи, кости — всё необходимо укреплять и развивать. Однако не в мускулах сила, главное в голове, но тебе пока лучше сосредоточиться на физических составляющих, для мозга нужен переворот, встряска, иначе все уйдет в пустоту — вроде как с холодной водой в бане, чтобы запомнил. Этим мы и займемся, но ночью. Ты же у нас бандит и беглый каторжник. Чего валяешься-то? Доспать вздумал? — тетя облизала ложку.

Я попробовал приподняться, послушал кастаньетный перестук позвонков, что вставали на место, и решил полежать ещё чуть-чуть.

— Тетя, а ты никогда не задумывалась, почему в стихотворении Маршака звучит такая странная фраза — «А у нас сегодня кошка родила вчера котят»? Вроде сегодня и вчера одновременно, как же такое может быть? — попытка подняться, на сей раз удачно.

— Ой, сейчас и не такое напишут. А ведь в школе не обращала внимания, учила, как и все, не думая о многострадальной кошке, — раскатился колокольчиковый смех.

Я обрадовался смеху и потянулся к пирогам, и не успел отдернуть руку, как ложка резко хлестнула по кисти. Ойкнул, недоуменно посмотрел на тётю. На коже вздувалась краснеющая шишка.

— Бо-бо? Ничего, это лишь начало. Тебе очиститься нужно, поэтому приготовила настой из трав. Два дня будешь его принимать, потом перейдешь на здоровую пищу. Не смотри так жалостливо, для тебя же стараюсь.

— Тетя Маша, как говорил один знакомый, объевшийся горохового супа: «В здоровом теле — здоровый дух!» Чего же здорового в настое на травках? Я же отощаю и помру молодой, — я попытался вновь схватить пирог и опять не успел отдернуть руку.

— Я что сказала? И вообще, для всех ты беглый, поэтому не рисуйся перед окнами, на улицу только ночью, днем же будешь в подвальной комнате! — на тетино лицо словно набежала тень.

— Опять в подвал? Лучше бы в камере остался, там хоть кормили! — я попытался поныть.

— Дурак! Там бы и ухайдокали, или не слышал историю, как в этой камере пропал человек? Костяшками от домино размочалили кости и спустили в унитаз. Был на вечерней поверке заключенный, а утром нет его и в помине. Написали, что убёг. Вот так бы и тебя отправили в «свободное плавание». Хорошо, что Иваныч помог! Дуй в подпол и без разговоров! — тетя приоткрыла крышку в темноту.

Отлично замаскированная крышка — почти как у берендеев. Да, в этом доме тоже есть свои сюрпризы.

Эх, и зачастил же я по подвалам и щелям прятаться, но делать нечего — жизнь дороже. Ступени жалобно отозвались на немаленький вес, и земляной пол тихо ухнул, когда я спрыгнул с последней доски. Небольшой подпол, банки с вареньями-соленьями, картошка, кабачки. Стандартный набор на зиму — и среди этого добра придется ютиться?

— Отодвинься, чего встал на пути? — проворчала тетя.

— Тетя, а как здесь жить? Я же не дитё подземелья, к тому же на голодный желудок могу и сырую картошку сгрызть! — запах пирогов ещё теребил за ноздри.

Тетя сдвинула в сторону банку с солеными огурцами, в стене открылся невысокий проход.

— Аккуратно ступай за мной, не отставай, а то кроты утащат, — тетя первая нырнула в темный проход.

Я проследовал за ней, в сырую прохладу. Чем-то мне это напомнило сон про убийство родителей, корни деревьев вылезают из стен, под ноги лезут неглубокие ямы.

Уползай, малыш, уползай!

— Ого, а скелеты будут? — я спросил у торопящейся тетки.

— Если кто-то продолжит задавать глупые вопросы, то не исключено, — проворчала тетя, фонарь в её руках освещал тоннель впереди.

Стены и потолок поддерживались деревянными подпорками, на утоптанном полу иногда встречались крупные доски. Ореол таинственности витал в затхлом воздухе, как в фильмах про старинные клады.

— Забавный домик, с ходом подземным. А почему мы раньше сюда не приезжали?

— Раньше не нужно было, а теперь вот пригодилось. Это одна из тренировочных баз ведарей, подобные раскиданы близ больших городов, чтобы обучать новобранцев, — ответила тетя. — Почти пришли.

Прошли далеко, судя по затраченному времени. Тетя толкнула деревянную дверцу, обитую железными полосами, та беззвучно отворилась. А я-то ожидал противного скрипа: или врут всё в фильмах, или тетя смазала петли перед моим появлением.

Ого, да тут целый бункер, тусклый свет трех ламп освещал четырехугольное помещение. Широкая скамья, больше напоминающая больничную банкетку для ожидания — так и представились сидящие бабушки в ожидании очереди. Большая деревянная кадушка с песком, в таких обычно стоят пальмы, или плещутся говорящие щуки. Рядом стопка обшарпанных книг, сразу вспомнились пары и сладкий сон на жесткой парте. С крюков в потолке свисали боксерские груши, три разносортных чучела щерились в углу.

— Круто! Тут не то, что от оборотней — от атомного удара спрятаться можно, — присвистнул я.

— Как раз сейчас мы находимся под холмом Дмитрия Пожарского — по легенде воины шлемами натаскали землю, чтобы создать ему возвышение. И именно с этого холма началось освобождение Руси от польских захватчиков. Так что наливайся мужеством и храбростью от призраков героев! — прищелкнула языком тетя.

— А мне сегодня сон приснился, где поляки хорошие были, — вспомнил я о своем сновидении.

— Нет плохих или хороших людей, есть различное воспитание и отношение к другим. Как человек мир воспринимает, так и будет поступать. Тебе ли это не знать, ты вон на все лыбишься, может, поэтому и жив до сих пор, — улыбнулась тетя Маша.

— Тетя Маша, так я смеюсь, чтобы не расплакаться!

— Осматривайся пока! Позже к тебе спущусь!

Тетя захлопнула дверь. В квадратной коробке с гладкими стенами осталось едва слышное гудение тока, спешащего к лампам. Я подошел к чучелам.

Старый знакомый!

Вылупившись налитыми кровью глазами, на меня скалился серый оборотень из ночного кошмара, лишь не хватало белого пятна на лобастой башке. Осмотрел его со всех сторон, шлепнул по блестящему носу, отчего чучело качнулось взад-вперед, а я в испуге отскочил. Рассмеялся над появившимся страхом и тут же оборвал смех — в замкнутом пространстве он прозвучал зловеще.

Вторым чучелом заученно улыбался манекен из магазина, подобных красавцев выставляют в ярко освещенных витринах. А вот возле третьего я остановился подольше.

Мохнатая фигура возвышалась надо мной горой мускулов, щерилась оскаленная пасть, острые клыки толщиной с палец спокойно могли перегрызть кости мамонта. Одна верхняя лапа как обе сдвинутые человеческие ноги, а на широкой груди можно выспаться. Такие оборотни ещё не попадались, но, судя по тетиным словам, я пересекался с ними. Так вот как выглядит Михаил Иванович в обличье зверя. Получеловек-полумедведь.

На телах чучел красной краской светились пятнышки, если я правильно понял, то так обозначались болевые точки. У оборотней они расположены немного иначе, чем на теле человека — органы смещаются во время трансформации?

Я присел на отлакированную скамью, пролистал старые записи, местами написанные от руки. Одна книга оказалась учебником по растениеводству, но названия знакомых растений были другие. Под картинкой с подорожником написано «Поранник», под одуванчиком «Остружник». Никогда не замечал в себе любви к биологии, поэтому учебник шмякнулся на прежнее место.

Гудение тока усилилось, или это я прислушался к тишине? Непрерывное жужжание слегка раздражало. Из-за металлической двери не доносилось ни звука. В тон гудению заурчал желудок. Где там напиток богов? Трехлитровая банка с мутноватой янтарной жидкост. На запах вроде ничего, а вот вкус оставлял желать лучшего. Терпко-горький букет оттенков провалился в жаждущее нутро. Гадость редкая, с трудом подавил рвотные позывы.

Пролистал ещё одну книгу, старорусской вязью описаны встречи с оборотнями. «Как распознать перевертыша — ежели кушак повязан левым концом сверху, то буди наготове». Вряд ли в настоящем эта особенность пригодится. «В какую полночь звери становятся сильнее, как происходит превращение, где замечены самые большие скопления». Целый трактат, а вот как сделать так, чтобы отстали — увы, древние ведари не написали.

Я прошелся по залу, от моего удара покачнулась груша. Заныл кулак, когда я влепил во второй раз — снаряд мотнулся чуть сильнее. Да чем же она набита? В зале рукопашного боя груши взлетали чуть ли не до потолка, а тут лишь лениво колыхнулась, словно я толкнул ленивого борова, что нежится в грязи.

Я подпрыгнул с разворотом и основательно приложился стопой о твердую поверхность — киношные каратисты сошли бы с ума, увидев такой удар. Груша слегка вильнула в сторону, а меня отнесло назад. Почти грохнулся на пятую точку, когда за шиворот поддержала твердая рука.

— Развлекаешься? — поинтересовалась тетя.

— Теть Маш, пробую. Никогда не видел таких груш, словно бревна, отлитые из металла! И как ты так тихо зашла? — я оглянулся на дверь, она была слегка приоткрыта, но ни один шорох не выдал вошедшую тетку.

— Может и вовсе не увидел, если бы на тебя не началась охота. Жил бы обычной жизнью, растил детишек и любил жену. Тихо зашла? Так я специально топала погромче, да только не услышал, пока пытался покалечить грушу, — тетя открытой ладонью ударила по моему снаряду.

От легкого шлепка грушу подняло к потрескавшемуся потолку, на противоходе тугой мешок полетел на меня.

— Блокируй! — резко скомандовала тетя.

Я выставил вперед предплечья, собрался остановить летящий снаряд — словно пытаться задержать падающий ствол многовекового дерева. Жесткий рулон хлестнул по рукам, кулак врезался в губы, и меня откинуло к стене. Многострадальная спина, сколько же тебе пришлось вынести в этот день. Холодная стена встретила привычной жесткой поверхностью, грушу унесло обратно, и тетя легонько коснулась её. Тяжеленный снаряд остановился, немного покачиваясь над полом. Тётя Маша поджала губы и её седые завитушки укоризненно качнулись.

— В чем твоя ошибка? — спросила тетя.

— В том, что приехал к тебе? А не умчался на крайний север? — я растирал ноющую спину.

— Ты попытался остановить противника, когда можно всего лишь уйти с линии атаки и обратить чужую силу в свою пользу. Оборотни заведомо сильнее людей и не нужно надеяться на честный бой, будет так, словно ты выйдешь на ринг с первоклашкой! — тетя кивнула на стоящие в углу чучела. — Тебе рано касаться груши, сегодня тренируешь пальцы. Видишь в углу кадушку с песком? Вот и первое задание, постарайся сильно не шуметь! Смотри!

Тетя одним движением воткнула ладонь в песок и резко выдернула из деревянной кадушки — ни одна песчинка не упала на пол.

Я попробовал тоже — пальцы по фалангу погрузились в сыпучую массу и наткнулись на неодолимую преграду. Дальше не пускали спрессованные слои, а когда по примеру тети выдернул руку, то целая пригоршня выметнулась наружу и осыпала ровный пол.

— Тренируйся, а ночью поможешь замкнуть Защитный круг. Пей настой — тебе нужно очищение. Не думай про сопротивляющийся песок, представляй себе ласковую воду, — тетя ещё раз улыбнулась и легкой бабочкой подлетела к выходу.

— То есть пирожков сегодня не ожидается? — с прежним успехом я вогнал пальцы в кадушку и поднял глаза.

— Пока не заслужил! — отрезала тетя.

Опять в гудящей тишине скалились чучела, поскрипывала качающаяся груша.

Так! Представил себе теплую воду, мягкую, ласковую, что жарким летним днем облизывала разгоряченный песок пляжа.

Тук!

Ё-моё, больно-то как!

Глава 15

До вечера я пытался пронзить твердые слои, горки песка осыпали кадушку. Подушечки онемели, то и дело приходилось растирать пальцы, края ногтей посинели от прилившей крови до цвета спелых слив. Хотелось бросить всё и растянуться на скамейке, но лишь взгляд падал на стоящие чучела, как я вновь начинал взрыхлять песок.

Травяной настой ополовинен, жутко хотелось в туалет, но не в угол же идти, потом самому же придется нюхать. Наконец дверь скользнула в сторону. На этот раз я услышал легкий стук — сиденье в глухом помещении обострило чувства.

— Ну что, Монте-Кристо, выходи на свободу. К окнам не подходи! — тетино лицо опять превратилось в сморщенное яблочко.

— Пусти в туалет, злая надзирательница! Даже у Монте-Кристо были такие удобства! — ответил в той же манере.

— Шуруй, страдалец! Про туалет-то я и забыла, зато потренировал терпение, — донеслось вслед.

Длинный коридор казался бесконечным, пока я летел на выход. Луч фонаря мотался по земляным стенам, деревянным стуком отзывались лежащие доски.

Осенняя ночь встретила прохладой и слабым мерцанием звезд. В городе не замечаешь огромного пространства над головой, зато в деревне очень хорошо видно раскинувшийся черный купол с поблескивающими вкраплениями белых точек и крадущимся серебряным диском. Тётя Маша встретила меня в дверях. Накинутый серый плащ, резиновые сапоги, к спине прижался холщовый рюкзак — она явно приготовилась к походу.

— Быстренько одевайся и пошли. Надень куртку с капюшоном, для всех ты ещё в бегах, и так сегодня приезжала милиция. Помыкались-поспрашивали, да и уехали ни с чем, но кто-то днем ощущался возле села. Непонятный какой-то, злой. Не смогла почуять, если перевертыш — то очень сильный. Хотя последнего оборотня такой силы уничтожил твой отец, — тетя говорила задумчиво, словно беседовала сама с собой.

Я накинул куртку, по ноздрям ударило чем-то резким, пряным, чихнул и попытался вытереться рукавом.

— Не смей! Твой запах не должен оставаться на одежде! — одернула за руку тетя.

— Ладно-ладно. А что за оборотни «такой силы»? — спросил я, пока натягивал кроссовки.

— Первые из оборотней, они обучали и руководили своими стаями. После уничтожения самого главного, — на этом месте тетка вновь споткнулась, — твой отец отошел от охоты. Оборотни на время притихли, пока год назад не появился кто-то ещё. Тогда и начали пропадать ведари, кого-то находили разорванным, другие исчезали без следа. Ну, оделся? Пойдем.

— Куда же смотрят власти, если такое творится у них под носом?

— А с чего ты взял, что у власти нет перевертней? Или не ты недавно попал «случайно» в камеру с перевертнем? Замалчивают и всё.

— Тетя, а что за круг мы идем замыкать? — спросил я возле калитки.

Тетя развязывала хитрый узел на веревке с мешочками. Веревка опоясывала забор по кругу, как меловой круг в гоголевском «Вие».

— Круг защиты. Пока ты не научился защищаться, он куполом закроет нас от проникновения оборотней. Недавно почуяла твой запах, вместе с запахом берендея, но увидела лишь, как проехала разбитая в хлам машина. За рулем сидел берулька, подопечный Иваныча, позже видела как он отправился обратно. Через полчаса пролетели перевертни. Тогда я поняла, что на тебя началась охота. Я приехала в Медвежье, но там меня встретил заспанный шофер разбитой машины, Федор-берендей. Как раз появился Иваныч с другим учеником, пообещали тебя доставить, я им и назвала этот адрес. На Южу я не смогла бы сделать круг, поэтому и решила отправиться сюда, в это село, — тетя распутала узел.

— Федор больничный халат утопил с моим запахом. Помогли тогда ребята здорово! — мы вышли в черноту улицы.

— Я давно договорилась с Иванычем о подобной «помощи» и, если бы меня не оказалось рядом, то тебя доставили бы сюда. Так и получилось. Взамен я задолжала ему услугу, а это очень плохо — быть должником у оборотня. Никогда не делай этого, — тетя закрыла калитку и завязала веревку.

— Почему?

— В этом случае оборотень может потребовать у ведаря простить ему убийство, и ведарь не откажет. Вот почему никогда нельзя так делать. Мы с Иванычем давно знакомы и наши одолжения исключают одно другое. То я ему помогу, то он мне поможет. Про тебя оговорено давно, когда ещё в школу пошел, — открывала мне глаза тетя.

Так на меня договор составлен между оборотнем и охотником? Вот это да.

В некоторых домах всполохами телевизора отсвечивали окна. В селе ловило всего три канала, однако люди собирались перед вечерними новостями, чтобы утром можно было обсудить мировые вести. Деревянные дома с небольшими огородами утопали в яблоневых, сливовых или вишневых деревьях, которые почти потеряли рыжую листву. В воздухе витал дымок от топящихся печей, ночи становились холоднее.

У приземистого клуба, под качающимся фонарем, скопилась местная молодежь. Слышались аккорды гитары, взвизги девчонок, смех парней — эх, мне бы сейчас туда. Мы обошли компанию по широкой дуге, стараясь не показываться на глаза редким прохожим. Негромко переговариваясь, мы вышли далеко за край села.

— Вот тут и остановимся, — тетя сдернула с плеча рюкзак.

— Что делать нужно? Командуй! — я всем видом показывал готовность помогать. Да и пальцы немного отпустило от боли.

— Буду заговаривать Защитный круг, ты же вбивай иглы в дорогу, — тетя протянула пучок блеснувших в лунном свете длинных тонких стержней.

Я повертел иглы в руках — заостренные с одной стороны, с другой же образовывали небольшие утолщения. Больше похожи на гвозди, но иглы так иглы. На протянутом молотке привлекла внимание необычная вязь на рукоятке — древнеславянские руны вырезаны умелой рукой, никогда раньше не видел подобного рисунка.

— Как только кивну, сразу же вбей иглу в дорожку. Поглядывай по сторонам, пока я заговариваю — могу и пропустить что-либо, — тетя рассыпала поперек дороги темный порошок из газетного кулька.

Шум деревьев, покачивающиеся кроны, закрывающие луну тучи — вот что составляло компанию двум путникам. Какое-то знакомое ощущение царило в воздухе. Чей-то ненавидящий взгляд скреб кожу, хотя я периодически оглядывался и никого не видел, свербение не пропадало. Словно я вновь оказался у черного джипа, и сквозь затемненные окна в меня целился зрачок пистолета.

Запах сырой листвы, будоражащие скрипы сухостоин, далекое брехание собак сопровождали наши действия. Далеко просматривалась пустынная дорога, укатанная грейдером полоса земли, кусты по краям, высокие деревья и облачное небо.

Тетя начала речитативом нашептывать какие-то малопонятные слова, я же остановился у небольшой лужи, слегка утопив острие иглы в землю. Рукоять молотка удобно расположилась в руке.

— Медью кровавой, зверобоем-отравой,

Печатаю жилище свое ведарской справой.

Жизнь свою и разум свой иглой охраняю,

От входа мыслей зверей и черной дряни.

На последнем слоге, тетя кивнула и с одного удара игла ушла в землю, едва успел отдернуть пальцы. Легко взвилось облачко просыпанного порошка. Рядом тут же поставил другую иглу.

Воины ратью встанут на мой порог,

Не протиснется сквозь строй пыль дорог.

Спрячут против оборота дыры и щели.

Крепостною стеной закроют окна и двери.

Кивок — удар, кивок — удар, кивок — удар. С неба посыпал небольшой осенний дождик.

Далеко впереди показался одинокий пешеход с фонариком. Мужчина шел, слегка пошатываясь, похоже, что возвращался с гулянки из соседней деревни.

— Теть Маш, глянь, кто-то идет! — я застыл с поднятым молотком.

— Быстро в кусты, и не высовывайся, чтобы не произошло! — тихо проговорила тетя и сунула руку в карман.

— Я тебя одну не оставлю!

— Быстро! Я справлюсь сама, не вылезай!

Я боком спустился в придорожную канаву, холодная вода тут же залила кроссовки. Почти услышал, как раздался скрип, когда я пошевелил пальцами в мокром носке. Я затаился, стараясь не дышать, фигура невысокого худощавого мужчины медленно приближалась. Порывы ветра толкали его в спину, отчего мужчина иногда подергивался.

— Зачем ты сюда пришел? Его здесь нет, ваши проверяли! Кто тебя послал? — громко спросила тетя, не вынимая руки из кармана.

— Не противься, ведарша! Меня послали следить за твоим домом, чтобы сообщить, когда он вернется! — прохрипел мужчина.

Он озирался по сторонам, слабый луч фонарика скользил по облетевшим кустам. Я вжался в землю, ощущая на губах песок, по щеке елозила мокрая трава. В ладонь впился осколок бутылочного стекла, но я боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя.

— Его здесь нет. Так и передай тому, кто послал! Иначе я сама тебя сейчас пошлю.

— Ты обманываешь, ведарша! Не мешай и проживешь ещё немного!

— Ступай прочь, создание зла! Ты слишком слаб, чтобы тягаться со мной!

— За мной придут другие! Я ощущаю запах ведаря здесь!

Нога соскользнула в небольшую ямку, и всплеск воды громыхнул выстрелом. Я чертыхнулся про себя, но поздно, голова мужчины повернулась в сторону звука, и уголки губ поползли вверх, обнажая острые зубы.

Лицо вытянулось вперед, в свете упавшего фонаря на бледной коже заблестели крупные капли пота, заострились волосатые уши. Мужчина вскинул руки вверх, затрещала рвущаяся куртка. Поползли прорехи, показывая ватную подкладку. Руки утолщались в размерах, кожа темнела, на глазах вырастала густая шерсть. Трескающиеся губы разъехались в жутком оскале, заострились зубы, превращаясь в клыки. Судорогой мужчину согнуло пополам, и лопнувшая куртка выставила крупные выпирающие позвонки, обтянутые темнеющей кожей.

Штаны разъехались по швам, из сапог вырвались острые когти. Несколько мгновений спустя над тетей возвышался огромный получеловек-полуволк. С мощного тела сползали обрывки одежды. Тетя взирала на превращение спокойно, как на продавщицу, что отсчитывает в магазине сдачу за покупку.

— Ещё не поздно уйти! Сгинь, нечисть! — повысила голос тетя, поднимая над головой блеснувший в лунном свете кругляшок.

Оборотень огрызнулся на нее и прыгнул в мою сторону. Я инстинктивно зажмурился, почти физически ощутив, как шею пронзают клыки.

Уползай, малыш, уползай!

Раздались два шлепка и следом жалобный скулеж. Я несмело открыл глаза, подумал, что скрываться нет смысла, и слегка приподнял голову над канавой.

Между мной и оборотнем находилась пригнувшаяся тетя. Впервые увидел такую странную стойку. Втянутая в плечи голова, слегка расставленные ноги, левая рука у подбородка, в откинутой правой покачивалась на цепочке восьмиугольная звезда. Звездочка походила на те, что с ребятами делали в юношестве, насмотревшись фильмов про ниндзя. Оборотень сидел на задних лапах в трех шагах от тети, широкий язык зализывал глубокую рану на предплечье. Ненавидящие глаза светились в темноте ярко-красными прожекторами.

— Последний раз прошу — уйди и останешься жив!

— Нет! Он должен умеррреть! — прорычало существо и молнией метнулось к тете.

Тетя Маша, всегда такая добрая и понимающая, дождалась приближения летящего зверя, и на мгновение её фигура вновь смазалась. Лапы оборотня хватнули воздух, если можно на морде собаки заметить недоумение, то именно такое выражение застыло у перевертня.

Неожиданно время замедлило ход, медленно падали капли, разбивались в круглые кляксы, маленькие прозрачные дробинки слегка приподнимались над поверхностью лужи и растворялись в мириадах себе подобных. Тетя присела под пролетавшим шерстистым телом. Рука со звездочкой ласково провела по поджарому телу, и танцевальным пируэтом пожилая ведарша ушла из-под медленно двигающегося оборотня. Даже в замедленном времени, она двигалась очень быстро.

Вдох и время вернулось к обычному течению. Дождь зарядил сильнее. Приземлившись на четыре лапы, всего в полуметре от меня, оборотень радостно ощерился. Мускулистая лапа взметнулась для удара, я опять инстинктивно зажмурился, но преодолел себя и открыл глаза, застыдившись собственной слабости.

Огорчение и какая-то обида отразились на лохматой морде. Когтистые лапы подогнулись, и оборотень тяжело рухнул. Ощутимо вздрогнула земля, принимая в свои объятия увесистую тушу, взлетели вверх брызги небольшой лужи.

Я видел два красных огонька перед собой. Горящие ненавистью глаза медленно затухали, поднятая лапа бессильно упала, в последний раз скребанули грязь заточенные когти. От черных ноздрей шла рябь по луже — оборотень ещё жив. От лохматого подбородка до паха протянулась ровная линия разреза, из неё вырывались струйки дурно пахнущей крови, виднелись белеющие кости, выползали дымящиеся мотки кишок.

— Саша, теперь выходи, и впредь постарайся вести себя потише! — приглушенно проговорила тетя.

Стряхнув кровь с краев звезды, женщина нажала на центр и острия втянулись в круглую сердцевину. Теперь на цепочке висел обычный медальон. Интересно, у меня такой же?

Аккуратно огибая тело оборотня, я заметил, что оно начало съеживаться, уменьшаться в объемах. Втягивались когти, лицо приобретало вполне человеческие черты. Вскоре на сырой земле, в луже черной крови, лежал обычный мужчина. Словно уснул летом на нудистском пляже, но сейчас далеко не лето, пляжем тут не пахнет, и ужасная рана говорит только о вечном сне.

— Вбей ему иглы в сердце, в лоб и по одной в каждую глазницу. Не кривись, чистюля! Так надо, иначе он восстановится, — тетя протянула обороненный молоток.

Предательски дрожали руки, когда подносил иглы к бледной коже человека. Грудная клетка чуть-чуть приподнималась, казалось, что мужчина загулял и уснул на дороге, если бы не вывалившиеся на землю внутренности. Меня замутило, выпитый ранее настой подскочил к горлу.

— Бей! Иначе он это сделает! — глядя на колебания, скомандовала тетя.

Ненавижу! Уничтожить!

Под иглой просела натянутая кожа, я отвернулся и ударил. Тело оборотня пронзило мелкой дрожью, человеческие глаза умоляюще смотрели на меня, окровавленные губы что-то шептали. Прислонил следующую иглу к морщинке на испачканной землей коже лба. Спутанные волосы слиплись в грязный вихор…

— Тетя, Слава с Федей говорили, что есть какой-то настой от укусов. Может, получится вылечить этого бедолагу? — я с надеждой взглянул на тетю.

— Нет, Саша, тебя обманули. Они сами оборотни, какой им ещё настой нужен? От укусов нет спасения. Бей! Он бы тебя не пощадил! — тетин голос сорвался на крик.

Игла легко пронзила лобную кость, как до этого входила в дорогу. Бледное тело выгнулось дугой и рухнуло обратно, под рукой мелко задрожало. Я не мог смотреть в молящие глаза, на ощупь приставил иглы и ударил. Молоток по рукоять ушел в мягкую плоть, на блестящей поверхности осталась комковатая слизь. Ещё одна игла — ещё один удар.

Я отбросил молоток в сторону и рвотные массы хлынули в канаву, смешиваясь с грязью, стекающей кровью, дождевой водой.

— Теперь ты понял, почему я раньше не рассказывала об оборотнях? Грязная, но нужная работа, где если не ты, то тебя… Отволоки его с дороги, чтобы никто из проезжающих не увидел, — тетя дождалась конца моего извержения.

— Жесть. Я даже не догадывался о таком, — вымученно прошептал я, тело ещё содрогалось от рвотных позывов. Рукой вытер губы, на ладони осталась желтая слизь.

— Тебе многому предстоит научиться, прежде чем сможешь выйти на бой с оборотнями. Оттащи в овраг, и быстрее возвращайся, что-то незнакомое и опасное витает в воздухе! — тетя пару раз оглянулась.

Подхватив неудавшегося убийцу за холодные запястья, я протащил тело в недавно бывшую укрытием канаву. Мокрая кожа скользила, вырываясь из рук, пар поднимался над распоротым животом. Мертвый оборотень кулем скатился в ледяную воду. Вода раздалась в стороны и бледное тело наполовину скрылось под черной грязью.

— Продолжаем круг, следи за кивками! — тетя вернулась к речитативу.

Вытерев молоток пучком прелой травы, я приготовился загонять иглы в дорогу. Дождик усилился, на луже всплывали большие пузыри. Видимость почти нулевая, помогал фонарик оборотня.

Вся работа заняла полчаса. Тетя удовлетворенно выпрямилась над последней кучкой порошка, и одобряюще подмигнула.

— Ну что, Саша, круг замкнули пойдем теперь оборотня хоронить, не след ему в канаве прохлаждаться. Найдут ребятишки, потом успокаивай их, да и милиции опять наедет куча — ни к чему это нам. Пока ночь темная нас никто не увидит! — тетя посветила фонарем в сторону канавы.

Мокрые волосы на моей голове сами собой зашевелились — в канаве не оказалось трупа. Оглянулся на тетю, та, вечно спокойная и уверенная, испуганно озиралась по сторонам. Спокойно стоявшая перед оборотнем, сейчас тётя Маша была похожа школьницу, что идет по темному парку.

— Никто так тихо не может… Немедленно уходим! Молчи и старайся ступать тише, держись за плечо, — тетя выключила фонарик и тьма спрятала нас под черным покрывалом.

Я держался за мокрую ткань плаща, спотыкался, почти ничего не видя перед собой. Спину прожигал знакомый враждебный взгляд. Как не силился, так и не смог определить — откуда он исходил. Тетино плечо вздрагивало, когда раздавался собачий лай, или трещала ветка под ногами. Я обратил внимание, что морщинистые руки подрагивали и при завязывании веревки на заборе, и при открытии двери.

— Саша, я не услышала, кто забрал тело! — прошептала тетя, снимая в сенцах сапоги.

— Может шум дождя, или мое буханье отвлекли внимание? — я тоже разулся.

— Нет, тут другое. Я ещё не встречала такого человека или оборотня, который мог бесшумно пройти мимо меня в пяти шагах. Мы столкнулись с крайне опасным противником, тебе нужно как можно быстрее обучиться. На ближайшую зиму подвальная комната будет твоим местом обитания. И не возражай! — тетя подняла суховатую ладонь, видя, что я набрал в грудь воздуха для выговора.

— Хорошо, но можно тогда с собой хотя бы горшок взять? А то я до весны вряд ли вытерплю, — хотелось как-то приободрить испуганную старушку.

— Это можно, — грустно улыбнулась она. — Выходить будешь по ночам. Я постараюсь пока быть на виду, чтобы отвести подозрения. Для всех ты в бегах, а я изображу безутешную тетушку, которая воспитала такого разгильдяя.

Люк в подвал распахнулся, тетя сунула в руки ночной горшок с крышкой. Стук захлопнувшейся дверцы возвестил о начале новой веселой жизни.

Сырой и холодный коридор, тишина и лишь мое дыхание, до самой двери думал — встретит меня кто-нибудь или дойду спокойно? Всё обошлось и я вновь очутился в комнате под землей.

Вот и знакомая кадушка с песком. Глядя на чучело оборотня, методично втыкал пальцы в спрессовавшиеся слои. Не обращая внимания на боль, смотрел в красные глаза. Фаланги входили глубже, то ли разрыхлил почву, то ли в задумчивости отстранился и забыл, что передо мной песок. Гудящая тишина перебивалась хеканьем и стуком о поверхность песка. Я думал…

Мертвый оборотень непонятно как испарился, всегда уверенная в себе тетя не на шутку перепугалась. Мда, делишки.

Все же правду гласит старая загадка «Что мягче всего на свете?» и ответ — «Рука», подложил под голову правую руку и забылся тревожной дремотой. Выныривая и проваливаясь в сон, находясь на грани сознания, я слушал — не шевельнется ли что в коридоре, не откроется ли дверь.

Беспокойный сон сменил дремоту, снился кидающийся перевертень. И отчаянное чувство бессилия, когда ты хочешь, но не можешь убежать, ноги как приклеенные. Ты знаешь, что можешь увернуться, отпрыгнуть, но тело не слушается. Остается беспомощно смотреть, как приближается враг, а в душу заползает липкий ужас. И в последний миг ты просыпаешься в холодном поту, несколько минут пытаешься унять бешено бьющееся сердце, ошарашено озираешься по сторонам.

Я проснулся от прикосновения холодной ладошки. Вскочил на ноги, готовый биться или удирать, ещё находясь в плену кошмара. На меня смотрела тетя, одетая в свободные зеленые штаны, серую рубашку опоясывал широкий пояс, из-за бляхи выглядывали медные головки.

— Чу-чу-чу, спокойней, Саша! Понимаю, что много пережил. Привыкнешь, хотя от снов никуда не денешься, — тетя виновато улыбалась. — Во снах приходят воспоминания других людей, проживаются целые жизни, может, и мы кому-нибудь снимся.

— Теть Маш, мне последнее время снятся какие-то странные сны. То родители, то в танке бьемся, или Давыдов недавно показался. И везде присутствовали перевертни, нигде не видел берендея. Может люди меньше сталкивались с ними? — я слегка расслабился, остатки сна уходили прочь.

— То память людей, которые справились с оборотнями, придет время, и берендеев увидишь. Запоминай то, что снится — когда-нибудь может пригодиться. Мне поначалу тоже разные кошмары снились, пока не научилась с ними справляться, — тетя потянулась руками вверх, разминая мышцы. — Покажи, как поладил с кадушкой? Или весь день провалялся на скамье?

— Да как ты могла такое подумать? На секунду прикрыл глаза, а ты уже по лбу постучала! Смотри, если не веришь! — и с размаху воткнул саднящие пальцы в надоевший песок.

Песок нехотя раздался и скрыл покрасневшие холки. Пальцы полностью ушли в твердые слои, я радостно улыбнулся.

— Что ж, прогресс есть, а попробуй выдернуть! Учти, песок не должен высыпаться, иначе упражнение не будет полностью законченным, — тетя удовлетворенно поцокала языком.

Целая пригоршня выметнулась вслед за отдернувшейся ладонью. Кучки песка покрывали дно кадушки с внешней стороны.

— Да, с этим пока проблемы. Но тебе нужно обучаться как можно быстрее. Поднимайся, будем отрабатывать удар, — тетя встала в свою странную стойку, — Представляй, что по твоему телу прокатываются шары. Круглые упругие мячи, и каждый шар свободно катается, но при ударе он должен оказаться в точке выхода силы. Пока трудно понять, но повторяй за мной, если что поправлю.

Я встал в стойку, сжав саднящие пальцы в кулаки. Сухонькая тетя плавно обозначила удар, остановив руку у моей груди — так сбрасывает снег разгибающаяся ивовая ветвь. Расслабленная кисть за миллисекунду до остановки сжалась в жилистый кулачок. Двинувшийся воздух пощекотал кожу груди.

Я инстинктивно свел руки вместе, пытаясь заблокировать удар, но предплечья наткнулись на толстый арматурный прут, а не человеческую руку.

— Говорила же, что ты зря используешь жесткую блокировку, калечишь свои руки, пускаешь по телу разрушающую вибрацию. Делать нужно мягко, уходя с линии атаки и проваливая противника. Оборотни заведомо сильнее, так зачем же тягаться с ними на равных, тем более, достаточно такого расстояния, чтобы тебя уничтожить, — тетя кивнула на свой кулачок, тот незыблемо висел в двух сантиметрах от моей груди.

— Да ладно, что можно сделать на таком маленьком расстоянии? Ни размахнуться, ни ударить как следует, — я не поверил и напрасно.

Тетя подняла уголки губ, и тут же последовал сильный удар, словно в грудь прилетела ракетная боеголовка. Меня отшвырнуло на пару метров, воздух просвистел в ушах. Локоть остро пробило разрядом тока, когда ударился о стену. Я выпрямился, потирая раскрасневшееся место на груди.

Тетя не сдвинулась с места, рука держалась на прежнем уровне, лишь выпрямились основные фаланги. Кулак перешел в состояние лапы, с прижатыми, как у паралитика, морщинистыми пальцами, удлинившись на пять сантиметров.

От этого меня отбросило?

— Теть Маш, ты Брюсу Ли удары не ставила? А то похожее в каком-то фильме видел, — грудь полыхала огнем, словно на мышцы положили горящую головню.

— Нет, он с другими ведарями занимался. Отведи плечи назад, левой рукой тянись вверх, а правой вниз, так быстрее пройдет. Сможешь повторить удар, или ещё раз показать? — тетя провела ладонью по серой поверхности самой крупной груши.

Я оттолкнулся от холодной стены, чучела насмешливо пялились на мою стойку.

— Помни, что шар поднимается от ноги и подкатывается к кулаку в последнюю секунду. Ноги поставь чуть шире, для большей устойчивости, руку ближе к подбородку. Старайся завершать бой одним ударом, сильным, хлестким, резким. Чуть повыше. Пробуй ещё! Ещё! Сделай медленнее, кисть прямая. Вот так закрепи и тренируй этот удар сегодня, — тетя собралась уходить.

— Теть Маш, а что у тебя за звездочка такая при оборотне появилась? — медленно провел удар, обозначив по груше.

— Так у тебя такой же медальон на шее висит, неужели не знал? Постарайся не пораниться, если найдешь, как открыть, — тетя нажала на свой медальон и с легким шелестом выскользнули желто-бордовые лучи.

Затем так же скользнули обратно.

— Здорово! А я и не знал о таком, — я повертел в руках ставший привычным медный кругляш с арбалетиком.

— Ладно, занимайся. Принесла свежий настой. Вон в углу. Так, груши здесь, на чучелах можешь потренировать уколы по уязвимым точкам. Учти, что у оборотней точки находятся за огромным мышечным корсетом, и удары должны проходить сквозь него, чтобы достигать цели. Я пойду, а то заладил ко мне участковый лазить, — под тетиной ногой скрипнула песчинка на выходе.

— Теть Маш, а чего мы прячемся? Если ты так спокойно накостыляла оборотню, то может нечего и скрываться? Наберем побольше игл, да и устроим большую охоту! Отомстим за родителей! — я шлепнул чучело перевертня по носу медальоном.

— Саш, тренируйся! Тот оборотень всего лишь недавно укушенный, поэтому так легко удалось его уничтожить. Вот лет через десять с ним гораздо тяжелее было бы справиться. Опытного оборотня так просто не возьмешь — ещё набегаешься как за ним, так и от него. А у этого мужичка даже укус не зарос, видел свежие шрамы на шее? Но куда же он потом делся? — тетя в задумчивости пощипала кончик носа. — Занимайся, Саш, хотя кровь тебе поможет, но без тренировок никак нельзя.

— Отца ты тоже по крови вычислила? — так не хотелось опять оставаться в обществе молчаливых чучел.

— Да, его и Александра. Но все, я ушла! Кто-то приближается к калитке. До вечера.

Тетя легко унеслась прочь, лишь перекатились песчинки, и вновь я остался один. Повертел в руках медальон, нажимал и так, и сяк. Проводил то в одной, то в другой последовательности, но острые края так и не выскочили наружу. Со вздохом надел обратно, приятный холодок лег на грудь.

Потянулись выматывающие дни тренировок. Пробуждение происходило так — в меня летел какой-нибудь тяжелый предмет, тетя не выбирала что именно. И если поначалу ходил с синяками и шишками, то теперь научился слышать, как при открывающейся двери меняется звук гудения электрического тока. Ловил на лету или банку с соленьями, или табуретку с утюгом. До этого встречал предметы головой или грудью под веселые смешки тети.

Один раз высказался по поводу её издевательств, накипело. Тогда тетя Маша вызвала на спарринг и так отметелила, что пропало все желание острить в ответ.

— Уважение к старшим, Саша, это основополагающее направление для развития любого общества. Передавая свой опыт, старшие продлевают себя в молодежи. А юнцы должны слушать и внимать, чтобы совершить меньше ошибок и передать больше опыта последующим поколениям. Знаешь поговорку «Бьет, значит любит»? Она выдает отношение опытных воинов к новичкам. Если воин колотит на тренировке, то отрок должен запомнить удары, и найти уходы от них, чтобы не погибнуть в первой же битве. На никчемышей не обращали внимания, и те уходили служить на кухню или в конюшни. Так что поправляйся, на сегодня урок закончен, — втолковывала тетя негромким голосом, когда я еле дополз до лавки.

Хорошо, что синяки и ссадины уходили на другой день, после крепкого сна. Я нырял в объятия Морфея, едва коснувшись лавки, а просыпался, подхватывая на лету громоздкий предмет.

Постоянно засыпал, видя перед собой дорогие карие глаза. Думая о Юле, о ней одной. На второй план уходили мысли об оборотнях и ужасах смерти. Видел, как она улыбалась мне каждую ночь.

Последнее время количество света уменьшалось, тетя меняла лампы на более тусклые. Глаза понемногу привыкали, даже ночные выходы не казались такими уж темными. Тетя Маша объясняла это тем, что нужно наращивать ночное зрение, так как оборотни чаще всего охотятся ночью.

По ночам я гулял по поднятым над землей бревнам, с каждым разом жерди становились тоньше. Падал, поднимался и снова шел, учился на ошибках.

Комнатка под землей обогревалась за счет проложенных труб. Газовый нагреватель горел у тети в избе. За провинности или недостаточно быстрое выполнение указаний — напор газа уменьшался, и я просыпался от стука зубов.

— Мы же не в Африке живем, теть Маш! Зачем тепло убираешь? Вот явишься как-нибудь, а тут на тебя четыре манекена пялятся. Вот тогда поймешь, вот тогда заплачешь, а уже поздно будет! — без особой надежды на жалость выговорил я после очередного холодного наказания.

— Ничего страшного, Саш. Вон мамонты как сохранились в мерзлоте, и ты останешься вечно молодым и красивым. А спустя тысячу лет по тебе будут изучать историю нашего края, всё же польза! — отшучивалась жестокосердная женщина.

Научился двигаться по осиновому бревну, когда тонкая кора слетала со скользкого ствола, а тетя коварно помахивала палкой. Нужно подпрыгнуть, чтобы палка пронеслась подо мной, иначе неминуема встреча пятой точки с землей.

Так развлекался и чувствовал свою крутость, пока однажды ночью тетя не предложила прогуляться по заборам. Я согласился, кошки же лазят, а я чем хуже? Пару раз сверзился с подгнивших балок, пришлось улепетывать от соседского Тузика, но, в конце концов, научился ходить неслышно.

Выпал первый снег.

Я смог пройти над будкой и вытащить кость из-под носа спящего пса. Хотел оставить её на память, как медаль, но вид худого шибздика, который не знает, каким жестоким может быть пробуждение, заставил вернуться и положить кость обратно.

Тетя радовалась моим успехам, но виду не подавала, нагружая все больше физически и морально. Тётка уговорила соседа пустить по забору колючую проволоку, а мне сказать об этом «забыла». Вот когда я подумал о ней много «хорошего» — мой взгляд пылал красноречивее тысячи слов, а изрезанные руки и лодыжки подтверждали непроизнесенное.

Однако косточку Тузика принес, бросил к ногам мучительницы и собирался горделиво удалиться в собственную келью, чтобы повыть и пострадать вволю, но вместо этого получил смачный пендель и указание отнести кость собаке обратно. В душе погрозив тете Маше кулаком, проделал и это, хотя руки и ноги дрожали от напряжения.

Собака не проснулась, пока тихо клал мозговую косточку в миску, но тут же подняла визг и лай, когда я рухнул с забора, поскользнувшись на мандариновой корке. Только что прошел по черно-белой балке и никакой кожуры не наблюдалось. Откуда шкурка там взялась?

Я лежал и смотрел в черные зрачки надрывающегося пса. Изрезанные руки горели огнем, ледяными иголочками остужал мягкий снег.

«Замолчи! Враг близко!» — я постарался передать ему свои мысли. Сам не знаю — почему такая мысль пришла в голову.

— Гав! — неуверенно ответил Тузик и замолчал.

«Тихо, волки рядом!» — песик даже жалобно заскулил.

Животные не выдерживают человеческого взгляда, но дворняга не отрывала от меня глаз. Улыбнулся псу — он едва слышно зарычал, и я тут же спрятал зубы. Тузик наклонял голову то влево, то вправо, то одно ухо поднимал, то другое. Пёс явно находился в недоумении.

«Я тебе не враг! Я смогу тебя защитить от волков!» — я смотрел ему в глаза и протянул руку между досками забора.

Сперва негромко порычал, но потом пес обнюхал руку и ткнулся влажным носом в ладонь. Мои пальцы прошлись по мокрой шерсти, Тузик тихо рычал, ощущались напрягшиеся мышцы.

Хотел ещё раз погладить и закрепить дружеский контакт, когда Тузику в нос прилетела ярко-желтая мандариновая корка. Пса моментально подменили, я еле успел отдернуть руку от укуса. Звонкий лай подхватили другие сельские собаки.

— Вот теперь урок закончен, можно и домой пойти, — тетя кинула в рот ломтик мандарина.

Половинка сочного плода полетела в мою сторону.

— Ох, тетя Маша, коварная же ты женщина! — я вздохнул как можно тяжелее и горше.

— Кстати, у меня ещё осталась «колючка», завтра будем прыжки изучать. После баланса, конечно! Но ты молодец, смог слегка повлиять на животное. Делаешь успехи, я-то думала по весне заняться одурманиванием и гипнозом. Шуруй в дом, да скидывай вещи, пусть сохнут! — тетя одобряюще пошлепала по спине.

Тренировки, сон, тренировки, сон. Перемежались едой и туалетом. Через каждые три дня жаркая баня. И снова тренировки, сон, тренировки, сон. В сильный ветер, в лютый мороз, в обильный снегопад — наши тренировки продолжались, несмотря на погоду.

К тете периодически заглядывал участковый, но ничего не находил. Сидели, чаевничали, болтали о том, о сем. Приезжали милиционеры, она сама ездила в Южу, когда вызывали на допрос.

Я находился в круге Защиты. Иногда, забывшись, натыкался на невидимую преграду. Люди и тетя Маша спокойно проходили сквозь эту стену, а я находился в добровольном заточении-убежище.

— Как так? Тетя Маша, или на тебя не влияет заговор? Почему ты спокойно можешь пройти, а я бьюсь лбом? — в очередной раз ударился о невидимую стену и посмотрел, как тетя пролетает дальше.

— Я не только от оборотней сделала заговор, но и на тебя поставила ограду. Зная тебя, непоседу, можно было бы ещё и наручи наговорить, чтобы ноги и руки сковать — но тогда не сможешь тренироваться. Пока не научишься обороняться от оборотней, будешь сидеть как в детском вольере! — тетя улыбнулась своей шутке.

Я огорченно вздохнул, окончательно рухнула надежда на тихий побег. Хорошо ещё, что приехал Евгений.

Глава 16

Он встретился с тетей в Палехе, назначили время и, по всем законам разведчиков и шпионов, пробрались до нашего дома. Для всех же Евгений ночевал у знакомого, а для самого знакомого — у одной женатой дамы, не желающей огласки.

Под еле слышный треск свечи мы пили на кухне горячий чай. Я как раз снова провинился и успел замерзнуть, поэтому Евгений оказался очень кстати. Окна задернуты тяжелыми шторами, но свет все равно не включался, две свечи придавали интима вечерней беседе.

— Сань, не поверишь — сам до сих пор в шоке! Защищаю я, значит, наше доброе имя от поползновений неприятельских, стараюсь, чтобы не повалили в грязь, смотрю, а ты с каким-то парнем на земле обнимаешься, — Евгений укоризненно покачал головой.

— Да не обнимался я! Он со спины зашел! — я попытался объяснить, но остановился, чувствуя подначку.

— Уволь меня от подробностей вашего интима! Ай! Не бей! Пошутил же! — Евгений успел заслониться от моего неспешного замаха. — А если серьезно, то я услышал твой крик! Увернулся от Жилы, и тот попал в бок своему.

— Я этого не видел, — вставил я, когда Евгений отхлебнул чай.

— Пока порезанный схватился за бочину, а остальные застыли, я успел заметить, как ты ласточкой упорхнул в кусты. Я отскочил от ребят, чтобы дух перевести и чуть не оглох, когда заорал братишка Жилы. Все обернулись, а его черная псина за горло треплет. Здоровенная такая, больше теленка, ещё и лапищами так с боков сдавила, что хруст пошел. Может, мне с испуга привиделось, но пальцы у нее длиннее наших в два раза, — Евгений показал ладонями жест рыбаков, когда те хвастаются размерами пойманной рыбы.

Словно я не знаю. Если бы Евгению показать мою келью, то он бы узнал много интересного.

— Показалось, наверно. А что было дальше? — я понимающе покивал.

— Не, Сань, ты прикинь — эти отморозки бросились отбивать пацана, а псина откинула в сторону порванного и сказала человеческим голосом: «Кранты тебе, Жила!» — Евгений говорил все тише, а последнюю фразу рявкнул так, что подскочили чашки на столе.

Мы с тетей сочувствующе посмотрели на него — нашел, кого пугать. Евгений же, не добившись ожидаемого эффекта, шмыгнул носом, цапнул конфету со стола и начал её разворачивать, будто ничего не случилось. Да уж, прошли те времена, когда можно было вздрогнуть от резкого вскрика.

— Будешь орать, отправишься домой! — спокойным голосом предупредила тетя.

— Скучно с вами, непробивные вы какие-то. А вот другие пугались, особенно девчонки, — посетовал Евгений.

— Ты дальше рассказывай, а девчонкам потом будешь заливать, — посмотрел я на друга, и незаметно от тети стянул булочку со стола.

— Да что рассказывать-то? Всё это я уже говорил не один раз, но мне не верят. Та псина накинулась на ребят, а меня словно током ударило, и я взлетел на дерево. Представляешь — за несколько секунд полегли все отморозки. За несколько секунд! Потом эта животина уставилась на меня. Брр. До сих пор мороз по коже, как вспомню эти красные огоньки! — Евгений и в самом деле поежился. — А когда она прыгнула ко мне, то зажмурился. Думал — всё! Кирдык пришел откуда и не ждали. А потом слышу — рычание, визги, писки!

— Прости, не расслышал — чьи визги? Какой писки? — у меня вырвался нервный смешок.

Тетя поцокала языком, и я понял, что ещё один день буду согреваться о грушу, не нужно было пошлить так явно.

— Эх, посмотрел бы я, как ты на дереве пошутил, вот мне было не до смеха. Глаза открываю, а внизу дерутся два пса. Откуда-то ещё один взялся, серого окраса. Вроде как белое пятно у него во лбу заметил. А может, показалось, — Евгений почесал затылок и продолжил. — Сцепились между собой не на жизнь, а на смерть, но потом завыла сирена, и черная псина помчалась прочь, а серая за ней.

Наряд вызвал куривший на крыльце лейтенант, после того как увидел, что в чащу прошло слишком много народа. У милиционеров фуражки дыбом встали, когда поняли, что произошло на поляне. Одного вырвало, другие же выхватили пистолеты и кинулись прочесывать кусты. Слабого желудком послали вызывать подмогу и «Скорую помощь». Евгения же чуть не застрелили, когда подал голос и высказал желание слезть на землю. Потом увидел меня, переломанного и окровавленного.

Милиция двое суток продержала друга взаперти, пыталась докопаться до истины. Евгения не отпускали, пока не появился тот мужичок в сером плаще, что шел возле моих носилок. В этот раз следователь сверкал одним глазом, на другом же чернела пиратская повязка. Голубев велел выпустить Евгения на волю, под подписку о невыезде. Дядька-майор подсуетился для любимого племянника.

Когда же Евгений зашел навестить меня в больницу, «даже апельсинов купил, с тонкой кожурой», то с удивлением узнал, что я сбежал. Мало того, что просто сбежал, так ещё покусал трех здоровенных санитаров, убил милиционера и полную докторшу. Говорили, что и таксиста порвал на Белова, но тут возникли показания водителя фуры, влетевшего в уличное ограждение. Он видел, как пробегали огромные собаки, а одну даже зацепил.

Также на собак жаловался дедок, что влетел в кювет от прыгнувшего сверху пса. Хотя ему не особенно верят, думают — сам перевернулся на крышу и теперь хочет получить страховку. Больница гудела как встревоженный улей. Трое выживших отморозков оказались с отключенными аппаратами жизнеобеспечения, одного успели откачать, а двоим не повезло.

Когда, ошарашенный такими новостями, Евгений вышел на улицу, то к нему подошел огромный мужчина. Представился Михаилом Ивановичем, моим соседом по палате. Познакомились, он и рассказал, что произошло на самом деле. Как меня увезла ивановская милиция, а шуйская осталась ни с чем, на этой почве и возник конфликт между органами охранопорядка. Так как честь мундира пачкать нельзя, то и придумали историю про жестокий побег Александра.

Также Иваныч сказал, что мне необходимо помочь и вытащить из объятий милицейского беспредела. Для этого нужно быть в Кохме в определенное время, в определенном месте, отцовская буханка пригодилась очень кстати.

После посещения Мугреево, Евгения часто вызывали на допрос, касательно моего очередного побега, но друг честно отвечал, что в этот день ходил за грибами, и демонстрировал фото с двумя полными бельевыми корзинами, где в правом нижнем углу желтым сияла дата моего побега. При этих словах улыбка тети Маши освещала наш стол — мол, как она здорово придумала с грибами и Иванычем. У меня же наступил праздник живота — вместо тренировок лопал домашнюю сдобу.

Тетя строго-настрого запретила говорить при Евгении о существовании оборотней, меньше знает — крепче спит. Так и приходилось отвечать на неудобные вопросы, что-то придумывать на ходу, или же заедать плюшкой, лихорадочно подбирая нейтральный ответ.

Я спрашивал не только о новостях, также поинтересовался учебой Юли. Что делает, да как выглядит? Попросил сфотографировать издалека. Тетя при подобных вопросах сделала вид, что ей не интересно и ушла в комнату. Хотя я-то знал, что для нее слышно всё так, словно мы сидим рядом на кровати.

Спросил и ждал с внутренним замиранием — вот сейчас Евгений нанесет удар, и расскажет о Юлином парне, или что девушка выходит замуж. Сердце расправилось из маленького комочка и начало биться активнее, когда узнал, что Юля все ещё одна, не отвечает на заигрывания старших студентов, ходит в основном грустная. Иногда появлялась с синяками, что выглядывали из-под слоя косметики, или не показывалась на парах по несколько дней, и каждый день, после занятий, её забирала милицейская машина. Когда я услышал про машину, то сами собой сжались кулаки, желваки на щеках пустились в пляс. Евгений сочувственно покачал головой — подумал, что я много натерпелся от милиции.

Я думал, как с Евгением передать весточку Юле, даже попытался написать письмо, но тетя Маша жестко пресекла подобную попытку, объяснив, что о моем существовании и так знает много людей. А если буду упорствовать, то и вовсе перестанет приводить Евгения. Что ж, я согласился с тетей, она же опытнее и сильнее, но не отказался от мысли передать весточку.

Из техникума меня исключили, дирекция не захотела связываться с уголовником. Хотя Евгений и пытался доказать мою невиновность, но что слово студента весит против слов милиции? В итоге другу посоветовали прекратить нарываться, иначе последует за мной. Я тоже попросил друга не выступать. Пока ещё жив тот напавший отморозок, хоть он и в коме, теплится надежда на мое оправдание.

Душевно распрощались с Евгением, тот подбодрил меня, мол, все будет хорошо. Я пообещал держать хвост пистолетом, на что Евгений поклялся приехать ещё раз, после Нового года, с новостями и подарками. Дед Мороз шуйского разлива!

Наступило тридцать первое декабря. Отзвучали редкие салюты. Под пожелания президента, мы проводили ядреным квасом прошедший год.

Тетя перестала кидать банки и табуреты, в дело пошли ножи и вилки, в основном метилась по ногам. Так же бесшумно открывалась дверь, и затхлый воздух рассекал летящий предмет. После будящих вспышек боли, я научился уворачиваться или отбивать острые лезвия и заточенные зубцы.

В начале февраля смог противостоять в спарринге тете. Когда исчезала из поля зрения, я успевал предугадывать, где она появится в следующий миг.

— Наконец-то! — выдохнул я, коснувшись рулончика бигуди.

— Саша, что-то я зазевалась. Ой, ладно! Не ухмыляйся! Молодец, что коснулся! Пора перестать гоняться за черепахой, и попробовать опередить зайца! — улыбнулась тетя, поднимая с пола упавший рулончик.

Тетя показала, как вызывать замедление, как протягивать дыхание, как ускорять сердцебиение. И мы сразились почти на равных, но я всё равно оказался на полу. Тетя улыбалась, но по вздымающейся груди видно, что валять меня не так уж просто как в первый раз — слегка запыхалась, раскраснелась как после бани. Она кивнула на выход, молнией пролетела по коридору, и выскочила наверх, перемахивая через три, а то и четыре ступеньки. Я последовал за ней, попробовал также взлетать, но на второй попытке приложился лбом о деревянный выступ и пошел обычным шагом.

Тетя Маша одевалась для выхода на улицу, в окно заинтересованно заглядывала полная луна. Глаза настолько привыкли к темноте моей комнаты, что в лунном свете окружающее пространство выглядело так же, как и при ярком солнечном свете.

Я быстро намазался мазью, перебивающей запах, и тоже оделся в легкий спортивный костюм. Ночь встретила морозным потрескиванием, искорками блестевшего снега и холодным сухим ветром. Несколько вдохов, разогревающих тело, и мороз перестал ощущаться.

Тетя Маша показала следовать за ней. С места перемахнула три метра до забора, и по поперечине в сторону леса. Пробежала словно по твердой земле за уезжающим автобусом, так же уверенно и прямо. Я попробовал повторить её прыжок, но немного не долетел до забора и провалился по колено в наметенный сугроб. Пока забрался на поперечину — тети и след простыл.

Аккуратно переставляя ноги по посеребренной морозом балке, я дошел до края забора. Тети нигде не видно. Как волоски на ноге великана, под забором торчали голые прутья малинника. Несколько сморщенных ягодок стойко противостояли ветрам и морозам, висели бордовыми сережками на черных прутьях. По жесткой корке наста тихо струилась поземка, наросшие сугробы похожи на буруны с картин Айвазовского. Не хватало смелого кораблика, мчащегося между ними и мечущихся чаек.

Поэтические изыски прервало появление тети. Отстранившись от ствола высокой березы, она поманила за собой. Я тоже постарался не оставлять следов, но ноги проваливались сквозь твердую корку. Два раза тело погрузилось по пояс в сыпучую массу, пока я дошел до тети.

— Эх, Саша, оглянись назад — прошел, будто ребенок специально долбил наст! Поступь должна быть легкой и невесомой, для этого центр тяжести переносится ближе к горлу, — тетя протанцевала по заснеженной площадке. Как пушинка пронеслась над белыми барханами, сколько ни смотрел — ни следа прохождения по природной простыне не обнаружил.

— Тетя Маша, круто! Научишь, как это делать?

— Конечно, научу, но тут надо мозгами поработать, а не только телом. Представь себя перышком, что невесомо струится в потоке воздуха. Пухом от неоперившегося цыпленка в пыльном завороте ветерка. Самым легким дуновением на лобик ребенка. Вот с такими мыслями и смещенным центром тяжести попробуй пройтись, — тетя Маша кивнула на свой танцпол.

Я выдохнул, закрыл глаза, мысленно поднял центр тяжести до уровня лба, представил свое тело в невесомости, и попробовал протянуть тело за скользящими ногами.

Перышко! Пушинка! Ветерок!

Увы, не получилось — тело провалилось по пояс, да ещё и ртом зачерпнул порядочную пригоршню снега. Пока вылез, да отплевался, тетя вальсировала по снежному покрову, подобно королеве на балу, даже мурлыкала под нос что-то вроде «Вальса цветов» Чайковского. Я замер, глядя на нее.

— Видишь, Саш, как это легко? Повторяй за мной, раз шажочек, два шажочек. Как в детстве, — тетя Маша с улыбкой взяла за руку.

— А если я упаду и заплачу? — первый же шаг оказался провальным.

Рыхлый снег встретил радостным скрипом, под колено ударила жесткая корка.

— Не упадешь, ведь я тебя поддерживаю, а если навернешься, то тогда и заплачешь, — тетя крепко сжала руку. — Сосредоточься, тебе никто не мешает.

Я сосредоточился на том, что рука тети забирает весь вес, и мое тело становится невесомым. Сделал шаг. Наст не проломился. Сделал другой, третий. Старался дышать через раз, чтобы неосторожным дыханием не прожечь тонкую снежную ткань.

— А ты боялся, оглянись назад! — тетя отпустила руку и отпорхнула на пару метров в сторону.

Оставшись без опоры, я несмело покачался на месте, наст угрожающе просел под ногами. Представил руку тети, забирающую вес, и проседание остановилось. Стараясь не делать резких движений, развернулся на месте. На белом снегу отпечатались неглубокие следы. Мои.

— Закрепи этот успех, в дальнейшем ты должен бегать с платком по любой поверхности быстро и абсолютно бесшумно. Тренируйся, а я пойду прилягу, что-то тяжеловато на груди, — улыбнувшись напоследок своей мягкой улыбкой, тетя упорхнула в сторону дома.

Ни один прут малинника не шелохнулся, когда тётя проплыла над ними и приземлилась на забор. Я же аккуратно ступал, не давая мыслям отвлекаться на посторонние предметы. Обернулся на шум падения. Тетя, не пройдя половины, сорвалась с забора и почти полностью зарылась в холодный пух. Глухо тявкнул во сне соседский Тузик.

— Теть Маш, а ещё меня учила легкой походке. Ай-яй-яй, — шепотом проговорил так, чтобы донеслось до лежащего тела.

Но из образовавшейся ямки не донеслось никакого ответа. Тетя не шевелилась.

Я тут же провалился в хрустящий снег и, как не разбирающий дороги лось, рванул к упавшей женщине. Заголосил пробудившийся пес, ещё несколько собак отозвалось по селу. Быстро пролетев по скользкой поперечине, я спрыгнул возле тела, не подающего признаки жизни. Какой же легкий у тети вес, высохшее тело словно пушинка.

— Теть Маш, очнись! Тетя Маша! — я смахнул снег с морщинистого лица и осторожно похлопал по щекам.

Прыгающий пес истошно лаял по другую сторону забора, но под взглядом тут же стих и понуро поплелся в свою конуру, недовольно урча на ходу.

Утопая почти по пояс в наметённых сугробах, я рванул к дому, неся потерявшую сознание тетю. Кое-как открыл заиндевевшую дверь, пары холода заклубились в протопленном помещении.

Не раздеваясь, донес до узкой кровати бессильно повисшее тело. На лоскутном голубоватом одеяле медленно таял смахнутый снежок. Черты тетиного лица слегка заострились, но пульс прощупывался через холодную кожу. Пошлепал по щекам, и голова безвольно мотнулась, как у мертвого оборотня, которого я тащил к оврагу. Ужас от происходящего заклубился внутри, на глаза нахлынула горячая влага.

Я заметался по тёмной комнате, в комоде не нашлось никаких лекарств, лишь аккуратно сложенное белье. Ни нашатыря, ни вьетнамской «Звездочки», нет даже обыкновенного анальгина, сколько не сновал по комнате. Необходимо бежать за врачом, даже раскрывая себя, выходя из партизанства — жизнь тети важнее.

Рванулся на выход.

В дверях комнаты по голове ударила подушка. Под ноги предательски нырнул невысокий порожек, и я вылетел в прихожую. Когда же отодвинул легкую занавеску, то меня встретила довольная улыбка жестокой родственницы. Она лежала на боку, под щекой удобно примостилась правая рука.

— Сразу видно, что не читал книгу по растениям. Иначе плюнул бы вон на тот кустик, в углу прихожей, да и растер под носом, а ты заметался, запаниковал. Эх, Саша, всегда сохраняй голову холодной, иначе таких дел можно наворотить сгоряча, — тетя спустила с кровати ноги.

— Тетя Маша, дать бы вам по загривку за такие шутки, но пока не справлюсь. Могла же просто на словах объяснить, — я укоризненно покачал головой.

— На словах ты вскоре забудешь, а под нервным потрясением навсегда запомнишь, что при обмороках помогает перечная мята. Да и вообще городские жители забыли, что ходят по лекарствам — сразу бегут к докторам и в аптеки. Тратят немалые деньги, а чтобы их заработать лишают себя времени и сил. Круговорот рабства. Нет бы, выбраться на природу, собрать в свое время нужные растения. Травят себя химией, вместо того чтобы набираться сил от матушки-природы. Вот ты помнишь, как лечился от вывиха ноги? — тетя сорвала со стены стебелек, плюнула на ладошку и растерла в кашицу.

Подсунула мне под нос — резкий запах мятной жвачки заставил отшатнуться.

— Конечно, помню! Заставила помочиться на тряпочку, да привязала на ночь. А утром всю опухоль как рукой сняло. Я потом подобную помощь одной девочке в садике оказал, — я потер нос, выгоняя остатки едкого аромата.

— Ага, ко мне ещё ее мама приходила и жаловалась, что ты дочке сандалии ухайдакал, а у девчонки просто судорога случилась. Еле утихомирила мамашу, а воспитатели ещё полгода следили, чтобы ты не проводил свою врачебную практику на других детях. Ладно, иди заниматься, я понаблюдаю из окошка, но чтобы выучил книгу на зубок, знания всегда важны. По весне пойдем за сбором. Как говорил один мудрец — чему бы ты ни учился, ты всегда учишься для себя, — тетя хлопнула ладошкой по спине, провожая на улицу.

— Тетя, пока не забыл, скажи такую вещь — почему вдруг останавливается время, и я вижу себя как бы со стороны? Что это такое?

— Шизофрения, — меланхолично проговорила тетка.

— Вообще-то я серьезно, — я постарался протянуть как можно более обиженным тоном.

— В секунды крайней опасности любой человек видит себя со стороны, но не каждый успевает среагировать на то, чтобы эти секунды не стали последними, — учительским тоном произнесла тетя. — Ты как раз и обучаешься быть быстрее, сильнее и проворнее людей.

— А когда обучусь быть проворнее оборотней?

— Если не начнешь сейчас же заниматься, то никогда! — отрезала посерьезневшая женщина.

— С тобой точно все в порядке? А то я могу остаться.

— Не отлынивай, беги тренироваться! Иначе останешься на схватку, а в моем состоянии это очень опасно для здоровья. Для твоего! — тетя встала в стойку, и я пулей вылетел на улицу.

Распустились почки на деревьях, на темных ветвях проклюнулись светло-зеленые листочки. Проталины в сером снегу сменились на прозрачные лужи, пушистый зимний покров съеживался и чернел под разогревающими лучами солнца.

Громче и увереннее пели по утрам просыпающиеся птицы. Природа понемногу оживала, словно пробуждающийся богатырь расправлял плечи и трещал суставами после долгого сна. Настрой на тренировки повышался с каждым днем. Хотелось вставать по утрам и бегать до умопомрачения, дышать удивительными запахами зарождающейся жизни.

Ближе к маю Евгений привез радостные вести.

Помню, как он стремительно влетел в село на отцовской «буханке», слепя редких прохожих желтыми фарами. Я затаился за деревом, в ожидании — кто вылезет из машины, а Евгений выпорхнул как бабочка, даже не заглушил мотор. Забухала отсыревшая калитка — отозвалась на торопливые удары кулака.

Вспыхнул желтоватый свет в окнах нашего дома, словно тетя только что проснулась, хотя сама давно заметила подъехавший автомобиль. Прошелестела открываемая дверь. В халатике, накинутом на ночнушку, в шлепанцах на босу ногу, тетя старательно изображала разбуженного человека. Я черной тенью перепорхнул забор и влетел в пристройку — мимо двери в баню можно пройти на цыпочках и остаться незамеченным.

— Теть Маш! Здрасте! А где Сашка? Пусть танцует и поёт, привез для него отличные вести! — похоже, что Евгений подпрыгивал на месте.

— Тише ты, оглашенный, всё село разбудишь! — шаркающие шаги приблизились к калитке, и я змеей проскользнул в дом.

Пока тетя копалась у входа, я успел раздеться и нырнуть под одеяло. Евгений ворвался как стремительный тайфун, схватил меня за плечи и активно затряс — так хороший бармен взбалтывает шейкером коктейль. Я сделал вид, что проснулся и максимально постарался изобразить недоумение. Уставился на радостное лицо друга.

— Вставай, соня, а то все на свете проспишь! Парень в больнице из комы вышел! — Евгений чуть не приплясывал на месте.

— Да ладно? И что, как?

— Тоже рассказал о большой собаке! С нас сняты обвинения, можешь выходить из подполья! Хотя, смотрю и так уже вышел, если на кровати развалился. Да ещё и с грязными руками! Теть Маш, с чего он у вас неряхой-то стал? — обернулся Евгений к тете, что застыла в дверях и пыталась запахнуть непослушный халат.

Вот же я хорош — не вытер руки после лазания по деревьям. Тетя укоризненно покачала головой. Она справилась с халатом и подошла ближе.

— Привык по подвалам прятаться, вот и не вымыл руки, а я-то и упустила из виду. Эх, и задам же я тебе трепку, если простыня не отстирается! — погрозил худой палец. — Я сейчас чайник поставлю, а вы пока поболтайте.

— Сдал, да? Доволен, да? Выслужиться хочешь? Фиг ты угадал, это моя любимая тетя и никому ее не отдам! — я схватил Евгения за руку и повалил на кровать, несколько раз ткнул под ребра.

Евгений сделал вид, что испугался и закрыл голову руками. Потом обхватил меня поперек туловища и попытался закатать в одеяло, но не тут-то было. Как же слаб оказался мой друг, когда попытался меня побороть, словно пятилетний малыш против взрослого парня. Пришлось немного поддаться и поберечь его, чтобы нечаянно не поломать.

— Подлиза ты, Саша! — послышалось из кухни, — Кровать не сломайте, лоси!

За столом, когда немного успокоились от переполнявших чувств, я услышал подробности того, почему приехал однокурсник. Последний из нападавших, что лежал в коме, очнулся, и милиция сразу же сунулась к нему за показаниями. Парень опознал меня и Евгения как двух жертв нападения. Особенно живо был обрисован момент: «И поднял он перст указующий и ткнул в одну из пяти карточек. Громыхнул гром оглушающий и даже вода в стакане выплеснулась». Нам с тетей был показан спектакль, как перед Евгением за причиненные неудобства сухо извинился следователь, прожигая ненавидящим взглядом, тоже в лицах и с максимальными эмоциями.

Не успел Евгений закончить, как с улицы донесся звук ударов о калитку. Тетя вскочила с табурета и тревожно взглянула на меня.

— Тетя Маша, нас же оправдали, теперь и на людях показаться не стыдно! — я постарался улыбнуться как можно более успокаивающе.

Тетя лишь вздохнула, мол, бесшабашный ты у меня, и вышла встречать нежданного гостя. Мы с Евгением невольно замолчали, прислушались к голосам на улице. Евгений даже чашку с чаем не донес до рта. О, как — в такую рань участковый пожаловал. Шаги приблизились к дому. Тетя завела пожилого человека в потертых джинсах и клетчатой рубашке.

— Здравствуйте, Семен Павлович! Арестовывать пришли? — я протянул руку.

— Дурачок ты, Саша! Если бы хотел арестовать, то давно бы это сделал! Или вы думаете, что в разведчиков играете? — участковый сел на освободившееся место, в кружку, на щепоть чая, плеснул кипяток.

— А что, Павлыч, никак заметил? — тетя тоже подошла к столу.

— Эх, Михална, или люди совсем слепые, что ты в магазине покупать стала в два раза больше, а не толстеешь. Все же видели, что скрываешь кого-то, но у нас народ такой, что ментов не любит и не спешит сообщить. Эх вы, партизаны! — участковый отхлебнул, рыжеватые усы слегка нырнули в чай дегтярного цвета.

— Извини, но так нужно, да и тебе легче перед начальством отчитываться. Не видел и все тут! Сейчас-то нормально, Палыч?

— Да я вижу, что вперед меня новости дошли. Ладно, хоть чая напьюсь, все же не зря топал к вам, — участковый отхватил смачный кусок от плюшки.

Тетя улыбалась, но глаза оставались задумчивы.

— Палыч, так что же теперь?

— А что? Выходите из подполья, да гуляйте смело! Не пакости больше, да не влезай в драку, вот и весь расклад, — промолвил милиционер, глядя на меня.

— Не до пакостей сейчас, Семен Павлович, пропустил я много из-за этой неразберихи. Буду восстанавливаться в техникуме. Да и девчоночку нашел, не до драк теперь, — я грозно зыркнул на саркастически кивающего Евгения. Тот улыбался, мол, свежо предание…

Ещё немного посидев, участковый умял пару ватрушек и распрощался. Тетя вышла проводить, я тут же метнулся к трюмо и, схватив ручку с листком бумаги, написал несколько слов.

— Женька, передай Юле при встрече. Скажи — пусть не грустит, скоро увидимся, — я сунул сложенный клочок бумаги Евгению в руки.

— Да я бы и на словах передал, — пробурчал друг и засунул бумажку в карман.

— Ты передашь, я знаю, потом краснеть придется как помидор. Нет, передай записку, на словах ничего не нужно. Тсс, — я приложил палец к губам, услышав, как тетя заходит в дом.

— В общем, мальчишки, пусть пока жизнь идет, как шла. Саша, восстановишься на следующий год. Женя, дальше продолжаешь говорить, что не видел его и не знаешь, где он. Понятно? — тетя внимательно посмотрела на нас.

— Тетя, так амнистия же, нас оправдали! — я недоуменно глядел на нее.

— Амнистия! Какое слово вспомнил. Не простила милиция тебе побега, да и за больницу злы как черти. Малейший предлог нужен, чтобы снова упрятать за решетку. Жень, договорились?

— Да, теть Маш, не видел, не знаю, весь в горе от потери ближайшего друга. Косыночку черную надевать? — улыбнулся Евгений.

— Поюродствуй еще, шут гороховый! — гаркнула тетка и пригвоздила Евгения к стулу тяжелым взглядом. — Со смертью не шутят, и над ней не насмехаются! И вообще хватит ватрушки трескать, проглот, домой шуруй. Про Сашку ни слова!

— Понял, теть Маш, я ещё ватрушечку на дорожку прихвачу, чтобы Саньке меньше досталось? А то гляньте, какую он ряху отъел, — Евгений обувался, виновато улыбаясь.

— Возьми, оголоед! Домашним тоже не говори о Саше, меньше знают — крепче спят. Все понял? — тетя подождала, пока мы попрощались, и вывела Евгения к калитке.

Я смотрел в окно, как Евгений уселся в машину. Он так и не глушил её, вот же рассеянный — записку не забыл бы передать, а то с него станется.

— Что-то строго ты с ним? Подумаешь, рассказал бы родным, что бы произошло? — я спросил, когда тётя Маша вернулась обратно.

— Саш, уже происходит — пропадают без вести ведара. Опытные, не первый год охотящиеся на оборотней, а ты даже близко не подошел к своей первой охоте, вот что страшно. Занимайся активнее, не ленись, и вскоре Женька расскажет родным о тебе, — тетя говорила медленно, задумчиво, убирая посуду со стола.

— Тетя, а почему ведара? Раньше же ведари были, — я продлевал момент ничегонеделания.

— Так для удобства стали называть с «рь» на конце. А раньше «ведающие Ра» ценились как воины света, знающие божественную силу. Вот так вот, а ты заниматься не хочешь! — торжественно закончила тетя.

— А я слышал про воинов ночи, ниндзя всяких японских. Тоже ведари, или ведара — не знаю как правильно?

— Были, пока не вздумали стать сильнее. Один укушенный рассказал — какую силу приобрел, остальным тоже захотелось. В итоге пришлось убить всех, иначе они уничтожили бы Японию. Оборачивающийся ведарь не может остановить убийства и с ним очень трудно справиться. Тебе бы и с обычным перевертнем совладать, а то втыкал иглы и чуть сознание не терял. Как девочка, что первый раз на приеме у гинеколога, — улыбнулась тетя.

— Ну, так что, я заниматься? — я весело вскочил из-за стола, ловко поймал брошенную чашку и в нее же угодил летящий нож.

— Давай завтра, только старайся не показываться людям на глаза. Знают, но пусть не видят, что ты вытворяешь. Занимаешься на воздухе так же по ночам, днем же в своем бунгало, как будешь нужен — позову. Зато сегодня можешь отоспаться на нормальной кровати. Руки помой! — увидев, с какой скоростью я двинулся в сторону мягкой лежанки, окрикнула тетя.

Ночи укорачивались, и я меньше и меньше находился на улице, чтобы не быть увиденным случайным глазом. Тетя же с каждым днем становилась мрачнее и печальнее. Я смог таки выпытать причину беспокойства — оказалось, что от Общины Ведарей в России осталось не больше десятка человек. Охотники пропадали один за другим на протяжении долгой зимы. На врага ставили засады, но похититель словно чуял их и обходил стороной. На месте пропажи не находили никаких следов, ни запаха, ни крови жертв, ни царапин от когтей — ведари тихо исчезали, также, как и их ученики.

Тетя ездила к Иванычу, общалась по поводу пропажи охотников. Кряжистый учитель двух веселых парней тоже ничего не знал о том, кто похищает ведарей.

Перевертни и берендеи сами находились в недоумении по поводу происходящего. Главы кланов собирались на огромный сход, но никто ничего не мог сказать о происходящем. Решили взять под наблюдение оставшихся ведарей. Тетя Маша отказалась от надзора, мол, и так немного жить осталось — лучше в схватке помереть, чем в теплой постели, но всё-таки мы нарастили ещё два защитных круга. Ворох медных игл расположился по лесу, дороге, часть ушла под воду в реке. Мы окружили себя заговоренной защитой от любого вида оборотней, но я иногда ловил встревоженный взгляд тети.

Тренировки с каждым днем становились жестче, Марья Михайловна била в полную силу. Я редко ложился спать без огромного бланша под глазом. Приходилось постоянно быть настороже, неизвестно когда полетят предметы, или какой будет ужин.

Тетя старалась разнообразить меню, да и меня, за компанию. И я не знал наперед — чистая еда или с добавлением таинственных трав, от которых кожа покрывалась зудящей сыпью, или же, после скудного обеда, в глубокой задумчивости просиживал в туалете долгое время.

— Совести у тебя нет! — кричал я ей из туалета.

— Совесть есть, а вот времени нету! Ты не рассиживайся долго, а то кишки вылезут. Про лечение тебе говорила, пока не вспомнишь, как выздоравливать, так и будешь стрелять в пучину! — тетя спокойно копалась на грядках.

Так я узнал, какими травами лечат болезни, какими заживляют раны, какие прибавляют сил, какие наоборот ослабляют. Раньше думал, что сказки про «сильную» и «слабую» воду рассказывают только детям, однако реальность оказалась куда фантастичнее. Собирал такие растения, на которые год назад просто наступал, и не подозревал об их силе и значении — очень пригодилась книга по растениеводству.

На стоявших истуканах отработал удары до автоматизма. Теперь, когда тетя швыряла чучела в мою сторону, то пальцы, окрашенные краской, всегда оставляли след в нужной точке. Медные иглы поражали точки из любого положения.

— Что ж, в этом тебе не откажешь. Даже при полной темноте видишь как сова на охоте, но рано ещё расслабляться, вот тебе повязка на глаза, — и тетя протянула плотную ткань.

Ладонь без труда проникала в кадушку с песком, даже когда тетя пересыпала массу камнями. Со временем показал, как всаживается рука и в эту смесь, проскальзывая, словно горячий нож в масло, и щебенка полностью заменила песок. Пальцы окрепли настолько, что мог гнуть гвоздь-сотку, некоторые стержни не выдерживали и ломались пополам.

Евгений заезжал всё реже, оно и понятно — диплом на носу. Да и после пропаж ведарей тетка осторожничала, мало того, что мне не удавалось покинуть круги защиты, так и сама почти никуда не выбиралась.

Евгений мало чем радовал, когда я расспрашивал о Юле. Он рассказывал о постоянно встречающей у техникума милицейской машине, о том, что пропадала на несколько дней, потом появлялась и прятала глаза за большими солнцезащитными очками.

Постоянно вспоминаю рассказ о том, как передал записку. Как вспыхнули карие глаза, как радостно зажглась улыбка, как посветлело личико. Конечно, много Евгений добавил от себя, поэтического таланта у него не отнять, но записку, посланную от Юли, я хранил под человеческим манекеном. На небольшой четвертинке листка округлым почерком старательно выведено:

«Возвращайся, я жду тебя. Юля».

Тетя ничего не знала о нашей переписке — не хотел лишний раз волновать старушку, одним щелбаном сбивавшую быка с ног.

Милиция отцепилась, пару раз заезжали, брали показания и на этом успокоились. Местные тоже не совались к нам. Тетя быстро отучила стучаться в калитку заемщиков и болтушек. Соседи немного посудачили о моем неожиданном появлении и вернулись к своим огородам — наступила пора сажать и сеять.

Тетя тоже заставила посадить картошку, лук и другие овощи. Единственное неудобство заключалось в том, что лопата не давалась, приходилось копать руками, как кроту. Однако после кадушки с щебенкой это показалось детской шалостью — за одну ночь управился.

— Два солдата из стройбата заменяют экскаватор! — комментировала мою работу сидевшая на лавочке тетя. — Вот не сможешь восстановиться в техникуме, тогда отправишься в армию, у тебя уже и опыт имеется — прямая дорога на генеральские дачи.

— Восстановлюсь, закончу и тогда в армию! Потом можно и в институт поступать, если за два года всю учебу не выбьют. Я же существо ласковое и нежное, мне бы плюшки трескать да в телек пялиться, а ты меня копать заставляешь! — ворчал я на тетю.

— Копай глубже, иначе перекапывать заставлю, нежное существо! — тетя пульнула щепочкой.

Я еле успел увернуться от пролетевшего снаряда. Щепка воткнулась в доску забора и замерла там, как уродливый сучок. Я взглядом постарался передать всю глубину возмущения и увернулся от второй щепки.

Теплее становились ночи, жарче дни. Многие люди, уставшие от долгой зимы, приезжали на Святое озеро пожарить шашлык и просто отдохнуть. Подогретые алкоголем прыгали купаться, правда, градус быстро выветривался в холодной воде. На плавающих людей смотрели, как на сумасшедших, либо как на героев, если похожая «смелая вода» гуляла по крови.

Ставились разноцветные палатки. Каждый вечер, пробегая по лесу, я то и дело видел новых туристов. Иногда приходилось тушить забытые костры, чтобы по лесу не пошел пал.

И в тот ясный вечер я бесшумно мчался по лесу, под ногами пружинил мягкий мох, едва слышно шуршал прошлогодний ковер павших листьев. Птицы, припозднившиеся к ночевке, провожали заходящее солнце усталым пересвистом. Красные лучи пронзали зародившуюся листву, постепенно поднимались выше, оставляли деревья на ночь без света и тепла. Природа понемногу засыпала.

Сквозь шелест играющего с листьями ветерка издалека доносился зычный голос кукушки. Не считал, сколько раз прокуковала — ни к чему загадывать на судьбу. Подныривая под раскидистые ветви кустов, огибая шершавые стволы деревьев, я бежал вслед уходящему солнцу, стараясь двигаться как можно тише.

Впереди прозвенел тонкий женский визг. Крик о помощи оборвался на первом слоге, будто выключили звук на телевизоре. Я рванулся туда, как и всякий нормальный русский человек, когда звучит мольба о помощи. Если не помочь, так хоть посмотреть что там.

Ноги сами выбирали дорогу, перепрыгивали через поваленные стволы, обегали небольшие овражки. Треск ломаемых сучьев приближался с каждым прыжком, с каждым отрывом от земли. Я со всего маху налетел на невидимую упругую стену, жестко отбросившую назад.

В нескольких десятках метров от меня происходила яростная борьба. Двое парней разложили на земле девушку, что кричала и пыталась вырваться. Поодаль лежал парень с разбитым носом и связанными ремнём руками. Возле него, без сознания, находилась ещё одна девушка. На черных волосах запекалась темно-коричневая корка.

Улыбающийся насильник прижал локти светловолосой жертвы коленом к земле. Правая рука закрывала рот, левая же активно мяла вылезшие из разорванной маечки белоснежные груди с пунцовыми навершиями.

Второй пытался стянуть красные трусики, резко контрастирующие на белизне незагорелого тела. Девушка отпихивалась ногами, бешено мотала головой, мыча сквозь удерживающую руку. Она показалась чем-то знакомой, а когда взглянула на меня, то словно ушат ледяной воды опрокинулся на голову!

Юля!

Глава 17

Юлю распяли на земле и пытались удовлетворить животную похоть какие-то незнакомые парни! Точно не сельские ребята — этих я не видел раньше, даже среди тех, кто приезжал в гости.

Юля!!!

Только сейчас до меня дошел весь ужас происходящего, до этого мозг отказывался верить глазам. Я ударил в стену защитного круга, но, как всегда, упруго отшвырнуло обратно. Кинулся второй раз, третий.

Парень смог раскинуть бьющиеся ноги и дергал за ширинку, пытаясь опустить бегунок вниз…

— Отпустите девчонку, твари!!! — я заорал, в надежде испугать и сорвать преступление.

Молодые люди вздрогнули разом, и повернули голову на звук. Лежащая Юля тоже увидела меня и активнее забилась в удерживающих руках.

Юля, моя девочка!

Ещё раз вонзился плечом в защитный круг — моя охрана и моя же преграда на пути к спасению любимой. Я отлетел и шлепнулся на пятую точку, моментально вскочил обратно. Может, со стороны это и выглядело забавно, будто я ударился о невидимую стену, но мне было не до игр в мима.

Молодые парни ничем не отличались от других, гуляющих по улицам, сидящих на парах, болеющих за футбольные команды, никаких угрюмых взглядов и тупых лиц. Глаза внимательно осмотрели меня, растянулись в улыбке рты — я оказался один, человек без сознания не в счет.

— Слышь, пацан, вали отсюда! Или присоединяйся, после нас будешь. Тут на всех хватит, — парень похлопал по лоскутку красной ткани.

Юля умоляюще смотрела на меня, как на последнюю надежду, так утопающий смотрит на приближающуюся лодку. От взгляда, от молчаливого призыва о помощи глубоко внутри закипела клокочущее безумие ярости. Моментально все покраснело кругом, остались три цвета, ярко-белый, зловеще-черный и различные оттенки крови.

Уничтожить! Ненавижу!

Я всасывал недостающий воздух… Дрожали колени от выплеска адреналина… Злая энергия распирала изнутри, по венам струился обжигающий огонь, я буквально видел разделяющую нас преграду. Защита натянулась переливающейся паутинкой, когда я сантиметр за сантиметром прорывал твердую ткань. Тонкие лапки трещин побежали по магической стене, и она продавилась, рухнула, распалась на сотни блеснувших и тут же растаявших осколков.

Волна торжествующей радости от преодоления преграды поднесла к следующему кругу. Ещё немного и я смогу тебя защитить, Юля! Держись! Со стороны выглядело как представление французского клоуна, когда человек, вырвавшись из одной невидимой преграды, ударяется о другую.

Меня отбросило назад отпружинившей преградой, но я начал продавливать очередную стену. Капли пота дрожали на бровях, я чувствовал, как в плечо втыкаются раскаленные иглы, но давил дальше. Наполненные влагой карие глаза придавали сил, энергия выхлестывалась через край. Я беззвучно кричал, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха.

— Блаженный что ль? Много сейчас дурачков в деревнях развелось! — удерживающий тонкие руки, парень наблюдал за моим выступлением. Он кинул вниз. — Расслабься, милая и получай удовольствие, этот пацанчик тебе не защитник. Видишь, он сам с собой не может справиться, ноги заплетаются.

Я чувствовал, как плечо протискивается в прогибающуюся стену, тело превратилось в каменный таран, и в тоже время такой легкости в мышцах давно не ощущалось.

Беззвучный треск, мириады искр в плечо, и глаза, молящие о спасении…

Держись, Юля, я иду!

Ещё немного и стена разлетелась, как и прежняя, отнялось от боли плечо, когда ударился о последнюю преграду.

Защита? Какая защита, когда рядом такое…

Насильники в десяти метрах даже не думают прекратить свое дело. Юля из последних сил выбивается, крутится как уж на сковороде, но видно, что не так далек тот миг, когда она обессилено сдастся.

Миллиметр за миллиметром я протискивался в непробиваемую твердь…

Миллиметр за миллиметром толкала иссякающая сила…

Миллиметр за миллиметром я глубже проникал в последнюю, самую заговоренную стену…

Юля закатила глаза, похоже, что сознание не вынесло унижения и соскользнуло в спасительное беспамятство. Точеные ноги обессилено вытянулись по обе стороны от насильника. На матовой коже ярко-синими пятнами наливались следы от хватавших пальцев.

— Смотри, убогий, что настоящие мужики с бабами делают. Потом и сам сможешь попробовать, а то когда ещё шанс обломится! — насильник стягивал джинсы, не отрывая взгляда от сдавшейся цели.

Я зарычал, с головой захлестнула ненависть, подбрасывая в горящую топку ярости очередную порцию гнева.

Миллиметр за миллиметром…

Мразь! Уничтожить!

Таким не место на земле.

Миллиметр за миллиметром.

Воздух вагонами летает по легким.

Убить! Разорвать!

Миллиметр за миллиметром.

Все ближе, лишь бы успеть. Лишь бы не дать ей повода возненавидеть мужчин.

Миллиметр за миллиметром.

Я второй раз рождался, пробивая держащую пленку.

Другой насильник тоже избавлялся от одежды — скинул майку и взялся за ремень джинсов.

— Стойте, гандоны! — я захлебнулся криком.

Но главное — смог отвлечь!

— Как ты нас назвал, полудурок?

Парни обратили на меня внимание и поднялись от полуобнаженной девушки, уверенные в своей силе и превосходстве двоих над одним. Два улыбающихся лица, убежденные в своей правоте и праве поступать безнаказанно.

Меня отделяла от них истончающаяся пленка…

Защищающая незыблемая стена рухнула, разлетелась мелькнувшей серой пылью. Я оказался лицом к лицу с полураздетыми парнями, руки взлетели в стойку.

Прорыв сквозь стены защитных кругов отнял почти все силы, красная пелена ярости понемногу спадала, но я ещё в состоянии справиться с двумя засранцами. Дыхание вырывалось сквозь раскаленные легкие, в ушах гулко бухал сердечный ритм.

Молодые люди избавились от одежды, оставаясь в небольших плавочках. Спортивные тела, рельефные животы — на таких девушки сами вешаются, а им захотелось недоступного. Позади «культуристов» лежала Юля в бессознательном состоянии.

— Ну что, парни, я вам предлагал оставить девчонку? Пеняйте на себя! — из горла вырвался не то крик, не то рык.

Парни переглянулись и заржали. Смех сгибал все ниже к земле. Хохот сотрясал крепкие тела, головы клонились к молодой траве, ещё немного и парни уткнутся лицами в землю. Ну, посмотрим, кто сейчас посмеется, ублюдки!

Я сделал шаг по направлению к смеющимся, и те резко выпрямились. Однако, не просто выпрямились — словно внутренним взрывом разорвало розоватую кожу, и на свет вырвалась черная шерсть. Кожа ошметками ссыпалась вниз, в сочную траву, в желтизну одуванчиков. К небу поднялись оскаленные пасти, из недр вырвался оглушающий вой, бьющий молотом по барабанным перепонкам.

Руки, недавно тискавшие мягкое тело, вытянулись в мохнатые грабли с острыми когтями, буграми раздавшихся мускулов похожие на набухшие корни старого дуба. Ноги же напоминали поросшие мхом замшелые валуны, что лежали по сторонам измельчавшей речушки и причудливо поставленные друг на друга.

Туловища раздались в плечах, подобно надувшей капюшон разозленной кобре, вспучились круглыми валиками разросшихся мышц. Спустя несколько секунд передо мной стояли два молодых оборотня. Острые блестящие клыки ощерились, глаза сверкали из чащи жестких черных волос, вытянувшиеся уши нервно подрагивали. Вот почему ребята оставались спокойными, когда я ломился к ним — какой-то сельский дурачок против двоих мощных зверюг.

И я сам проломил защиту от них, да к тому же остался почти без сил. Колени дрожали, пелена ушла из глаз, но ярость продолжала поддерживать на ногах. Теперь же к ней прибавилась ненависть. Ненависть к убийцам родителей и многих ведарей, к свободно разгуливающим тварям.

Убить! Уничтожить!

Перевертни довольно переглянулись, когда я «в ужасе» заслонился руками, упал на колени и пополз обратно. Никакого оружия в руках, но я успел заметить блеснувшую на солнце шляпку медной иглы под елочками мха. Я не помню её, похоже, что это тетя делала Защитный круг в ожидании меня.

Как до неё добраться? Оборотни урчали, предвкушая скорую потеху. Только бы доползти, а там мой шанс выжить немного увеличится. Два метра до иглы, словно два миллиона километров — бесконечность в растягивающемся времени. Я играл самозабвенно, словно выступал перед Станиславским, подвывал и морщился. Пустил бы испуганную влагу, но решил не переигрывать. Я отползал прочь, загребая руками влажное покрытие прогретой земли.

Как же трудно двигаться — после преодоления кругов тело ломило, руки даже и не думали подниматься.

— Защитник! — прогрохотал рев правого «демона ночи». — А кто тебя защищать-то будет?

— Уйдите, бесы! Не трожьте меня, окаянные! — тонким голоском я проверещал в ответ. Вроде получилось.

Перевертни упивались своей властью над ползущим, ничтожным человечишкой. Растягивали удовольствие, наслаждались страхом и ужасом, у меня даже слюна потекла из приоткрытого рта.

Все для зрителей, все для успеха…

Убить! Уничтожить!

Время понемногу замедлялось. Полтора метра до иглы. Шляпка краснела как налитая солнечным светом клюква среди пушистых кисточек мха — тонкий столбик надежды на победу, надежно утопленный в мягкой земле. До него всего один прыжок, пара шагов или пять ползков — только бы не заметили. Я старался не показывать направление, а медленно отползал в сторону иглы.

— А хочешь стать таким же бесом? — спросил говорливый оборотень и шагнул по направлению ко мне.

Второй же принюхивался, блестящий нос подергивало под дуновения ветра.

— Нет! Не-е-ет! Мама-а!! — пропищал я и отшатнулся от нависающей глыбы мышц.

Получилось выиграть ещё полметра — протяни руку и возьми, но гулко ухнула земля. Возле перепачканных рук выросла нога перевертня, по ней струились взбухшие вены, бечевками перетягивали мохнатый ствол.

Цель так близка, но нельзя показывать вида, нужно было продолжать играть. Я испуганно сжался, остальными чувствами ощущая склонившегося оборотня. На плечо легла лохматая лапа с острыми когтями, словно выструганными из крепкого дерева и макнутыми в черный лак. Крючковатые пальцы похожи на толстые ветви вяза, крупные, шершавые. Спинным мозгом я ощутил, как оборотень приготовился вцепиться в шею «беззащитной» жертвы, но тяжелая лапа слегка подтолкнула тело вниз, чем я не преминул воспользоваться.

Я нырнул головастиком в подрастающую траву, и кончик носа почти уперся в шерсть на мускулистой ноге. Запах мокрой псины ударил по обонятельным рецепторам. Глаза уперлись в красного муравья, что спешил по своим делам и перебирался через жесткие волоски.

Руки скользнули впереди, а пузом я ощутил выпирающий из земли корень. Дождевым червем в руку скользнул холодный стержень, теперь я немного вооружен и даже слегка опасен, хотя и подвывал от ужаса.

— Тля! — прогремело надо мной так, словно небольшой обвал случился в горном ущелье. — И ты хотел заступиться за девушку, когда сам себя не в силах защитить? Ты не достоин человеческой смерти (вдох) и будешь раздавлен как насекомое (еще вдох), как вонючий клоп.

Нога резко убралась, пора!

Выдох!

Время замерло, застыла в воздухе тополиная пушинка, еле-еле поднимались крылышки у пролетающей мимо стрекозы. В её фасеточных глазах отражался поднятая лапа оборотня, словно танцующий ухарь выделывал коленце и замер, прежде чем топнуть о землю, отражался я, что застыл под лапой, отражался второй оборотень, что скалился в стороне.

Я перекатился на спину и выстрелил правой рукой! Как раз в точку на ноге, что парализует волосатую конечность, как на тренировке — удар и тут же откат от двигающейся массы.

Время вернуло свой прежний ход, зашумел в кустах проснувшийся ветер. Перевертень взвыл, ударив по пустому месту, лапища взорвала дерн и по щиколотку погрузилась в мягкую землю. Я успел подняться и встал в стойку, левая рука на отмашку, а в правой нагревалась медная игла. Оборотень двинулся ко мне, но парализованная нога предательски подломилась. Вся эта огромная масса едва не рухнула ничком. Каким-то чудом «насильник» восстановил равновесие, и оборотень перенес вес тела на здоровую ногу.

Бросок вперед!

Шпалой пронеслась над головой смертоносная лапища. Игла с легким чмоканьем впилась в левую глазницу, налитую яростным светом. Скулящий вой пронизал вечерний воздух, вслед за брызнувшей алой струйкой.

Я тут же отскочил, боковым зрением проследил за вторым оборотнем, и провел скользящий блок на новый удар.

Лапища пронеслась в миллиметре от виска, слегка взъерошив волосы.

Раздался тихий звук хлопка второго глаза, я успел снова присесть под лохматой лапой и отпрыгнуть. Ослепленный перевертень замахал лапами как мельница при сильном ветре. На один из мощных ударов и наскочил коллега по умертвляющему цеху — второй оборотень кинулся на помощь, но я увернулся и поднырнул под мохнатую балку ослепленной мельницы, которая с треском врезалась в лобастую башку напарника. Пока нападавший оборотень отлетел, я успел вонзить иглу в лоб ослепленного. Тот вздрогнул и обмяк, устало бросив лапищи вдоль тела.

Волосы втягивались в тело, темная сморщенная кожа разглаживалась и светлела. Перевертень уменьшался в размерах, переходя в человеческое состояние. Парень в плавках заваливался назад, во лбу как красная точка у индусов красовалась шляпка медной иглы.

Остался удар в сердце.

Скользкие от крови пальцы едва успели захватить шляпку, как подлетел очухавшийся оборотень. Широкой лапищей, размером с лопату для снега, меня отнесло в сторону. Двигался оборотень гораздо быстрее первого, что лежал подрубленным стволом на окровавленной траве. Я перекатился через голову и вскочил на ноги, сжимая скользкий стержень.

Сил не осталось вообще, руки налились свинцовой тяжестью. Возникла предательская мысль — закрыть лицо и будь что будет, но я тут же отогнал ее в сторону.

— Ведарь! — прорычал оборотень, — Может, мы тебя ищем?

— Шел бы ты своей дорогой, перевертень! — я постарался отдышаться, не отрывая взгляда от изготовившегося к прыжку оборотня.

— Ты один, ведарь! Смирись и прими быструю смерть! Или немного посопротивляйся! — рыкнул оборотень и перенес вес на правую лапу.

Оборотень хрипло дышал и радостно скалился непонятно чему, похоже, потеря напарника ни мало его не смутила. Я успокаивал дыхание, готовясь к нападению, «качая маятник» — чтобы уйти с линии атаки и оказаться сбоку противника.

Солнце почти скрылось за горизонтом, лишь окрашенные оранжевой краской лучей верхушки деревьев показывали, что оно ещё здесь — бросает последние взгляды. На полянке лежали два молодых человека, один обнаженный и весь в крови, две девушки без сознания. А на краю поляны, неподалеку от могучих сосновых стволов, застыли друг напротив друга человек и оборотень.

Руки тяжелые, как рельсы. Ноги дрожали, но не от адреналина, а от усталости. Воздуха не хватало, глотал его как воду — такой же жидкий и прохладный. Пот водопадом струился вниз, спутанные волосы лезли в глаза.

Оборотень броском кобры оказался возле меня. Взметнулся мох и тонкие веточки с земли — массивная лапа шлепнула по тому месту, где мгновение назад находилась моя ступня. Я вальсирующим пируэтом ушел в сторону и ударил верной иглой снизу вверх, метясь в заросший кудлатой шерстью глаз. Рука так и повисла в воздухе, перехваченная стальной хваткой когтистой лапы.

Удар другой руки ушел в сторону — так ракеткой отбивали легкий волан играющие дети. Оборотень довольно скалился, глядя на мои слабые попытки вырваться из захватившего капкана. Предательская мысль сдаться снова вернулась, но я вопреки всему продолжал сопротивляться, свободный кулак поднимался раз за разом. Мои усталые удары с легкостью отбивались.

Ноги подламывались, глаза жег огонь едкого пота, в раскаленные легкие не поступало достаточно воздуха. Рука с зажатой иглой понемногу синела от крепкой хватки. Красные глаза оборотня светились предвкушением скорой победы над обессиленной жертвой. Перевертень схватил меня в охапку, и огромные зубы оказались в нескольких сантиметрах от лица.

Железные лапищи неторопливо сжимались, жизнь понемногу уходила из меня, как сок из сдавливаемого пакета. Попытки уколоть иглой лохматое тело не привели к успеху — оборотень лишь морщился, как от щекотки. Безуспешно пиная чугунные колонны, я не мог пошевелить руками, вдыхал зловонный смрад, что шел из ухмыляющейся пасти.

Зверь не торопился кусать, ждал, пока мое тело окончательно обмякнет, играл как кошка с мышкой, то разжимал, то снова сдавливал лапами. В глазах темнело, словно невидимый оператор гасил свет в кинозале перед наступлением фильма. Время почему-то не останавливало своего хода, я умирал в стягивающем обруче.

Воздух не хотел входить в сжавшиеся легкие, я видел как кусты и деревья окрашивались в серый цвет. Оборотень наблюдал за моей агонией с интересом профессора, разглядывающего в микроскоп жизнь бактерий. Спасения ждать неоткуда, рядом нет тетки-заступницы.

Мелькнула мысль — зачем полез в это дело, а не пробежал дальше за защитными кругами? Я устыдился подобному размышлению, и это придало немного сил. Их как раз хватило, чтобы взмахнуть рукой. Игла бордовым росчерком взлетела вверх.

Мутнеющим сознанием я отметил несколько переворотов блестящей палочки. Оборотень слегка скользнул по ней краем глаза и тут же уставился на меня, не желая пропустить ни мгновения ускользания жизни. Я вытянул шею и смог ухватить иглу за шляпку. Зубы противно заныли, когда крепко сдавили жесткий металл.

Чмок!

Оборотень ещё радостно скалился, когда мои губы коснулись шерсти, окружающей глазную впадину. Лохматая голова резко отдернулась, едва не вырвала зажатую в зубах иглу. Из пустеющей глазницы выливалась бело-красная жижа, сопровождаемая жутким ревом боли. Уши тут же заложило крепкой ватой, не пропускающей ни звука.

Кольцо лап слегка разжалось, и прохладный воздух струей окатил раскаленные легкие. Сквозь мутную пленку увидел, как зубастая пасть стремительно приближается к моему горлу.

Помирать так с музыкой!

Я устремился иглой в оставшийся глаз, подав голову навстречу острым зубам, словно укротитель, засовывающий голову в пасть льву. Клыки коснулись моей кожи, но тут же отпрянули, когда игла пронзила красный глаз. Щетинистый нос тяпнул по подбородку так, что у меня хрустнуло в шее. Лапищи взлетели к осиротевшим глазницам, я же, как сброшенный с телеги мешок картошки, рухнул в примятую траву.

В полете я успел пронзить черное сердце оборотня, словно дятел пробил крепкую кору.

Воздух!

Сквозь сжатые зубы свежий ветер проникал вместе с какими-то крошками. Сверху на меня упал обнаженный человек, придавив центнером веса к мягкой траве. Я еле дышал, болело все, что могло болеть, начиная от корней волос и заканчивая ногтями на ногах.

Крошки оказались кусочками крепко сжатых зубов — от напряжения чересчур стиснул челюсти. Дело ещё не закончено и отдыхать рано, нужно завершить дело и нанести каждому перевертню по последнему удару.

Я спихнул тяжелое тело неудавшегося насильника, тот перекатился на спину, выставив вверх торчащую из груди шляпку иглы. От точащего штырька по розовой коже растекались струйки алой крови, капали на примятую осоку. Сквозь пробегающие по телу судороги маячило легкое дыхание, оборотень ещё жил, и вскоре может восстановиться, если не принять срочных мер.

Преодолевая немощь и охватившее бессилие, какое появляется при очень высокой температуре, я смог подняться на колени. Голова казалась опустошенной дождевой бочкой, непослушные пальцы скользили по окровавленной шляпке, срывались и захватывали вновь.

Медленно вышел блестящий стержень, тотчас ударили небольшие фонтанчики, в такт ещё бьющемуся сердцу. Игла выскользнула из непослушных рук, окрашенная осока приняла в свои объятия небольшое оружие. Ещё три вдоха и выдоха. Через «не могу», через «не хочу» я потянулся за иглой и услышал, как рядом хрустнула ветка. Ещё одного оборотня я бы не вынес. Сквозь мутную пелену я рассмотрел стоящую Юлю.

Понимаю, как я выглядел в любимых глазах, весь оборванный и окровавленный, на коленях перед ослепленным противником, и ещё один такой же валялся поодаль. Юля испуганно смотрела на меня, как на чудовище. Как на монстра, что убивает всех на своем пути. Испуг и одновременно отвращение читались в её взгляде. Она даже не пыталась прикрыться, забыла о своей наготе.

Как ей объяснить, что на самом деле произошло?

— Как ты себя ч-ч-чувствуешь? — слова сочились по капле.

Усталость накрывала тяжелым пологом. Сейчас бы лечь и забыться. Рядом с трупами. Неважно. Но ещё нужно завершить начатое.

— Я в порядке, а ты весь в крови… Что случилось? Что с ними? — Юля показала на лежащих оборотней.

— Юля, я должен… закончить одно дело. Проверь, пожалуйста, как там твои… друзья! — рука скользнула по игле.

Оставалось нанести два удара. Только бы девушка отвернулась. Карие глаза ещё раз испуганно скользнули по мне, и Юля бросилась к лежащей паре. Тихо приговаривая, она попыталась привести их в чувство. Мне хватило этого времени, чтобы успокоить оборотней навсегда. Твари больше не будут ходить по земле.

В голове мутилось, руки тряслись как у эпилептика, в ноги налили раскалённого свинца. Убрать эту мерзость, утащить в кусты, а после похоронить! Чтобы случайно не наткнулись дети, чтобы не возникало вопросов у взрослых.

Шаг за шагом, кровь окрашивала траву в грязно-бурый цвет, выскальзывала из рук ещё теплая кожа. Второе тело скатилось в небольшой овражек и легло поверх первого. Не до порнографии, теперь закрыть от случайных глаз. Кто-то бросил сверху ветку.

Юля!

Девушка накинула поверх разорванной одежды мужскую ветровку, но длинные ноги всё равно белели наготой.

— Они очень плохие люди. Я не оправдываю тебя, Саша, но ты иначе не мог.

Странно такие речи слышать от девушки, я думал, что Юля завизжит, убежит, или ударится в слёзы. Красавица, что снилась мне по ночам, стояла рядом и помогала закидывать трупы травой и ветками.

Я жестом показал, что хватит. Отошли на десяток метров, и я рухнул на колени. Юля обеспокоенно подхватила меня, опустилась рядом. Я жестом показал, что всё в порядке. Тошнило. Во рту перекатывался металлический привкус.

— Как твои друзья?

— Понемногу приходят в себя, я волнуюсь больше за тебя. Снимай майку, я обработаю раны. Ох, и ничего себе, — вырвалось у неё при взгляде на мою спину.

Я весь один сгусток боли, поэтому не ощущал что там, на спине. Разодранная в клочья майка предвещало мало хорошего. Юля побежала к слабо шевелящимся друзьям и вернулась с автомобильной аптечкой.

— Не дергайся, сейчас будет щипать! — её прохладные пальцы скользнули по спине.

От нежных прикосновений боль отступила и тут же вернулась обратно. В голове всё зашумело, когда по спине прокатились огненные шарики. Я даже услышал, как зашипела перекись водорода на краях раны.

— Тебе срочно нужно в больницу! — безапелляционно сказала Юля.

— Ничего, на мне заживает как на собаке. Как ты здесь оказалась? И почему в такой компании?

— После твоего письма я не отставала от Евгения, и он под большим секретом рассказал, что ты живешь в Мугреево. Я упросила отчима отпустить нас с Таней и её парнем в поход. Ехать до вас недалеко, мы и решили остановиться на ночь на природе, а утром собрались погулять по селу и… возможно… увидеть тебя. А эти, — она кивнула на овражек, — появились из кустов и сначала попросили закурить, а потом начали приставать. Серёжка вступился за нас, они его избили, и ударили Таню. А меня… Потом я увидела тебя и… потеряла сознание.

— Значит, я успел вовремя. Ой! — дернулся я на очередной ожог.

— Извини, ещё немного осталось!

— Ничего, всё нормально. Но отсюда нужно уходить. Вдруг они были не одни.

— Ночь наступает, вряд ли кто-нибудь придет. А в темноте по лесу я боюсь идти, ты весь изранен, да и ребята ещё слабы для переходов. Давай, переночуем здесь, а утром поищем помощи?

Рядом с убитыми оборотнями ей спокойнее? Странная девушка, может, я чего-то о ней не знаю? Головокружение накинулось с новой силой, и окружающий лес завертелся в бешеной пляске. Юля теребила меня за плечо. Почему я лежу на земле?

— Саша, Саша, очнись, — беспокоилась Юля.

— Всё в порядке, секундная слабость. Пройдет.

— Пойдем к палатке, я сейчас костер разведу. Ты должен прилечь.

Я и сам не заметил, как наступила ночь. Думал, что это в глазах так потемнело. Парень благодарно пожал мне руку, что-то говорил, но слова с трудом проникали сквозь шум в ушах. Темноволосая девушка раньше была рыженькой, я вспомнил, как в тот злополучный вечер девушка танцевала с Евгением. Она чмокнула меня в щеку. Я промычал в ответ что-то героическое.

Ноги не держали, и я чуть не повалился у брезентового полога. Но всё же взял себя в руки и заполз внутрь. Рухнул на спальный мешок и почти отключился, когда почувствовал, что рядом кто-то есть.

— Ты спас меня, Саша! — промурлыкал девичий голос.

— Юля, я не мог поступить иначе, — слова выдавливались с трудом, как паста из полуоткрытого тюбика.

— У меня никогда не было молодого человека, а эти…

— Всё позади, Юля, всё позади, — глаза слипались, в этот момент так хотелось, чтобы меня оставили в покое.

— А у тебя… У тебя когда-нибудь было?

Спрашивать такое у современного студента? В наш продвинуто-сексуальный век? От удивления у меня даже распахнулись глаза. Юля сняла ветровку, и отблески костра играли на её коже красными всполохами. Спать определённо расхотелось, невзирая на боль и жжение в суставах. Обнаженная грудь манила коричневато-розовым надвершием, с налившимся кровью соском, что походил на покрасневшую клюковку.

Я потянулся рукой, когда Юля мягко остановила:

— Подожди, скажи, у тебя раньше… это… было?

Я вспомнил слова опытного общажного ловеласа о том, что с девушками никогда нельзя говорить о бывших. Не рассказывать же Юле о Людмиле, пришлось отрицательно помотать головой.

— Нет, как-то не до этого было. Учёба и спорт занимали всё время.

— Ты мне не врёшь? — её глаза поблескивали в сумраке палатки.

— Не вру, — я постарался сделать голос как можно более убедительным и снова потянулся к ней.

Недалеко от убитых оборотней. И о чем я думал? Хотя понятно о чём, если даже боль перестал замечать.

— Подожди, у тебя есть…

— Нет, — я сразу мотнул головой.

Вот так вот рушатся мечты. И боль начала возвращаться.

— Я сейчас. У Сергея спрошу, — Юля накинула ветровку и выскользнула наружу.

Я остался ждать, дохнул на ладонь, принюхался, вроде ничего. Улыбнулся во все свои тридцать два зуба, когда снаружи раздался испуганный крик. Я дернулся вон, но не успел. Крыша палатки смялась внутрь, и в лицо мне ударил несущийся локомотив.

Мир вспыхнул ослепляющим светом боли, заполнив пространство головы.

Яркая вспышка канула в непроглядную тьму.

Глава 18

— Ну, ты чово, Петруха? — Степан вглядывается в мое дергающееся лицо, пока перевязывает рану. — Сильно зацепило?

Перед глазами до сих пор зрелище — залетает круглая бомба и крутится на полу. Много таких снарядов прилетает со стороны германцев, но так близко падает в первый раз.

Она взорвалась, а я тогда успел ещё подумать, что всё, амба. Цепляет осколком, вроде царапина, но попадает по артерии, кровь так и брызжет струйкой. Хорошо ещё, что рядом Степан оказался. Помогает. Перевязывает.

— Терпимо, и не такое заживало.

— Подавать смогешь?

— Смогу, пустяки.

— Вот и хорошо, нам бы ещё немного продержаться, — мы приникаем к раскаленному «Максиму».

Светлеет край неба, понемногу проступают очертания далеких окопов, мелькают оранжевыми точками костры кухонь, перемещаются искорки факелов. Крепость «Осовец» держится шестой месяц и не собирается сдаваться немцам. Толстые стены испещрены осколками, пол и перекрытия зияют огромными дырами от снарядов. Голодные, замерзшие, мы стоим из последних сил. Мы — русские солдаты…

Юля! Юля!! Юля!!! Я очухиваюсь от созерцания ада и вспоминаю, что только что было.

Старуха с косой постоянно вальсирует рядом. Я почти ни с кем не знаком, всех новобранцев… почти всех забрала безносая…

По сводкам разведчиков к нам стягивают семь тысяч бойцов и это против тысячи русских воинов, половина из которых необученные ополченцы…

Страшно, до скулежа страшно, но мы держимся. Мы стоим насмерть, за свою Родину, за Россию. Мысли об отступлении посещают, но давлю их на корню. Я не могу предать остальных…

Что же произошло? А? Я не хочу видеть сон, я хочу обратно!!! Я попытался удариться изнутри о того, чьими глазами смотрел, но мое бесплотное тело словно висело в невесомости, а тело бойца жило своей жизнью и подчинялось только хозяину.

Степан с самого начала обороны воюет, израненный телом, с издерганными нервами. Выходит из бруствера за секунду до взрыва, ускользает от пуль и осколков, что вонзаются в то место, где он только что стоял. Счастливчик, чего нельзя сказать о напарниках по расчету, пятерых забрала безносая. Степан-везунчик, но в то же время никто не хочет выходить с ним в пару. Мужчина словно перебрасывает свою долю на напарников.

— У меня есть медальон заговоренный, вот он пули и отводит, — смеётся на расспросы Степан.

Даже как-то показал медную бляшку, не больше алтына. На одной стороне искусно выбит арбалет, позади какие-то древние руны. Говорит, что от деда досталось и теперь охраняет пуще железобетонных стен. Говорит с улыбкой, а глаза смотрят испытующе — верю ли?

Медальон! Он такой же как у меня — значит это тоже охотник? Быстрее бы закончился сон, ведь там Юля…Там Юля!!!

Вот и меня цепляет, хотя вряд ли из-за везучести Степана. У нас почти все солдаты в той или иной степени ранены. Убитых не успеваем хоронить, огромные серые крысы шмыгают по трупам.

В наше окно уставился пустыми глазницами мой старый знакомец Серега. Наглые вороны выклевали ему глаза. Михайло лежит всего в сотне метров, но к нему нельзя приблизиться — летним ливнем сыплются пули, бомбы, гранаты. Артобстрел продолжается, снаряды ухают с частотой барабанной дроби, гул от взрывов почти сливается в один сплошной вой. Наша артиллерия отплевывается в ответ.

Я протягиваю ленту с уложенными свинцовыми малышами, щелкает затвор и «Максимка» снова оживает, посылает смерть по чернеющим окопам. Степан редко стреляет мимо, за каждую пригоршню патронов окопы расплачиваются одной немецкой жизнью. Наш пулемет редко стоит без работы…

Я невольно сопереживаю солдату. Жар битвы увлекает меня — если сейчас не могу узнать, что случилось с Юлей, так хоть постараюсь больше запомнить из показанной жизни.

Разведка доносит, что идут странные приготовления у немцев, показываются какие-то баллоны, трубки. Мы догадываемся, что грядет химическая атака, но не можем ничего ей противопоставить. Остаётся стараться выбить как можно больше противников. До чего же тошно смотреть, как палач раскладывает свои инструменты.

В желтое небо, похожее на голландский сыр, взвивается яркая ракета — что-то начинается. Приходит сигнал для немцев, хотя нас и так обстреливают не переставая.

Пехотная атака?

Вряд ли, когда немцы идут — их пушки молчат. Не желают они попадать под свой обстрел.

Неужели начинается химическая атака?

— Петруха, смотри! — Степан машет головой на окопы. — Вон она как, смертушка-то приходит!

Я облокачиваюсь на выщербленный подоконник и выглядываю наружу, где из немецких окопов выползает темно-зеленая полоса. Ветер весело гонит эту тучу в нашу сторону, словно туман нагоняет на чахлые деревца в долине. Однако, если утренний туман светлеет белыми космами, то эта туча зеленеет болотной тиной.

Смерть идёт, накрывает широким подолом балахона всё, что попадается на пути. Вижу, как хватаются за горло пехотинцы в окопах, сгибаются и падают скрюченные люди.

— Отче наш, иже еси на небеси! — кричит молодой солдат, застывший у скрытой в рощице пушки, когда к нему подползает волна.

Мы зачарованно смотрим на нее — впервые сталкиваемся с такой подлостью войны. Ни противогазов, ни баллонов с кислородом, лишь взрывающиеся снаряды, визжащие осколки и неумолимо ползущая широкая полоса. Около тысячи человек в крепости, и никуда не отойти — артобстрел не дает высунуться.

Я готов взвыть вместе с солдатом от полной безысходности — деваться некуда и молодое тело должно лечь бездыханным трупом. Наверно, так себя ощущают приговоренные к смертной казни, которых ведут к месту последнего вдоха.

— Эй, Петруха, воду тащи! — Степан скидывает сапог и живо разматывает ткань портянки, затем орёт так, что перекрывает грохот взрывов. — Бойцы, укутывайте рыла мокрой тряпкой!!!

Солдаты, кто слышит клич, тут же садятся на пол и начинают исполнять указание. Темно-зеленая масса приближается, подергивается как живая под порывами ветра. Клубятся валы дыма внизу, сверху полоса разрывается на зловещие клочья.

Я срываю с пояса фляжку и, смочив портянку, передаю баклажку Степану. Его продырявленная фляга лежит поодаль — на днях немецкая пуля попала в днище, когда он пил, и на выходе вильнула в левую сторону, просвистев у края уха. Эта пуля ещё раз подтвердила славу Степана как везучего человека — несколько миллиметров вправо, и он бы сейчас не командовал.

Застарелым потом пахнет мокрая повязка на лице. Я оглядываюсь на сослуживцев. Взрывы и разряды никого не пугают — приближается гораздо худшая участь, от которой не спрятаться и не скрыться за толстыми стенами.

Посреди нашей площадки падает и подпрыгивает металлический цилиндр с оперением на конце, из него тут же начинает струиться ядовитый дым. Немецкие артиллеристы переходят на газовые снаряды, не дожидаясь, пока темно-зеленая смерть накроет крепость ядовитым плащом. Я выбрасываю цилиндр наружу, но прилетают другие, ещё и ещё, зеленый туман поднимается выше.

Мне стало страшно, я понял, что чуют люди в газовых камерах — я задыхаюсь вместе с солдатом.

По моим легким хлещет резь, воздух заходит расплавленным свинцом, каждый вдох сгибает пополам…

Справа ничком падает соратник по строю, двадцатидвухлетний парень с Рязани. Так и не успели толком познакомиться — ни по пути в этот ад, ни в перерывах между обстрелами…

Степан опускается на колени, сотрясаемый жутким кашлем, я тоже обнимаю холодный пол — в надежде захватить глоток неиспорченного воздуха…

Сознание мутится, все плывет перед глазами, куски железобетона, отскочившие от стен, то увеличиваются в размерах, становясь величиной с дом, то уменьшаются до горошин. Исчезает крепость вместе с ужасами смерти…

Перед глазами всплывает лицо оставшейся дома любимой Татьянки, как она стоит в лучах уходящего солнца, обнажаются в улыбке сахарные зубки, легкая рука манит к себе. Вокруг, до самого горизонта, расстилается широкий луг, его покрывают васильки, ромашки, колокольчики. Тучи бабочек носятся в таком прозрачном воздухе, что можно заглянуть за край земли, за кучевые облака, что стараются поймать красное солнце. И Татьянка манит к себе, она сияет внутренним светом, босоногая, в простом легком сарафанчике, воздушная и неземная. Татьянка сулит райскую жизнь… и избавление от боли.

Я вижу его видение! Я во сне спящего. Просто мозги заворачиваюсь, когда пытаюсь представить себе то, что именно я увидел…Это на секунду отвлекает от мысли о Юле.

Я делаю шаг к ней, но кто-то грубо вытаскивает из вечного блаженства, заталкивает обратно в кромешный ад…

Страшное, в лоскутах обожженной кожи, лицо Степана выныривает вместе с грохотом взрывов и нестерпимой боли внутри. Я пробую моргнуть, дико режет глаза, словно в лицо швырнули лопату мелкого песка. Возле лица вздрагивают осколки бетона, я подтягиваю руки к груди, сворачиваюсь в клубок…

Ужасающая боль раздирает изнутри на крохотные осколки… я лежу на раскаленных углях костра. Жесткие руки трясут меня, не давая вернуться обратно на солнечную поляну.

— Петруха, поднимайся, рано ещё умирать, — хрипит знакомый голос, приглушенный окровавленной тканью.

— Да, Степан, встаю, — свистящим сипом слова вырываются наружу.

Я оглядываюсь по сторонам, шея поворачивается со страшной болью, словно она в раскаленном ошейнике. Вокруг ужасающая картина: защитники крепости лежат в тех позах, в которых скашивает безносая спутница войны; ядовитый туман стелется по обглоданным снарядами стенам, обтекает жертвы, лижет винтовки, оставляет зеленый налет на блестящих стволах.

Приходит в себя старый солдат, сибирский охотник, который попадает белке в глаз, трясется в жутком кашле, но перед тем, как открыться глазам, его обожженная рука хватается за цевье верного ружья.

Шевелится ещё один.

От кашля сгибается калачиком другой солдат.

Осыпанные пылью рваные гимнастерки, перевязанные тряпками лица. Оглушающий каркающий кашель перекрывает гром канонады. Я пытаюсь подняться и опираюсь на лежащего рязанца, а он уже никогда не сможет встать…

Мне стало страшно — я впервые вижу такое количество мертвых людей.

Похожие на ужасающих упырей, что по ночам встают из могил, солдаты стягиваются к нам, спотыкаются о трупы лежащих соратников. Окровавленные портянки на лицах, безумные красные глаза, дергающиеся движения…

Очень много солдат не могут подняться. Немыслимо много… Верный «Максим» оставляет на обожженной руке зеленый след, когда хватаюсь за кожух, чтобы подняться.

В смертельной полосе показывается просвет, двигаются далёкие фигуры противника. Похоже, что немцы собираются пойти в атаку, и взять неприступный Осовец… Неприступный героизмом и выдержкой русских солдат. Думают, что здесь все подохли от удушья.

— Все, кто может держать в руках ружьё! За мной! Русские умирают, но не сдаются! Кто не может идти — встает у пулеметов! В атаку!!! — хрипит Степан и тут же сгибается в жестоком кашле.

Брус ворот отлетает в сторону, распахиваются деревянные створы. Шатаясь, держась друг за друга, кашляя и сплевывая куски легких, русские солдаты идут в последнюю атаку. Без надежды на успех, без надежды увидеть завтрашний день, без надежды прожить ещё чуть-чуть. Мы выходим в темно-зеленый дым, словно окунаемся в заросшее ряской болото и двигаемся по днищу.

Мы идём по железной дороге, избрав насыпь ориентиром в непроглядном ядовитом тумане. Несколько десятков против семитысячной орды противника, чей гулкий рев радости слышен вдалеке. Радуются, твари, думают, что победили…

Слезы наворачиваются… и мне не стыдно…

Всё расплывается перед глазами, тело выворачивает наизнанку, резкая боль хлещет раскаленными плетьми. Изо рта льётся кровь, в кашле вырываются скользкие кусочки мяса, но яростная жажда как можно дороже продать свою жизнь толкает вперед тяжелым локомотивом.

Степан топает рядом, корчится от удушающего кашля, падает и вновь поднимается. Торжествующий ор приближается, уверенные в своей победе, немцы спешат добить тех, кто ещё шевелится. Они не догадываются, кто их ждет за непроглядной пеленой смрадного тумана. Они даже не знают, что мы уже подняли винтовки…

Сзади разрываются артиллерийские снаряды, впереди летит победный вой. Среди ядовитого тумана, по пожелтевшей траве бредут «мертвые» русские солдаты. Идут выбирать немцев в спутники на прогулку до небес.

Я ощущаю, как по невидимому телу вполне ощутимо пробежали мурашки. Я хочу выбраться из сна и одновременно досмотреть его до конца. Степана я уже видел раньше… Видел во сне про Великую Отечественную войну, также с Давыдовым. Он постоянно фигурирует в моих снах…

Пушечными ядрами выныривают навстречу три огромных бойца в противогазах. Ошеломленно останавливаются, разглядев наши фигуры. Мне хватает секунды, чтобы раскроить брюхо ближайшему фрицу. Сизые кишки вываливаются скользкими веревками на землю. Остальные двое громко рычат.

— Как же без вас, твари! — кричит Степан и срывает с шеи заговоренный амулет.

— Умри, охотник! — на чистом русском доносится из-под противогазов.

Немцы складываются пополам и тут же выпрямляются, увеличиваясь в размерах. На телах рвется одежда, слезает вместе с кожей. Блестят выбитые стекляшки противогазов, резиновые маски рвутся, обнажают вытянутые звериные морды.

Снова перевертни! Как же там Юля?

Два огромных получеловека-полуволка стремительно кидаются на согнувшегося в кашле Степана. Под штыком шевелится располосованный немец, я, выдернув штык, вонзаю острие ещё раз, в сердце. Он и не думает умирать, вертится как пришпиленная бабочка и хватается за цевье. Человек бы уже умер, а этот фриц всё никак не сдохнет…

Степан пропадает из виду, лишь мутное пятно скользит между машущими огромными лапами оборотнями.

Да этого не может быть — это неправда! Я крещусь и снова вонзаю штык в живучего фрица.

Бабушка рассказывала страшные истории пострелятам, чтобы те не шалили и не слезали с полатей, но чтобы эти страхолюдины существовали на самом деле…

Сон или явь?

Может сейчас снова выйдет Татьянка и уведет меня в сказочную даль?

Боль, разрывающая на мелкие части, показывает, что это не сон, а проклятая явь.

Клацают клыки, пытаются ухватить ускользающего солдата. Вот один зверь отлетает, зажимая морду, и на лету превращается в человека. Грохается на землю здоровенный фриц, а не лохматый оборотень. Секунду спустя рядом впечатывается в землю ещё один голый человек.

Степан поднимается с колен, в руке блестит зубчатый кругляш, покрывающийся зеленой накипью. Под штыком дергается немец, смотрит на меня сквозь окровавленные стекляшки противогаза. Я вишу на ружье и вижу, как штык до дула погружается в тело немца.

Он не умирает…

— Твари! Все им мало! — сипит Степан.

Напарник бухается рядом с дергающимся немцем и поднимает руку с зубчатым медальоном. Четыре резких удара и немец затихает, смотрит в небо пустыми глазницами противогаза. Я выпускаю винтовку и падаю на желтую траву, раскаленный кашель сотрясает тело.

— Кто это? — удается просипеть пересушенным ртом.

— Выживем, узнаешь! Обязательно узнаешь. А сейчас, пошли. Ура-а-а! — вопит нечеловеческим голосом Степан, помогая мне подняться. — Ура-а-а! Мать вашу так перетак и во все щели!!!

Это «Ура-а-а» придает сил, вливает в тело новую оживляющую кровь, клич подхватывают плетущиеся бойцы. Этот крик ярости сминает победный рев немцев. Впереди, за раздергивающейся газовой полосой, виднеются фигуры опешивших немцев.

На них катится мощное «Ура-а-а». Из тумана выныривают мертвецы.

Идут…

Хрипят…

Сплевывают куски легких на обгорелую землю.

Я кричу, я иду, я кашляю и умираю вместе с неизвестным солдатом. Я так же недавно шел на оборотней, я понимал его, как никто другой. Я жду окончания сна, чтобы вернуться к Юле…

Животный ужас плещется в стекляшках противогазов, немцы оторопевают при виде «восставших из ада». Суеверно крестясь, передние ряды германцев немного отступают, когда раздается залп ружья с нашей стороны.

Степан точно срезает толстого фрица, повернувшегося спиной. Тот тонко взвизгивает, взмахивает руками, как подстреленный стерх, и огромная туша падает на ближайшего соратника, похоронив его под собой. Этот эпизод служит сигналом к массовому бегству.

Немцы несутся, не разбирая дороги, прыгают через окопы, повисают на проволочных ограждениях. Мы идём на них, глядим поверх кровавых повязок незрячими глазами. Стреляем, добиваем штыками, падаем и вновь поднимаемся.

Со стороны крепости ударяет пулемет, пули впиваются в спины удирающих немцев. Семитысячная орда отступает перед напором семидесяти защитников крепости.

Я иду, превозмогая скручивающую боль, сгибаясь от жесточайшего кашля, иду с одной лишь мыслью — как можно больше забрать с собой. Легкие взрываются фугасом при каждом вздохе, молотками стучит в виски отравленная кровь, я задыхаюсь. Падаю и ползу, мутным сознанием держусь за уходящую жизнь.

Я умираю. Умираю, чтобы жили другие…

Я очнулся.

Стальные руки хлестали по лицу, в горле жгло от горького дыма. Огонь жадно лизал иконы, деревянные перекрытия почерневшего потолка. Невидимый человек подхватил моё связанное тело, и потащил из горящего здания.

Свежий воздух прояснил сознание, холодная земля остудила разгоряченное тело.

К ясным звездам уносился густой черный столб дыма, снизу подсвечиваемый яркими языками пламени.

Горел храм Уара, храм, где молились за умерших некрещеными. Серыми пятнами скользили сельчане, в руках поскрипывали ведра. Женские крики хлестали по ушам, пламя все больше разгоралось, жадно пожирая деревянные стены.

Над зеленой крышей светился в лучах огня православный крест, то скрываясь за плотными клубами, то проявляясь как маяк в разыгравшейся буре.

Кто меня вытащил? Как я тут очутился?

Юля! Что с ней?

Мой спаситель куда-то подевался. Веревки сдавливали грудь объятиями удава, тугой кляп не давал нормально дышать.

Под свежим ветерком огонь разгорался сильнее, угрожал перекинуться на постройку рядом, а оттуда и на все село. Чем страшны деревенские пожары — беда одного может стать общим горем.

Метнулся участковый, половина воды выплеснулась на домашние трико, но ведра все-таки опрокинулись в жадный зев пламени.

Я заметил выгнутый штырь забора неподалеку от себя и пополз к нему. Холодная земля леденила кожу, по лицу полоснула подрастающая осока, тихонько поползла теплая струйка по щеке.

Ржавое железо дрожало под трением веревки, понемногу расходились крепкие волокна. ещё пару скребков и натянутая струна лопнула. Множество нитей распалось под натиском ребристого металла. Затекшие руки стянули повязку со рта. Щедро сдобренный дымом воздух ворвался в легкие.

Дальше ноги. Обломался ноготь под тугим узлом, но не до этого сейчас.

Пламя жадно пожирало весь храм, не оставляя ни одного кусочка, шипело в ответ на выливаемую воду. Высушенное дерево полыхало как бензин.

Люди держали за руки пожилого священника, порывающегося кинуться в пламя, крупные слезы блестели на морщинистом лице от вида гибели своего детища.

Сорваны путы и я присоединился к борьбе с общим горем, хватал ведра, выплескивал блестящую влагу, бросал назад под голосящий крик женщин и спертый мат мужчин. Вода пузырилась на бревнах, но потушенные участки вновь занимались ярким пламенем.

Мелькали лица, руки, ведра.

Схватить, выплеснуть, отдать, схватить, выплеснуть, отдать.

Перехватил вырвавшегося священника. Точка на артерии — полчаса сна. Откинул назад грузное тело. Батюшку подхватили два мужика.

— Сашка, ты как здесь? Там же тетка… — окинув взглядом мою испачканную одежду, перекричал гул пожара участковый. — Ай, ладно, потом, всё потом. Держи ведра!

Где-то вдалеке раздалась сирена пожарной машины.

— Наконец-то! — выдохнула женщина, и плеснула в бушующую стихию порцию воды. — Как же долго добирались.

Красно-синие мигалки засверкали по невысоким домам, приближаясь к нам. Взвывающая машина вынырнула с прилегающей улицы, как горох рассыпались брезентовые мужички, сноровисто доставался инвентарь и разматывался рукав.

По инерции ещё передавались ведра, когда внутрь рухнула крыша, и присутствующие отскочили прочь от разлетевшихся горящих стропил и кусков покореженного металла. В небо взмыл фонтан сверкающих искр. Мощная струя пены ударила по горящему храму, пригибая языки пламени вниз.

Тут справятся и без меня.

Я поспешил к дому тети, по пути пытался отряхнуть испачканную одежду — бесполезно. Озадачил вид машины «Скорой помощи» у нашего дома, калитка распахнута, мешочки на веревке втоптаны в песок дорожки. В окнах горел свет, и мелькали тени. Я спешно подошел к курившим санитарам.

— Здравствуйте! Что тут происходит? — внимательно осмотрел обоих.

Последнее время мне не очень везет на людей.

— А тебе какое дело? Или пожар потушили? — вопросом на вопрос ответил пожилой санитар со слегка выкаченными глазами.

— Это наш дом, что с тетей?

— А-а, с тетей говоришь. Пока ты где-то лазил, волки порвали тетю, защитник хренов! — резко выплюнул второй санитар, помоложе и поразвязней.

— Где она? — я рванулся к дому.

Молодой санитар успел поймать за рукав.

— В машине, вовремя приехали. Благодари Бога за доброхота, что вызвал нас. Пока бы ее нашли, да пока откачали…

Дальше не слушал, подлетел к машине и рванул на себя тяжелую дверцу, едва не сорвав с петель.

Внутри лежала тетя Маша, сухонькая и жалкая, обмотанная бинтами, сквозь белизну марли просачивалась кровь. Глаза закрыты, на лице глубокие царапины перечеркнули возрастные морщины. Грудь тихонько вздымалась, дыхание выходило с легким присвистом.

Крепкая женщина в белой шапочке набирала из бутылочки в шприц. Врачиха вздрогнула, в бутылочке качнулась жидкость.

— Закройте дверь! — команда прозвучала так резко, что я отшатнулся, и чуть не выполнил команду.

— Я племянник. Что с тетей?

— Закройте дверь! Вы что, с первого раза не понимаете? — увидела, что я не закрываю, и сжалилась, — Всё будет нормально, мы успели вовремя. Но не мешайте работать. Соберите вещи для больницы, документы и прочее.

Я не мог оторвать взгляд от тщедушного тела на носилках. Самое родное существо на планете лежало, беспомощно раскинув сухонькие руки, и я ничем не мог ей помочь. Врачихе пришлось ещё раз прикрикнуть на меня, прежде, чем я отправился в дом собирать вещи.

Кто же ей встретился на пути?

Веревка на заборе развязана руками, нигде нет и намека на разрыв.

В комнате со слезами кинулась на грудь соседка. Хотя мы с тетей держались в стороне от народа, но по русской душе мы — соседи, а значит немного родные. Это в больших городах не знаешь — кто твой сосед по площадке, в небольших деревеньках люди привыкли воспринимать соседа как дальнего родственника. Даже если и ругаешься с соседом днями напролет, но встретишь на чужбине и забываются старые обиды, человек воспринимается как частичка родного места.

— Саша, горе-то какое! Не уследили наши охотнички, зверье по деревне шастает, — соседка всхлипывала, морщинистые щеки бороздили непритворные слезы.

— Теть Варь, а что случилось? Как такое произошло? — я пошел по комнате, собирая в хозяйственную сумку тетины вещи.

Выцветший халатик, пара сменного белья, ночнушки, соседка помогала укладывать, изредка подвывая.

— Да нашел Машу кто-то, позвонили в «Скорую». Ведь прямо на пороге дома напали, до чего же обнаглели. А тут ещё и храм занялся, беда не приходит в одиночку, — кончик платка промокнул влажные глаза, соседка поймала мой взгляд и зарыдала пуще прежнего.

— Теть Варь, вы сами не видели волков? — немного покопался в потрескавшемся комоде, и на свет вынырнули документы.

— Разве ж увидишь, ночью темень непроглядная, и собаки все забились в будки. Раньше хотя бы лаяли, а тут видать целая стая шастала, Тузик до сих пор под крыльцом дрожит. Как ни звала — скулит и не выходит. Давай в пакетик завернем, чтоб не потерялись, — протянула шуршащий пакет с крапинками сахара на дне.

Не забыл захватить тапочки в сумку, платье. Еле выпроводил плачущую соседку на улицу, погасил свет и в карман сунул сорванный со стены пучок травы.

Санитары погрузились в урчащую машину. На фоне занимающегося рассвета от храма в небо уходил редеющий столб дыма, всплесков огня не видно. Пожарные знают свою работу. ещё бы скорости им добавить.

Я снова открыл дверцу, врачиха аккуратно устанавливала капельницу, прозрачный шнур змеился и вгрызался блестящим кончиком в морщинистую кожу на руке. Примостившийся с краю молодой санитар недовольно покосился, словно я виноват в вызове среди ночи и быстрой езде по ухабистой дороге.

Знакомый врач говорил, что молодым докторам труднее хранить сочувствующее выражение лица при виде родных больного. Но всё приходит с опытом.

— Принес? — спросила врачиха, — Положи с боку, завтра сможешь навестить в Шуйском отделении.

— А можно с вами?

— Сказано же, завтра сможешь навестить! Ну что вы такие непонятливые-то? — санитар потянулся к двери.

Я проскользнул под рукой и оказался в пахнущем медикаментами кузове.

— Ну, куда лезешь? Сейчас оставим тут тетку, и сам будешь с ней разбираться! Иди, проспись сперва, да умойся! — рука схватила за истрепанную куртку.

— Дайте хоть поговорить с ней! — я вырвал полу из крепкой руки, посмотрел прямо в глаза набычившемуся санитару.

— Видишь что без сознания? Завтра наговоритесь, — процедил молодой санитар.

Сразу видно, что задира и привык обламывать родственников. Даже небольшая власть портит людей, а тут ещё в заложниках оказывается родной человек. Дать бы ему разок, чтобы не ерепенился, но с ним поедет тетя — на этом и играет.

— Ладно, Саш, — я вздрогнул, когда врачиха произнесла мое имя, но оказалось, что она обращалась к санитару, — Дай он побудет немного с тетей, пойдем, подышим. Молодой человек, у вас пять минут.

Я с благодарностью посмотрел на нее, посторонился, пропуская грузное тело мимо себя. Санитар зло зыркнул, взглядом пообещав встретиться как-нибудь, но все же вышел вслед за врачихой.

Я тут же плюнул на руку и растер мяту в жидкую кашицу. Поднес буро-зеленую лепешку к носу тети Маши. Долгих полминуты ничего не происходило, резкий аромат мятной жвачки вытеснял медикаментозный запах в спертом воздухе кузова. Грудь тети резко поднялась в глубоком вдохе, глаза распахнулись, и левая рука взметнулась в быстром ударе. Едва успел перехватить сухонькую руку, даже израненная и обессиленная тетя являлась грозным противником.

— Тетя, это я, Саша, всё нормально, успокойся! — скороговоркой проговорил, изготовившись блокировать новый удар.

— Саша, — тихо выдохнула тетя и схватила меня за рукав, — Кто-то прорвал защиту… Они накинулись неожиданно… Беги к Иванычу… Он знает… Береги себя… Последняя кровь…Он не умер…

— Тетя, кто не умер? Кого нужно опасаться? — глаза тети начали закатываться.

— Беги к Иванычу… Опасайся…

— Молодой человек! Вы тетиной смерти хотите? — громогласный голос появившейся врачихи заглушил последние тетины слова, — А ну выйдите немедленно, завтра наговоритесь!

— Тетя, тетя, очнись! — я чуть потряс расслабленное плечо, тетина рука обессилено разжалась.

— Да что тебя вышвырнуть что ли? — рявкнул санитар, и полез в машину.

— Всё-всё-всё, выхожу! — я положил руку тете на грудь, и протиснулся мимо краснеющего от злости санитара.

— Ну что, поехали, что ли? — донеслось с переднего сидения, пожилой санитар наблюдал сцену с начала и до конца.

Молодой помог врачихе забраться в машину, не переставая прожигать меня злобным взглядом.

— Может, до Медвежьего подкинете? — поинтересовался я, не особо надеясь на положительный ответ.

— Мы не такси, сам доберешься! — огрызнулся парень, и звучно хлопнул дверцей.

Яркие фонари дернулись с места, и белая машина с красными полосками по бортам увезла в занимающийся рассвет моего родного человека. Внутри образовалась липкая пустота от осознания того, что я виновник её страданий.

В голове носились обрывки мыслей, Юля, оборотни, тетя Маша, Иваныч.

Почему так? Кто вытащил меня из огня? Что за добрый человек вызвал «Скорую»?

Машина повернула за угол, последний раз мелькнули маячки на крыше. Где-то вдалеке прозвучал протяжный волчий вой, тут же заскулил под соседским крыльцом Тузик. Соседка за забором набожно перекрестилась, и попятилась к дому.

Обратил внимание, что возле дома глубокие рытвины, пучки коричневой шерсти, чернеющая кровь на небольших листьях конского щавеля. Похоже, что бой происходил прямо перед домом.

Юля!

Рванул в дом. Игла в карман.

Пять минут до полянки. Летел сломя голову, не разбирая дороги, но напрасно. Пусто. Ни следа от пикника или клочка одежды. Лишь почерневшие капли крови на расправляющейся траве — доказательство нашей драки.

Некогда играть в следопыта. Быстро обратно и за «Скорой».

В двадцати километрах от села я увидел мерцающие огни, вошел в скорость уезжающей машины и последовал за ней, держась на приличном расстоянии.

Где-то далеко, за полосой зеленого леса, за неглубокой речкой, за злосчастной поляной, ещё раз протянулся вытягивающий душу вой.

Глава 19

Километр за километром — навстречу рассвету.

Машина не пропадала из виду. Я сам превратился в машину, через нос порциями заходил влажный воздух, через рот выдыхался горячий парок.

Бежал по выщербленной полосе асфальта. Воя не слышно долгое время, скорее всего оборотни потеряли наш след. Через щели и заплатки в асфальте пробивались молодые стебельки травы — природа сопротивлялась вторжению человека. Все слабее с каждым годом, но сопротивлялась. Собирала силы в кулак и наносила удары, то тайфуны, то цунами, то будила спящие веками вулканы.

Машина благополучно катила вперед, помимо бензиновых выхлопов доносился иногда дымок сигаретного дыма. Не ускорялась и не снижала скорости, значит с тетей все нормально.

Пока бежал, попытался проанализировать ситуацию: оборотни узнали обо мне, но как? Скорее всего проследили за Евгением.

Проследили за вечерними пробежками и устроили засаду. Юлю использовали как приманку — знали, что я смогу прорвать защиту.

Сволочи!

Если им нужен я — зачем тетю-то покалечили? Или она вступилась за меня? А почему я в горящем здании очутился?

Мда, хреновый из меня аналитик.

Возле деревни «Медвежье» нагревшиеся подошвы окунулись в прохладную лужицу, проводил взглядом машину. Сердце в груди билось чуть быстрее обычного — сказываются тетины тренировки. Белая машина превратилась в точку на горизонте и нырнула за очередной холм, пропав из виду.

Я отправился к Иванычу.

Деревенька жила своей жизнью, кто-то копался на огороде, кто-то ковырялся в тракторе, две старушки настороженно посмотрели на парня в испачканной одежде. Попытался отряхнуться по дороге, но грязь успела намертво въесться в волокна. Местные взирали на пришлого с опаской, но, когда я проходил мимо, возвращались к своим делам.

Дома задумчиво глядели вдаль стеклами окон, резные наличники обрамляли зашторенные глаза подобно вычурным ресницам. Показался знакомый оскал дракона на коньке.

За забором соседнего с Иванычем дома на солнышко щурилась симпатичная девушка в цветастом сарафанчике. Может её сватали за Федора? Тогда ему повезло с выбором, девчоночка что надо: большая грудь, крепкие руки, рослая. Такая и хозяйство вытащит, и деток здоровых нарожает.

Я подмигнул ей, улыбаясь самой широкой улыбкой. Девушка посерьезнела лицом, глаза впились в мою фигуру. Губы, предназначенные для поцелуев, отчего-то скривились. Верхняя губа дернулась вправо и вверх, показавшийся белоснежный клык увеличился в два раза, натянул нежную кожу на подбородке. Я вздрогнул от неожиданности и отвел глаза, переключившись на калитку. Боковым зрением увидел, как зуб пропал, но девушка продолжала смотреть на меня в упор.

Чертыхаясь про себя, кое-как развязал веревочку на заборе. Доски калитки расчесали выросшую редкую траву. Под пристальным взглядом я придал веревке первоначальный вид, и скрылся за углом дома. Дубовая дверь на поверку оказалась запертой, постучал и услышал за домом странное хеканье с последующими шлепками. Словно шлепали провинившегося школьника. И знакомое ворчание Вячеслава.

Открылось незабываемое зрелище — посреди огорода на пеньке сидел угрюмый Михаил Иванович. Черенком лопаты он то и дело тыкал в спины занимающихся ребят. Знакомое упражнение — по колено в выкопанной яме, выпрыгиваешь стопой и удерживаешься на краю. Пот ручьями струился по красным лбам берулек, спины выгибались от ударов.

— Чего приперся? — не оборачиваясь, спросил Иваныч.

— Ого, вот это слух! — восхитился я. — Как узнали?

— Да твой запах ещё с дороги учуяли, когда за Марией бежал. Что с ней? — черенок ткнул в твердую спину заслушавшегося Вячеслава.

— Ай! Почему так больно, и именно мне? — проворчал Вячеслав, на белесых бровях повисли блестящие капельки.

— Значит — заслужил! И ты не ленись работать, самому же эта наука когда-нибудь пригодится!

Черенок толкнул в спину Федора. Тот потерял равновесие и опрокинулся навзничь. Рукой попытался найти опору, но она воткнулась в мягкую кучу земли, и звучный шлепок возвестил о приземлении.

— Тьфу на вас, лентяи! Сашок, покажи, как нужно делать! Все равно больше не испачкаешься! — скомандовал Михаил Иванович, черные глаза пробуравили мою грязную одежду.

— Времени нет, у меня плохие новости…

— Давай-давай! Посмотрим, как ведари скачут! Или сикнул? — радуясь возникшей передышке, в один голос загудели парни.

— Успеваем, — кивнул Иваныч.

— Тогда поглубже яму нужно, — ребята не отстали бы, но утереть нос двум врунишкам следовало.

Вячеслав подхватил на лету лопату, в несколько зачерпываний углубил яму, земля мягко рассыпалась на низенькой куче. Вызывающе кивнул, ну как, пойдет?

— Глубже, из такой канавки даже младенец выпрыгнет, — я понаблюдал, как краснеет лицо Федора.

Угрюмый Михаил Иванович скривился в усмешке. Вячеслав зло зыркнул, но увеличил яму в два раза, черенок почти полностью утопал в выгребе.

Заточенное полотно воткнулось в выросшую кучу, приглашающий жест рукой, на лице застыло ожидание моего позора.

Что ж, я спрыгнул — яма по грудь, немного потоптался, утрамбовывая землю. Сразу же послышался окрик Федора.

— Ты долго там вытанцовывать будешь? Или тебе, как плохому танцору, что-то мешает?

Вячеслав солидарно хохотнул. Возможность померяться силой всегда будоражит молодую кровь. А уж, сколько колючек припасено под языком — на случай провала зарвавшегося хвастуна…

Со всех сторон сдавила холодная земля, колени не согнуть, даже пришлось поднять руки над головой, чтобы ещё больше не испачкаться. Представил свое тело туго сжатой пружиной, приподнял носки и щелчком разогнул.

Вязкое дно осталось внизу, ветер свистнул в ушах, и ноги уперлись в скользкую глину по краям ямы. Правая нога слегка поехала, но успел переступить и теперь с легкой ухмылкой смотрел на потупившихся парней. Михаил Иванович также с интересом разглядывал их лица.

— Ну как? Удовлетворены? — спросил я.

— Да пошел ты, — одновременно ответили ребята.

Показав обиженные спины, двинулись по направлению к дому.

— Эй, вы куда? Кто вас отпускал, лентяи? — гаркнул Михаил Иванович.

— Как куда? Проверять на месте ли сарай, этот раздолбай просто так не может зайти! — не озираясь, ответил Вячеслав.

— Дисциплинка страдает! — вздохнул Иваныч и мотнул головой, — Пойдем, что ли? Чая навернешь, да и расскажешь что к чему.

— Михал Иваныч, некогда же, с тетей…

— Пойдем, расскажешь. Время есть — перевертней рядом не ощущаю! — Иваныч зашагал следом за ребятами.

В знакомой комнате чисто вымыто, постели заправлены и на выскобленном столе отсутствует радость для тараканов, блестят кристальными боками граненые стаканы. Всё очень здорово поменялось с моего первого прихода. Может, потому что Иваныч дома?

Федор зашел с двумя тарелками, на одной пироги устроили кучу-малу, на другой развалились конфеты в желтеньких обертках. Следом, с дымящимся чайником в руках, зашел Вячеслав. Федор пододвинул коробку с чайными пакетиками.

— Садись, рассказывай! Время ещё есть! — скомандовал Иваныч и показал пример, разместившись на внушительной табуретке.

— Руки!!! — выпалил Федор, когда Иваныч потянулся к пирогу, но тут же смягчился. — Михаил Иванович, руки бы надо помыть, все же в земле ковырялись. Вдруг глисты заведутся.

Вячеслав хохотнул, выставив ослепительно белые зубы, но осекся, наткнувшись на строгий взгляд Иваныча. В свое оправдание оба парня подняли руки до уровня плеч, продемонстрировали чистоту оттертой кожи. Получилось так синхронно, словно долго готовились к этой шутке и наконец-то представился шанс выступить.

— Научил на свою голову! — хмуро проворчал Иваныч, подмигнул мне, — Ладно! Пойдем, Александр, хоть рожу умоешь, а то как погорелец выглядишь.

— Так я…

— Все расскажешь за чаем, — поднятая ладонь остановила вырывающиеся слова.

Холодная вода плеснула из-под соска умывальника ледяной струей. Миллионы иголочек впились в лицо, онемевшие губы защипало, грязь смывалась темными ручейками. Неужели такой чумазый? Хотя чего удивляться — после тушения пожара и многокилометровой пробежки. На белоснежном вафельном полотенце остались серые разводы. Виновато взглянул на Иваныча, тот понимающе покачал головой.

— Оставь, Маринка отстирает, — пробурчал он и занял место у умывальника. Вытеснил меня массивным торсом из закутка у печки.

Я глянул в зеркальце для бритья, вроде ничего, слегка заросшее щетиной розоватое лицо — все как обычно. Лишь за ухом осталась дорожка запекшейся крови. Привет с полянки.

— Чай почти остыл! Вы там полностью мылись? — сквозь уминаемый пирог пробурчал Вячеслав.

— Ох, и разбаловал я вас, опять утренних кроссов с полной выкладкой захотелось? — процедил Иваныч, но по улыбающимся глазам понятно, что подобная пикировка присутствовала при каждом столовании.

— Всё-всё-всё! Когда я ем — я глух и нем! — сразу поднял руки Вячеслав.

— А когда я кушаю — я говорю и слушаю! — тут же откликнулся Федор.

— Ладно, тихо, шутники! — прикрикнул Иваныч, и кивнул мне, — Как перевертни прорвались через защитные круги?

Я отхлебнул ядреный чай, по языку разлилась приятная терпкость. Начал свой рассказ с вечерней пробежки и закончил «Медвежьим», допивая второй стакан.

— Ой, дурра-а-ак, — протянул Федор, — Обычной засады не смог распознать, а ещё хвастается, что прыгает как блоха.

— Кто бы говорил, сам-то мало накосячил? — резко оборвал подкалывающего Иваныч.

— Не виноватый я, она сама пришла, — буркнул Федор, виноватый взгляд шарил по опустевшему столу.

— Вы про соседку? Знаете, что она тоже оборотень? — перед глазами всплыл растущий клык.

— Вот же удивил, — Вячеслав сгреб в одну кучу фантики, — Вон у нас сидит Казанова берендеевского разлива. Сидит, глазенками блудливыми по столу шарит. Куда конфету потащил, а ну брось! Я не считаю, что уже пятую ешь, но одно место к табурету прилипнет!

— И ты, Брут? — страдальческим голосом воскликнул Федор, — Сколько же можно? Сама попросила укусить, откуда я знал, что всего лишь за мочку уха.

— Куснул по пьяни, теперь вот воспитываем нового члена семьи. Девчонка держится хорошо, и нам по дому помогает. Хорошо ещё что сирота, а то пришлось бы переезжать, — Иваныч поставил пустой стакан на стол, попробовал перевести тему. — А ты действительно дурак, что порвал защиту. ещё и Марию подставил под удар.

— Ты знаешь, что я должен сделать с тобой за это? — я пристально посмотрел на Федора.

Мужчины за столом напряглись. Федор выдержал взгляд, хотя несколько раз порывался отвести. По кодексу охотника взамен новоявленного оборотня уничтожается другой член клана. Молчаливая обстановка накалялась, наконец Федор сморгнул.

— Знаю, но я женюсь на ней! Не боюсь смерти — боюсь одиночества. Рано или поздно мы покинем Иваныча, и куда я потом? А тут рядом с Иванычем, и девчонка она хорошая. Вот и решай, — пробормотал Федор.

— Мария знает о его подруге. Но она должна нам услугу. Надеюсь, она рассказала, чем хороши отношения оборотней с ведарями? — Иваныч прожег меня тяжелым взглядом, потом обернулся на берулек. — Ребята, уберите тут всё!

Парни шустро убрали со стола, Михаил Иванович сел напротив меня. Глаза под кустистыми бровями буравили насквозь, я поежился, но не отвел взгляд. Ребята опустились по другим сторонам стола. ещё бы карты, то можно в покер партеечку сыграть.

Я собрался на случай непредвиденного удара.

— Мы должны выдвигаться. Пункты вам известны, — Иваныч быстро глянул по сторонам, ребята согласно кивнули, — Ты едешь с нами, ничего не спрашиваешь, больше слушаешь и смотришь. Все понял?

— А куда, зачем и почему? — без особой надежды на ответ.

— Значит — не понял, повторю ещё раз: не спрашиваешь, слушаешь и смотришь! Они близко! Собираемся! — резко скомандовал Иваныч.

— Я не забуду о твоих словах, Федор! — произнес я, чтобы не потерять лицо.

Федор коротко кивнул. Обычно насмешливый рот не дернулся ни на миллиметр — сама серьезность.

— И я не забуду о своих словах. Даже отчасти рад, что укусил её, все же один не останусь, — пару раз дернулись желваки на худощавом лице. — Помогите сдвинуть стол.

По полу прогрохотали ножки, большим листом откинулась вязаная дорожка, обнажился знакомый зев подполья. В непроглядную темноту солдатиком порхнул самый худенький из собравшихся, то есть Федор. Стеклянный звон, легкое чертыхание и на пол вылетели три набитых под завязку рюкзака. Цвета хаки, с черными завязками, рюкзаки походили на трех отожравшихся жаб. Следом за ними легко выскочил Федор, отряхивая ладони от пыли.

— А ты чего стоишь? Выводи тарахтелку! — Иваныч резко бросил Вячеславу приказание, словно брошенный камень громыхнул по железной крыше.

Вячеслав опрометью кинулся вон из комнаты, в сенях послышались резкие удары, писк и дребезжание проволочных сеток. Иваныч сдвинул занавеску. Показались подрагивающие клетушки и застывший возле них Вячеслав. Он неуверенно оглянулся на нас, кивнул на кроликов. Обезумевшие создания метались по шуршащей соломе, кидались на проволочное ограждение. Пушистые игрушки превратились в агрессивных зверей, кровь капельками выступала на испуганных мордочках, в бусинках глаз метался огонь кромешного ужаса.

— Чего это они? — Вячеслав почесал коротко стриженую голову.

— Не стой на месте, а то повторим их участь! Выводи живо! Федор, документы, деньги! Александр, помоги Вячеславу! — скомандовал Иваныч, даже кролики притихли на миг от зычного голоса.

Я поспешил вслед за Вячеславом на улицу, кролики продолжили паниковать, один серый пушистик вырвался и прошмыгнул под ногами. Промчался стрелой до калитки и, помогая изо всех сил лапами, просочился под тяжелыми досками. Вячеслав покосился ему в след и потянул вертушку на двери в сарай.

— И часто у них такое? — я прошел следом в деревянную тень.

— Первый раз подобную истерику вижу, даже при «вертушках» такого психа не случалось. Что-то странное идет за тобой, — Вячеслав прошел сарай насквозь и сдвинул брус с массивных ворот.

Знакомый сарай. Полгода назад здесь урчала разбитая вдребезги «восьмерка». Мощный столб, втрое мощнее против сломанного, подпирал обновленный настил крыши. Вячеслав хмыкнул, глядя на мое лицо.

— Чего косишься? Такое бревно и танк выдержит, помоги прицепить люльку! — Вячеслав кивнул на второе отделение сарая.

В центре возвышался достопамятный «медведь», не утративший своей мощи и боевого задора. Пылинки, золотясь в бьющих из щелей шпагах солнца, легонько облетали в вечном броуновском движении.

Из-под дерюги вылезла остроносая коляска на двух человек, похожая на каноэ с двумя колесами. Два места, где взрослые люди усядутся только в позе эмбриона, когда колени затыкают уши. Первый раз такую вижу, раньше катался в одноместной люльке, и то на мешках с картошкой.

Помог Вячеславу выкатить и прикрепить чудо инженерной мысли, собранное из двух «уральских» люлек. Сразу видно, что «каноэ» редко пользовались — коврики внутри не стерты, поручни как новенькие.

— Снимай веревку, сейчас кататься поедем! — Вячеслав резким рывком завел мотоцикл.

Пока я развязывал узел, мягким мехом прошелестело по ноге, ещё один вырвавшийся кроль забился под калитку. Оставив клочки шерсти на ребристых досках, кролик со всех ног припустил по улице, только уши сверкнули вдалеке. Я проводил взглядом животное и наткнулся на смотрящие в упор глаза. Девушка вцепилась в толстую балку забора, упругая грудь взволнованно вздымалась под тонким сарафаном.

— Зачем ты пришел? Уезжай сейчас же! — звонко крикнула девушка.

Забор дрожал под напором, доски трещали, казалось, ещё немного и тонкая стенка рухнет плашмя. Сдерживающая веревка трепетала на ветру, я замер с жесткими концами в руках. Столько жаркой ненависти под нахмуренными бровями ещё нигде не встречал. Если бы в нежных руках дрожал автомат, то я давно был бы прошит насквозь. А пока глаза заменяли пули — лишь толстая кожа спасала от дыр.

— Сейчас уеду, не надо так нервничать. Успокойтесь, пожалуйста! — я постарался улыбнуться в ответ как можно более успокаивающе.

— Марина, не кричи, а то соседи прибегут на выручку, — из дома вышел понурый Федор и повернулся ко мне. — Держи рюкзаки, укладывай на второе сиденье.

— А как мы все уместимся? — я подхватил тяжеленных «лягушек».

— Я не еду, задержу перевертней насколько смогу! — желваки резко дернулись под тонкой кожей.

Девушка за забором ахнула, закрыв рот ладошкой. Большущие глаза налились блестящей влагой, заискрилось солнце на ресничках.

— Зайди в дом, и не высовывайся! Не высовывайся, чтобы не произошло! — рявкнул Федор, он старался не смотреть на суженую.

— Да как же, Федя? Не ходи, пожалуйста, — в девичьем голосе прорезались слезы, последнее слово утонуло во всхлипе.

— Я сказал — зайди в дом! Я вернусь, Марина, постараюсь задержать как можно дольше, и обязательно вернусь. Должен я за тебя, пришла пора долг отдать, — Федор прошел по вскопанной грядке, не обращая внимания на молодую поросль.

Большие пальцы утерли слезы на глазах подруги, мы с Вячеславом тактично молчали. Рюкзаки юркнули в менее глубокое сиденье, сверху лег тент, застегивали быстро, не глядя друг на друга. До ушей доносились женские всхлипы и успокаивающий рокот Федора.

— Не пущу! Родимый, милый! Не уходи! Оставь его в покое, тварь!!! — слова относились ко мне.

На мое счастье подоспел Иваныч.

— Марина, возьми себя в руки! Ничего с твоим оболтусом не случится! Перевертни вон за ним охотятся, — кудрявая голова мотнулась в мою сторону, и берендей добавил более раздраженно. — Федор, успокой же ты, наконец, свою женщину!

Федор через забор поцеловал Марину, та попыталась обнять парня, но оба коснулись заговоренной веревки и отпрянули, как отдергивается обжегшийся палец от раскаленной сковороды. Под ногами захрустели невысокие смородиновые кусты.

Слезы хлынули двумя ручьями по припухшим щекам, всхлипы чередовались негромкими завываниями. Сколько себя помню — никогда не мог терпеть женские слезы, в таких ситуациях не знаешь, как успокоить, но хочешь, чтобы перестала плакать и рвать душу на части.

Марина отходила, не сводя глаз с Федора, руки мяли подол сарафана. На крыльце остановилась, припухшее лицо скривилось болезненной гримасой, и она опрометью кинулась в дверной проем. Громко хлопнула коричневая дверь, за ней зазвенел плач в полный голос.

Федор посмотрел на меня неприязненно, но смолчал. Взревел мотор мотоцикла, Иваныч успокаивающе хлопнул Федора по плечу. Тот понуро вышел на зеленеющую улицу.

— Привет, соседи! Направляетесь куда, с утра пораньше? — мимо прошествовала упитанная женщина с небольшой собакой на поводке.

— Здорово, Григорьевна! За сморчками думаем смотаться, а то надоели соления. К тебе за сметаной придем. Нацедишь? — усмехнулся Иваныч, — А что это с Графом?

Собака, помесь дворняжки с немецкой овчаркой, то жалась к ногам хозяйки, жалобно скуля, то дергала поводок, увлекая дальше.

— Да вот сама не пойму. Прогулялись до автобуса, проводили папку на работу — все было нормально. А недавно как взбесился, так и дергает поводок, чуть руку не оторвал, окаянный! — женщина замахнулась концом поводка, но пес даже ухом не повел на угрозу, косясь на нас перепуганными глазищами, — Иваныч, а у вас кто-то ботает в дверь.

Мы невольно повернулись к дому, дверь ощутимо вздрагивала. Иваныч нахмурился, глазами указал нам на мотоцикл. Вячеслав накинул шлем, я полез в узкий лаз люльки, Федор запрыгнул на дерюжку, под которой томились рюкзаки.

— Кто-то забыл закрыть кроликов, вот они и ломятся, Григорьевна! Ладно, поехали мы, а уже по приезду самый забывчивый вылижет сени. Пока пусть порезвятся, все равно не выбегут! — Иваныч залез на заднее сиденье мотоцикла, стилизованный медведь ощутимо просел под весом.

— Доброй охоты, ребята! — собака ещё раз дернула поводок и увлекла женщину за собой.

Спустя несколько мгновений я понял, что соседка говорила про грибы, а не про нашу охоту. Резким поворотом руля Вячеслав вывел мощного зверя на дорогу, я заметил, как в дому у Марины колыхнулась занавеска. Федор встретился со мной взглядом и тяжело вздохнул.

— Не переживай, Федор! Все будет нормально! — Иваныч подмигнул ему, — Только вспомни все, чему я тебя обучал. И дай нам хотя бы полчаса. Дальше мы справимся сами.

К этому времени мотоцикл вырулил на полотно дороги и остановился. Вячеслав легко спрыгнул с сиденья и подскочил к слезающему Федору.

— Держись! — и крепкие руки заключили побратима в кольцо сродни объятиям удава.

— Вы сами не оплошайте! А мне что? Маринка дырки заштопает, а к синякам я от Иваныча привык, — Федор натянуто улыбнулся и обнял Иваныча.

— Давай и с тобой, что ли, обнимашки устроим! Сиди-сиди, а то потом не залезешь обратно! — Федор наклонился над люлькой, и мы похлопали друг друга по спинам, — И откуда же ты свалился на нашу голову, пузан такой?

— Так получилось. Федор, позовешь на свадьбу? — я ободряюще подмигнул ему.

— Посмотрим на твое поведение! Езжайте же! — Федор начал снимать с себя одежду.

— Федор, после езжай к Марии и ни на шаг от ее кровати, нужно будет — утку поменяешь и в магазин за йогуртом слетаешь! — дал последнее наставление Иваныч.

Федор дурашливо козырнул, зацепившись ногой за штанину.

Вячеслав крутанул ручку газа, «Урал» утробно взревел и чуть не встал «на попа». Я оглянулся на удалявшегося Федора, он почти полностью разделся, когда свежий лесной воздух прорезал протяжный волчий вой.

Федор скрылся за поворотом, мы разогнались до оглушающего свиста в ушах. Тоненько взвизгивал ветер, проникающий в узкие щелочки шлема. За спиной разразился рев ужасающей силы, словно сильно раззявив рот, захрапел огромный великан. Ему вторил волчий вой, даже свист не мог перебить звуки битвы.

Вячеслав напрягся за рулем, на широкое плечо успокаивающе легла ладонь Иваныча, как на бугорок земли ложится лопата уставшего землекопа. Озверело крутнул ручку газа, и помчались дальше, удаляясь от скуления и рева. Вячеслав мчал, не выбирая дороги, под широкие колеса попадали ямы, коляска пару раз скользила по обочине, по стеклу шлема хлестнул широкий зонтик борщевика, оставив пыльный росчерк.

Я отбил колени, упиравшиеся в стенку коляски, сзади гулко ухали рюкзаки, подпрыгивая на кочках. Иванычу пришлось прикрикнуть на водителя, чтобы вел мотоцикл аккуратнее. Из-под глухого шлема Вячеслава по шее скатилась капля, не мог точно определить — пот это или слеза. Мы летели, обгоняя редкие автомобили, уворачивались от встречных сигналящих машин. Руки закостенели на горячем пластике поручня, приходилось цепляться, что есть мочи, чтобы не выбросило на поворотах.

Сзади вынырнула машина милиции с моргающими мигалками, «матюгальник» громко потребовал прижаться вправо. Вячеслав наоборот поддал газа, когда громкий окрик Иваныча заставил остановиться. Недовольно урча, могучий зверь сбросил скорость и съехал на обочину, колеса оставили глубокий след в песке обочины.

— Слезаем и готовимся к бою, это не обычные менты! — бросил Иваныч, и подал пример.

Для человека такой массы он очень легко соскочил с сиденья.

— Быстрее, Иваныч! Федя же не всесильный! — Вячеслав оставил мотор работающим.

Я тоже вылез из коляски, незаметно вытащил иглу из внутреннего кармана. Белая машина с голубой полосой остановилась перед мотоциклом, неторопливо вышли трое милиционеров. Три могучих защитника правопорядка, форма почти лопается на мощной груди, в теле ни капли жира — мало похожи на работников, постоянно сидящих в кабинетах. Подходили развязно, чувствуя свою власть на безлюдной дороге.

— Ваши документы! — громко потребовал вышедший из-за руля лейтенант.

— Перестань Ваньку валять! Что вам нужно? — за всех ответил Иваныч.

Милиционеры переглянулись, оставшийся позади тихонько расстегнул кобуру. Стрелка заслонили от берендеев широкие спины двух подходящих, но мне хорошо видно, как рука потянула черную рукоять.

— Отдайте ведаря и езжайте поздорову! Против вас ничего не имеем. Пока, — усмехнулся лейтенант.

Иваныч начал открывать рот для ответа, когда на мои глаза резко опустилась красная пелена. Я опять увидел со стороны — как в замедленной съемке выдергивается пистолет, и как приседают впереди стоящие. Это произошло так отрепетировано, так слаженно, словно отрабатывалось годами.

Одним взглядом окатил всю картину, и тут же пропала багровая пелена. Рука на автомате дернула из кармана иглу, тускло блеснула алая молния и вонзилась в поднимающийся кулак.

Громом среди ясного неба грянул выстрел, вороны испуганно взвились с близлежащих берез. Пуля просвистела над ухом присевшего Иваныча, срезала вьющийся завиток. Вслед за падающей прядью согнулись и берендеи.

Свернулись милиционеры. Треск рвущейся ткани, злобный рык и скуление заднего милиционера, ухватившегося за раненную руку — все слилось в единый звук. И этот звук заглушил выстрел. Выпавший пистолет грохнулся на асфальт и послал маленькую смерть в неизвестность. Не успел пистолет упасть в пыль, как следом за ним поспешила выдернутая игла. Последний перевертень сорвал с волосатой груди голубые лохмотья рубашки.

Друг напротив друга стояли оборотни разной породы, по-другому и не назовешь. Первый раз я увидел перекинувшихся живых берендеев — Михаил Иванович и Вячеслав походили на ожившие курганы. Огромные тела в коричневой шерсти, медвежьи рыла скалятся кинжальными зубами. Злые глаза не отрываются от противников. Где-то глубоко внутри колыхнулась радость, что сейчас они за меня.

Перевертни на три головы ниже берендеев, мускулистые лапы хватают воздух. Одно биение сердца, и местность залилась ревом и ударами.

Я рванулся к дальнему противнику, проскользнул под размахом лапы и врезал снизу вверх крепким хуком. Оглушительно клацнула челюсть, по окостеневшим холкам кольнуло тупой болью. Мохнатая морда запрокинулась, и мощное тело оборотня опрокинулось навзничь. В стремлении удержаться и ухватиться за что-либо, черные когти царапнули лоб, сорвали лоскуты кожи.

Раскаленные полосы приложились ко лбу острой болью. Горячие струйки потянулись вниз, застревали на бровях и цедились каплями по переносице. Перекувырнувшись в воздухе, оборотень приземлился на четыре лапы, прижался к земле, словно затаившийся пес.

Лишь я смахнул лезущую в глаза кровь, как перевертень ринулся, выставив когтистые лапы. По борту милицейской машины дробью выстрелили комья земли из-под задних лап. С линии атаки отходить поздно. Я упал на спину в придорожную пыль, с трудом поймал метнувшиеся к горлу лапы. Не прошло и одного стука сердца, как ноги уперлись в поджарое брюхо твари, и выпрямились со скоростью расправляющейся пружины. Ступни добавили энергии полета, будто опять выпрыгивал из узкой ямы. Мощное тело пронеслось надо мной, огромные клыки лязгнули у самого уха, капелька слюны упала на щеку. Перекатившись через плечо вслед за улетевшим оборотнем, подхватил с земли отброшенную иглу. Я готов к очередному броску.

Два раза перекувырнувшись в воздухе, перевертень снова приземлился на лапы, как выкинутая на улицу кошка. Тут же лапы скребанули по земле, и мохнатая туша рванулась вперед, оскалив длинные клыки. Краем глаза я зацепил картину — берендей швыряет перевертня в кусты и тут же кидается следом.

Лохматая лапа закрывает солнце, и хватает пустой воздух, тут же кидается вправо, но я опять уворачиваюсь и танцевальным па оказываюсь за спиной разворачивающегося перевертня. Животная реакция замедляется массой тела, но эта же масса играет на руку, если попасть в удавьи объятия.

Укол в основание черепа и тут же отскок — задняя лапа рванула по пустому месту. Перевертень взвыл и развернулся, с каждым мгновением замедляя движения. Перевертень удивленно уставился на свои лапы, недавно смертоносные, а теперь неловкие и вялые. Рядом выли два борющихся оборотня, за высокой изгородью кустов раздавались звуки неутихающей битвы. «Мой» перевертень рухнул на колени — есть пара секунд на обезвреживание, пока не восстановился.

Быстрый прыжок, скользнул под вялую руку. Ох и разит же из разверзнутой пасти. Отдернул руку от клацающих клыков, и с быстротой швейной машинки — в сердце, в налитые яростью глаза. И, со всего маху, в лоб!

— Кха! — выдохнул оборотень и накренился влево.

На глазах втягивалась жесткая шерсть, руки уменьшались в размерах, сокращалась звериная морда, переходя в человеческое лицо. Полулапами — полуруками перевертень пытался схватить воздух, но жизнь уходила с каждым фонтанчиком крови из впалой груди.

Я проводил взглядом упавшее окровавленное тело мужчины, рука в судорогах уцепилась за боковое зеркало машины, осколки посыпались в пыль обочины, усыпанную рубинами брызгающей крови. Его ноги ещё сучили, вздымая кучи пыли, когда ладонь обхватила холодную рукоять пистолета. Холодная, мокрая от крови, едва не выскользнула из пальцев, но указательный палец нащупал курок.

Повернулся к сражающейся паре на дороге, берендей отмахивался от кружащегося перевертня. Коричневая шерсть свалялась на плече пионерским галстуком, перевертень поджимал переднюю лапу. Красные лужицы расплескались по асфальту, прерывистым линиям разметки, придорожным травам. Рычание перекрывало друг друга, если перевертень наскакивал и тут же отпрыгивал в сторону, то берендей пытался поймать, подтащить к себе, сжать в огромных объятиях.

Перевертень с визгом отлетел после шлепка назад, и тут же кинулся вновь на берендея. Этих секунд хватило для трех выстрелов, отбросивших перевертня в сторону. Глыбища мышц навалилась на поверженного оборотня, и после двух резких рывков из-за коричневатой спины выкатился круглый предмет. Рассыпались алые кляксы по дороге, оторванная голова перевертня застыла с разинутой пастью, медленно переходящей в человеческий рот.

Берендей обернулся ко мне, огромная махина, состоящая из мышц, клыков и когтей, нависла коричневой скалой. Тяжелое дыхание вздымало пластины груди, местами краснела не успевшая запечься кровь, в глазах огонь и ярость боя. Я невольно отступил от смертоносной глыбы, берендей ощерился окровавленными клыками.

Или улыбка, или угроза?

Из треска кустов вылетело обмякшее тело перевертня, берендей легко поймал на лету и с силой приложил об асфальт. Трещина пробежала до другого края дороги. Бессильно разметались мохнатые конечности, больше похожие на кряжистые корни дуба. Следом выпрыгнул ещё один берендей и, футбольным пинком когтистой лапы, отправил наполовину оторванную голову перевертня в высокий ивняк.

Когда он победно воздел в небо лапы, я сразу понял, кто из них Вячеслав, а кто Михаил Иванович. Быстро столкнули в канавы мертвых перевертней, даже присыпали землей — словно собаки шваркнули лапами на подмоченный песок.

Глава 20

Перекидывание обратно заняло чуть больше времени. Не смущаясь возможных машин, обнаженные берендеи копались в рюкзаках. На свет показались тельняшки, «пиксельки», кроссовки, «боксеры». Из пакетов вытащили пропитанные чем-то полотенца, влажная ткань смывала кровь, рваные раны затягивались на глазах.

— Что так долго? Целовались в кустиках? — Михаил Иванович натянул на грудь полосатую фуфайку.

— Михал Иваныч, как вам не стыдно такие вещи говорить?! Не было у нас ничего — я просто запнулся за корягу. Вы же знаете, что они не в моем вкусе! — взвыл Вячеслав надевая штаны.

По дороге валялись мелкие лоскутки ткани, с ними легко заигрывал ветерок. Кляксы на дороге и капли на подорожнике указывали на недавнее побоище.

— Ребята, а у нас тут неприятность, — проговорил я, показывая на простреленный бензобак мотоцикла.

Шальная пуля не задела берендеев, но всё-таки попала в «медведя». Как кровь из пробитого сердца сочились последние капли бензина.

— Дальше поедем на машине! — Иваныч поднял с земли брошенную фуражку и, слегка отряхнув, водрузил на кудрявую голову.

— Как на машине, а мотоцикл? — Вячеслав застыл с открытым ртом, не завязав последний кроссовок.

— Нужно чем-то пожертвовать — или нами, или мотоциклом. Ничего с ним не будет! Живо в машину, и фуражку тоже накинь! — Иваныч мотнул головой Вячеславу, и потом повернулся ко мне, — А тебе особое приглашение нужно? Хватай рюкзаки и на заднее сиденье! Пулей!

Я не заставил себя долго упрашивать, залез следом за похудевшими рюкзаками в душное нутро машины. Вячеслав погладил по баку мотоцикл, и со злостью швырнул шлем в кусты. Слегка выпустив пар, поднял с земли фуражку и накинул на голову.

В заурчавшей машине обнаружились сигнальные жакеты, которые дополнили маскировочный наряд. Если сильно не приглядываться, то вполне сойдем за экипаж ДПС. Штрафов конечно не наберем, но будем менее заметны для окружающих. Всегда замечал, как люди отводят глаза, когда милицейская машина проезжает мимо.

Иваныч вывернул руль, и машина обогнула мотоцикл. Вячеслав горько вздохнул и не отрывал взгляда от бокового зеркала, пока мы не нырнули за очередной поворот.

— Не вздыхай, ничего с ним не случится! Такой приметный не пропадет из виду, — Иваныч коротко взглянул на пригорюнившегося Вячеслава.

— Да не пропадет целиком, а частями замучаешься собирать потом по местным доброхотам! И не трави душу, Иваныч, Федя потом это сам сделает, когда узнает, что бросили мотоцикл на растерзание! — Вячеслав вздохнул, — Самого бы Федю увидеть, а мотоцикл и новый можно собрать. По старым чертежам.

— Но вот почему ты пропыхтел дольше ведаря? У него одна иголка, а он мало того, что своего успел завалить, так ещё и мне помог! Даже стыдно за то, как вас учу! — кудрявая голова укоризненно качнулась.

Машина сбросила скорость перед въездом в Палех и сошла с главной дороги на объездную.

— Так он заточен на это, а мы-то что? Только физухой и занимаемся. Но неплохо, если Федор сумел задержать свору! Аккуратнее на ямах, Михаил Иванович, не дрова везешь! — в очередной раз, стукнувшись макушкой о потолок, ругнулся Вячеслав.

— А вы-то что? Да вот решил вас по возвращении до его уровня подтягивать, это значит вдвое больше тренировок ежедневно! Стыдоба да и только, молодой берендей проигрывает в скорости неоперившемуся ведарю! — резкий поворот руля и в бок впивается ремень.

— Эх, жаль, что я тебе тогда не навез все-таки! Сейчас бы не было никаких проблем! — ко мне повернулось красное лицо Вячеслава.

Похоже, слова Иваныча задели его за живое. Машина поднимала тучи пыли, народу попадалось мало, в основном пожилые люди и дошколята. Одноэтажные домики с палисадниками проплывали мимо, посматривая грустными глазницами окон. Утопающие в белых цветах яблонь и слив, верхушки домов обращали к небу шиферные крыши.

На панели машины пробурчала рация.

— Седьмой, где вы? Седьмой, ответь!

Мы переглянулись между собой, позывной не прекращался.

— Ну, ответь, весельчак! — прогудел Иваныч, выезжая на главную дорогу в конце поселка.

Черная коробочка рации скрылась в ручище Вячеслава, откашлявшись в сторону, он нажал на кнопочку вызова.

— Седьмой на связи! Прием! — прогундосил, стараясь подражать голосу водителя-перевертня.

— Седьмой, почему не выходили на связь? Прием!

— Выходил прикурить, ребята на улице стоят! Прием! — Вячеслав продолжал играть свою роль.

— Седьмой, вы на позиции? Прием!

— Так точно! Прием!

— Повнимательнее, седьмой, они должны быть где-то рядом! Отбой! — Ещё раз пискнув, рация замолкла, Вячеслав облегченно выдохнул. Укрепив рацию в подставке, он слегка зацепил бардачок. Из черного зева выскользнули бумаги, карточки удостоверений, грохнул по полу пистолет.

— Ого, да это же мы, Михал Иваныч! — Вячеслав показал фотороботы Иванычу и протянул назад.

— Лихо за нас взялись, я думал, время ещё есть! — Иваныч мельком кинул взгляд на бумагу.

Пять картинок: тетка, я и берендеи. На мой взгляд — нос можно и длиннее нарисовать, а не кнопочный, как на изображении. Но кто-то видел нас такими и передал сигнал на задержание. Кто-то очень знакомый.

Иваныч даже к рулю придвинулся, чтобы виднелась одна фуражка и глаза над баранкой.

Промелькнули мимо деревеньки, сквозь коридор зеленых деревьев приближалось Иваново.

Проскочили пять засад на дороге, умудрялись промчаться прежде, чем бойцы успевали рассмотреть кто в машине. Рация ещё несколько раз вызывала, но Вячеслав прекрасно справлялся с ролью милиционера. Час пролетел на одном дыхании, пронеслись мимо буйные леса и широкие поля.

По широкой дуге огибали Иваново, когда рявкнула рация.

— Седьмой, прием!

— Седьмой слушает! Прием! — с прежней интонацией протянул Вячеслав.

— Седьмой, какого ты покинул пост? Прием!

— Никак нет, находимся в указанных координатах! Прием!

— Да чего ты звездишь? Только что мимо восемнадцатого поста пролетел! — вклинился незнакомый басок.

— Обратитесь к первоисточнику! Прием! — сказал Вячеслав своим голосом.

Иваныч резко кинул на него недовольный взгляд. Вячеслав пожал плечами.

— Седьмой, к кому обратиться? Серега, тебе голову напекло или погоны жмут? Прием! — раздраженно прогавкала рация.

— Другими словами — идите на …

Иваныч резко нажал на педаль газа, мотор взревел, и я не расслышал последнего слова. Но и так понятно, куда и зачем.

— Пацан! — процедил Иваныч. — Не можешь без хулиганства!

— Михал Иваныч, да достали они хуже пареной редьки! Не смог удержаться! — Вячеслав оглянулся на дальний отзвук сирены.

На горизонте засверкали проблесковые маячки дежурной машины. За нами ринулись оскорбленные представители власти.

— Догоняют, — поделился я своими впечатлениями с Иванычем.

— Вижу! — Михалыч почти до пола втопил педаль газа, укоризненно покачивая головой.

— Михал Иванович, а что я должен был ответить? Качать головой может каждый, а вот подсказать в нужную минуту! — проворчал Вячеслав, напряженный взгляд не отрывался от бокового зеркала, от приближающейся мигалки.

Сквозь обороты мотора и рев ветра в приоткрытых окнах пробился звонкий рев сирены. Рация выплевывала указания по задержанию нашей машины, пока командующий операцией не понял, что мы их тоже слышим, и не последовала команда перейти на спецканал.

Вячеслав покрутил настройки рации, но так и не смог выявить волну. Раздраженно сжалась здоровая ладонь и коробочка рассыпалась мелкими осколками по коврику.

Михаил Иванович не спускал глаз с дороги, тоже включил мигалку. Под пронзительный рев сирены мы обгоняли испуганно жмущиеся к обочине машины. Сзади нас постепенно настигала машина с мигалками.

Я увидел, как высовывается по пояс человек с пассажирского сиденья и прицеливается в нашу сторону.

Ого, как в киношный боевик попал!

Подтвердив мои мысли, раздался выстрел. Ощутимо вздрогнуло кресло Вячеслава — на заляпанной поверхности бокового зеркала возникла неровная дыра. От дыры к краям по стеклу разбежались ломаные трещины, на ухабах и ямах вываливались блестящие кусочки.

— Твою же мать! Так ведь и попасть могут! — Вячеслав повернулся ко мне, протягивая найденный пистолет. — На-ка вот, пульни им в ответку, пусть хоть немного испугаются. Покажи, как ты белке в глаз попадаешь!

— В какой глаз, Слава? Там же люди! Сашок по колесам старайся, и особо не высовывайся! — Иваныч мотнул рулем, обгоняя дряхлую «Волгу».

— Эх, а так хотелось хотя бы раз! Всего один разик попасть менту в глазик! — пробормотал я, опуская стекло.

Вячеслав хохотнул, оценив шутку, Иваныч же пробормотал что-то вроде «эх, молодежь». Громыхнул ещё один выстрел, пуля вскользь шаркнула по двери. Содралась краска, обнажился белый металл, треснувший лак прыснул мелкими пластинками. Голова инстинктивно вжалась в плечи, с догоняющей машины закричал «матюгальник», приказывая остановиться у обочины.

— Давай! — гаркнул Вячеслав, видя мою нерешительность.

— Ага, сам отдал пистолет, а теперь «Давай». Хитрозадые все пошли! — я спародировал обычное ворчание молодого берендея и высунулся в окно.

Ветер в затылок, трясет неимоверно. Вспомнилась почему-то дуэль Пушкина с Дантесом. Тут же отогнал картинку финала этой драмы.

С левой руки стрелять непривычно, поэтому первый выстрел выбил асфальтную крошку у колеса, пуля ушла рикошетом. В руку ударило отдачей, газовый запах рванул по ноздрям. Но преследователи слегка сбавили скорость. Стрелявший сотрудник тут же залез обратно в машину.

— Ты постарайся побыстрее стрелять, чтобы успеть под колесом яму вырыть! — не удержался от подколки Вячеслав.

Выстрел со стороны машины заставил пригнуться за сиденьем, пуля сорвала ветровик, пройдя недалеко от круглой головы. Ветровик обиженно поскакал по асфальту, подобно брошенному неумелой рукой бумерангу. Иваныч жал на газ, не отвлекаясь на нас. Машина виляла под твердой рукой, не давала прицелиться, но и не подставлялась мишенью.

— А если в бензобак попадут? Взлетим же! — Вячеслав оглянулся на Иваныча.

— Такое лишь в кино бывает, на самом деле пробьют бак, и мы остановимся без топлива, — Иваныч криво усмехнулся.

— А-а, ну тогда ладно! А то погода нынче не летная! — пробурчал Вячеслав, глядя, как меня откинуло при резком маневре.

— Саша, постарайся подстрелить их, иначе на подъезде возникнут проблемы! — прогрохотал Иваныч.

— На подъезде к чему? — новый выстрел пробил заднее стекло, на сиденье посыпались мелкие осколки, пуля застряла в обшивке потолка.

— Ты так ничего и не понял — меньше говори, больше слушай! — еле увернулся от встречной машины Иваныч.

Я прицелился, на краткий миг реальность перестала существовать, осталась линия глаз-мушка-колесо. Выстрел и вновь отдача.

Вырванный клок черной резины отлетел в сторону. Преследующую машину повело вправо, на глазах оседала на ведущем колесе. От искрящего диска черными хлопьями отлетали куски шины.

— Ой, красавчик! А то все мама, мама! Молодчик! — Вячеслав от избытка чувств даже высунулся наружу и продемонстрировал, как умеет ловко стучать ладонью по бицепсу согнутой руки.

Водитель пытался справиться с управлением, но сбрасывая скорость, преследователи неминуемо отставали. Я почти явственно слышал мат в подбитой машине. Она превращалась в точку на горизонте, когда донеслись торопливые хлопки, но ни одна из пуль не коснулась нашей спасительной лодочки.

— Скоро! Совсем скоро! — процедил Иваныч, напрягая мышцы, чтобы удержать рвущееся из рук рулевое колесо.

Не успел я облегченно вздохнуть, как глаз зацепился за дальнюю кромку леса. На широкое поле катилась темно-серая волна. Сквозь мелькание придорожных деревьев виднелась бегущая свора оборотней.

Есть истории про человека, что пройдя пустыню, умирал в шаге от оазиса, или утопал в паре метров от берега. Обидно, когда преодолеваешь невероятные препятствия, рвешь нервы, вытягиваешь жилы из себя и запинаешься на последнем шажочке. Последний прыжок и ты победитель!

Немного расслабляешься, чувствуешь себя на высоте. Добрался! Смог!!! И в этот момент коварная судьба подбрасывает невысокую ступеньку, а сил на нее и не осталось. Хватаешься за любую соломинку, за любые впадинки, но горькое разочарование накрывает с головой. И желанная победа ускользает прочь — к более удачливому и собранному человеку.

Такое же ощущение возникло у меня, при виде катящейся волны. Десять, тридцать, пятьдесят особей мчались нам наперерез.

— Ребята, посмотрите направо, у нас гости! — окликнул негромко переговаривающихся берендеев.

— Эх, и ё-ё-ё! — протянул Вячеслав, — Где же мы их хоронить-то будем?

— Ничего, успеваем! — кинул взгляд на волну Иваныч, — ещё десять минут и на месте.

Асфальт временами пропадал, уступал место зубодробительной брусчатке. Где-то далеко выла милицейская сирена, словно ей в ответ протянулся волчий вой, на который тут же ответили лаем и жалким скулением местные собаки.

Пасущаяся у одинокого дома серая коза встала на дыбы и, выдернув колышек, помчалась прочь от далекой волны. Проскочив за задним бампером, зверюга полетела по дороге. Колышек на веревке скакал следом, подпрыгивал на камнях и бил козу по бокам, добавляя страха обезумевшему животному. Я успел заметить, как за козой поспешила какая-то старушка, державшаяся за поясницу.

— Твою же маму расцеловать за телеграмму! Сколько же их, — Вячеслав напряженно вглядывался в проблески далекого поля, где серые точки увеличивались в объемах.

За серой тучей катился черный комок тьмы. Огромный оборотень — раза в два больше берендея. Такого я ещё не видел.

— Поворот остался, держитесь, парни! — Иваныч глянул на табличку-указатель.

На двух белых ногах крепилась доска с надписью «Аэродром Северный».

— Ого, так мы на самолетах полетим? — поинтересовался я.

— Ага, будем ужасом, летящим на крыльях ночи! Причем на крыльях будем лететь снаружи, а не внутри, — не смог удержаться от колкости Вячеслав.

— Зато я лучше прыгаю, — парировал я, глядя, как из-за поворота показывается длинный серый забор.

— Вот начинается, лучше прыгаю, лучше бегаю, лучше стреляю. А перекинуться можешь? — обернулся Вячеслав.

— Оставить пустой треп, приготовьтесь к выходу! — скомандовал Иваныч.

Из кустов вынырнул широкий съезд и несколько бетонных прямоугольников, окрашенных красно-белыми полосами. Иваныч резко надавил на тормоза, и машину слегка развернуло от торможения. Мы вцепились в верхние рукояти, поднялась туча пыли, противно провизжали тормозные колодки. Я сразу же зацепил за ремни похудевшие рюкзаки, похоже, что приехали.

Под козырьком входа в КПП курили два десантника, они заинтересованно уставились на приехавшую милицейскую машину. Мы выскочили из машины и опрометью кинулись к стоящим. Нужно отдать должное подготовке солдат — ребята моментально вычислили в нас ложных ментов, и в нашу сторону уткнулись дула короткоствольных автоматов.

— Мы к подполковнику Жестову! — рявкнул Иваныч.

— Стоять! Ни с места! Кто такие? — выпалил один из дежурных.

Черный зрачок автомата перепрыгивал с меня на Вячеслава и обратно. Показалась капля пота на сросшихся бровях. Наш ровесник, подрагивающие руки и неуверенный взгляд выдавали с головой — ещё пальнет с перепуга. Второй выглядел постарше. К нему-то и обратился Иваныч.

— Слышь, сержант! Волки нападают, взбесились вроде, не веришь мне — взгляни сам! Но быстрее, а то скотину вырежут и людей задерут! — рука Иваныча махнула в сторону дороги, откуда только что приехали.

Солдат кинул быстрый взгляд, тут же округлились глаза и берет пополз вверх. Слегка отставшая стая виднелась во всей своей устрашающей полноте. Видно, как маленькие точки увеличиваются в объеме и приближаются со страшной скоростью.

— Врубай тревогу! Чего застыл, солдат? — проорал Иваныч, и со злостью бросил милицейскую фуражку на вычищенный асфальт.

Другой солдат тоже посмотрел на приближающийся клин и, забыв про нас, кинулся в серую будку КПП. Сержант и мы следом, не оставаться же на улице. Младший ещё набирал номер на телефоне, когда подскочивший сержант стукнул по низу стола. На уши надавил противный звук сирены.

— Подполковник на связи! — быстро проговорил младший и высунул трубку в отверстие в окне.

Выпуклая плоскость с круглыми дырочками прижалась к уху Иваныча. Мы с Вячеславом остановились у распахнутой двери, изготовившись к атаке. По дрожанию рук Вячеслава видно, что ещё немного, и он перекинется. Поймав взгляд, я покачал головой — рано.

— Сергей, общая тревога, нападение волков! — отчеканил старший берендей, — ещё и самолет нужен для … Так точно! Передаю.

Сирена вытаскивала барабанные перепонки, как сквозь такой рев можно разговаривать? Однако сержант, приняв трубку из рук Иваныча, тут же выпрямился, несколько секунд слушал инструкции, чуть не козырнул в конце и аккуратно плюхнул трубку на место.

— Вам нужно пройти до конца ангара, повернуть налево и пройти до второго самолета! — объясняя нам дорогу, махал рукой сержант, потом остановился, — Блин! Зеленый! Покажи им дорогу до диспетчерской! Так будет быстрее. Я заблокирую дверь!

— Ребята! За мной! — скомандовал Иваныч в нашу сторону.

Мы отскочили с занимаемых позиций и помчались следом, сзади громко хлопнула дверь. Раскрылось огромное поле аэродрома, со стоящими самолетами, невысокими зданиями. Огромную площадь накрыл бело-голубой купол, тот самый который так мало виден из городских окон.

Из кирпичных казарм выскакивали одетые по форме десантники с оружием наизготовку. Пробегая на плац, они выстраивались в ровные ряды.

Справа от дорожки расположились самолеты, как огромные птицы, присевшие для отталкивания от земли. Белые красавцы, стоящие на бетонных плитах, как на костяшках домино, равнодушно смотрели на творящуюся внизу суету. На резкие взмахи командиров, на голубые береты, на оружие в руках.

Чуть поодаль от гаражей, пузом к земле прижимались темно-зеленые вертолеты со звездами на боках. Один самолет выруливал на полосу разгона, к нему-то мы и рванули, пока он заходил за высокую будку диспетчера.

— Что случилось, Андрюха? — окрикнул один из техников, розовощекий крепыш, вытирающий руки замызганным полотенцем.

— Волки напали! — ответил наш сопровождающий.

— Да чего ты гонишь-то? — не поверил техник, однако поспешил к зеленоватой двери, куда сбегались остальные замасленные ребята.

Мы почти пробежали мимо застывших самолетов, когда раздался первый выстрел и за ним последовал испуганный мат. Десантники увидели, что за существа перепрыгивают через забор и мчится к ним. Раздался звонкий вой и стрекот автоматов.

Наш провожатый обернулся на стрельбу, берцы споткнулись о бордюр. Голубые глаза расширились, и тело наклонилось вперед. Споткнувшегося на лету десантника подхватил Иваныч, откинул назад. Солдат осел на ватных ногах, автомат звонко лязгнул по асфальтному покрытию. Берендей сплюнул от огорчения.

Я обернулся посмотреть на настигающих оборотней. Серые создания перелетали через забор и, скользя над землей, летели к рядам автоматчиков. Стреляющие ребятадержались геройски, не убегали от страшных челюстей, организованно выпускали пули по мчащимся мишеням.

Подбитые оборотни падали в ноги бегущих, но самые быстрые перевертни достигли первых рядов. Завязалась рукопашная. Сатанинская сила оборотней раскидывала попадающихся десантников в стороны, словно хулиганы швыряли магазинные манекены. Ребята в зеленых формах разлетались подобно кеглям в кегельбане, но те, кто находился на ногах, упорно отстреливались от накатывающей волны.

— Ты должен остаться, иначе они не выдержат! — обернулся Иваныч к Вячеславу.

— Я понял! — пробежав ещё пару шагов, выкрикнул Вячеслав.

Он тут же скинул рюкзак и перекинул мне. Я поймал на лету, переложил через плечо. Два увесистых мешка заколотили по хребту. Вячеслав подлетел к потерявшему сознание солдату, и, сорвав автомат, дослал патрон в патронник.

Мы побежали дальше, до самолета оставалось ещё двести метров, когда за спиной прогремел близкий рокот выстрелов. Обернулись с Иванычем — припав на одно колено, Вячеслав расстреливал вторую группу оборотней, перепрыгивающих через колючую проволоку забора. Десантники почти расправились с первой волной, когда вторая прорвалась у них за спиной.

Вячеслав срезал пулями мчащихся к нам перевертней, несколько кувыркнулись в траву, но остальные продолжали мчаться на стреляющего берендея.

— Не тормози! — гаркнул Иваныч и шлепнул по рюкзакам, подталкивая к самолету.

Похожий на нахохлившегося сокола, самолет двигался по полосе разгона. Задняя часть начала понемногу подниматься. Мы мчались, не разбирая дороги, под ногами бетонные плиты менялись на заросшую травой землю, и опять на плиты. Оглушительно выли турбины, сухой воздух разрывало от воя, криков раненных людей, непрекращающейся стрельбы.

Огромная белая птица приближалась, вырастала в размерах, под задорно поднятым хвостом закрывался огромный люк. Турбины ревели, разгоняя по земле тучи пыли, ошметки травы. Иваныч бросился наискосок к белому борту, рукой показав двигаться за ним.

Рюкзаки со всей дури колотили по хребту, пот заливал глаза, ноги спотыкались о комья земли на поросших травой участках. Сзади выстрелы, крики, вой.

Закрывающийся люк оказался в паре метров от нас, Иваныч забросил свой рюкзак и, ухватившись за стойку, плашмя рухнул на дорожку люка. Тут же протянул мне руку и перехватил в прыжке к борту. Воздухом из турбин едва не сорвало рюкзаки со спины, но вот и я рухнул рядом с Иванычем.

— Добежали! Ну, молодцы! — пробасил над ухом невидимый пока человек.

Крепкие руки вцепились в затрещавший шиворот и затащили внутрь грузовой кабины.

Сверху опускалась железная стена, закрывая от глаз голубое небо, поднимался пол люка. Мы с Иванычем, тяжело дыша, лежали на трясущемся полу грузового отсека, когда в почти закрывшейся щели появился серый силуэт. Перевертень запрыгнул на поднимающуюся рампу, тут же когти заскребли по ребристой поверхности и перевертень рванулся ко мне.

Разинув пасть, похожую на новенький капкан, зверь с белой отметиной на лбу ухватил воздух, взамен моей отдернувшейся ноги. Носком другой ноги я поддал какую-то валяющуюся железяку. Перевернувшись в воздухе, она врезалась в оскалившуюся морду. Возникло де-жа-вю, словно это происходило со мной. Взмахнув лапами, перевертень попытался удержать равновесие. Рампа почти поднялась, оставив небольшую щель.

Автоматная очередь оглушительно прозвучала в закрытом помещении, взвизгнувшую тварь вынесло наружу. Рампа лязгнула, закрываясь целиком. Я облегченно выдохнул и повернул голову. В ушах звенело от раскатов и разрывов пуль. Пол методично вибрировал за спиной.

В большом грузовом отсеке по бортам прижались откидывающиеся сиденья, в центре можно устроить большую дискотеку. Светлый пластик окутывал детали обшивки, то тут, то там светили встроенные лампы.

У круглого окна стоял кряжистый мужчина, руки сжимали автомат Калашникова. Немигающие глаза уставились в окно. Морщинки на лбу собрались в четыре ломаных линии, мясистый нос встревожено раздувался. Черный ежик волос прикрывал кожаные складки на затылке. Он напоминал мощный пень в лесу, когда основание могло простоять века и после того, как упавший ствол сгниет.

— Хорошо парня выучил, Иваныч! Добре бьется! — низким голосом проговорил стоящий, и кивнул на окно.

Мы с Иванычем подскочили к окну, самолет как раз поднимался вверх, но отлично видна картина, как на перекинувшегося Вячеслава прыгали перевертни. Богатырская фигура качалась как тополь на ветру. То пропустит мимо себя кинувшегося перевертня, то махнет лапой так, что другой отлетает и пытается подняться. Несколько обнаженных человек лежали в изломанных позах, краснея кляксами на телах. Вот Вячеслав сбил одного на лету и добавил лапой, втоптав в зеленую полосу. После Славиного удара перевертень пополз с перешибленным позвоночником. Скалился, блевал кровью и полз.

Берендей действительно лихо расправлялся с противниками. Пока в один момент нападавшие не повернули лохматые головы в сторону от нашего самолета. Словно прислушались к чему-то, и, синхронно развернувшись, перевертни кинулись туда, откуда появились.

Глава 21

Вячеслав понесся за ними, слегка забирая вправо — то очнулись десантники и застрочили вслед убегающим зверям. На полоске остались лежащие тела, и мохнатые туловища. Вячеслав бежал, припадая на переднюю лапу, пока не рухнул ничком на землю. Но нашел в себе силы подняться и рванул дальше, пока не пропал из виду. Самолет набирал высоту.

— Ну, здравствуй, Ведарь! За что же тебе такая честь, что в провожатые вызвался самый старый берендей? — уголки глаз покрылись смешливыми морщинками, карие глаза взглянули испытующе, но без злобы.

Я откинул сиденье и присел на жесткий материал. Судя по тому, как переглянулись и обнялись помогший нам человек и Иваныч — знакомы они давно.

— Здравствуйте, сам поражаюсь такому везению. ещё бы объяснил кто, куда меня провожают, и почему с такой навязчивой свитой! — я кивнул на иллюминатор.

— Так ты ничего не знаешь? — мужчина почесал затылок, и удивленно взглянул на Иваныча.

— Вот эту фразу я слышу постоянно. Постоянное удивление: «Ты ничего не знаешь?» Надоело, честное слово! Создается ощущение, что соседский Тузик и то больше меня знает, но тоже молчит, как партизан! Хоть бы кто-то объяснил, вместо того, чтобы закатывать глаза и так натурально удивляться! — я не выдержал и сорвался на крик.

— Чего это с ним? — кивнул на меня военный.

— Спасибо, конечно, что помогли и выручили! Но нервы не выдерживают, когда куча вопросов, а вместо ответов только попытки убить. Это же кому так я понадобился, что снарядили целую орду перевертней для поимки? А когда спрашиваю, так сразу — молчи!!! Михал Иваныч, может, расскажете, почему вы меня так опекаете?! — со злостью отшвырнул рюкзаки к другому борту.

Шмякнулись о стенку и прокатились пару метров обратно. Военный проследил за полетом рюкзаков и уставился на меня тяжелым взором, словно огромным рельсом прижимал к стене.

— Высказался? А теперь слушай сюда, истеричка! Пока твою драгоценную задницу уносит самый надежный самолет доблестной гвардейской дивизии, на земле осталось лежать около двадцати парней! Двадцать жизни отданы за то, чтобы ты сейчас здесь визжал и ругался?! Да я тебя сейчас сам выброшу, и хрен добавлю во всю спину вместо парашюта! ещё вещами кидаться будет! А ну подними немедленно, щенок!!! — проорал военный.

— С места не пошевелюсь, пока не объясните, что происходит! — я крепко сжал зубы.

— Значит, сейчас к перевертням отправишься! Сосунок! — рявкнул военный, начищенный ботинок сделал шаг по направлению ко мне.

— Попробуйте! — нервное напряжение достигло своего пика, меня трясло, но не отступал.

— Успокойтесь оба, — выдохнул Иваныч, и устало присел на откинутое сиденье. — Успокойтесь. Сергей, направление знаешь, на пацана не серчай, у него тетку побили! Вот он и сорвался. Сейчас Сашок, сейчас все расскажу.

— Марию? — удивленно переспросил тут же побледневший воин, морщины лба пересекла глубокая задумчивая складка, — Кто смог такое сделать? Она же нас с тобой раскатала как младенцев, помнишь?

— Как же не помнить — да видно кто-то посильнее нашелся. Недаром же ведари один за другим пропадают. Кто-то их методично уничтожает, — Иваныч с треском размял шею, — Но кто?

— Опять на охотников открыли охоту? Вроде как убили его? — Сергей присел рядом с Иванычем, потер лицо ладонями.

— Убили его, Сергей, убили. Однако кто-то другой появился, вновь объединивший стаю. И охотится этот кто-то как раз на последнюю кровь. По другим областям нет такого, что творится у нас, — Иваныч поставил рюкзак возле ног, его ладонь постучала по обтянутому формой крепкому плечу, — Чайком-то угостишь?

— Угощу, конечно. Как же тебя и медовым-то не угостить — половину самолета тогда разберешь! Иди к нам, призывник неадекватный! — могучая рука, блеснув большими часами, открыла неприметный лючок, на свет появился слегка помятый термос и две алюминиевые кружки.

— Адекватный я, но обилие тайн вымораживает! Задолбало ждать, пока кто-нибудь чего-нибудь объяснит! — буркнул я в ответ и принял из рук дымящуюся кружку.

— Раз адекватный, то давай знакомиться, Гвардии подполковник Жестов Сергей Анатольевич, по совместительству берендей. Можно Сергей! — крепкая рука сжала мою ладонь, поиграла пальцами в сжавшихся тисках.

— Александр, можно просто Александр. Не дорос ещё до отчества! — попробовал вытащить ладонь из крепкой хватки, но не тут-то было.

Я с легкой улыбкой смотрел на старающегося сплющить мою ладонь подполковника. Минута сжатия тисков неимоверной силищи пропали даром, когда легко, словно вареную сосиску из обертки, я вытащил расслабленные пальцы из сомкнувшихся клещей. Тетина щебенка не пропала даром.

— Эх, был бы у меня такой наглец в батальоне, то из нарядов бы не вылезал! — слегка отдуваясь, подполковник отпил ароматного отвара.

Иваныч тоже отхлебнул обжигающего настоя. Горячий напиток, отдающий лесными травами и медовым запахом, успокаивал нервы, расслаблял мышцы. Внутри разливалось тягучее спокойствие.

— Неприкосновенный запас? — поинтересовался Иваныч, протягивая пустую кружку за добавкой.

— Для успокоения бойцов велел каждый день заваривать. Все чаще не пригождается, но порой случается, что письмецо из дома сбивает мысли о службе, и солдаты готовы умчаться в самоволку прямо с парашютом. Или без него. А после кружки такого чая горячие головы остывают и думают, как быть дальше. Термос на каждый вылет — и ни одного несчастного случая за двадцать лет! — с гордостью проговорил Сергей Анатольевич, и повернулся ко мне, — Как, боец, понравился чаек?

— Да, благодарю, успокоился немного, — я передал обратно кружку.

Урчание мотора и вибрация пола подтверждали наш полет. Если не смотреть в иллюминатор, то можно подумать, что едем по земле. Мимо проплывали кучевые облака, иногда закрывающие заплаточную землю. Подобно теткиному одеялу она сшивалась из заплаток желтых и зеленых оттенков, с вкраплениями городов и точками сел, с голубыми кляксами озер и тонкими артериями рек.

— Тогда садись поближе, и сейчас я расскажу тебе сказку! — Иваныч горько усмехнулся, — Чтобы потом не ругался, что тебе никто ничего не рассказывает.

— Добро, а я пока со своими летчиками настрою курс. Летим к наставнику? — подполковник деловито убрал термос и кружки.

Военный поправил голубой берет и одернул форму, напомнив лихого вояку из фильмов про Афганистан.

— Да, курс тот самый. Вот координаты! — Иваныч вытащил из кармана рюкзака сложенный вчетверо листок.

— Разберемся! Сидорыча я ещё не забыл! — козырнул Сергей Анатольевич, по полу прогрохотали ботинки, и подполковник скрылся за округлой дверью в конце грузового отсека.

— Теперь слушай, ведарь! Если тебе тетка не рассказывала, значит не пришло время. Сейчас мы летим в село «Волчье», в Сибирь.

— А что мы там забыли? — я не мог скрыть своего удивления.

Оно и понятно: я раньше не выезжал дальше областного центра. А теперь эвона куда — в Сибирь.

— Ты так и не научился слушать не перебивая! Ситуация с пропадающими ведарями происходила двадцать лет назад, когда перевертни объявили большую охоту. Берендеи помогали, чем могли, но в большинстве своем оставались в стороне. Всё началось с пропажи самой сильной ведарши — твоей тетки. За ней начали исчезать другие, и также не находили следов похищения. Все были в ужасе от происходящего, начался полный беспредел. Ведари вырезали перевертней целыми семьями, те в ответ рвали попадающихся охотников. ещё немного и ведари могли перекинуться на берендеев, чтобы истребить всех оборотней на Земле и обезопасить себя. Так длилось, пока не появился твой отец, — Иваныч вновь полез за термосом в лючок.

— Мой отец? — я взволнованно вскочил, под взглядом Иваныча сел обратно, — Извините, Михаил Иванович, не мог удержаться.

— Уйми свое недержание, не от армии косишь, — смягчился Иваныч, — Да, появился твой отец. Я до сих пор помню его на пороге избушки, как он пришел с окровавленной теткой на руках. Жили мы с Серегой под присмотром нашего наставника, в скрытой ото всех глаз избушке в Сибири. Всё тело Марии представляло собой одну сплошную рану. Она очень много времени провела в беспамятстве, Владимир не отходил от кровати не на шаг. Он рассказал как Мария пропала, и он полтора года разыскивал ее, пока не нашел в тайге по слабому зову. Мол, она еле дышала, рядом лежали разорванные перевертни. И однажды во сне она дико закричала и произнесла два слова: «Волчий пастырь».

— А кто это? — вырвался у меня вопрос.

Под укоризненным взглядом тут же хлопнул себя по губам. Коротко хохотнул вошедший подполковник, металлическая дверь скользнула на место.

— Дай-ка я хлобыстну! У меня рука на хамовитых солдатиках набита! — подполковник подошел к нам, придерживаясь за поручень над головой.

— Спасибо, конечно, но я сам справился, теперь весь во внимании! — ладонью прикрыл рот от неожиданных слов.

— Повезло гвардейцам, только что по связи передали, что пятнадцать легкораненых, сорок два с синяками, но все живы-здоровы! Эх, аж гордость разбирает за орлов! Молодцы ребята, и стаю задержали, и сами не подставились! А то все только ведари могут, да ведари могут — вон каких орлов из людей воспитал, не сплоховали! — Сергей Анатольевич весь лучился радостью.

— А они не расскажут о «необычной» атаке? — спросил я.

— Объявлено, что вырвались экспериментальные образцы из подземной лаборатории. Взята подписка о неразглашении. Некоторым отличившимся обещаны похвальные листы и нашивки. Хорошо еще, что укусов нет, — отчитался подполковник.

— Я продолжу. На чем остановился? На Волчьем пастыре? Когда Владимир услышал ее слова, он места себе не находил. С нашим наставником они долго беседовали про пастыря, пока мы упражнялись на улице, а потом Владимир пропал на две недели. Мария шла на поправку, и одним непогожим днем пришла в себя. Увидев нас, она слетела с кровати и встала в стойку. Мы с Сергеем попытались утихомирить её, но даже ослабленная, израненная и обессиленная Мария напинала нам будь здоров. Разнесла половину избы, пока наш наставник не справился с нею. А когда узнала, куда ушел Владимир, то и наставнику пришлось туговато. Она тогда кричала про то, что одного уже потеряла, не хочет потерять и другого! — под гул моторов вел монолог Иваныч.

У меня перед глазами вставала избушка лесника, два молодых берендея, похожие на Вячеслава и Федора, кудлатый наставник, смахивающий на Иваныча, израненная тетка, не на медицинских носилках, а на деревянном настиле кровати. Отец, горящий жаждой мести, и неизвестная сила, выглядывающая красными глазами из глубины глухой тайги. Голос убаюкивал, или сказывалось нервное напряжение последних суток, когда калейдоскоп событий менялся с удивительной резвостью.

— Не спи! — окрик вывел из полудремы, — Для кого рассказывают? Мы и так это знаем, хотя и приятно вспомнить.

— В самом деле, Саш. Давай, я потом расскажу — как все было? А ты пока покемаришь в холодке, — прогудел гулким шмелем Иваныч.

— Нет-нет, все в порядке! Я слушаю! — я сделал «сухое умывание», пощипал уши, напряг в струну тело и с выдохом расслабился.

— Мария пробыла ещё пару дней, пока не появился Владимир. За ним по пятам гналась стая перевертней. Мы вышли для переговоров, и хотели отдать ведарей, так как не думали вмешиваться. Но один из молодых и дерзких перевертней напал на нашего наставника. Завязалась битва, мы сражались плечом к плечу с Марией и Владимиром. Берендеи породнились с ведарями кровью, смешав ее на поле брани, — Иваныч слегка закатил глаза, ушел мыслями в то время, потом вернулся обратно. — Это образно, на самом деле кровью мы не мешались. Но отчасти из-за этого и тетка не раскатала Федора, а не только из-за договора.

— А что с Федором? — переспросил Сергей.

— Укусил соседскую девчонку, но все осознал и готов жениться, так что может тебе на воспитание его дети попадут, Натольич. А если раздумает жениться, то я заставлю. Если живым увижу, да если сам вернусь! — Иваныч мотнул кудрявой головой.

— Да уж, никто тогда не думал, что Владимир справится со своей местью и убьет Волчьего пастыря. И месть ли это была? Мария так и не рассказала, что с ней случилось, и как она оказалась в тайге. Хотелось бы узнать, за что воевали. Может тебе она что рассказывала? — подполковник упер в меня пронзительные глазки.

— Нет, ничего не рассказывала. Говорила, что не пришло ещё время. Расскажете, кто такой этот Волчий пастырь? Что за зов, по которому отец нашел тетку? Куда мы летим и зачем? — я воспользовался вопросом, обращенным ко мне, и задал свои в ответ.

— Ты заметил, что берендеи живут отдельно от других? Такие уж мы эгоисты, живем небольшими семьями, с приходом времени отделяемся друг от друга. Но никогда не собираемся в стаи, мы умеем самоорганизовываться и следить за собой. Вот этого нельзя сказать о перевертнях. Оставшийся без стаи перевертень быстро теряет контроль над собой и сходит с ума, кидаясь на людей и кусая всех подряд. На таких в основном и охотятся ведари. Но перевертни и волки подчиняются одному высшему существу — Волчьему пастырю. Именно с ним и столкнулись Мария и Владимир. После возвращения Владимира перевертни поутихли, редкие случаи нападения на людей тут же пресекались ведарями. У дикой стаи словно вынули стержень, и она распалась на небольшие группки. На Земле воцарился относительный мир, — Иваныч вытер ладонью вспотевший лоб.

В самолете становилось душновато. Солнце нагрело обшивку, я тоже ощутил испарину под носом.

— А в прошлом году стая вновь активизировалась. Все в недоумении — за двадцать лет тишины и спокойствия слегка расслабились. Перевертни радуются возвращению пастыря, но этого не может быть. Владимир детально рассказал, как попал старику в лоб, как тот перекинулся в человека и уже не вставал. Как вбил иглы по правилам, и потом улепетывал от примчавшейся стаи. Если бы главный перевертень остался жив, то вряд ли бы ты сейчас сидел с нами и чаек потягивал, — слово перехватил подполковник.

Настой расслаблял, и чтобы немного развеяться от охватывающей дремоты, прогулялся по грузовому отсеку. В иллюминаторы заглядывали белые хлопья облаков, самолет подобно кораблю бороздил море воздушной пены.

— И то, правда, по легендам пастыря убивали, и пока появился новый — миновало не одно столетие. Сейчас же прошло слишком мало времени. Про зов могу рассказать следующее, ты тоже ощущал его, когда Голубева щелкнули шокером. Тогда мне казалось, что ты сможешь уйти, тем более, что внимание переключилось на следователя. Всего несколько шагов и оказался бы под нашей с Вячеславом защитой. Мы как раз смотрели из кустов на то, как раскладывают бледного следователя на травке. Зов — это мощный мыслепоток, он подобен невидимому канату, тянущему в место, где находится зовущий. Плохо, что Мария не успела научить тебя ни зову, ни вызову, — Иваныч огорченно вздохнул.

— Так это вы были тогда в лесу? Я почувствовал, как меня тянет вглубь, когда неожиданно сам для себя оказался на обочине. А вызов — это зов наоборот? — я вспомнил про остановку по дороге в Ивановское СИЗО.

— А ты соображаешь, — усмехнулся подполковник, — По вызову и охотятся ведари, то есть представляют себе оборотня, на которого идет охота, и день за днем идут по его следу. Так нашел Волчьего пастыря и твой отец, упорным оказался. До этого многие пытались обезглавить стаю, но всех сорвиголов находили растерзанными. Словно в назидание остальным охотникам тела подкидывались под ворота старых ведарей, а те не могли даже почувствовать приближения перевертней — такие сильные оборотни подчинялись пастырю.

Я невольно вспомнил испуг на лице тети, когда мы не обнаружили тело убитого перевертня на месте. Тогда действительно не хрустнуло ни одной веточки, не донеслось даже чужого запаха. Просто было тело, раз и исчезло.

— Похоже, что по зову тебя и заманили в ту ловушку! — добавил Иваныч.

Я снова вспомнил Юлю, лежащих на земле и удар сзади. Неужели Юля с ними заодно? Вряд ли — я отогнал прочь эту мысль. Иваныч же говорил, что они уничтожали перевертней около Мугреево, вот одни из этих оборотней и нарвались на отдыхающую пару и мою Юлю. Не нужно было писать ей, где я нахожусь, может всё бы сложилось по-другому.

— А что за последняя кровь, о которой вы постоянно упоминаете? — я невольно почесал затылок, раз пошли такие откровения, то почему бы не узнать побольше.

— Последняя кровь — ты, Александр. Ты последняя кровь убийцы пастыря, потому-то тебя всю жизнь и охраняли. Твоих родителей уберечь не смогли, так, может, тебя сохраним, — Иваныч виновато склонил голову.

— То есть я такой индивидуум, что аж страшно становится. Последняя кровь, и что же тут такого? Подумаешь, сын убийцы пастыря. Или перевертни объявили кровную месть и пока не загрызут — не успокоятся? — от объема информации начинает пухнуть голова.

— В том-то и дело, «индивидуум», что твоя кровь может воскресить пастыря. Вот и заманили в ловушку, да и набрали крови сколько надобно. Из тебя за компанию шашлык сделать решили — для успешного завершения ритуала ещё и смерть «последней крови» нужна. И желательно в храме самой сильной веры. Вроде как символ отмщения! — усмехнулся Иваныч.

— И такое может быть? — я оглядел руки и ноги.

За ночь как всегда убрались раны и царапины.

— Может быть всякое. Летим мы сейчас к одному очень хорошему человеку. Или не человеку, но очень душевному, тебе понравится, — Иваныч переглянулся с Сергеем и коротко хохотнул.

Подполковник тоже скривил губы в улыбке, словно лимона откусил. Душевность человека, к которому собираемся в гости слегка настораживала. Ноги понемногу загудели — сказывается пробежка, драка и спринт. Я разложил ещё пару сидений и повернулся к негромко переговаривающимся берендеям.

— С вашего позволения, я немного подремлю? Или медленно поморгаю. В общем, как получится, — мужчины махнули в ответ рукой, мол, давай, мешать не будем.

— Нам ещё четыре часа лету, так что успеешь вдосталь харю поплющить! Но сильно не расслабляйся, а то будет как в анекдоте про расслабившуюся собачку, — хмыкнул подполковник.

— А что за анекдот? — переспросил Иваныч.

Под негромкий говорок, упругий шум мотора за бортом и убаюкивающее встряхивание, я задремал, вытянувшись в полный рост и давая отдых уставшему телу. Несколько раз просыпался от кидающихся в лицо пастей, вытирал пот, ошалело оглядывался по грузовому отсеку и снова бухался в пучину кошмаров.

То один, то другой перевертень нападал из кустов, или выпрыгивал из окон пятиэтажек. Полуобнаженная Юля, моя любимая, распята под тяжелыми руками насильников. Я рвусь к ней, и тут же насильники хватают беспомощное тело и бегут сквозь заросли орешника. Забегают в храм Уара, и он занимается бездымным пламенем газовой горелки. На пороге лежит окровавленнаятетя, тянет ко мне руки, но не получается пробиться сквозь круг Защиты.

— Вставай, парень!!! Подъем!!! Мы падаем!!! Держи зонт и гвоздь!!! В полете нажми на кнопку!!! — громовые раскаты над самым ухом, жесткое сдергивание с сидений.

Только что скитавшийся по лабиринтам подсознания, я за доли секунды успел оценить обстановку. Меня расталкивал подполковник, рампа опущена и вдали виднеется полотно зеленеющей тайги. У рампы на изготовке застыл Иваныч.

Шутят так, мужички! Ну что же, позабавимся вместе.

— А-а-а!!! — я выхватил зонтик из рук подполковника и слетел с нагретого места.

В два прыжка оказался у подстраховывающего Иваныча, и увернулся от заграбастывающих лап.

— Стой, придурок!!! — раздалось вслед, когда я прыгнул в пугающую пустоту, сжимая в руках свернутый рулон зонта.

Я мгновение провел в полете, почти полностью вылетел из отсека. Подо мной зеленело огромное лесное море, ни намёка на присутствие людей. Кругом тайга.

Подъемом стопы зацепился за поручень лебедки и бросил тело обратно. Подобное упражнение отрабатывали с теткой на тренировке по бегу, когда неожиданно нужно сменить направление бега. Тогда в ход шли деревья, пеньки, толстые прутья кустов. Вот и сейчас пригодилось для розыгрыша шутников. Тело пронеслось над рампой. С мягким приседом я приземлился на ребристую поверхность.

— Точно, я ведь гвоздь забыл! — улыбнулся обескураженным берендеям.

Двое мужчин кинулись было за мной, когда наткнулись на столь хамское отношение к их розыгрышу. А я ещё зевал и утомленно похлопывал ладошкой по губам. Иваныч быстрее справился с собой и хохотнул в ответ. Подполковника же задело серьезно. Он хмуро нажал на кнопку на стене, сверху опустилась широкая стена ворот. Рампа понемногу поднималась, все меньше через щель отражалась далекая земля.

— Вот не можете вы, ведари, без демонстрации своих понтов! Дать бы тебе разок, чтобы не мешал веселью! — рявкнул Сергей Анатольевич.

— Подскажите, а вам Слава с Федей родственниками не приходятся? У них тоже розовая мечта наколотить мне по сусалу!

— Ах ты… — не нашелся с ответом подполковник. — Да тьфу на тебя и только. Не дам я тебе гвоздя! И зонтик верни на родину!

— Да, пожалуйста! — я протянул продолговатый цилиндр Сергею Анатольевичу. — Скажите, это у вас посвящение в десантники такое?

— Все-то ты знаешь. Да, развлекаются так ребята. Будят спящего новичка, и тот спросонья бежит прыгать, правда, ловят его сразу. Ты первый, кто увернулся и выпрыгнул. Эх, жаль, что не до конца, — вздохнул подполковник. — Ладно, повеселились и будя. Накинь одежу поплотнее, а то комары на подлете высосут досуха, а потом иди сюда, будем сбрую править.

Иваныч кивнул на рюкзак, из которого вылезла ещё одна «пикселька», как раз под размер. Я быстренько скинул запачканные вещи, и влез в форму. Плотная ткань обхватила тело, новая одежда слегка похрустывала.

Из откидного отделения в стене подполковник достал плетеные ремни, соединенные в причудливую вязь. Жесткие ремни обхватили моё туловище, руки, ноги, словно перевязь-переноска для комнатной собачки. Подполковник не особо церемонился со мной, что-то бурчал себе под нос.

— Слегка расставь ноги, так теперь подними руки, вот. Поворотись-ка, сынку! Ох, и гарный же хлопец получился, хоть завтра в десантуру! — жесткая ладонь похлопала по спине.

По крайней мере мне показалось, что похлопала, на самом же деле твердые пальцы проверили упряжь, подергали крепления. Иваныч тоже сосредоточенно крепил объемистый рюкзак за спиной. Перетяжки на руки и ноги — действия выверены и точны, словно не первый день надевает десантную амуницию. Замшелой глыбой парашютная сумка пристроилась на мощной спине, словно неизвестный зверек прильнул к Иванычу для защиты от напастей.

Такую же суму нацепил и Сергей, но его амуниция более обширна, ремней и лент не пересчитать. На плечах, поясе поблескивали карабины, как у скалолазов перед подъемом в горы. Натянул на голову тускло-зеленый шлем и такой же протянул мне.

Шлем удобно устроился на голове, широкая лента щекотала двухдневную щетину, уши словно заложило мягкой ватой. Гул самолета чуть поутих, но и слова подполковника стихли, я больше читал по губам, чем слышал, о чем он договаривался с Иванычем.

— Собираемся у назначенной точки, порадуем старика. Заодно и молодняк проверим на боеспособность! — Сергей Анатольевич выкрикивал слова, словно рубил тесаком ветви.

Иваныч кивал в такт, приспосабливая шнуром один из рюкзаков себе под зад. Как раз под парашютной сумкой. Сергей дернулся ему помочь, но был остановлен недовольным взмахом, мол, сам справлюсь. Я тем временем подтянул два рюкзака ближе к себе, авось тоже придется крепить.

— Ты их в руках держи, не выпускай!

— Постараюсь! А мне дадите парашют? — я покрепче прижал похудевшие рюкзаки к груди.

— Тебе зонтика мало? На парашют ещё не заработал! — не оборачиваясь, крикнул подполковник.

Сергей деловито проверил оснастку Иваныча, тот осмотрел амуницию друга. Так два воина проверяют обмундирование и экипировку товарища в тех местах, где ошибка одного влечет за собой смерть обоих.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? — из двери в отсек пилотов высунулась слегка растрепанная голова пилота.

Лет на десять старше меня, складки прорезали щеки. Нос с горбинкой, оливковый загар и слегка завивающиеся волосы делали пилота похожим на грека.

— Разрешаю! — коротко ответил подполковник, помогающий Иванычу прикрепить страховочный шнур к перекладине.

— Через пять минут будем над зоной выброски! — отрапортовал пилот.

— Добро! После нашего выхода заходите на аэродром. Ждите нашего появления, командировочных должно хватить. На аэродроме вас уже ждут. Все под мою ответственность!

— Есть! — лихое козыряние и дверь скользнула на место.

— Александр, подойди ко мне! — подполковник развернул меня к выходу передом, а к себе задом. — Не вертись!

Забряцали карабины, пристегивая меня к подполковнику. Ленты дергали то вправо, то влево, проверялось натяжение.

— Полетим тандемом! Ничего не бойся, с утками не дерись, комаров не ешь. Будешь кричать — отстегну! — напутствовал добрыми словами Сергей, — Иваныч, мы за тобой! Пошли!

В сторону отъехал люк самолета, показались урчащие турбины, прилипшие к плоскости крыла. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась тайга, узкими трещинами голубели речушки, промелькнула пара проплешин лесных озер. Мутная дымка на горизонте готовилась принять в себя раскаленный диск солнца.

Сзади подтолкнул подполковник.

— Не зевай! — на ухо прогремел бас.

Иваныч шагнул в пропасть, не оглядываясь, хлестнул обратно страховочный трос. Поджатые ноги мелькнули под дюралевым брюхом огромной птицы, и Иваныча отнесло на полсотни метров. За ним следом потянулся маленький парашютик на длинных стропах.

Стена из мышц подталкивала следом, ещё чуть-чуть и кончится ребристый пол. Где-то глубоко внутри противно заныло, но сумел справиться с тошнотой и показал большой палец Сергею.

— Готов! Тогда раз, два, три! — ноги оттолкнулись от поверхности.

Все завертелось, чередовались местами самолет, небо, земля.

Небо, земля, самолет. Небо-земля, земля-небо.

Понемногу рос страх, что именно сейчас парашют не раскроется. Именно сегодня Аннушка разольет масло…

Земля развернулась зеленой простыней, ветер бьет воздушными кулаками по телу, залетает в рот, пытается порвать щеки. Глаза сходу слезились от мощных ударов, сквозь пелену влаги также крутился сине-зеленый калейдоскоп. Руки дрожали от страха. Мысли единственно о том, чтобы зацепиться за что-либо твердое и надежное, но в скорости падения их выдувало вместе со слезами. Цеплялся за рюкзаки, словно они могли помочь и смягчить возможный удар о землю.

— А-а-а!!! — по ушам резанул громкий крик.

Тут же слева прилетел хороший шлепок по уху, смягченный шлемом, но все же довольно ощутимый. Крик застрял глубоко в горле, и лишь спустя одно моргание глаза до меня дошло — кто кричал.

— Не бзди, всего-то 10 секунд летим! — перекрывая шум ветра, раздался звучный рев в ушах.

Я крепко стиснул зубы, вот уж не ожидал от себя подобного поведения. Сотни раз видел в фильмах, как десантируются доблестные гвардейцы, но как же страшно приземляться в первый раз. Вспомнил недавний шутливый прыжок в бездну, тут же содрогнулся от мысли о том, что нога могла соскользнуть с масляного поручня. Похоже, что пара-тройка волос перекрасилась в белый цвет самостоятельно.

Мысли скакали хаотично, по щекам текут капли выбитых ветром слез, тут же срываются и уносятся прочь. Я неожиданно поймал себя на мысли, что задержал дыхание и надо бы вдохнуть, а то грудь начало покалывать.

— Чому ж я не сокил, чому ж не лятаю! — проорал над ухом дикий голос подполковника.

— Парашют открывайте! Разобьемся же! — слова предательски вырвались сквозь стиснутые зубы.

— Да я парашют в самолете оставил! Зонтик нужен?

За такие слова я готов был убить этого приколиста. Но едва набрал в грудь воздуха для достойного ответа, как резко рвануло по груди и ногам. Рывком едва не выбросило рюкзаки из рук. Вцепился в них так, что напряжение начало сводить судорогой.

Падение замедлялось. Быстро поморгал, сгоняя остатки слез с ресниц.

— Чего-то тяжеловато стало, никак в штаны наложил? — веселился за спиной подполковник.

Я молча глотал: что ж, сам напросился на подобное обращение — оставалось делать вид, что не слышу подковырок. Отстраненно наблюдал, как приближается зеленый массив.

— Не писай, прорвемся! ещё и на свадьбе твоей погуляем! — не унимался Сергей.

— Хорошо бы до свадьбы дожить! — слова не застревали в горле, хотя и прорывались сквозь плотный комок, который никак не хотел сглатываться.

Острые верхушки елей зеленым частоколом выстроились внизу, приглашая приземлиться в игольчатые объятия. Угрюмые деревья, видевшие не одну бурю, политые не одним дождем, стоят как богатыри на рубежах.

Но нас понемногу относит в сторону, я рискнул задрать голову. Вверху раскинулся воздушный купол белой ткани, сквозь отверстие в центре бешено бьется какой-то лоскуток. Увидел, как рука подполковника подтягивает стропы, направляя парашют по одному ему известному маршруту.

— Слегка согни ноги, чтобы по колено в задницу не вошли! — подполковник пнул мою ногу, привлекая внимание. — Скоро будем приземляться.

Я послушно подтянул колени чуть выше, и увидел вынырнувшую небольшую полянку. Словно лес нешироко зевнул и обнажил темно-зеленую полость рта. Я успел оглянуться в поисках Иваныча, далеко на горизонте парил белый одуванчик.

— Приготовься! — резкий голос в ушах и тряска от строп.

Полковник виртуозно работал руками, то подтягивая, то отпуская натянутые канаты, словно пианист играл «Полет шмеля». Мы садились точно в центр поляны.

Несколько чахлых березок согнулись под нашими телами, раздался оглушительный треск, и нас продернуло ещё пару метров через частокол черно-белых стволов. Огромный купол горделиво опускался, веревки натягивались и опадали, но по земле уже не волокло.

Земля! Никогда не думал, что буду так радоваться ее близости. Зеленая трава, коричневые прошлогодние стебельки и салатовый мох у корней берез — так и хотелось обнять все это.

Кое-как поднялись на ноги, Сергей Анатольевич споро расстегнул карабины и я оказался на свободе.

— Ну как очучения? — подмигнул и принялся подтягивать стропы.

— Незабываемые, теперь ещё долго будут сниться! — я огляделся по сторонам.

Перекликающиеся птицы, замолкшие ненадолго при нашем приземлении, принялись обсуждать происшедшее. Лесную поляну окружали многовековые ели, с края чернело маленькое озерцо, больше похожее на бассейн в сауне. Две березки из восьми растущих оказались сломаны посередине. Расщепленные столбики торчали вверх изъеденными кариесом зубами, на лоскутах коры висели недавно веселые кроны.

— Что ж, лес рубят — щепки летят! Или мы, или они, — ответил Сергей.

— Так можно же восстановить, не дело это — на родной земле хулиганить! — я прошел по пружинящей земле к поломанным деревцам.

— А ты правильно говоришь! По-мужски, хотя в воздухе визжал как девчонка! — издевательски хохотнул Сергей, доставая из кармана небольшой рулончик. — Замотай их для поддержки.

Я поймал на лету пластиковый пакетик. Марля, не современная дырявисто-тонкая, а советская, плотная как ткань. Приладил на место сломанные стволы берез, вместо пластыря — мох и земля, и зафиксировал бинтом. Стоят родненькие, как будто и не ломались. Порой человека не так жалко, как сломанное дерево.

— Ты прямо доктор Айболит! — подполковник хмыкнул. — А теперь и мне помощь окажи!

— Что-нибудь тоже перевязать? — я подкинул похудевший рулончик.

— Да, и сложить, и перевязать, и уложить. Парашют поможешь убрать, пока олени не кинулись на портянки разбирать! — Сергей Анатольевич скинул с плеч сумку.

— Я никогда раньше не складывал, вы покажите как! — и тоже потянул за стропы.

Вот тут-то подполковник и оторвался за свое унижение с прыжком. Каких только эпитетов я не наслушался, начиная с «безрукой улитки» и заканчивая «летающим крокодилом». Но все-таки изрядно испачканный парашют сложился в сумку, я украдкой облегченно выдохнул. С облегчением слегка поторопился, так как пришлось снимать амуницию и тоже аккуратно раскладывать по рюкзакам. И, после всех мучений, меня поощрили честью нести багаж.

— А чего ты возмущаешься? — удивился Сергей Анатольевич. — Я постарался доставить тебя как можно ближе к месту назначения. И вполне логично, если ты доставишь вещи до конечного пункта.

— Конечным пунктом будет дом вашего наставника, я правильно понял по разговору? — пришлось взваливать поочередно три рюкзака.

— Все ты правильно понял, — подполковник поправил парашютную сумку, распределяя вес по спине.

— Иваныч будет там ждать?

— Если все знаешь, зачем же тогда спрашивать? — вопросом на вопрос ответил подполковник.

— Ну почему вы такой злой?

— А ты хочешь со мной в десны жахаться? Не сегодня, так завтра у меня может крышу сорвать, и что будешь делать? Эмоций у страдающего бешенством зверя хоть отбавляй, но ни одной нет положительной. Я не могу себя контролировать в дни полной луны, а тебе будет проще меня уничтожить, чем попытаться обезвредить. Или скажешь, что не готовился охотиться на берендеев? — берцы подполковника ступали мягко, примятая трава тут же поднималась обратно.

— Не буду кривить душой, действительно обучался отпору берендеям. Но пока как-то больше опасность идет от перевертней, от берендеевского племени вижу лишь помощь.

— И много берендеев ты знаешь? Трех-четырех и обчелся?

— В принципе да. С другими я не связывался, а что вы подобны перевертням?

— Мы другие, Сашок. Мы с Иванычем обещались помочь Марии, а вот зачем его ребята тоже вступились — неизвестно.

— Это-то, как раз и известно, из-за того, что Федор укусил соседку.

— Иваныч учуял вас за пять километров, неужели он бы не спрятал от тебя девчонку? Ты же пока не можешь отличить оборотня от человека? Ну, вот и не будь таким наивным. Тут замешано другое — ребята должны набираться боевого опыта. Ты ничего им из своих трюков не показывал?

— Показал прыжок из ямы, но вроде бы и все.

— Вот на этот прыжок Иваныч и будет тренировать ребят. А драка на дороге? Слава же сразу справился со своим противником, а потом из кустов наблюдал за твоими действиями.

— Попросили бы, я им и сам показал.

— Вот с тобой общаться, можно только гороху наевшись. Я тебе сказал, что мы другие, а ты пытаешься берендеев научить с какой стороны лучше к ведарям подобраться. Может ты при приземлении головой ударился? К тому же, сейчас мы тебе оказываем услугу — ты знаешь, чем это обернется в будущем?

— Знаю, но пока нет другого выхода. Тетя Маша при смерти, Юля неизвестно где, а из понимающих ситуацию — только вы двое. Мда, коварные же вы создания, берендеи. Все у вас не как у людей. Постоянно что-то скрываете, вызнаете, а потом ещё и издеваетесь. А почему вы мне всё рассказали? Вы же друга сдали.

— Потому что привык играть в открытую. Это с врагами нужно хитрить и изворачиваться, а от союзников лучше не скрывать намерений. Иначе можно очутиться в крайне невыгодной ситуации, — Сергей осмотрел полянку.

На девственной чистоте лужайки не осталось никакого напоминания о приземлившемся тандеме, если не считать двух перевязанных берез. Но со временем марля отвалится, а деревья будут расти дальше. На еловую ветку возле озерца опустилась черно-белая сорока, тяжелые гирлянды шишек качнулись в такт.

— Не боись! Нас не обнаружат! — хохотнул подполковник, — А вот то, что коварны, это да. Медведи же всегда были первыми врагами человека. Даже поговорка такая ходила — «побрей медведя — получишь человека!». Так что совместное сосуществование многому научило. Ладно, идем.

Широкая еловая лапа хлестнула по лицу, оставила липкую паутинку на ресницах. Высокие ели ракетами устремились ввысь. Густой частокол из деревьев напоминал ровный ёжик подполковника.

Ноги то скользили по буйной траве, то утопали в мягком мху.

Сучья так и норовили вцепиться в любой из рюкзаков, чтобы, если не задержать, то хотя бы пропороть плотную ткань. Суровые сосны мрачно сдвигали кроны, заслоняя небо пушистыми ветвями. Птицы оставались на поляне, по мере погружения вглубь тайги они стихали одна за другой. Редкие клочья неба темнели в сплетении мощных ветвей, на тайгу опускалась ночь.

— Вот тут остановимся на привал! Пока не стемнело — набери хвороста! — идущий впереди подполковник резко махнул рукой.

— Так, может, дойдем? Если прыгнули так близко, то наверно немного осталось до дома? — мне не улыбалось ночевать на холодной земле.

— А между тем Сергей дело говорит! — раздался голос и вышел Михаил Иванович. — Не дело это — на ночь глядя, в гости являться. Дождемся утра.

Шершавый ствол широкой сосны полностью скрывал могучий торс от наших глаз, среди тусклой зелени тайги форма сливалась с окружающей средой. Иваныч вынырнул неожиданно, бесшумно, как тень, я не слышал ни шагов, ни дыхания.

Глава 22

— В прятки играешь, Миша? — ухмыльнулся подполковник.

— Пока вас ждал, ещё и с белками в шахматы успел перекинуться! — ответил Иваныч.

— Михаил Иванович, а вы ничего не хотите мне сказать? — я освободился от рюкзаков.

Парашютная сумка сходу легла под зад опустившегося подполковника, другой парашют Иваныч подгреб себе. Все ясно — мне придется самому себе искать место для сиденья. Большая валежина с вывернутыми корнями мало подходила на роль удобного кресла — по мшистому стволу сновали мокрицы и другая живность, торопящаяся найти приют до захода солнца.

— Смотря, что ты хочешь узнать, Саша. Если про грибы, то красные шляпки с белыми точками лучше обходить стороной. Если про ягоды, то сначала покажи нам, а после уже пробуй. Может про костерок? Так вон там я видел отличную сухостоину! — Иваныч неторопливо копался в рюкзаках, доставая тушенку, хлеб, яйца.

— А продукты-то у вас откуда? Федор же из погреба рюкзаки достал! — я несказанно удивился обилию съестных припасов.

— Мы каждый день сидели как на иголках, и у Федора появился определенный ритуал ежедневно обновлять содержимое рюкзаков. Ты об этом хотел спросить?

— Нет, я про то, как вы использовали меня для выучки ребят, — я сглотнул слюну, но все-таки отвел взгляд от выложенных продуктов.

— Что на голодный желудок воздух сотрясать? Вот принесешь сейчас дровишек, тогда и поговорим! — отрезал Иваныч.

Подполковник пожал плечами, и взгляд мечтательно поднялся ввысь. Весь вид показывал, что он не в курсе моего вопроса, для пущего артистизма не хватало ковыряния носком берца в палой листве. Помогать со сбором дров никто, конечно же, не собирался.

Развели дедовщину!

Делать нечего и по скользким иголкам я пошлепал ломать сухостой. Сумерки неторопливо ложились на деревья, чахлые кусты, словно гигантский киномеханик выключил свет, и теперь он медленно тух. Безлиственная береза опасно накренилась на соседние деревья: вот-вот упадет, сухие ветви устилали землю.

Громкий треск нарушил умиротворенность засыпающего королевства. Я ломал дрова, сучья стреляли в разреженный воздух громкими хлопками. Я набрал целую охапку, чуть не навернулся по дороге, пока нес, да ещё заприметил несколько больших ветвей — притащить на ночь.

Пока я ходил, берендеи сотворили небольшой костерок, разложили пищу на куске ткани, и ждали моего возвращения. Облупленные яйца поблескивали боками в свете костерка, зеленый лук напоминал стрелы, хлеб выложен ровными кусками в форме башенки. Им бы рестораторами работать, вот только тушенка не открыта.

— А мы тебя ждем! Дай-ка ножик? — спросил приподнявшийся на локте Сергей Анатольевич.

— Так у меня его нет, — я сбросил охапку чуть поодаль от импровизированного стола.

— Как же без ножа банки-то открыть? — поинтересовался Иваныч.

— Может об ствол шарахнуть? — я показал на лежащую валежину, среди мха торчали обломанные сучья.

— Да лучше об голову. Твою! Это же надо — лететь в тайгу и не прихватить ножа! — поцокал языком подполковник.

Ясно, опять разыгрывают. Хотят высмеять неумеху городскую, ну что же — правила игры ясны, остается окунуть старичков в лужу. Как же мне показывал старый рыбак? Вспомнить бы.

— Пакетик целлофановый найдется? — я почесал голову.

Станиславский сразу бы сказал: «Не верю!», но тут может и обойдется. Подполковник указал на скомканный кусок пленки возле рюкзаков.

— Бери, ты наверно хочешь подышать в него, для успокоения? Фильмов американских насмотрелся? Но учти, у нас клея нет!

— Вместо клея можешь живицу с сосны использовать! — хохотнул Иваныч.

Ну-ну, смейтесь-смейтесь. Эх, как же любят взрослые дядьки подтрунить над молодежью, мол, мы знаем, мы пожили. Лишь бы не облажаться, не дать повода почувствовать себя на высоте, а то опять придется тащить рюкзаки, может и Иваныч до кучи свои отдаст.

Банку боковиной к груди и уперся пальцами в твердый бок, сверху надавил ладонью и слегка прожал жесть. Потом перевернул банку вмятиной к себе и сделал ещё углубление, под углом к первому.

— Ты сейчас звездочку делаешь, ниндзя малолетняя? — рассмеялся подполковник.

— Да, мало ли кто к нам заявится, а тут и звездочка будет. И гость наестся заодно, если не промахнусь! — пропыхтел я, стараясь углубить вмятину.

Два прогиба встали под углом один к другому, третья сторона осталась нетронутой. Положив банку в пакет, принялся сжимать плоскости днищ банок от одного прогиба к другому и наоборот. Все легче и легче прижимались края, с хлопком рвущейся жести лопнуло место сгиба, на пакет выплеснулось немного желатина.

— Ты глянь-ка, а малой-то кумекает немного, скоро сможем тушенку через дырочку высасывать! — Сергей подмигнул Иванычу.

— Может трубочку поискать, и зонтик для коктейля? — вопросом ответил Иваныч.

Я продолжил, не обращая внимания на насмешки. Банка скрежетала в руках, сцепленные в замок руки нажимали то один край, то другой. Половина содержимого вывалилась в пакет, но главное — жесть порвалась по местам сгиба и банка раскрылась как два лепестка кувшинки. Потемневшая тайга смотрела вместе с берендеями, как открывается банка тушенки без ножа и открывалки.

— Пожалуйста, могу ещё пару банок открыть! — я положил пакет с тушенкой и разорванной банкой рядом с импровизированным столом.

— Вот за что не люблю всезнаек, так это за ехидную ухмылку на морде. Так бы и двинул берцем по зубам, чтобы не скалились лишний раз! — вздохнул переставший смеяться подполковник.

— Умыл он нас, Натольич! Ну да ничего, в следующий раз поймаем! — Иваныч продолжал улыбаться.

Подбросив очередной сук в ярко полыхающий костер, Иваныч вытащил из кармана складник. Мелькнув в свете огня плоской рукоятью, нож шлепнулся на мою ладонь. Тяжеленький, грамм на триста потянет. Кнопка выбросила широкое лезвие наружу.

— Лучше им открой, удобнее есть будет. А поломанную банку себе забери, заслужил! — пробасил ухмыляющийся Иваныч.

— За «поймаем» — я не рассказывал, как мы вместе приземлялись? — прыснул в кулак подполковник. — Такого запаха я давно не чуял.

Вот, началось! Нашли на чем отыграться. Сейчас последует долгое перечисление всех проявлений страхов и ужасов, а Иваныч будет обидно подхихикивать и подзуживать, надеясь уколоть побольнее. Нужно сыграть на опережение.

— Признаю, обгадился я, Михаил Иванович! Страшно было до жути, спасибо Сергею Анатольевичу за поддержку во время полета. Если бы не он, то нас бы перевертни вычислили по запаху за много километров! — проговорил я, не дав развернуться буйной фантазии подполковника.

— Да ладно, с кем не бывает. Сергея вон тоже первый раз пришлось выпинывать из самолета! — прогудел Иваныч.

— Так бы и двинул берцем по зубам! — повторил свою фразу подполковник и придвинулся ближе к еде.

Костерок полыхал в ночи теплым светом. Казалось, что стволы деревьев пританцовывают в бликах огня, то приближаясь, то отпрыгивая. Птицы стихли, зверей не слышно, лишь играется ветер в шелестящих листьях и трущихся иголках. Изредка раздавался треск деревьев, словно сосны и ели устали стоять в одном положении, и теперь поводят ветвями, как борец разминает суставы перед боем.

Пища уничтожалась под негромкий разговор. Хоть мрачная тайга и навевала робость пред своей дикой красотой, но в компании двух опытных берендеев, прошедших не одну битву, спокойно, как у тетки на кухне. Как она сейчас там?

— Так что ты хотел спросить по поводу выучки? — посмотрел на меня Иваныч.

— Вы же не напрасно меня просили показать прыжок, и остановились на дороге с патрулем перевертней? Вячеслав же мог на мотоцикле оставить их далеко за горизонтом. Все это было для того, чтобы ребята увидели меня в деле? — я отложил в сторону надкушенное яйцо.

— Знал бы ты, Саша, что мы уничтожили сорок два оборотня возле Мугреева и на подходе к нему — не спрашивал бы об этом! Мои ребята обучились противостоять перевертням, а из ведарей только вы с Марией и знакомы нам. Значит, нужно ребят обучить и вашим приемам, а как это сделать, если никто не соглашается быть убитым взбесившимся берендеем? — спросил хмурый Иваныч.

— Мда, то есть теперь, если на вас нападет бешенство, у меня меньше шансов остаться в живых?

— У тебя вообще нет шансов против нас двоих! — рыкнул подполковник. — Мы видели, какова Мария в деле, посмотрели на битву Владимира. Успели заметить, как ведари используют слабые места, и выработали собственную систему противостояния вам. По сути — мы вообще не должны были остаться в живых, после увиденного та…

— Да, мы-то видели, а эти два раздолбая не верили в ваше превосходство. Вот и пришлось пойти на хитрость и вынудить тебя показать свою силу, — перебил Иваныч разговорившегося подполковника.

Тот удивленно посмотрел на Иваныча, в ответ получил легкое вздергивание бровей. Вроде как знак замолчать, я тактично сделал вид, что не заметил.

— И на ребят не наговаривай. Они всё сделали, чтобы защитить тебя. Федя увёл по ложному следу. Как бился Слава — ты видел сам, — проговорил Иваныч.

— Федя увёл по ложному следу? Он вроде как остался задерживать перевертней? — переспросил я.

— Всё верно. Но Федя хоть и молодой, но не совсем уж дурак, чтобы кидаться одному против такой стаи. Он перекинулся, подхватил наши вещи и повёл их в другом направлении. Ты помнишь рушник, которым утирался? Да и обниматься он к нам лез, не от избытка чувств, а чтобы наши запахи собрать. Пока перевертни сообразили, что к чему — мы успели подъехать к аэродрому, — сказал Иваныч. — Так-то, Сашок.

Наступила неловкая тишина, потрескивание костра, шум деревьев и скрежет жучка-древоточца в валежине составляли звуковой фон. Я думал о своём, мужчины угрюмо смотрели в костер, Иваныч изредка шевелил палкой, вылетали снопы искр.

Рядом треснула ветка. Мы резко повернули головы на звук.

— Здорово бывали, люди прохожие! — из густой тени вышел молодой парень.

По возрасту чуть старше меня, в коричневых глазах играют отблески костра. Прямой нос как лезвие колуна, высокие скулы обточены до ушей, слегка раскосые глаза смотрят с хитринкой. Одет в свитерок, штаны, невысокие сапоги, на поясном ремне приторочен нож, на голове выгоревший картуз. Как он так близко подобрался — ума не приложу.

— И тебе не хворать, да больным не лежать! Мимо идешь, или к костерку погреться? — пробурчал подполковник.

— Да к вам спешил. Увидел, что на нашу землю кто-то пришел, вот и хочу поинтересоваться — чего надобно? — парень протянул к костру озябшие руки.

— На какую «вашу землю»? Или тайга выкуплена вся? Говори, да не заговаривайся, пацан! — рявкнул подполковник.

— А ты, дядя, зря-то не рычи, и не таких успокаивал. Наша она по праву первенства, пришли мы сюда первые, оттого и застолбили её. Ещё вопросы будут, или ответите на мой? — улыбнулся ни мало не смутившийся парень.

Белые зубы блеснули в свете костра, парень приподнял слегка козырек картуза, выглянули соломенные волосы. Так разговаривать с незнакомыми людьми, ночью, да ещё и неизвестно где — либо отчаянная храбрость нужна, либо отряд спецназа за спиной. Я на всякий случай оглянулся кругом.

— Дерзишь, пацан! «Таких» ты ещё не успокаивал! А будешь и дальше дерзить, то я тебя лично успокою! Нашелся, понимаешь, хозяин тайги! — ярился подполковник, даже в свете костра видно как покраснело лицо.

— Дядя, да ты не волнуйся так, а то лопнешь еще. Оп! За тушенку спасибо! Ножичек кидать не нужно? У меня и свой имеется, острее вашего, — парень выхватил из темноты банку тушенки, неуловимо брошенную подполковником.

— Ах ты, щенок!!! Придется научить тебя уму-разуму, как со старшими разговаривать! — Сергей Анатольевич подскочил с места и кинулся к улыбающемуся парню.

Быстрее чем летящая банка, здоровый кулак впечатался в изгибающиеся губы, капли крови блеснули в свете костра, упав на невысокую траву. Парень отлетел на несколько метров, но в полете извернулся и приземлился на ноги, высохшие иголки разлетелись в стороны, вместе с палой листвой.

— Ну, дядя, это ты зря, — парень улыбнулся окровавленными зубами, сплюнул кровь и начал стягивать свитерок.

— За сколько? — подполковник кивнул Иванычу.

Сергей Анатольевич дернул головой, раздался короткий треск, повел плечами, разминая мышцы. Парень отбросил свитерок, за ней полетела майка, ремень на штанах блеснул пряжкой.

— За 16. Саша, сиди ровно и время первого удара засеки! Не вмешивайся, а я, пожалуй, второго отоварю за 12! — Иваныч кинул мне наручные часы.

Секундная стрелка неумолимо продолжала свой бег на обычных «командирских» часах. Широкий браслет переливался в свете танцующего пламени.

— Какого второго? — парень от удивления запутался ногой в штанине.

— Вон за тем деревом стоит, ждет развлечений. Скорее всего, чтобы пугнуть, когда мы от тебя подрапаем. Ты бы нацепил штанишки-то, сынок, а то комары пипирку отгрызут! — Иваныч показал направление пальцем и с хрустом потянулся.

Из ломающихся кустов вылетело грузное тело, с рычанием кинулось к Иванычу. Я засек время по звучному хлопку, словно повар приложился молотком к отбиваемому мясу. Периферийным зрением увидел, как сложился хамовитый парень, прямо передо мной разворачивалась картина быстрого и безжалостного боя.

Лохматое коричневое тело метнулось к Иванычу, тот пригнул голову к груди и поднял руки почти к самым ушам. Ноги чуть шире плеч и левая немного выставлена вперед. Странная стойка, первый раз вижу, чтобы грудь и живот оставались без защиты. Но видимо имела свои преимущества, или Иваныч хорошо знал атаки берендеев.

Оскаленная медвежья пасть оказалась возле лица Иваныча, когда тот легким пируэтом ушел с линии атаки и шлепнул сверху вниз широкой ладонью, как будто прихлопнул надоедливую муху. Лапищи берендея ухватили воздух, зубищи громко клацнули, когда от шлепка морда резко опустилась вниз. Издевающийся Иваныч ещё и пинка добавил для скорости пролетающему мимо телу.

— Пять секунд! — громко возвестил я о прошедшем времени.

— Вагон времени! — прохрипел подполковник. Он лежал на земле и оттягивал оскаленную морду от себя.

— Ещё и по нужде успеем сходить! — Иваныч снова увернулся от пролетавшей мускулистой туши.

Подполковник смог отогнуть голову молодого берендея назад и неуловимым движением выбрался из-под тяжелой туши. Оказавшись сзади оборотня, Сергей Анатольевич одним движением вытащил поясной ремень и, схватив за лапу разворачивающегося противника, мигом накинул на нее ременную петлю.

— Время!!! — гаркнул Иваныч.

Крупное тело прижимало к земле вертящегося оборотня, тот щелкал челюстями, пытаясь достать до кудрявой головы. Но Иваныч отдергивал голову от острых зубов. Куртка стянула лапищи берендея за спиной, к ней также притягивались когтистые ноги. Резко дернув за ткань, он оставил оборотня в положении «гимнастического моста», но пузом на земле.

— Одиннадцать секунд! — крикнул я в ответ.

— Опаздываю!!! — отозвался подполковник и лбом приложился об мохнатый лоб берендея.

Раздался треск, словно два огромных грецких ореха сдавили в сильной ладони. Морда перевертня задралась вверх, подполковник тут же вдел вторую лапу в ремень, скользнул вдоль туловища, одновременно подсекая корявые ноги и дергая ремень вниз. Молодой оборотень рухнул плашмя, подполковник тем временем пропустил ремень через промежность берендея и живо опутал ноги. Поставил ногу на пытающегося перекатиться берендея.

— Время!!! — молодецки выкрикнул подполковник.

— Пятнадцать секунд! — ответил я.

— Стареешь! — кинул Сергею Иваныч.

— Мухлюешь! — не остался тот в долгу.

— Где это?

— Так ты ещё валялся на нем, а я на ногах позировал для фото!

— Он у меня обездвижен был, а у тебя ещё ползать пытался!

— Может, повторим?

— Да легко!

— А ещё взрослые называются! — я внес свою лепту. — Вы их специально спровоцировали?

— Как догадался? — прищурился подполковник.

Ребята тем временем перекидывались обратно. Голые тела смотрелись жалко среди примятой травы. Иваныч подтянул рукава куртки, переплетающие связанные за спиной руки берендея. Черноволосый парень отозвался стоном на боль выворачиваемых суставов.

— Так мы же к наставнику вашему летели? Вот и получается, что новые ученики вызвались на потеху. Вы даже не перекидывались, и так знали о своем превосходстве? — я протянул часы обратно.

— Ага, так интересно же было сравнить. Это когда ещё такой шанс представится, что молодые берендеи на старых скакнут! — расплылся в улыбке Михаил Иванович.

— Вы тоже берендеи? Отпустите, дяденьки, пожа-а-алуйста! — приподнял голову светловолосый хам, ко лбу прилипли кусочки коры и коричневые иголки, над правой бровью синела наливающаяся шишка.

— Вот, теперь дяденьки, а то все «такие», да «такие»! Погоди, не трепыхайся, а то туже затянешь! — склонился над белобрысым подполковник.

— А ты чего молчишь? Вона как рычал недавно! — обратился к черноволосому Иваныч.

— Простите нас, мы не со зла. Напугать хотели, да и только! — пробасил второй лежащий.

В свете костра виднелись выскочившие мурашки на коже. В этом месте все-таки холоднее, чем в Ивановской области, может ещё и из-за того, что обширные верхушки деревьев не пропускали свет к земле. Иваныч развязал хитрые узлы рукавов, и парень опрометью кинулся в кусты, и спустя несколько минут вышел к нам, уже одетый.

Светловолосый тоже поднялся с земли и оделся, стараясь, лишний раз не смотреть на зубоскалящих воинов. А те веселились напропалую, отыгравшись на парнях за мои «победы».

— Ох, и напугали ежа голой правдой! Что же вы такие страшные, всего за одиннадцать секунд легли? — поинтересовался подполковник.

— А у кого-то и за пятнадцать! — поддел Иваныч.

— Я же сказал, что ты мухлюешь! Мальчишки, давайте ещё разок проверим, а? — Сергей повернулся к ребятам.

Те отступили на один шаг. Мужчины перемигнулись между собой. Мне стало жаль Вячеслава и Федора, если эти два сатрапа издеваются над незнакомыми ребятами, то что же они вытворяют дома. Хотя демонстрацией силы я был впечатлен. Так просто, легко и ненавязчиво, даже не перекидываясь в другой образ, завалили двух мускулистых оборотней…

Я вряд ли бы так смог. Вспомнил свою встречу с перевертнями и передернулся. Смог бы, будь там Юля — смог бы и не так!

— Не нужно проверять, и так наказали, — угрюмо пробурчал светловолосый парень, — Так вы зачем к нам пришли? К Сидорычу?

— Иваныч, смотри-ка, эвона как быстро пара люлей прочищает мозг! Может, повторим? А молодые люди нас ещё и проводят? — подполковник с хрустом потянулся.

— Да мы и так вас проводим, без повторения! — пробасил черноволосый.

Два понурых парня опустили головы, успели понять кто перед ними. У светловолосого берендея зрела шишка на лбу, захватывая синевой все большее пространство. В колышущемся свете костра она, то увеличивалась, то уменьшалась.

— Ладно, ребята, проводите утром до Сидоровича. Сейчас же не следует являться к старику, уважать нужно старость, да и накостылять может спросонья. Вы сегодня за свою вежливость побудьте радушными хозяевами и постерегите сон милых гостей. Сухостой вон там стоит, без завтрака не будить, при пожаре выносить первыми. Натольич, у тебя особенные пожелания имеются? — Иваныч подкинул ещё дров, и вытянулся возле костра, примостив под голову рюкзак.

— Чашечку кофе и ванную вряд ли выпросить получится, а вот утренний завтрак хорошая идея. Мальчишки, ещё бы чайку с утреца забабахали — вам бы цены не было! — подполковник последовал примеру Иваныча, и тоже придвинулся к теплому огню.

— А мне ничего не нужно, кроме мира во всем мире! — я попробовал внести свою лепту в диалог.

— Быстро спать! Тебе ещё утром нести поклажу, негра неадекватная! — буркнул в мою сторону подполковник.

— Ну ничего, дяденьки, вот выпадут у вас зубы — я вам кашу жевать не буду! — сонно парировал в ответ.

Со стороны лежащих берендеев послышалось что-то вроде «сунуть бы берцем по зубам», и после этого мощный храп. Ребята присели у костра, стараясь не потревожить спящих, негромко переговаривались, гадая, кто перед ними.

— Слышь, парень! — один из ребят обратился ко мне.

— Чего? — я повернулся к ним.

— А кто это такие? — светловолосый кивнул на спящих мужчин.

— Эх, ребята, лучше вам и не знать, но видать судьба связала с ними. Это великие берендеи, или Сидорович вам о них не рассказывал? — вот не мог отказать себе в удовольствии немного развлечься.

Теперь понимаю старших берендеев, когда они забавляются с молодежью — ребята недоверчиво уставились на меня. Черноволосый дернул подбородком, мол, продолжай. Окружающая нас тайга, треск раскаленных углей, монотонное рычание храпа — все создавало атмосферу мистики и таинственности. Невзирая на опускающиеся веки, позволил немного разыграться фантазии. Ребята слушали сначала недоверчиво, потом глаза всё больше расширялись, и, под конец рассказа, в рот каждому из них я смог бы вложить по хорошей кедровой шишке — они бы и не заметили.

Фантазия поведала ребятам, что они имели честь поручкаться с самыми великими берендеями, бессмертными и живущими издавна. И что Сидорович их ученик в седьмом колене, и собирают войско на борьбу с силами темными, может и ребят призовут в ряды. Чуть ли летать не умеют и под землей мчатся, опережая гепарда, а уж в воде любой рыбе-мечу по клюву настучат. И уж одни выходили на бой против многотысячного войска и без единой царапины выходили с победой. Фантазия ещё много чего поведала, уж больно забавно смотреть на доверчивых ребят. Неужели я сам был таким же недавно, когда меня «обхаживали» Вячеслав с Федором? Так они ещё это делали с похмелья, а я на трезвую голову, хотя и засыпая.

— Бли-и-ин, — вполголоса протянул светловолосый, — А я-то таким людям нахамить вздумал. Как только не пришибли? Видать и в самом деле пригодимся в бойцы. Нужно с утра все в лучшем виде обставить. Пойду ещё дровишек наломаю, да шишек натрясу.

С этими словами парень растворился как тень за непроглядной завесой тайги, шагнул из круга света и тут же пропал. Мы же ещё немного потрещали с оставшимся парнем. Оказалось, что ребята самолет и парашюты заприметили давно, выслеживали стоянку, чтобы подойти к расслабленным людям. Неизвестно, что на уме у незнакомцев, а сытый человек завсегда добрее голодного.

Вскоре вернулся с тремя здоровыми сучьями и белобрысый, аккуратно положив в костер с двух сторон по бревнышку, он повернулся ко мне.

— Держи жменю, таких, наверно, ещё не пробовал! — и высыпал из кармана целую пригоршню кедровых орехов.

Темно-коричневые семечки блестели в свете костра своей гладкой скорлупой. Небольшие на вид, вкусно пахнущие сосновой живицей. Слузгал пару-тройку, семена распадались на языке на терпковатые кусочки. Вкуснотища, но сон сильнее сжимал ресницы, и веки труднее поднимались после каждого моргания.

— Спасибо, очень вкусные. Таких действительно не ел, все больше жареные. Ребят, я тоже спать, а то трудный день выдался. Завтра узнаете больше, — и с этими словами повернулся к костру озябшей спиной, расположившись на ковре из опавших иголок.

Ребята вполголоса обсуждали нас, строили разные предположения. Под негромкий говорок я и уснул. Холодок от земли вытягивал тепло из тела, но поворачиваясь во сне, подобно поросенку на гриле, костерок согревал холодеющую кожу. Шум деревьев убаюкивал подобно шелесту прибрежной волны. Если бы не пролетающие комары, то и вовсе можно было представить себя на пляже.

Но эти комары…

Глава 23

На взгорке шевелится трава. Колокольчик наклоняется к ромашке не под дуновением ветра, а оттого, что один холмик придвигается к другому. Комары взлетают из густой травы.

— И долго мы так будем лежать? — на меня смотрит смутно знакомое лицо.

За защитной краской с трудом угадываются приятельские черты.

— Сколько нужно, столько и будем. Не отвлекай, если он сегодня повторит то же самое, что и три дня подряд, то ночью выступим, — глаз снова приник к окуляру винтовки.

Снова сон, снова я ушел в чью-то жизнь. Была тайга, а сейчас перед глазами полустепь…

В виде огромного стадиона расстилается обширный луг. Спускаясь с пригорка, в центр бежит широкая дорожка асфальта. То и дело по ней снуют черные «Волги», то увозят кого-то, то наоборот привозят.

Дорожка залезает в ворота дворца. По-другому этот дом нельзя и назвать. Не старинный, холодный и продуваемый всеми ветрами, а новомодный, с декоративными башенками и витражными стеклами. Двухэтажный особняк в духе мексиканских баронов — с обязательным бассейном, пальмами, домиком для гостей. Маленькая банька по размерам напоминает добротный дом огромной семьи.

Толпа охраны по периметру высокого забора, по краям чаши стоят вышки с мощными прожекторами. Окружающая территория просматривается и днем, и ночью. Мы лежим четвертый день, высматривая нашу жертву, фиксируем происходящее, и отползаем только на пару часов быстрого сна. Обилие охраны немного смущает, пробиться через такие кордоны будет трудновато. Но надеемся на лучшее.

Ежедневно под вечер приезжает белая «Волга» хозяина поместья, а за ней следует три милицейских машины с мигалками. Ворота жадной пастью поглощают белую каплю и тут же закрываются. Депутат не показывается на улице, проходя из гаража сразу в дом. Утром повторяется та же история, но с точностью до наоборот.

И каждый вечер приезжает неприметная «копейка», двое бравых мужчин вытаскивают из багажника шевелящийся сверток и заносят внутрь двора.

В прошлую ночь на балкон вырвалась фигура мужчины, но густой слепок лохматой тени уволок страдальца обратно в дом. До нас донесся крик боли и почти сразу же пронзительный волчий вой.

Напарник тогда дернулся бежать к дому, но я догнал и повалил на землю. Хорошо, что прожекторы отвернулись от нашего участка земли, иначе это бы означало провал всей операции. Я растолковал, что он мог сорвать всю операцию. Напарник вроде бы осознал свою ошибку. Человеку не помочь, а себя можно подставить под пули, которые подорожником не закроешь.

Ого, да это охотники во время операции! Вот это повезло!

Напарника трясет, мы хоть и знакомы с детдома, но сегодня я его просто не узнаю.

— Пока мы здесь находимся, эта тварь спокойно пожирает людей! А мы можем только простату на холодной земле зарабатывать! — шепчет ромашка.

— Терпение, брат, терпение! Если нападем сейчас, то сами поляжем, и человека не выручим, — земля и в самом деле холодит кожу.

— Не могу! Он же стольких перебил, каждый день привозят, и ведь люди молчат. Что же за рабские натуры такие? Почему знают, но даже не пробуют ничего предпринять?

— Видишь вышки, а автоматы в руках крепких парней? Вот и другие видят то же самое, но если ты знаешь, как с этим справиться, то другие люди обычные мирные жители. Не спецбойцы, не каратисты, обычные люди. Жертвы пропадают не из Харькова, значит, вроде как и нет ничего такого. И отвернуться можно, подумать, что послышалось, — я успокаиваю напарника, но слова мало помогают.

— Что же ему неймется-то? Жевал бы, как и остальные, мясо с птичьего рынка, и не рыпался бы, так нет же — человечину подавай. Что же власть делает с людьми, да и с оборотнями в том числе. Сразу же включается вседозволенность! Сразу же мелкий чинуша думает, что схватил Бога за яйца! А когда намекнешь, что могут тактично поправить, сходу окружает себя охраной! — на вымазанных зеленой краской скулах натягивается кожа.

Сказываются четвертые сутки без сна. Короткое забытье не приносит отдыха занемевшим мышцам. Нервы натянуты как стальные струны, что держатся на вышках электропередач. Задание такого уровня выпадает впервые, обычно подобными оборотнями высшего ранга занимаются более опытные охотники.

В окуляр заметно как подтягиваются охранники, значит хозяин на подъезде. Напарник тоже замечает это, подбирается, как кот перед прыжком. Ох, не натворил бы беды! Пришлось толкнуть ногой, после быстрого взгляда вроде бы расслабляется.

— Не дергайся! Мы пока смотрим. Эту крепость не взять с кондачка, тут думать нужно. Пока смотрим.

— Отстань, и без тебя тошно, — цыкает напарник, не отрывая глаз от окуляра.

Настоящая охота, так вот ты какая…

Доносятся пронзительные завывания сирен, и вскоре выныривает первая милицейская машина, за ней другая, третья. Замыкает колонну вытянутая капля, сверкающая в лучах заходящего солнца начищенными дисками. У массивных ворот милицейские машины раздаются в стороны, и в образовавшийся коридор вальяжно проплывает белоснежный автомобиль. Кованые ворота тут же смыкаются, соединив своеобразный узор в виде прыгающего волка, если учесть на кого мы охотимся.

— Приехал, тварь! Скоро ужин привезут! Когда же он нажрется-то? — лицо напарника перекашивается от ненависти.

Какое знакомое лицо, где же я мог его видеть?

Трудновато все же приходится с ним, больше эмоций, чем здравого смысла. И так длится с детства, сколько себя помню — всегда заступался за налетевшего на неприятности братишку.

Закрываются ворота гаража, милиционеры перекидываются несколькими словами со скучающими охранниками, пятиминутный перекур и летят обратно, без сирен и мигалок. Белая капля скрывается за стеной гаража, депутат так и не показывается на улице. Солнце клонится к закату — скоро должны привезти очередную жертву.

— Вот со стороны гаража и пойдем, — шепчу я вглядывающемуся в дом напарнику. — Для вышек обзор будет мал, охрана к ночи стягивается ближе к будке с телевизором, так что самый оптимальный вариант за два часа ползком добраться до стены. Перемахнем, минуя прожектора, а потом уже через балкон и… Да что с тобой? Ты меня слышишь? — я смотрю на подрагивающие губы напарника.

— Не знаю, но чувство такое, словно случится скоро что-то мерзкое и отвратительное, — прерывающимся шепотом отвечает он.

— Да, будет ужин у перевертня, а после захрапит, тогда и возьмем его за жабры, — я подмигиваю напарнику.

— Нет, что-то другое тревожит, аж в руки дрожью отдается, — он с присвистом втягивает воздух.

— Не бзди, все будет хорошо. О, вот и «Копейка» показалась, — я перевожу окуляр прицела на дорогу.

Поддав газу, машина лихо разворачивается у ворот. Выскакивают два парня. Из недр машины показывается лягающийся сверток, в воздух взлетают загорелые худые ноги. Пронзительный визг рвет вечерний воздух.

Девчонка!

Этому упырю мягкого женского мяса захотелось. Сверток живо затаскивается вовнутрь. Охранники у ворот обнажают зубы, похоже, хохочут над увиденным.

— Он совсем обор… — я спотыкаюсь, увидев резво уползающего напарника.

Вот же черт: нужно было держать напарника связанным до ночи, а теперь провалит тщательно спланированную операцию. Все летит вверх тормашками, а этот герой ползет себе, прижимаясь к земле, и даже не думает о том, что в любой момент с вышек могут застрекотать пулеметы.

Мысленно выругавшись и пообещав накостылять ему по шее, я ползу следом. Два холмика, не приминая травы, быстро приближаются к заданной точке. Предзакатные всполохи солнца играют алыми красками по полю, может благодаря разноцветному буйству, мы и можем продвинуться так далеко вперед.

Грохот выстрела вспугивает ворон, сидящих на кусте одинокого багульника. Пуля срезает ромашку на «защитке» напарника, тот тут же затихает, слившись с землей воедино.

Неужели попали?

Я тоже замираю. Сквозь переплетение стеблей наблюдаю за перемещениями охранников.

— Да вот тут я видел шевеление! — белобрысый парень показывает на место лежащего напарника.

Массивный спутник вглядывается в траву, но не видит находящегося всего в десяти метрах человека. А до стены ещё пятьдесят метров, не вскочишь — привлеченные выстрелом охранники заинтересовано вглядываются в нашу сторону. Противно сосет под ложечкой. Дыхание вырывается наружу непозволительно громко.

Я тоже затаил дыхание. Так бывает, когда смотришь увлекательный фильм и сопереживаешь главному герою…

Как там напарник?

Вроде лежит. Не дышит?

— Ну и где же ты тут увидел движение? Всё как прежде! Отбой, ребята! У новичка нервы сдали! — передает по рации мордатый охранник.

— Уволь! Не люблю паникеров! — раздается из рации медлительный голос.

— Принял, Максим Федорович! Слышал, парень? Ничего личного, ты молодой, себе ещё работу найдешь. Понимаю, нервы не выдержали, у нас многих они на пределе, но пока платят — работаем. Сдай оружие, и пойдем переодеваться! — мордатый хлопает рукой по спине бывшего сотрудника.

Мы ожидаем, пока они скроются из виду. Я подползаю ближе к напарнику.

— Ты как?

Сжатый кулак с оттопыренным кверху пальцем показывает, что в порядке. Я облегченно выдыхаю.

Жив.

Потом ему накостыляю, сейчас же не до этого. Скашиваю глаза на стену у гаража. Именно на то самое место, которое ему показывал на лежке. Забор из ровно обрезанного камня на четыре метра возвышается над землей.

Мы притихаем, когда мимо проходит ещё один охранник. Со стороны будки раздается выстрел, предсмертный вскрик и ещё один выстрел.

— Максим Федорович, паникер уволен! — кряхтит в удаляющейся рации.

Мы переглянулись с напарником — пенсия неудачнику не грозит.

Ещё десять метров, замираем. В сумерках слышны сдавленные женские крики, словно кто-то зажимает рукой рот. Крупный охранник проходит вдоль забора. Солнце скрывается за горизонтом, последний раз опалив огнем верхушки конусообразных вышек.

Напарник подскакивает на месте и преодолевает остаток до забора в несколько прыжков, я следом. Руки ложатся на шероховатую поверхность, ноги отталкиваются от разлетающейся щебенки. Маскхалат пикирует вниз, раздаются громкие возгласы. Напарник перемахивает через забор, легко проскальзывает между рядами колючей проволоки.

— Стойте, твари! — краем глаза замечаю мордатого охранника, «уволившего» молодого сослуживца.

Рука охранника тянется к кобуре. Игла из руки вылетает быстрее молнии, голова слегка отдергивается и на средней морщинке лба набухает красная клякса.

Под колючку, быстрее!

Напарник кладет двух охранников, и те тихо засыпают у аккуратно обрезанных кустов розмарина. Время замедляется, воздух кругом краснеет. Медленнее бегут к нам охранники — словно пронзают тягучую воду.

Время замедляется! Он включил режим охотника!

Напарник швыряет иглы в двух выбежавших из-за угла дома рослых мужчин, и тут же складывает ладони лодочкой. Я мягко приземляюсь у забора, ладонями по земле гашу инерцию. Три прыжка, упор на подставленную «лодочку» и взлетаю на крышу гаража, черепица хрустит под ногой. Тут же падаю плашмя и ловлю руку подпрыгнувшего напарника. Сколько раз у тёти Маши отрабатывали прыжок с поддержкой — пригодилось-таки.

У тети Маши? Это…

По стене хлещет пулеметная очередь — приходят в себя охранники на вышках, но поздно, сквозь красный воздух мы мчимся к раскрытому окну на вычурном балконе. В застекленное окно на крыше гаража видно, как у белой «Волги» сгибаются трое мужчин. У одного на глазах темнеют руки.

Перевертни! Ловите подарки!

Разбив стекло, на пол летят четыре медных «яблочка». Должно хватить.

Бомбы, как во сне про Давыдова?

— Стреляйте, они на крыше!!! — хлещет истеричный крик у бассейна, черноволосый мужчина в костюме показывает пальцем на нас.

Взрывается внизу, проваливается крыша. В последний миг мы успеваем оттолкнуться от ломающегося металла и вцепиться в холодный мрамор перил.

— Вон они!!! — возглас с другого конца дома.

По стене барабанят пули. Разлетается мелкими осколками стекло балконной двери, когда я влетаю в проем. Инстинктивно закрываю лицо ладонью, и в этот момент руку режет обжигающей болью.

Твою же мать!

Налитые кровью глаза оборотня как раз напротив лица!

На секунду встречаюсь с ним взглядом, и он разжимает пасть, чтобы вцепиться мне в глотку, куда и целился первый раз.

Как же я так опростоволосился?

Тут же бью перевертня под челюсть и, пока он падает, успеваю влепить все четыре иглы.

Тяжелое тело пробивает крышку зеркального столика и катится по полу. Стеклянная крошка летит на кожаные диваны, осыпает дорогущий ковер.

Мне конец… но надо завершить задание и забрать как можно больше с собой.

Я никогда не видел, чтобы перевертни кусали охотника… Этот человек обречен.

Следом в дверь влетает напарник. Следует моментальная оценка обстановки, одобрительный кивок и кидается опрометью к двери из красного дерева.

Напарник не видит моей раны…

За массивной перегородкой слышны звуки борьбы и женские вскрики. На улице стрекочут выстрелы, по комнате щелкают и взрыхляют дорогие обои шальные пули.

Напарник ногой высаживает дверь, та проламывается внутрь. Он тут же зажимает лицо руками и опрокидывается на спину. Зеленая струя газа вырывается на уровне глаз, по комнате плывут клубы ядовитого дыма.

Задерживаю дыхание, вылетает нож из ножен, тяжелые шторы разрезаются на полосы и окунаются в большой аквариум.

Мокрая ткань одним движением обнимает лицо, холодит кожу, другая полоса покрывает лицо напарника, палец на артерии улавливает стук сердца.

Живой! Пусть лежит.

Словно мокрые портянки в Осовце…

Газ также бьет в комнату, клубы поднимаются выше, балконная дверь не успевает их выпускать наружу. Коротко вдыхаю сквозь ткань и бросаюсь к двери.

На секунду показывается раструб, остальное дорисовывает восприятие, с закрытыми глазами вижу фигуру противника в красном ореоле. Мой кулак смачно врезается в широкую грудь, и я с радостью отмечаю, что восприятие не подводит.

Глухо звенит падающий баллон, перехватываю за горлышко и тут же вышвыриваю в окно. Раздается звон стекла и крики снизу. Быстро открываю глаза и тут же закрываю, фотография на сетчатке показывает всю картину разом.

Глаза начинают слезиться. Плохо…

— Суки! Охотники! Хана вам! — гулко доносится с пола, откуда поднимается человек в противогазе.

Одним движением срываю с лысой головы противогаз, тут же надеваю на себя и выдуваю попавший внутрь газ. Нагретая резина прилегает к коже, сквозь тусклые стекла маячит щетинистый подбородок, в него и наношу резкий удар. Треск ломающейся кости возвещает о правильно приложенной силе. Лысый толстяк обнимает ковер.

На широкой кровати в беспамятстве лежит молодая обнаженная девушка, белокудрые волосы разметались по черным атласным подушкам. Разорванная одежда раскидана по комнате, поднятые к резной спинке руки удерживают блестящие наручники.

На зеркальном столике человеческие головы!

Спустя два мгновения понимаю, что это головы манекенов с резиновыми масками на них. Последний похож на недавнего мужика, которого перевертень догнал на балконе.

Вот какое хобби у депутата — делать из резины лица своих жертв.

Тварь!

В зеркальном потолке отражается поднимающийся с пола человек, разбитые в кровь губы издевательски кривятся.

— Ты наш! Посмотри на свою руку, охотник! — толстяк указывает пальцем, похожим на сосиску, на мою рану.

— Никогда я не стану таким как ты, мразь! — удар в висок опрокидывает мужчину на пол.

— Не противься, дурак! Оставайся со мной, будешь правой рукой! — последние слова вырываются уже из мохнатой пасти.

«Будешь правой рукой, оставайся со мной». Я не знаю — как поступил бы на месте охотника…

Поражает скорость перекидывания — говорит человек, и миг спустя его фразу заканчивает огромный оборотень. Мощные пластины груди над бугристым поджарым животом, ноги как стволы у пятидесятилетних дубов, лапищи могут гнуть рельсы.

— Нет, тварь! Я никогда не стану таким, как ты! — повторяю и еле уворачиваюсь от быстрого удара.

Над головой пролетает лапа. В ответ втыкаю большим пальцем в подмышечную впадину. Тварь скулит и тут же ударяет другой лапой снизу вверх. Балетным па делаю полуразворот и втыкаю иглой в левый глаз, с легким хлопком разлетается глазной белок.

Оглушающим ревом забивает оба уха, перевертень мотает головой, и игла вылетает из глазницы. Не успеваю увернуться от очередного удара, и ребра взрываются обжигающей болью.

Сверху падает картина с какой-то толстой бабой. Ловлю за тяжелую раму и швыряю в беснующегося оборотня. Сам бросаюсь следом.

Перевертень отбивает картину в сторону, та разлетается на куски. Однако он тут же получает иглу во второй глаз. Обезумевший от боли слепой оборотень взвывает, подняв морду вверх, и я тут же вбиваю медное «яблочко» в разверзнутую пасть.

Со всей дури прикладываюсь обеими ногами о широкую грудь. Оборотня через окно выносит во двор.

Два стука сердца и раздается взрыв, я в это время затаскиваю напарника в комнату. Газ понемногу рассеивается, и охотник приходит в себя.

По стенам пляшут воронки пуль, штукатурка осыпает лежащую девушку. Я бью по хромированной дуге кровати, наручники сползают с оборванной трубы. За металлическое кольцо стаскиваю девчонку на пол: чтобы не попала под шальную пулю.

Это же моя мама… Так вот что я увидел — как отец спасает мать. Об этом случае рассказывала тетя?

— Ты как? — о, напарник очухивается.

— В норме, пора зачистку делать. Тут, похоже, много вертушек собралось. Как с глазами?

— Режет, но вижу и могу. Как девушка? — слова напарника глухо звучат сквозь мокрую ткань.

— Сердце в норме, укусов нет. Тряпочку накинул — скоро очнется. Держи противогаз, дыши равномерно. Меняю, не глядя! — проходит несколько мгновений, и уже напарник изображает боевого слона, а я бедуина с закрытым лицом.

В коридоре топот и крики.

— Работаем!

После короткой команды оба кидаемся к дверям.

Пять минут.

Всего пять минут нужно двум охотникам, чтобы смерчем пройтись по аляповато-цветастым коридорам депутатского дома.

Люди вперемешку с оборотнями ложатся на разноцветные ковры — нас не остановить.

Как новенький комбайн, в котором смазаны все детали и четко подогнаны одна к другой, мы собираем кровавую жатву.

Оборотням жертвуются иглы и поясные «яблочки», людям достаются «маслята» из УЗИ.

Никто не заслуживает жизни. Напарник замечает рану на моей руке и не говорит ни слова, и так все ясно.

Очередная дверь, он скрывается за ней. Вой, удары, я забегаю в другую комнату — навстречу бросаются три перевертня.

Через полминуты встречаемся с побледневшим напарником в коридоре. На мой кивок показывает выставленный вверх палец.

— Ударился о шкаф, не рассчитал силы. Всё в порядке!

Ещё десять минут и должна прибыть доблестная милиция.

Десять минут — так мало для прощания.

Мы поднимаемся в комнату, где испуганно хлопает глазенками завернувшаяся в одеяло блондинка. Так и не снимает мокрое полотенце со рта, чувствует запах почти выветрившегося газа.

— Жива-здорова? — спрашивает напарник.

— Да, — дрожащим голоском чирикает блондинка. — Дяденьки, а что это было?

— Не до разговоров, красавица! — рявкаю я, она испуганно сжалась, приходится смягчить тон, и так натерпелась. — Собирайся, и бегом со своим спасителем на волю.

— Ты знаешь, что я не смогу, — говорит напарник, когда мы отворачиваемся от одевающейся девушки.

— Знаю, поэтому сделаю все сам. Оставь пластины, последняя граната будет моей, — я достаю из грудных карманов пластинки меди.

Охотники, которых укусили оборотни, обязаны умереть — первый закон выживания нашего клана.

Охотники, ставшие оборотнями, превышают всех в силе, коварстве, но не могут сохранить разум — убивают направо и налево. Хотя происходили случаи, что укушенные вставали на сторону перевертней, каким-то образом сохраняя память. Но это ещё страшнее. Охотник-оборотень всегда уничтожает потенциальную угрозу — других охотников…

Мы с напарником всегда знали — на что шли. Вот и сейчас он только грустно вздыхает, вытаскивает все имеющиеся запасы меди.

— Дяденьки, я готова! — амазонка сверкает прорехами на одежде, но за неимением лучшего и так сойдет.

Юбка чуть выше колен, футболка обтягивает задорную грудь, легкие сандалии. Само совершенство в каждой черточке. Просто мечта любого мужчины, не удивительно, что оборотень положил на нее глаз.

— Прощай, Владимир! — я распахиваю объятия другу и товарищу, с которым так много пережили вместе.

— Прощай, Александр! Если родится мальчишка — назову твоим именем! — родной человек крепко обнимает в ответ.

По невидимому телу скользят мурашки…

Серые глаза предательски блестят, никогда не видел у твердохарактерного брата слез, но тут капля влаги скользит по испачканной щеке.

— Держи подарок! Потом пугать детей будешь! — я сдергиваю с головы манекена и подкидываю в воздух резиновую маску.

Лицо скуластого мужчины с мышиным цветом волос полетело по направлению к отцу.

Какое знакомое лицо… Маска… Кто же это?

Владимир ловит маску в воздухе и засовывает за пояс.

— Доброй охоты, Александр!

— Не обижай тетю Машу! Пусть простит, если что не так. Идите! — я отворачиваюсь от них и бегу к «оружейке».

Отец с матерью уходят…Да, это он. Сквозь краску на лице, сквозь чужую кровь я узнаю его. Мой отец… Охотник…

Развешанное, разложенное, приставленное и сложенное оружие внушает трепет. Но меня интересуют не игрушки смерти, а два ящика с гранатами. Ребристые плоды лежат рядками, как в магазине. Обертываю листами меди, скрепляю хомутами и привязываю леску к кольцам предохранителей.

Медь, рубашка гранат из меди — Великая Отечественная?

Двоих дергающихся оборотней вытаскиваю во двор, к остальным. Оборотня-депутата разносит по гладким плиткам бассейна в разные стороны, голубая вода окрашивается красным. Изредка подергиваются регенерирующие перевертни, пока я подкладываю малиновые подарки. Последний раз бросаю взгляд вслед убегающей паре — они на самом краю равнины.

Владимир поднимает вверх руку, словно протыкает небо кулаком. Я отвечаю ему тем же и дергаю зажатые в руке концы лески. Последняя граната с отщелкнутым предохранителем удобно устраивается в кармане.

Последнее, что я вижу — ослепляющая белая вспышка…

Я во сне слишком приблизился к костру и, когда белобрысый парень подкинул дров, неожиданная вспышка ослепила сквозь сомкнутые веки. Жар опалил ресницы и инстинктивно я отпрыгнул прочь с нагретого места. В руке черноволосого я заметил нож.

Я отпрянул от костра, перекатился через валежину и тут же встал в стойку. Внимательно следившие за моими действиями глаза ребят начали удивленно расширяться. Я ещё находился во власти сна.

Владимир… Александр… Мама… Или прошлое, или кошмар. Хочется думать, что кошмар… Или всё же прошлое?

— Чё-то страшное приснилось? — поинтересовался белобрысый, раскладывая хлеб на куске материи.

— Вряд ли, это он с детства такой загадочный, — хохотнул умывающийся подполковник.

Оказывается, все поднялись. Сквозь ветви деревьев просачивались лучи утреннего солнца.

— Сань, умывайся, садись завтракать. Скоро в путь, — Иваныч передал черноволосому банку тушенки.

Завтрак! А меня ещё потряхивало после увиденного сна, поэтому и насторожился из-за ножа. Вот как, оказывается, познакомились отец с матерью. Именно их, молодых, живых и здоровых, я и видел во сне. Правда, не видел отражения того, перед чьими глазами проходило это действие. В зеркальном потолке лишь отразился противогаз, да резиновая маска кого-то напомнила.

Меня назвали в честь Александра, но кто это, что за человек. Тетя упоминала, но не рассказывала о нем. И тоже двое воспитанников. Как у Иваныча, как у Сидорыча — может это с чем-то связано?

— Михаил Иванович, поинтересоваться можно, или опять смеяться будете? — поинтересовался я, когда утирался после умывания.

— Смотря что спросишь, иначе ведь и плакать можешь заставить! — хмыкнул подполковник.

— Почему вас обучали двоих, и у вас двое воспитанников, это с чем-то связано? — я взял протянутую банку тушенки.

— Да, Саш, это древнее поверие о том, что трое не смогут выжить. Всегда выживает только третий, самый младший, возьми хоть сказки, хоть былины. А двое всегда борются и соревнуются между собой, поэтому и являются самым оптимальным вариантом. Ух, как мы в свое время пытались доказать превосходство одного над другим! — Иваныч мечтательно закатил глаза, вспоминая минувшие дни.

— Эх, и лупцевал я его, в то же время! — хохотнул подполковник.

— Это кто кого ещё лупцевал-то? — возмутился Иваныч, — Если бы не Сидорыч, так бы и ходил всегда с синяками в пол-лица.

— Может схлестнемся? Чего зря языками-то по воздуху бить? — Сергей кинул в Иваныча шишкой.

— Да легко, давненько я тебя на лопатки не клал! — Иваныч поймал и бросил шишку обратно.

— Мужчины, а может, вы дома попробуете побороться? — я встрял в перекидывание шишки, сбив её своим снарядом, с ворохом искр они обе упали в костер.

Я кожей ощутил недовольные взгляды молодых берендеев — такое зрелище им обломал.

— Ну что за зануда? И в самом деле — воспитанник Марии! Доедайте и тушите костер, задиры! Вам ещё вещи нести! — сплюнул подполковник.

Ребята недовольно заурчали, но под пристальными взглядами и под точными бросками шишек тут же накинулись на остатки скромного завтрака. По-пионерски затушили костерок, аккуратно забросали землей и мхом — не дай бог останется один уголек, беды потом не миновать. Лесные пожары страшнее цунами.

— Запрягайте, хлопцы, коней! И харе вам спочивать! — пропел густым басом подполковник, — Хватайте поклажу и вперед, до пробуждения Сидорыча немного осталось.

Ребята похватали похудевшие рюкзаки, но, под укоризненными взглядами, поменяли их на парашютные сумки. Мы же закрепили рюкзаки на спинах и легкой трусцой побежали за молодыми берендеями. О месте ночлега напоминала небольшая кучка свежей земли, поверх костра, и слегка примятый мох на месте лежки взрослых мужчин.

Тайга просыпалась. Послышались редкие пересвисты птиц, кукование кукушки, оплакивающей оставленных детей, выматывающий писк комаров. Дым костра больше не отгонял насекомых, и они летели тучей за убегающей группой. То и дело то одни, то другой человек шлепал по разным частям тела, пытаясь вогнать обратно выпитую кровь. Толстенные стволы старых елей ракетами уносились ввысь, неся в своих широких лапах смолистые заряды. Чахлые березки упорно пробивались вверх, несмотря на скудность пропускаемых солнечных лучей. Раскидистые сосны зонтиками раскидывали свою игольчатую крону, тоже пытались поймать лучики солнца на кончик каждой иголочки.

Прыжки через поваленные деревья, прогибы под влажные листья кустов, что порой окатывали целыми водопадами капель, если не успеешь остановиться. И потом довольный хохот взрослых берендеев, развлекающихся как дети. Их можно понять — вернулись в родные края, где выросли и возмужали, такая радость и детский задор наполняет грудь при приближении к чему-то родному, близкому. И вместе с тем в отдаленном уголке таится легкая грусть оттого, что придется снова покидать этот родной край.

— Красотища-то какая! — на бегу выкрикнул подполковник. — А я уже начал забывать, как прекрасна просыпающаяся тайга. Телевизор мне природу заменил.

— Да уж, у нас хоть и красиво, но эта суровая прелесть постоянно мне ночами снится! — прокричал в ответ Иваныч.

Парни промолчали в ответ, не мешая наслаждаться двум великим бойцам возвращением в родные места. Бежали ровно, упруго, отталкиваясь от пружинистого мха, иногда скользя по скользкому ковру из павших иголок, без хруста, почти без звука. Три часа бега и перед нами раскинулась обширная холмистая поляна, со всех сторон закрытая сплотившимися мрачными елями, а с одной стороны обрезанная протекающей лесной речкой.

На возвышении холма расположился кряжистый дом, невысокий, но широкий по периметру. Без различных украшений, резных наличников, дом все равно красив своей простотой. Потемневшие здоровые бревна, массивное крыльцо, окна как бойницы, на крыше замшелая дранка — угрюмый, мрачный, настоящий дом воина. На крылечке сидел сухонький старичок в валенках и кацавейке. Из рукавов серой суконной рубашки выглядывали морщинистые руки, широким ножом стругали чурбачок.

— Здорово, батяня! — радостно проорал подполковник.

— Встречай дорогих гостей! — в тон ему вторил Иваныч.

— Идите на хрен, раздолбаи! — не отрываясь от своего дела, проговорил старичок.

Я прыснул от неожиданности, ребята тоже заулыбались, пока не наткнулись на взгляды взрослых берендеев.

— Вот жду не дождусь, когда то же самое скажу своим подопечным! — хмыкнул Иваныч. — Батя, не дело это — встречать сыновей теми же словами, какими прощались.

Я не выдержал и расхохотался над попыткой грозных берендеев сохранить лицо перед молодыми. Старичок хитро взглянул на меня из-под кустистых черных с проседью бровей и обрушил праведный гнев на мою бедовую головушку.

— Чего ржешь-то, ведарёнок? Али поводов для счастья много? Ты посередь берендеев, и энто уже причина вести себя смирно и не гоготать аки коняка заморская, зеброй именуемая. Цыть! — и строгий старичок огладил небольшую седую бородку.

— Он с нами, батя, это последняя кровь! — обиженным шмелем прогудел подполковник. — Вот уж не ждал, что так шикарно встретишь, после стольких-то лет.

— И тебе цыть, Серега! Совсем разбаловались в своих городах, забыли, как нужно ходить по тайге! За пять верст вас слышно, лоси баламутные! Что моих сорванцов поучили, за то спасибо, — старичок кивнул на шишку белобрысого. — А вот что науку мою так быстро забыли, за то и браню вас, окаянные.

— За неделю вспомним все, батя! — пообещал Иваныч, почесывая макушку. — Мы же к тебе не на один день выбрались…

— Ладноть, олухи, идите сюды, обойму вас, что ли! — Сидорыч скинул напускную суровость, и распахнул объятия, — Вона пузяки-то какие наели, и трех обхватов не хватит.

— Да это у Михайлы, я-то себя в порядке держу! — тут же вложил своего побратима Сергей.

— Ага, глянь какую харю наел, всю десантуру объедает на корню, — не остался в долгу Иваныч. — А что про меня — так у хорошего хозяина конь под навесом должен стоять!

После крепких мужских объятий берендеи отправились в дом. Я двинулся следом, но сухая ладонь старика уперлась в грудь.

— Я тебя не приглашал, ведарёнок! Подожди на улице, с моими ребятами поиграйся. Коль вы не пускаете оборотней в дом, так и оборотни в ответ откажут вам во входе, — и ладонь легко толкнула назад.

— Ну, батя! — попросил Иваныч.

— Я никогда не повторяю дважды, будешь возникать — останешься с ним на улице, да и брата твоего за компанию выгоню, и слушать никого не буду. Выбирай, Мишенько! — проговорил старик.

Иваныч виновато развел руками, мол, извини, сам видишь и прошел за вошедшим подполковником вовнутрь. За стариком глухо хлопнула тяжелая дверь. Я остался наедине с молодыми берендеями.

— Ты правда ведарь? — тут же спросил меня белобрысый.

— Вроде как да, — вздохнул я.

— И чё — много берендеев положил? — черноволосый освободился от сумы.

— Ни одного, — честно признался я, — Пока только перевертни попадались под горячую руку.

— А может, покажешь пару приемов? — белобрысый тоже скинул парашют.

Знакомая история — покажи пару приемов, чтобы потом против них выработать защиту. Уже было, уже знаем.

— Нет, ребята, вдруг встретимся по разные стороны, а вы мои приемы знать будете. Не, так не пойдет. Вот же блин!

Я еле увернулся от летящего кулака.

Белобрысый добавил с другой стороны. Я тоже увернулся. Без блокировки, изгибаясь телом.

— Все равно покажешь! — криво усмехнулся черноволосый, прыгнул вперед и неожиданно присел.

Из-за согнутой спины выпрыгнул белобрысый, словно играя в чехарду, парень перелетел через присевшего, и попытался в ударе по голове соединить расставленные ноги. Я резко присел, и сапоги клацнули каблуками над головой, слегка дернул за вытянутые ноги, и тут же откатился в сторону.

На рядом с левым боком в землю ударила нога черноволосого, белобрысый же рухнул спиной на твердую землю. Я крутнулся на спине как в брейк-дансе и подсечкой уложил черноволосого рядом с белобрысым. Тут же откат и в стойку.

— Круто! — восхитился поднимающийся черноволосый, — Но мы это знаем, покажи что-нибудь необычное.

Из окна вылетел вращающийся колун и воткнулся в землю у ног белобрысого.

— Дурь некуда девать? Вон дрова неколотые, чтобы до обеда все было в поленницу уложено! — в открытом окне мелькнула белая бородка.

— Да там же работы на два дня! Наставник, может мы отдохнем сперва, а то пока гостям костер держали, пока дорогу показывали… Утомились мочи нет! А ещё и шишка ноет нестерпимо, как бы сотрясения мозга не было! — заныл белобрысый.

— Там у тебя трястись-то нечему, так что будь спокоен! А я сказал до обеда, иначе ещё и без ужина останетесь, горячие финские парни! — морщинистая рука захлопнула окно.

— Поможешь? — с надеждой спросил черноволосый.

— Отчего бы и нет, только я колоть не буду, а укладывать — пожалуйста. Почему не буду? Потому что печку вашу не видел и размеров, соответственно, не знаю. А у вас и рука набита, да и лицо тоже, — я подмигнул белобрысому.

— Ох, и шутник, — ответил белобрысый. — Тебе одному никогда не скучно, сам сказал — сам посмеялся. Ладно, и на этом спасибо.

Холм из накиданных чурбаков оставлял желать лучшего, но раз надо, значит надо. Ребята споро взялись за дело, я едва успевал подхватывать брошенные поленья и укладывать в ровные поленницы. Три пота сошло, прежде чем последний чурбан распался под мощным ударом. Из уложенных поленьев можно сложить небольшой дом — на зиму должно хватить.

— Ребят, как вы тут зимой выживаете? Очень холодно? — я стряхнул щепки с одежды.

— Так зимой мы в спячку впадаем, до весны храпим, а там уже и лето наступает! — хохотнул белобрысый. — Шутка, нормальные тут зимы, лишь волки порой достают своим воем, спать мешают.

— Ага, и по двору ночами шастают, приходится по носам стучать, чтобы неповадно было, — в тон ему дополнил черноволосый.

На крыльце возникла ушедшая троица, похоже, что берендеи успели о чем-то договориться. Улыбка на лице подполковника не предвещала ничего хорошего. Ребятам.

— Ребята, мы выдвигаемся! За старшего у вас остается Сергей Анатольевич. Успели с ним близко познакомиться, так что его методы учебы знаете. Если по возвращению найду вас поломанными, то буду знать, что это лишь ваша вина! — старик похлопал по мощной спине подполковника.

— Бойцы, быстро собрали провиант в дорогу наставнику и сопровождающим! На все про все — три минуты! Время пошло! — рявкнул Сергей Анатольевич и демонстративно уставился на часы.

Ребята вразвалку пошли к крыльцу, но после зловещей улыбки подполковника опрометью кинулись в дом. Вскоре там зашуршали табуретки и загремели кастрюли.

— Значит так, ведарь! Бежим молча, вопросы задаются на привале. Идем след в след, я первый, Михайло замыкающий. Старайся не отставать, иначе я не могу отказать Михайле в удовольствии пнуть задержавшегося. Сергей, учи ребят, как я учил в жесткое время! — старик закончил, глядя на подполковника.

— Будет исполнено! Не извольте сумлеваться, чай оно не в первый раз! — с радостной улыбкой Сергей процитировал Филатова.

Ребята вынесли наши рюкзаки, те снова набрали форму, и опять напомнили объевшихся лягушек. Без обнимашек и целовашек попрощались короткими кивками, и старик неожиданно легко припустил с места. Я чуть помедлил и тут же получил крепкий пендель под зад. Взрыв смеха с крыльца приветствовал это движение. Оглянувшись, наткнулся на белозубую улыбку, Иваныч подмигнул и опять занес ногу для удара. Но я всё понял с первого раза и помчался вслед за убегающим дедом.

Сзади раздались рокочущие команды Сергея, я хохотнул в отместку за их смех. Впереди мелькал зеленый рюкзак. Я старался попадать по следам убегающего старика. Приспособился к ритму бега и мчался сквозь раскидистые кусты, огибая мощные стволы, перепрыгивая через мшистые повалки.

Глава 24

— Мда, энто тебе не чурбачки выкладывать, тут выносливость нужна! — усмехнулся старичок, глядя, как я расшнуровываю ботинки на привале.

Быстрый, ловкий, старичок даже не запыхался, когда я натер ногу, то и дело оскальзываясь на скользких иголках. Иваныч тоже поглядывал с усмешкой, хотя и пытался раздышаться минуту назад. Тоже сказывался налет цивилизованной жизни.

— Куда мы сейчас спешим? — спросил я у старичка, шустро расшнуровывающего рюкзак.

— За оружием, ведарь, за оружием! — ответил Сидорыч, доставая нехитрую снедь.

— А что за оружие? — я тоже вытащил из рюкзака тушенку, завернутый в пакет хлеб, луковицу.

— То самое, которым твой отец уничтожил Волчьего Пастыря. Вот за ним-то мы и спешим. Не трусись, ещё пару дней хода и будем на месте! — старик ловко вскрыл банку и отложил в сторону широкий нож.

— А каким он был, мой отец? — я спросил для продолжения разговора, иначе от молчаливого старика ничего не добьешься по дороге.

— Обычным ведарем, каких море. Вот только сумел справиться с вожаком всех волков и оборотней. Как ему удалось — ума не приложу. Видать, сильна у него была ненависть к Пастырю, раз смог отыскать того в таежной глуши. Про «подобраться и убить» я и вовсе молчу. Помнишь, каким он вернулся? — Сидорыч кивнул Иванычу.

Тот согласно кивнул. Он вовсю уплетал обед, при этом не забывал слушать нас, черные глаза переходили с одного на другого.

— Помню, исхудал как Кощей, половина волос седых, на хвосте свора оборотней. Ох, и потрепали же нас тогда. Недавно такую свору видел! — похвастался Иваныч, прожевав очередной кусок. — А за ними бежал чёрный перевертень, если не новый пастырь, то тогда я не знаю кто.

— За ним охотились? — старик кивнул на меня.

Иваныч согласно буркнул, и снова уткнулся в банку. Где-то вдали раздался трубный рев, словно какая-то фабрика созывала сиреной на работу.

— Лоси! Рановато раскричались, — объяснил Сидорыч.

— Что за оружие нам предстоит забрать? Может, я им и пользоваться-то не умею? — спросил я, убирая остатки еды обратно в рюкзак.

— Научишься, многие научились и ты научишься! — проговорил старик, — Судя по тому, что сейчас творится, появился сильный противник, новый пастырь. И если он стремится тебя уничтожить, то это или для восстановления прежнего, или чтобы себя обезопасить. Ладно, хватит разговоры разговаривать, бережем силы до ужина.

И снова бег, прыжки, увертки от сучьев. Под токование тетеревов, под удивленные взгляды чиркающих белок, под шум ветра в кронах. Руками то и дело сдирал щекочущие паутинки с лица.

Пологая земля переходила в холмистую местность. Пару раз съезжал к подножию, поскользнувшись на листве. Переходили вброд лесные речушки, под ногами скользили гладкие камни. Лягушки ворчливо кричали нам вслед.

Хмурое небо то плевалось дождиком, то выпускало солнечные лучи в прорехи туч. В солнечные моменты суровая тайга преображалась, становилась теплее, радостнее. Трещали пичуги, по кустам шуршали зайцы. Иногда крались возле лежек кабанов. Я слышал недовольное похрюкивание потревоженных секачей.

Когда стемнело, я не чувствовал ног — две распорки в ботинках да и только. Иваныч тоже упал мешком рядом. Старик же, как ни в чем не бывало, пошел собирать дрова, нам наказал разжечь костерок и набрать воды. Из легких веточек и валяющихся сучьев получилось создать небольшой очаг, перед этим выкопав ямку в земле. Иваныч же принес котелок воды, вытаскивая оттуда попавшие листья березы.

Вскоре вернулся и Сидорыч, бодренько кинул охапку рядом с костром, и поднял нас ещё за двумя. От усталости не хотелось есть, разговаривать тоже желания не было, но неугомонный старик заставил нас и поесть и травы на подстилку принести. «Чтобы кака хворь лесная не причепилась!». С этими словами я и провалился в глухой сон.

Солнце не успело войти в пределы горизонта, когда мы, поеживаясь от утренней росы, разминались перед пробежкой. Припасы уложены, ноги хоть и гудят, но бегать могут довольно сносно, даже попадают в след бегущего старика.

Так прошло три дня, за это время поймано пять зайцев, несколько белок, пара тетеревов. Ноги привыкли к такому перемещению, хотя порой и приходилось прикладывать мох к пузырям мозолей.

Сидорыч с Иванычем одобрительно поглядывали на мои усилия, отмечали, что не жалуюсь и не отстаю от них. Похоже, что молодым берендеям достанется на орехи, когда мы вернемся, ещё бы — «ведарь может, а вы ленитесь!» Просыпались от моросящего дождика, засыпали под уханье сычей и сов. Тайга вполне соответствовала русскому характеру — суровая, спокойная в сухую погоду, или же взрывная и сумасшедшая в грозу.

— Стойте, нужно передохнуть, нам осталось ещё три километра. Неизвестно, что ожидает возле тайничка, поэтому надоть подкрепиться, а то завсегда обидно помирать на голодный желудок! — улыбнулся старичок.

За два дня это первые сказанные слова. Вечерами мы собирали дров, молча ужинали, и тут же проваливались во сны. Утром же вскакивали и подобно лосям мчались дальше.

— Далековато же запрятал, батя! — выдохнул Иваныч. — Не мог поближе сховать?

— Значит, не мог! — отрезал Сидорыч, — И так пришлось с тремя перевертнями миловаться, чтобы отдали, а ты говоришь!

— Хоть миром уговорил? — улыбнулся Иваныч.

— Ага, успокоились с миром, — задумчиво проговорил Сидорыч. — Ладноть, чего соловья побасенками кормить, доставай обед.

Пока Иваныч доставал припасы, я поинтересовался ещё раз о моем отце. Нового ничего не услышал, то же самое рассказывали и взрослые берендеи в самолете. Только ещё то, что потом пришлось старому берендею держать оборону от нападающих перевертней. Они мстили оказавшему приют ведарям. При этом на меня упал такой серьезный взгляд, словно я виноват в случившемся. Но со временем перевертни переместились из тайги в города, и Сидорыч давно не видел никого из «вертушек».

Подогретая на костре нежная зайчатина таяла на языке, шипящие кусочки сводили с ума ароматными запахами. Несколько найденных сморчков добавляли радости от вкусового фейерверка. Обед легкий, не обременяющий пузо, но дающий силу и скорость. Быстро привели землю в порядок, костер скрылся под землей и мхом, косточки улеглись в специально вырытую ямку. О том, что здесь десять минут назад состоялся шикарный обед, напоминала дымка в кронах деревьев, но вскоре и она растаяла.

— Вперед, — скомандовал Сидорыч.

Бежали осторожно, вслушиваясь в каждый лесной вздох. Впереди могла быть засада, поэтому осматривали каждый сантиметр на предмет опасности. Но три километра остались позади, и мы выскочили на небольшую речку.

Сквозь чистую воду, как через жидкое стекло виднелось каменистое дно, стайками скользили рыбьи тела, поблескивая на солнце чешуйками. Неглубокая речка переливалась солнечными зайчиками, быстро унося свои воды вдаль. Рыжая лиса, увидев трех мужчин, порскнула огненной молнией в кусты — спугнули с водопоя. Старик посмотрел ей вслед, и я заметил, как дернулась назад и сжалась правая рука. У знакомого охотника такая же привычка: увидев зверя, автоматически пытался сдернуть ружье с плеча. Пусть даже этого ружья и нет на плече, но привычка осталась.

— Вон к той сосне! — крючковатый палец ткнул в обширный ствол на другом берегу.

— Опять в воду лезть, — проворчал Иваныч.

— Тебе-то зачем? Молодой сам сбегает. Забери арбалет из корневищ, не пугайся друзей, они мирные, — проговорил старик, сбрасывая с плеч рюкзак.

— Каких друзей? — переспросил я, расшнуровывая берцы.

— Старых знакомых, не бзди, они тебе понравятся. И будешь через речку переходить — прихвати пару окуньков, а то ушицы захотелось. Осточертела эта зайчатина с тушенкой! — пока старик говорил, внимательные глаза обшаривали местность.

— А мне щуку или форель! — поддержал шутку Иваныч.

Все бы издеваться, а ещё взрослые люди.

Ледяная вода сразу выбила зубную дробь, стоило ей подняться до середины бедер в самом глубоком месте. Ноги тут же свело судорогой, и на негнущихся балясинах я кое-как перебрался на другой берег. Со стоном повалившись на землю, я кинулся растирать онемевшую кожу. Пупырышки покрывали синие ноги. Как ещё там рыба плавает?

— Ты помыться пришел, или всё-таки за нужной вещью? — окликнул с того берега Сидорыч.

Иваныч срезал длинный прут орешника и теперь заострял его. Я же двинулся дальше, к указанному дереву. На подходе к нему я увидел — о каких друзьях говорил Сидорыч. Раскиданные в хаотичном беспорядке белые кости. Три или четыре человека нашли своё упокоение у этого дерева.

Зная специфический юмор моих спутников, я мог предположить, что их выложили в форме указателя, как в книге об острове сокровищ. Но у нас не необитаемый остров, а живая тайга, поэтому голодное зверье подчистило и разбросало кости как попало. Сквозь темнеющие глазницы раздробленных черепов пробивается молодая травка. Дикие животные так погрызли, или улыбающийся на другом берегу реки тщедушный старичок? Оставалось лишь гадать, ехидный старик вряд ли расскажет правду.

Между раскинувшихся корневищ огромной сосны не виднелось никакого оружия, зато обнаружился свернутый шланг, с зигзагообразным черным узором на серой трубке. Я отпрянул, когда конец этой трубки поднялся и посмотрел на меня холодными черными глазками, из приоткрытой щели вылетел и подразнил красный узкий язычок.

Гадюка!

Вот кого не хватало до полного счастья.

Берцы опрометчиво оставил на другом берегу — я же только туда и обратно. Вот и стою сейчас, холодея изнутри. Как и многие люди, я не лишен страха и омерзения перед ползающими гадами. Бусинки заворожено смотрели, как я поднимаю оказавшийся под рукой череп: да простит меня бывший владелец. Гадюка почуяла недоброе, так как кольца расширились и приплюснутая голова поднялась чуть выше, язычок снова подразнил и скрылся. Аккуратно отойдя на пару метров, я метнул черепом в сосну над змеей. Все же живое существо, хоть и мерзкое, но убивать просто так, потому что не понравилась…

Череп звонко хрустнул от удара о твердую кору сосны, и змею осыпало белыми кусками, напополам с оторвавшейся коричневой корой. Испуганная тварь метнулась прочь, скользя меж раскиданных костей, почему-то вспомнились пушкинские стихи о Вещем Олеге. Волна омерзения ещё раз прошлась по моему телу, прежде чем я смог приблизиться к сосне.

— Ты там кегельбан затеял, ведарь-некрофил? — вполне ожидаемая подковырка с другого берега.

— Нет, тут змея лежбище устроила! — чтобы хоть как-то оправдать свои действия откликнулся я.

— Да-да-да, рассказывай теперя! — вставил свои пять копеек Сидорыч, — Михайло, а кто такой некрофил?

Тот вполголоса объяснил ему суть оскорбления.

— Эх, и ёжик твою маму увидел и тут же облысел! Ты чой-то там удумал, паря? — тут же окликнул старый берендей. — Ты уж там над покойниками не изгаляйся! Не для того они там положены. Хватай пулялку свою, да вертайся в зад.

Хватай пулялку — найти бы её еще. Осмотр ничего не показал, пришлось найти палку и потыкать между корней на предмет скрытого тайника. На другой стороне от лежки змеи отозвался глухой звук, зря гадюку с места сгонял. Внимательно осмотрел место на наличие прочей противной живности и разгреб павшие иголки.

Под широким листом коры обнаружилась узкая нора. Пошарив рукой, я нащупал твердые корни сосны. Не толще пальца, но сквозь сухую сетку пустота. Я заглянул — где-то вдалеке мерещится свет. Придется лезть, вряд ли берендеи полезут за меня.

Приходилось раздвигать корни, продираться сквозь пахнущие живицей заросли. Что-то мне это напомнило.

Уползай, малыш, уползай!!!

С боков сдавливает земля. Впереди что-то светлеет. Нора широкая. Похоже, что раньше здесь размещалась большая волчья семья — попадались мелкие косточки со следами небольших зубов. Сейчас же по покинутому жилищу полз одинокий ведарь.

Романтика!

Звуки сзади заглушаются. Слышится моё дыхание и шорох земли, в уши гулко ухают удары сердца. Струйки земли за шиворот, труха в лицо, паутина на ресницах. Словно я вернулся в детство, в то солнечное утро, когда…

Нора закончилась. Небольшая пещерка, где сидеть можно только согнувшись в три погибели. Лаза в потолке нет, но есть уходящее влево отверстие, в него-то и виднеется далекий свет.

Пошутили! Шутники, блин! Эх, я сейчас и вылезу, эх, я сейчас и выскажу! Как же так можно? У меня тетя при смерти, непонятно, что случилось с девушкой, а им лишь бы развлекаться!

Когда я повернулся к выходу, то рукой наткнулся на незаметное углубление в стене. Закиданное землей — не сразу и увидишь, а в темноте и подавно!

Из-под земли показалась полуистлевшая ткань холщевины. Корни сосны успели прошить её насквозь, пришлось выдирать твердые щупальца, чтобы достать мешок, не повредив находящегося внутри арбалета. Зацепилось за растущий корешок, но я уперся посильнее и дернул. С треском рвущейся ткани мешок освободился из деревянных оков. В лицо дождем полетели мелкие камушки, остатки корешков и черная земля.

Что-то твердое. Я пополз обратно. В детстве меня вытащили, а тут приходится лезть назад самому. Но лучше сам, чем с лапой перевертня.

Подобные мысли проносились до тех пор, пока не вылез наружу, вытолкнув вперед мешок.

Тут же последовал комментарий с другого берега, но у меня не было никакого желания отвечать колкостью, поэтому возглас остался без внимания. Я поднялся с земли и начал разворачивать полуистлевшую ткань.

На солнечный свет показалось коричневое ложе арбалета, черные плечи из неизвестного металла, винтовочный приклад в непонятных рунах. Этот арбалет мало похож на виденный в фильмах, скорее соединение древнего и современного. Медные вставки позеленели от времени, тетива аккуратно обмотана вокруг плеча. Красивое, мощное оружие, внушает спокойствие и уверенность.

На улице с таким не походишь, сразу же возникнут вопросы у представителей власти: мол, где взял, да есть ли там ещё такие. Я прикинул приклад к плечу, на ложе черные прорези, скорее всего крепления для оптического прицела. Тот самый арбалет, что я видел в том загадочном сне, когда меня вырубили после танцев!

Удобный, не тяжелый, хотя и массивный на вид, арбалет как влитой лежал на руках. Куча скрытых тайничков в прикладе отозвались на прикосновения легким гулом. Сила, ярость, мщение — три слова возникли при взгляде на это прекрасное оружие. Даже запачканный и зацветший арбалет внушал уважение.

Руки дрогнули, но я списал на усталость. Действительно, столько всего случилось, что поневоле остановишься на отдых. Но нельзя расслабляться. Образ серого перевертня с белым пятном на лбу заставил крепче ухватиться за арбалет.

Берендеи на другой стороне реки молчали, понимали, что сейчас ведарь общается духовно со старым орудием клана. Возможно, из него стреляли по берендеям, но как-то неловко об этом спрашивать у двух помогающих. Какой-то подлостью попахивает сам вопрос — «простите, а не убивали из него кого-нибудь из вашего племени?»

Я вновь накинул холщовую ткань на оружие и ринулся в леденящую воду, распугивая рыб босыми ступнями. Как только ступил на берег, сбрасывая оцепенение с окоченевших ног, где-то далеко в бескрайней тайге прокатился отголосок волчьего воя.

— Выдвигаемся! — отрезал Сидорыч, быстро кинув взгляд в направлении воя. — Бежать будем быстрее, чем раньше, так что запасайтесь воздухом.

— Эх, такая рыбалка сорвалась! — пробурчал Иваныч. — Жаль, но что ж поделать, надо ведаренка выручать!

Пять рыбин ещё слабо трепыхались на берегу, когда берендей пустил импровизированную острогу по течению. Иваныч завернул всю рыбу в промасленный пакет и засунул в рюкзак. В мой. Где и так лежала остальная снедь, с легкой руки берендеев сваленная на многострадальные плечи.

— Что-то случилось? — я решил прикинуться дурачком, пока надеваю берцы.

— Пока ничего, но с этой минуты ты стал для перевертней ещё опасней, и охота за маленьким ведаренком откроется не шуточная. На моей памяти ни разу не было, чтобы Дикая охота промахнулась со своей жертвой. Экий же ты неловкий, — Сидорыч подхватил падающий арбалет и тут же отдернул руки, — Вот же блин, забыл как жжется заговоренная медяха! Аккуратней с ним, ведарь. Неси как яйца.

— Как свои! — уточнил Иваныч.

— Благодарю за помощь, теперь бы узнать в кого пулять, а то вдруг начну палить во всех без разбора! — я вопросительно взглянул в глаза старика.

Тот хмыкнул и повел плечами, словно стряхивая с плеч накинутую куртку. Я веревкой прикрепил оружие к телу, плечи арбалета вровень с моими, ложе спускалось по позвоночному столбу.

— Придет время — узнаешь. Да и много-то не напуляешься, в прикладе осталась всего одна стрела. Других-то стрел никогда и не было, — старик кивнул на прикрепленный к спине арбалет.

— Хорошо. Я готов! — я попрыгал на месте, проверяя — все ли прилажено и ничего не болтается.

— Бежим также след в след. Михайло, не отставай! — старичок рванул с места в карьер.

Снова началась гонка, но быстрее. Я удивлялся: пока бежал к сосне, было гораздо легче. Но вот обратно — словно пудовые гири привесили к ногам, и с каждым днём они становились тяжелее. Я подтягивал каждое утро ремень, а в последний день и вовсе провертел новую дырку — так много веса сбросил за это время. Щеки Иваныча тоже впали, но глаза сияли тем же непримиримым и яростным светом. Сидорыч бежал, абсолютно не напрягаясь, словно семижильный, и уплетал с аппетитом, когда мы валились на землю от усталости.

— Старая закалка! — с уважением отмечал Иваныч.

— Чистые продукты, свежий воздух и ежедневные обливания холодной водой! — отвечал ему Сидорыч. — Это вы в своих городах обленились. В магазины за едой неспешно ходите да на машинах ездите, а у нас тут за пище бегать приходится. Вот в чем разница нашего здоровья.

Я в большинстве случаев молчал, гадал — в кого же выпустить заговоренную стрелу. По всем признакам более всего подходил Голубев, но могу и ошибаться. Я давно не видел следователя и не могу точно сказать — перевертень или всего лишь «мент», рьяно исполняющий свой долг.

На подходе к дому нас встретил зычный рев, его было слышно издалека. Улыбающийся старик оглянулся на нас.

— Сергей развлекается, недаром я его оставил!

— Оставил бы меня, и я душу потешил! — крикнул из-за моей спины Иваныч.

— Ты дома тешишь, а он хотя бы тут оторвется. Сам понимаешь, что людей обучать, что берендеев — разница огромная! — сказал старик, и припустил с удвоенной энергией.

Мы выскочили на поляну, где разворачивалась «трагедия». Взмыленные ребята отжимались на одной руке, а покрасневший от натуги подполковник громко задавал им счет и хлестал над землей хворостиной, заставляя ребят подпрыгивать при выпрямлении рук.

Одним словом — идиллия. Иваныч даже причмокнул языком от удовольствия лицезрения. Правда, потом рухнул на колено, но тут же встал, опершись на руку старого наставника.

— Здорово, бегуны! Эк же тебя, Иваныч, разморило с дороги. Совсем забыл, как нас батяня гонял, нужно почаще приезжать! — хохотнул подполковник и обернулся к приостановившимся ребятам. — Я говорил закончить упражнение? Правильно — нет! Тогда ррраз!!!

— На брата своего не клевещи, Сергей. Он доблестно держался. Мы проводили ведаря до заветного оружия, и за компанию трофеи добыли. На-ка, посмотри! — старичок что-то достал из рюкзака Иваныча и кинул в руки подполковнику.

Тот поймал на лету пластиковый пакет и присвистнул от удивления. В пакете перекатывались желто-красные бусины.

— Сколько же их было? — показал ребятам и кинул пакет обратно.

То, что я принял за бусины, на самом деле оказалось человеческими зубами. Вырванные с корнем клыки катались по днищу, чернея запекшейся кровью.

— Десять перевертней встретили, в основном цепляли ночью. Днем как-то уходили от них. Сперва по одному, потом двоих накрыли, а там и к остальной группе вышли. Чуют, что творится что-то важное, вот и собираются в стайки. Тьфу, — сплюнул Иваныч.

— Так это пока я спал? — я показал на пакет.

— Видишь, как красиво все сделали? Ведарь даже не проснулся, — хохотнул Сидорыч, — А ты говоришь, что Михайло забыл. Всё лапы помнят, всё нос чует. Хороших бойцов воспитал, вот если бы мои охламоны такими же стали, то и помереть можно спокойно.

— Батя, да чего ты о смерти-то заговорил? Поживем еще, покуралесим. Можете встать! Пять минут отдых, и потом пробежка! — рявкнул Сергей Анатольевич на отжимающихся ребят.

— Кто ж его знает, Сергей, вдруг завтра деревом придавит, али ведарь какой пульнет из самострела ненароком! — старик поднялся на крыльцо. — Вам два часа на сборы, и потом пошли на хрен!

— Вот узнаю батяню! — проговорил задумчиво подполковник, — Всегда такой ласковый, да заботливый.

— Ласковый? Да, от его лап перевертни засыпали напрочь. Убаюкивал одним ударом, словно кирпич разбивал. Как по следу находил — сказка, я и учуять не мог, а онрассказывал: сколько их и как далеко находятся. Чуть ли не паспортные данные выкладывал, — улыбнулся Иваныч.

— Михаил Иванович, а что же вы меня не будили? — спросил я.

— А зачем? Тебе силы беречь нужно, да и выспаться не мешало. Мы уж сами, по-стариковски! Ладно, Сергей, пойдем попрощаемся со стариком. Саш, тебе придется подождать нас снаружи, такие уж у наставника предрассудки. После последнего посещения ведарей долго ещё навещал перевертни, может появятся и сейчас. Не грусти, мы скоро! — и Иваныч закрыл за собой дверь.

Я оказался предоставлен сам себе, делать особенно нечего, поэтому уселся на свежий чурбачок и развернул остатки вчерашнего зайца. Куча свежих чурбачков выросла перед уложенной поленницей вдвое против прежней. Похоже, что в стремлении покомандовать Сергей Анатольевич гонял ребят вовсю, и заставил заготовить дров на три года вперед.

Холодное мясо понемногу размещалось внутри, я наблюдал, как день набирал свою силу. Как понемногу распрямлялись слегка съежившиеся деревья, тянулись к солнцу, теплу и свету. Как шмыгали проворные белки, перелетающие с ветки на ветку и плюющие на все законы физики. Как прилетела вороватая сорока, просверкала бусинками глаз и бочком-бочком попыталась пробраться к жестяной банке с блестящими гвоздями. Пришлось запустить щепкой, чтобы спугнуть черно-белую птицу. Обиженно крича, сорока упорхнула в чистую синюю высь, ещё минут пять над лесом слышались ее жалобы.

Когда поднимал щепку, заметил на земле серую соску-пустышку. Дешевенькая, испачканная землей, но новая. Я поднял её с земли.

— Рубль нашел? Неси сюда! — донесся из оконца веселый голос подполковника.

— Соска нашлась, может, кто из ребят оставил? — постарался ответить в том же тоне.

— Ага, сосунки они у нас! Бабёнка из деревни за медом приходила, знать и выпала у неё из кармана. Оставь на пеньке, вернется — заберет. Сейчас будем выдвигаться, кидай рюкзак! — и в окошко высунулась волосатая рука.

Так и не удалось заглянуть вовнутрь дома, узнать, как живёт старый берендей. Другие окна занавешены легкой паутиной занавесей, так просто не рассмотришь. Ну и ладно. Мы их не запускаем в дома, они нас — равновесие соблюдено.

Массивные ступени скрипнули под тяжелой поступью вышедших берендеев. Ребята молчали, пока взрослые прощались с наставником. Те скупо обнялись, помолчали о своем, взгляды сказали больше тысяч слов. Потом Сергей с Михаилом от души смяли ладони молодых берендеев, пожелали им слушаться «батяню», иначе приедут и надерут разные места. Ребята, скривившись от боли, клятвенно пообещали слушаться, и вырасти такими же большими и умными, как и прежние ученики. Старик улыбался в бородку.

Сидорыч помахал мне рукой и скрылся в дому, подошедшие ребята попробовали отыграться за тиски взрослых берендеев, но я лишь два раза расслабил ладонь. Ребята остались ни с чем, но я пожелал им упражняться и тогда они, возможно, справятся с ведарем. Если накинутся оба. На спящего.

В обиженных глазах я прочитал все, что они обо мне думают, а также пожелание скорой встречи. Ответил им милой улыбкой и повернулся к возрастным берендеям. Те одобрительно кивнули в ответ, и мы выдвинулись в путь.

Гудящие ноги старались согнуться и уложить тело в зазывающе-мягкий мох. Иваныч тоже пару раз споткнулся, но виду не подавал, хотя ему и пришлось тяжелее. Действительно — как же так получилось, что за нами по пятам шли перевертни, а я даже не заметил? Может чересчур доверился опеке берендеев? На будущее надо быть внимательнее.

Тайга также встречала хмурыми елями, высокими соснами, стройными березами, медленно несущими тягучие воды речушками и редкими цветастыми полянами. Мы двигались ещё день, с одной ночевкой, полной тревожных пробуждений от резких звуков в ночной тиши. Но оба берендея храпели на месте, поэтому и я успокоено засыпал, не забывая подкидывать дров в затухающий костер. Приклад арбалета грел щеку, казалось, что он нашептывал старинные слова, похожие я слышал в «Слове о полку Игореве», но вот что именно никак не удавалось разобрать. Или показалось с полусна-полудремы. Почему-то привиделся улыбающийся Сидорыч, но когда протер глаза, то никого не увидел. И снова провалился в тревожную дрему.

— Ещё трое! — таким комментарием встретил утро проснувшийся Иваныч.

Когда я повернулся к нему, берендей кивнул на небольшую горку у рюкзаков. Шесть клыков лежали в ряд.

— То-то я ночью вашего наставника видел. Думал сперва, что привиделось, оказалось, что нет. Когда моргнул, его уже не было, — я удивленно покачал головой.

— Видел он. Да Сидорыч так шумел, что и покойники бы проснулись. А он только видел, — хохотнул подполковник.

— Как они нас находят? — я повернулся к Иванычу.

— Как-как, да каком кверху. Похоже, что на тебя объявлена большая Охота, но кем? Это мог сделать Пастырь, но его не стало, кому же подчиняются оборотни? — вопросом на вопрос ответил Иваныч.

— Ладно, долго будем думать — можем дождаться своры и побольше. Тогда не факт, что сможем справиться! Или подождем? — лукаво усмехнулся подполковник.

— Не, лучше в путь. Нам ещё долго? — я начал собираться в дорогу.

— Полдня пути до дороги, а там на попутках добираться придется. Так что терпи, казак, — атаманом будешь! Сидорыч не очень любит выходить из тайги, поэтому и спрятался так далеко. Зато никакая защитная веревочка не нужна, пока добежишь до ближайшего селения — вся хмарь спадет. Это нам трудновато приходится, — Иваныч почесал щеку, заросшую недельной щетиной.

— Да-а, постоянно у них в подполе отсиживаюсь, когда чую, что накатит. Заодно и свежих кроликов привожу, — подтвердил подполковник.

— А что это за состояние такое — хмарь? Михаил Иванович, вы же при мне оборачивались, и соображали вполне внятно. Узнавали и контролировали себя! — я завязал завязки на арбалете.

— У нас это происходит каждый месяц. Не вздумай про месячные упоминать — сразу же фофанов надаю. Ночь полного безумства, когда мы оборачиваемся в животных и не можем совладать с инстинктами. У кого-то приходится на фазу полнолуния, кто-то в новолунье перекидывается, кто-то в полное безлунье. Все оборотни знают свою дату и стараются не покидать жилье в момент наступления хмари. Ну а которые покидают… что ж… на них охотитесь вы. Человек, убитый в момент хмари, становится пробной дозой наркотика. Оборотень специально выжидает следующую фазу, чтобы повторить те ощущения, а после и вовсе сходит с ума и начинает убивать даже в обычные ночи. Но все же Сергей прав и нам пора двигаться, — Иваныч закончил свою речь, закинув рюкзак за спину, где висела парашютная сумка.

Быстро закидали костер, похоронив вместе с ним боевые трофеи старого берендея, и легкой трусцой двинулись вперед.

Глава 25

Вскоре тайга выкинула навстречу нам широкую просеку с асфальтированной дорогой. Сориентировавшись по компасу, мы двинули на запад, так как попуток на горизонте не предвиделось. Выщербленный асфальт перемежался заплатками и трещинами, и больше походил на потрескавшуюся землю в пустыне, чем на ровный слой дорожного покрытия.

Встречались редкие машины, мы голосовали проезжающим мимо машинам. Спустя десять проехавших остановилась обшарпанная «Газель». Водитель, мужчина лет сорока, с тяжелым грушевидным носом и жиденькими усами, открыл пассажирскую дверцу.

— Здорово, служивые! Вы как здесь оказались? — голос сиплый, слегка невнятный, как у каждого, кто чаще молчит, чем разговаривает.

— Здорово, коль не шутишь! — выступил вперед подполковник, погонные звездочки переливались в лучах солнца.

— Да какие уж тут шутки за столько верст от части оказались — явно неспроста. Да ещё и целый подпол во главе! — улыбнулся водитель прокуренными зубами.

— Сломались по дороге, а в Курган нужно до зарезу, вот и ловим попутки. Сам понимаешь, что пока наши приедут, да пока починят. Ты кстати не в Курган направляешься? — осведомился подполковник.

— Так точно, в Курган. От же блин, привычка осталась! Ха-ха! Сколько лет не служу, а уставные ответы в кровь впились! Садитесь, подвезу. Один в кабину, двое в кузов — кивнул водитель. — Только у меня в кузове куры, запашок там не очень.

— Нам не привыкать! — гаркнул подполковник, залезая в кабину. — Ребята, загружайтесь! Лучше плохо ехать, чем хорошо идти!

Мы переглянулись с Иванычем — хитер подпол. Но делать нечего, аккуратно распахнули задние двери, памятуя о драгоценном грузе. Опасались мы напрасно, все куры помещены в специальные клетушки, они хором кинулись обсуждать наше появление. Испуганный гвалт, режущий глаза запах, солома на металлическом полу.

— Может все же лучше хорошо идти? — неуверенно переспросил я Иваныча.

Тот поджал губы, мол, транспорт не выбирают и приходится брать, что дают.

— Командир, ты хоть щелку нам оставь, чтобы изредка припадать губами. А то ведь задохнемся напрочь, — попросил Иваныч у закрывающего двери водителя.

— Вон заслонку отодвиньте, да и дышите на здоровье! — водитель показал на паз в глухом борту.

Иваныч сразу дернул за него, и небольшой зайчик заплясал по рыжим пруткам соломы. Водитель удовлетворенно кивнул и захлопнул дверцу. Мы кое-как притулили вещи и сами устроились на ободах колеса. Толчок сдернул нас с них, и опрокинул на запертые двери. Клетки с кудахтающими курами приблизились чуть ближе. Мы тронулись.

Всегда терялся во времени и пространстве, когда ехал в автобусе ночью, или в закрытом фургоне. Вроде бы и знаешь пункт назначения, и знаешь, сколько до него добираться, но вот ощущение неизвестности приходит каждый раз при движении в замкнутом пространстве. Так просыпающийся в машине пассажир может выглянуть в окно и по указателям определить, где они находятся, или на худой конец спросить у водителя. А если пассажир находится в багажнике авто, то он так же как и мы неуверен в настоящем местоположении. Куда везут, что ждет в конце, довезут ли? Все эти мысли вспыхивают иногда звездочками и снова пропадают в череде думок и образов.

Иваныч как-то сумел притулиться на парашютной сумке, облокотился о рюкзак и теперь храпит вовсю, невзирая на шум мотора, куриные пересуды и машинную тряску. Оставалось позавидовать такой стальной выдержке. Хотя чему завидовать — впереди ехал старый товарищ, испытанный годами. Зычный смех подполковника иногда доносился сквозь посвистывание ветра и шум мотора.

Я же пытался счистить зеленый налет с медной окантовки арбалета. Тряпочка скользила по выбитым рунам, но прочесть или определить слова практически невозможно. Налет забивал щелочки, превращая старинную вязь в непонятную кашу.

— Содой нужно, или лимонной кислотой. Так не ототрешь, — не открывая глаз, посоветовал Иваныч.

— Спасибо, буду знать. Вы уже сталкивались с таким оружием?

— Лично нет, знаком по рассказам. Вроде как это убийца богов, выстрел из него смертелен для оборотней высшего уровня. Ты понимаешь, как мне об этом тошно говорить? — Иваныч посмотрел в упор.

— Да, конечно. Мне было любопытно. Но не буду расспрашивать, лучше узнаю у тетки. Надеюсь, она скоро поправится, я же за ночь в больнице восстановился, — я убрал арбалет прочь с глаз.

— Да, думаю, она скоро поправится. Но она ведь не девочка, чтобы на другое утро с окошка прыгать. И ты не за ночь восстановился, а спустя сутки. Ты, наверно, не знаешь, что, пока восстанавливался, перевертни напали скопом. Защищая тебя, погибла докторша, Наталья. Она была тоже из ведарей, близкой подругой Марии. Сейчас с Марией должны быть мои ребята. По крайней мере, до нашего прилета должны продержаться, — Михаил Иванович тяжело вздохнул.

— Однако я раньше Наталью никогда не видел! Как же она может быть близкой подругой тетки?

— Да ты бы никогда и не увидел ее, если бы не начавшийся хаос. Тебя растили как цветочек, постоянно оберегая от чрезмерных нагрузок, чтобы не вырвались на свет способности. Но ты каким-то образом смог привлечь внимание оборотней, и за последней кровью началась охота. Ты мог бы прожить жизнь, влюбляться, жениться, разводиться, растить детей, и даже не узнал бы о нас. Но что-то пошло не так, и перевертни увидели тебя. О, остановка, бензином пахнет, значит на колонке, — поделился наблюдениями Иваныч.

Нас выпустили, чтобы размять ноги. Походив, попив кофе, перекинувшись парой слов со словоохотливым водителем, мы забрались обратно. По словам водителя, через пару часов должны оказаться в Кургане. Подполковник сумел уговорить доставить нас до аэропорта, и мы снова залезли в ароматный кузов. Курицы встречали как старых знакомых радостным кудахтаньем.

В поездке мы больше не разговаривали, я с головой погрузился в свои мысли. Прокручивая в голове сложившуюся ситуацию, даже не заметил как мы прибыли в аэропорт. Задумавшись, не заметил — как вылезли и попрощались с водителем. Мелькание образов, переходов, встреча летчика с подполковником, знакомый ИЛ-76 — все это проходило стороной. Напала какая-то странная слабость, апатия.

Я думал о том, как так вышло, что мной заинтересовались перевертни. Когда именно это произошло? Всё указывало на нашу драку после дискотеки. Именно тогда впервые появились эти существа. Гул моторов, слова подполковника, обращенные ко мне, Иваныч, отвечающий за меня — всё как в тумане. В мозгу вырисовывался один образ, преследовавший меня на протяжении всего этого времени — Голубев.

Юля! А как же она? Живет рядом с таким чудовищем и не знает? Жива ли тетя? Смогут ли ее охранить два молодых берендея, Вячеслав и Федор? Я невольно вспомнил катящуюся волну перевертней. И это днем, на виду у обычных людей. Десантников, стреляющих в огромных зверей. Голова разрывалась от вопросов, воспоминаний, образов и мыслей.

Сергей Анатольевич и Михаил Иванович оставили меня в покое, и о чем-то переговаривались. Я не заметил как отпил того самого душистого отвара, откуда у меня в руках взялась чашка. Голубев постоянно оказывался рядом при сложных ситуациях, или сам их создавал. Все смешалось в кашу.

Вещие сны больше запутывали, чем давали ответов. Хотя и увидел, как в современности используются приемы из истории. Что-то ускользает, но вот что? Что-то рядом, кажется — протяни руку и ухватишь, но снова и снова в последний момент срывается.

— И долго ты его ещё драить собираешься? Скоро дырку протрешь, и будешь, как дурак, с дырявым арбалетом бегать! — проник в уши весёлый голос подполковника.

Арбалет сверкал в руках начищенными вставками. Я удивленно уставился на него — и когда успел достать? Влажная тряпочка холодила руку, рядом на соседнем сидении покачивался стакан с каким-то белесым раствором.

— Очухался? Парень, говори, когда на тебя столбняк нападает, а то мы уже и не знали что думать. Зовем — не отзываешься, ведем — не противишься. В таком состоянии ты самый лучший подарочек для перевертней! — озабоченно проговорил подполковник.

— Извините, и в самом деле такое впервые напало, обычно я все вижу и слышу. Пытался осмыслить происходящее, но пока слабо получается! — я снова смочил тряпочку в растворе.

— Значит, правильно мы тебе подсунули арбалет в руки, раньше ты вообще не отзывался. А тут хоть какие-то признаки жизни начал подавать! Не ломай голову раньше времени, сейчас прилетим, узнаем у Марии — что да как, и пульнём в главного гада. Если что, то мы поможем! Правда, Михайло? — подполковник подмигнул Иванычу.

— Сущая правда, Саша. На нас можешь положиться целиком и полностью, если будут деньги, то запросто можешь оставить на хранение. Обещаем сохранность как в банке, себе возьмем только небольшой процент, не больше половины, — ободряюще улыбнулся Иваныч в ответ.

Чувствовалось небольшое внутреннее напряжение, которое пытались скрыть за шутками. Я тоже улыбнулся, не время грустить и паниковать — все впереди.

— Главного гада? Но его же убили. В кого же стрелять? — спросил я.

— Не знаю, Саша. Но ты сам видел огромного оборотня, он бежал позади всех и управлял толпой. Кто это? Узнаем на месте, — промолвил Иваныч.

Самолет упруго дрожал, внизу снова проплывали рваные комья ватных облаков. Синеющая дымка на горизонте понемногу выпускала темную кляксу грозовых туч. Виделись тоненькие волоски молний.

— Проскочим? — я кивнул на темнеющее небо.

— Ещё и чая попить успеем! — не отрывая взгляда от горизонта, успокоил подполковник.

— Давненько такой грозы не видел, — проговорил Иваныч, — Похоже, что штормовое предупреждение прозевали?

Подполковник подошел к двери в кабину летчиков, перекинулся парой слов и вернулся к нам.

— Не прозевали, добраться успеем. Но вот гроза действительно подходит серьезная. Это третья в этом году? После нее купаться можно! Вот завтра на Рубское озеро и рвану с утра! Шашлычок, огурчики-помидорчики, красота! — подполковник мечтательно закинул руки за голову, представляя себя на пляже.

— Выделишь нам свою, «генеральскую»? Надо же будет до его тетки добраться, да моих ребят забрать. Или зажмешь машину? — Иваныч улыбнулся уголками губ.

— Выделю, куда же от вас денешься? Мне ещё и рапорты писать о причинах полета, но с генералом думаю, удастся договориться с помощью ящика хорошего армянского. Так что, ведарь, ты мне ещё должен! Как все закончится, свозишь на рыбалку, говорят у вас там места хорошие! — Сергей ободряюще подмигнул.

— Не вопрос, ещё и ягод с грибами в дорогу соберу. Главное, чтобы все кончилось хорошо. Оп, а тут действительно всего одна стрела, — из потайного отделения приклада выкатился медный заряд.

Величиной с палец, вырезаны те же непонятные руны, что и на вставках по арбалету. Что на медных «яблочках». Похожа на молодой мухомор, когда шляпка гриба заострена и ещё не раскрылась в красно-белой красоте. Тяжеленькая, приятно холодящая стрелка приковала внимание берендеев.

— Так вот она какая, смерть высших оборотней. А с виду и не скажешь, неказистая какая-то. Или вся сила в рунах? Кто-нибудь их знает? — спросил у нас подполковник.

— Старинная вязь, вряд ли кто-то сумеет её сейчас разобрать. Почистишь, Саш? — Иваныч кивнул на зеленый налет.

— Конечно, не убивать же главного оборотня нечищеной стрелой. Обидится, наверно! — я попытался пошутить.

Берендеи согласно покивали, мол, смейся-смейся, пока не пришло время. Смоченная в растворе тряпочка понемногу убирала зеленый налет, руны отчетливее видны, однако понимания не принесли. Вырезанные черточки складывались в замысловатый узор. Что в себе таили руны — неизвестно.

— Нет, так и глаза сломаешь и не прочтешь ничего. Нужно было у Сидорыча узнавать, или ты у тетки узнаешь, что тут написано. Хотя и так ясно — Кирдык Бабаевич всему перевернувшемуся! — подполковник отошел к противоположному борту, Иваныч последовал за ним.

Я же вложил очищенную стрелку обратно в коричневое ложе, и развернул тетиву из необычного материала. Шнур-тетива легко лег в согнутые плечи арбалета. Дрожащая тетива издала протяжный звук, когда проверил натяжение.

— Как хрусталь на звук проверяет! — кивнул на меня подполковник.

— Хорошее оружие, что ни говори! — вздохнул Иваныч. — Жаль, наши предки не сотворили такое, для охоты на ведарей.

— Может и есть где такое оружие, — утешительно проговорил я, — К тому же у вас есть серьезные когти и зубы.

— Ну да, ну да, — задумчиво проговорил Сергей Анатольевич, — Скоро подлетаем, так что готовьтесь. На аэродроме все спокойно, рядом тоже все чисто, доберетесь в лучшем виде. Марии привет передавайте, как-нибудь увидимся.

Я кивнул в ответ, вроде говорить больше не о чем. Желудок рыкнул, напомнив о себе тянущей пустотой. Пока есть время — следовало полностью освободить рюкзак. Так до конца и недобравшись до дна, я наткнулся на твердый сверток внутри, перевязанный веревочкой. В промасленной бумаге блестели штук пятнадцать медных игл.

— Не пригодились! — буркнул со своего места Михаил Иванович. — Со времен твоего отца у нас хранятся. Совсем забыл о них сказать, да ты и без них справился.

Длинные стержни, такие же, как и у тети, блестели в свете скрывающегося за тучами солнца, пускали зайчиков по подвесному полу на потолке. Оружие постоянно со мной, но я так и сохранил, как заветную, ту единственную иглу. Покореженная, немного изогнутая, она легла к остальным, словно к родственницам. Промасленная бумага прошуршала и исчезла в недрах пустого рюкзака.

— Да, как вспомню, что творили с этими иглами ребята — так сразу в дрожь бросает. Как бросал Владимир, перевертень ее почти ловил, и тут возникала Мария. Перехватывала на лету и оборотень уже не мог подняться после медного перекрестья. А они моментально переключались на другого. Видел когда-нибудь ручные газонокосилки? Вот. Теперь представь, что этими инструментами были ведари, причем измученные и израненные. Мы потом посчитали — оказывается, они покрошили перевертней в два раза больше, чем три здоровых берендея. Эх, и замучались же оттаскивать тела несчастных и закапывать побитых. А эти два охотника завалились спокойненько спать, вот у кого нервы-то железные! — восхищенно закончил рассказывать подполковник.

— Помнишь, мы тогда ещё спорили — если их сейчас разбудить, то сможем ли осилить, или же лучше не пытать судьбу? Да уж, Саша, ты супротив своей тетки как младенец против Чака Норриса в его лучшие годы. Вот и прикидываю сейчас — кто же смог ее одолеть? — задумчиво проговорил Иваныч.

— После этого вы заключили союз и поклялись помогать? Или была какая-то другая причина, по которой вы оберегали нас с теткой? — я спросил, не особо надеясь на правдивый ответ.

— А какая ещё причина могла возникнуть? Воины побратались, кровь не смешивали — опасно, но спины прикрывали всегда. И они нам помогали в неприятностях, — отвел взгляд Иваныч.

— Товарищ подполковник! Разрешите обратиться? — в отъехавшем люке возник тот самый мужчина, которого мы видели в прошлый раз перед прыжком.

— Обращайся! — коротко бросил Сергей Анатольевич.

— Через десять минут посадка, диспетчер передает чистую полосу. Просьба приготовиться, — бодро отрапортовал летчик.

— Хорошо, молодцы, ребята! Доставили в целости, представлю к награде! — усмехнулся подполковник.

— Да нам ордена не нужно, мы согласны на медаль! — лихо козырнул летчик и скрылся в своей кабине.

Земля приближалась, раскрывая свои поля пошире, а леса погуще. Как спящие птицы к земле прильнули далекие самолеты, вертолет возле них казался игрушкой, как и машины.

Самолет задрожал, когда колеса коснулись покрытия из бетонных плит. С каждой секундой росла радость оттого, что скоро встану на землю, покину многотонную летающую махину. Небольшой страх все-таки присутствовал внутри, при полете. Да и приземление на парашюте не прибавило разрядки.

Понемногу затихало движение за иллюминатором, самолет останавливал свое движение. Мы прибыли на конечный пункт, теперь нужно добраться до тети. К нам выехала машина.

Уезжая куда-либо надолго, всегда приятно вернуться туда, где ждут. Где встретят такого, какой ты есть. Как бы ни хлопнул сильно дверью перед уходом, как бы ни накричал в азарте ругани — все равно ждут. И встретят и простят, но переступить через себя так порой трудно, что гордыня отшвыривает назад все благие начинания.

Подполковник распрощался с нами, посетовав на количество грозящих свалиться отчетов. Мол, придется отчитываться за самолет и за несанкционированный вылет.

Подполковник настоял на взятии ещё двух автоматов, на всякий случай.

— И так легко можно вывезти оружие с части? — удивленно спросил Иваныч, глядя, как Сергей погрузил увесистую сумку в машину.

— Поверь мне, друг, нелегко. И если заметят, то я сразу пойду под суд, но дело того требует. Ладно, езжайте, а то передумаю! Вовка! Довези в целости и сохранности, куда скажет вот этот пухлый мужчина! — подполковник кивнул молодому водителю.

— Я не пухлый, просто не выспался! — прогудел Иваныч, и залез на переднее сиденье.

— Парторгу расскажешь! До скорого, как отстреляюсь — сразу же к вам заскочу. Вовка, держи пропуск! Ни клыка, ни когтя! — и подполковник помахал нам на прощание.

Я осматривал территорию части, но нигде не находил следов недавнего побоища. Десантура и тут сработала на славу, пятна крови очищены с бетонных плит, пулевые отверстия в заборе мастерски заделаны.

Памятные бетонные заграждения, знакомое лицо сержанта на КПП, тот нас узнал — судя по бровям, взметнувшимся вверх. Рука сама собой поднялась для приветствия. Его ладонь тоже дернулась в ответ, но потом он опомнился и опрометью кинулся открывать ворота.

— Олег, рот закрой, а то мух наловишь! — наш десантник-водитель отдал ему пропуск.

— Ага, до дембеля кормить не будут! — звучно рыкнул Иваныч, подмигивая сержанту.

Сержант сглотнул и отдал честь. Мы поехали в обратный путь, руку холодила медная вставка на ложе. За время полета все-таки очистил арбалет от налета. Непонятные руны так и не желали складываться в словесный узор.

— Занятная у вас вещица, — водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Володя, ты бы не отвлекался от дороги, а то ведь можем и в аварию попасть! — нарочито вежливым голосом прогудел Иваныч.

— Извините, понял, виноват, исправлюсь! — скороговоркой выдал водитель привычную фразу. — Да только очень я оружие старинное люблю, а тут такой красивый образец увидел. Супер!

— Но все же не чета автомату! — я тоже подал голос.

Хоть с нормальным человеком можно поговорить, все же не с двумя ехидничающими мужиками.

— Так-то оно так, но все же — история. Благодаря ней и создали автомат. Я даже видел на картинке двенадцатизарядный арбалет. Ух, и штуковина, скажу я вам. Как «Миниган» у Терминатора, когда он во второй части по полицейским шмалял! — восторженности юноши не было предела.

Восторги восторгами, но машину он вел умело, не обгоняя и не рискуя излишне.

— Да уж, эффекта режиссер добился, если бы железный Арни в самом деле стрелял из этого пулемета в боевом режиме… Четыре тысячи выстрелов в минуту человек не может выдержать из-за отдачи, — Иваныч подмигнул мне, мол, берендеи с такой задачей справятся запросто.

— Понятно, что кино. Но для меня это производственные поделки по штампам, а вот арбалет — искусство. Каждый отличается от другого или изгибом, или размером, или историей. Вот у вас какая история? Прапрадедовский? — не унимался водитель.

— Володя, следи за дорогой. Мы с пути, устали немного, поэтому просто послушаем радио, — отрезал назревающие вопросы Иваныч.

Водитель согласно кивнул и прибавил громкости на кассетной магнитоле. Знакомые мелодии заставили встрепенуться. «Найтвиш» снова прогуливалась в облаках. Я вспомнил вечер на дискотеке, упругое тело Юлии в руках, карие глаза. В безоблачном небе фантазия нарисовала ореол милого лица. Где же она теперь?

Люди ехали после работы уставшие, мечтающие о тарелке супа и кресле перед телевизором. Мы же ехали в неизвестность. Что ждет впереди и кто сможет объяснить, что происходит?

Пару раз видели милицейские засады на дороге, но лениво помахивающие жезлами блюстители закона пропускали мимо машину с черно-белыми номерами.

— А у вас милиции не было? — осведомился Иваныч, когда в очередной раз миновали пост, затаившийся в кустах.

— Да как же не быть? Были, приезжали, разнюхивали все. Наших троих забирали для дознания. Но что мы могли рассказать? То, что на десантников напала стая взбесившихся собак? Так мы ни одного трупа собаки предоставить не смогли, эти бестии уносили своих раненных. Говорят, что ещё медведь был, но после того, как взлетел ваш самолёт — они убежали. Ребята говорили, что это оборотни нападали, но я как-то не верю. У страха глаза велики. Сам стрелял в этих псов, на редкость живучие собаки попались. По части объявлено, что экспериментальные особи сбежали из подземной лаборатории. Каких только чудес не насмотришься на службе. Но оборотни — это сказки! — с уверенностью сказал парень, даже не подозревающий, что один из них сидит рядом.

— Ну да, ну да! Все это сказки, — согласился Иваныч, подмигнув мне.

Я улыбнулся в ответ, погруженный в свои мысли. Накатила какая-то усталость, какая бывает у дальнобойщиков после трудного и тяжелого пути. Вялость и апатия вливались в расслабленное тело, хотя упорно гнал прочь. Какое-то давление ощущалось в воздухе, словно невидимый великан сдавливал в огромном кулаке. Даже веселый водитель замолчал, хмуро вел машину.

Я автоматом отмечал знакомые места. Тут убегал от стреляющего надзирателя, за тем домом прятался у Евгения в машине. Тут откачивали Голубева после заряда электрошокера. Слегка улыбнулся приятному воспоминанию. Мы приближались к Шуе, когда Иваныч попросил Вову притормозить.

— Натяни тетиву, понадобится! — коротко скомандовал берендей.

— Думаете, пора? — спросил я, выйдя из «УАЗика» на пыльную обочину.

— Лучше всю жизнь ходить с мечом и ни разу его не применить, чем в нужный момент оказаться без меча! — поделился со мной японской мудростью Иваныч.

— Теперь я понял, кто поставил дракона на крыше! — с кряхтеньем натянул тетиву на арбалетное плечо.

— Можно посмотреть? — выскочил из-за рулевого колеса Володя.

— Только аккуратно! — я передал ему арбалет.

— И главное быстро, а то скоро стемнеет, а кому-то ещё возвращаться, — пробурчал со своего места Иваныч.

— Мощь! Сила! Класс! — Володя рассматривал арбалет как ребенок новую игрушку.

— Едем! — коротко приказал Иваныч и Володя со вздохом отдал арбалет. — Двигай к больнице. Там нужно забрать кое-кого.

Проносились улицы Шуи, такие знакомые и родные. Сколько раз ходил по ним в техникум и обратно, всегда казались такими светлыми, теплыми. Сейчас же улицы ощетинились какими-то колючками, казалось, что каждый прохожий вот-вот перекинется и нападет на движущийся транспорт, или соседа по дорожке. Даже дети улыбались как-то натянуто, или сказывалось нервное напряжение последних дней?

Меня мутило. Не от запаха бензина, от чего-то другого. Дурное предчувствие сдавливало грудь. Или я сам себя накручивал?

Достопамятная лужайка с траурным венком на суке. Тут всё и началось. В тысяча первый раз пожалел, что согласился тогда выйти, а не решить разборку внутри дискотеки. Возможно, все обернулось бы по-другому.

И вот знакомые елочки, неподалеку от больницы. Ровные ряды ровного квадрата. Под широкими лапами протоптанные тропинки и необычно много гуляющих людей. В теплый майский вечер прогуливающиеся парочки заполонили улицы и скверы. Оно и понятно — после надоевших холодных дней так хочется погреться в ласковых лучах.

Достопамятный выход в заборе. Показалось, что нитка от халата трепещет на ветру, зацепившись за ржавую петлю. Я смотрел с апатией, словно со стороны. Больница все также бесстрастно взирала стеклянными глазами на небо, деревья, людей, на нашу машину.

— Вот тут и тормози, Володя! Сейчас найду двух оголоедов и дальше разберемся по ситуации. Саша, пока не выходи из машины! — рублеными фразами выскочили приказы, и за Иванычем громко хлопнула дверь.

— Он бы так дома холодильником хлопал! — негромко пожаловался сам себе водитель.

— Я все слышу! — не оборачиваясь, произнес Иваныч.

Водитель дурашливо втянул голову в плечи и подмигнул мне назад.

— Он все время такой серьезный? — радостная улыбка до ушей.

— Нет, конечно, иногда он шутейно бьет. Вот сейчас и приехали навестить три его «шутейки», чтобы они заявления забрали! — я устало откинулся на спинку.

За кирпичной стеной лежит самый близкий на свете человек, и нужно бежать к нему! Однако какая-то странная немощь сковывала руки и ноги. Словно кто-то подавлял волю, и слова становились тише, звуки отдалялись, воздух становился гуще.

— Вон идут, сейчас поедем! — вывел из ступора голос водителя.

Я приподнял опустившиеся веки, и когда только закрыл? Из-за угла показались берендеи.

Живые Вячеслав и Федор!

Их сопровождал Иваныч. На вечно хмуром лице проскальзывала довольная улыбка. Я тоже был рад видеть этих двух друзей «не разлей вода» живыми и здоровыми.

Синяки и царапины на лице придавали шарма загорелым лицам. Но, хотя прошло уже около недели, синева ушибов ярко-свежая, без оттягивающей желтизны. Похоже, что ребята и тут не скучали. Они запрыгнули в машину, причем Федор скривился от боли, когда резко повернулся на сидении.

— Здорово, беглец! Рад видеть тебя живым и здоровым, может недолго, но все равно рад! — блеснул крепкими зубами Вячеслав.

— Эх, кто бы знал, кому помогаем — ни за что бы не поверил! — выдохнул Федор, держась за левый бок.

— Ладно, не стонать! — скомандовал Иваныч. — Володя, отгони пока машину за угол, там и доложите дислокацию. Нечего перед окнами светиться.

Машина вздрогнула и медленно покатила по дороге, аккуратно объезжая играющих детей и гуляющих взрослых. Кажется, на этом месте я потерял тапок той суматошной ночью. А может быть, и не здесь, но, в общем-то, все равно. Ребята улыбались, чувствовалось, что с Иванычем ощущали себя увереннее.

Вон из того окна гавкал доберман, когда я мчался по улице, блестя голым задом. Кажется, что прошло всего ничего, и только вчера ночью я улепетывал от перевертней.

— Рассказывайте, что тут и как! Володя, тут у нас свои секреты, прогуляйся немного! — голос грохнул металлом, когда машина остановилась у бетонного забора.

За серым бетоном высились крыши гаражей и разных подсобных хозяйств, подпиленные липы выставили вверх искривленные ветви. Люди гуляли, жили своей жизнью, оживали лица, раздавался звонкий смех.

Володя одернул форму, голубой берет слегка сдвинулся на колючем ежике, и солдат легкой походкой пошел улыбаться проходящим девчонкам. Деревья шумели, люди негромко переговаривались, лаяли собаки, чиркали немногочисленные птицы. Но все уходило куда-то, проваливалось как сквозь мягкую перину на дно глубокой постели.

— Значит так, Михаил Иванович. Внутри больницы находится с десяток перевертней. Мы войны большой не делали, но проверку затеяли. Крепкие, опытные, хотя мы им и накостыляли по первое число, но пробиться не смогли. Нас не калечили, а поиграли как с детьми и попросили передать, чтобы к тетке в палату поднялся один Александр. Люди не о чем не подозревают, три перевертня в милицейской форме, остальные в виде пациентов, — быстро отчитался Вячеслав.

— Ага, не калечили. Так накостыляли, что до сих пор ребра болят, — поморщился Федор.

— Не надо было лезть на рожон. Узнали, что с Марией все в порядке и мирно остались наблюдать. Хорошо, что целы остались, а ребра я и сам тебе намну, если живы будем! — Иваныч хмуро посмотрел на понурившихся ребят.

— Мы же хотели как лучше! — протянул Вячеслав.

— А получилось как всегда! — отрезал Иваныч. — Ладно, продолжайте.

— Да что продолжать? Всю эту неделю наблюдали. Перевертни менялись, приезжали, уезжали. Особо не таились перед нами, даже подмигивали из окон, собаки неадекватные! На людей не кидались, вели себя аккуратно. Ждут Александра. Тетя Маша жива, находится в палате, возле нее постоянно дежурят милиционеры. На четвертом этаже ее палата, мы успели узнать у знакомой медсестренки, — улыбка тронула губы Вячеслава.

— Эту-то хоть не кусал? — проворчал Иваныч.

— Нет, конечно, что я, Федя, что ли? — отмахнулся Вячеслав.

— Ладно, хоть это хорошо! Значит, делаем так: Александр, тебе не дадут зайти с арбалетом. Нас с тобой не пустят — завяжется драка, могут пострадать невинные люди. Смертей и так хватает. Ты пойдешь один, на входе тебя обыщут, поэтому иглы лучше спрятать куда подальше. Мы будем внизу, у окна палаты, постарайся открыть, тогда закинем арбалет, — задумчивым голосом проговаривал Иваныч.

— Ого, арбалет? Дашь пульнуть в птичку какую? — повернулся ко мне Федор.

— Что? Конечно, дам, — я слушал их сквозь наплывающий туман.

— Саша, с тобой все в порядке? — донесся голос Иваныча.

— Да, все нормально. Что-то мутит, — я встряхнулся, пытаясь прогнать хмарь.

— Ты уж в обморок-то не бухайся, потерпи! Оп! У нас гости! — Иваныч мотнул головой, показывая на кого-то за машиной.

Из кармана резко перебросил иглы в подмышечную впадину, стержни захолодили кожу, только потом повернулся к двери. Ребята уставились в стекло на подходящего человека.

Вот это встреча. Жмырь! Вот кого меньше всего ожидал здесь увидеть, но почему-то не удивился. В трико с вытянутыми коленями, в клетчатой рубашке навыпуск и мягких тапках на босу ногу, он казался соседом, встретившим на лестничной площадке. Апатично кивнул ему сквозь стекло. Цепкие глаза обежали салон, немного задержавшись на каждом из сидящих. Татуированная рука коснулась ручки.

— Дядя, мы сегодня не подаем, шел бы ты своей дорогой! — вскинулся Вячеслав.

— Смешно, берендей. Очень смешно, как тогда, когда вам люлей навешали, — процедил сквозь зубы неудавшийся тюремный убийца. — Не к вам терки, а к ведарю. Отскочим — побормочем?

— Может тебе люлей отвесить, чтобы спокойнее стал? Или стаю позовешь на подмогу? — неторопливо проговорил Федор.

— Так ты выйдешь, или будешь за медвежьими спинами прятаться? — не обращая внимания на слова Федора, выдавил Жмырь.

— Ребята, давайте жить дружно! — я вроде пошутил, но никто не рассмеялся, — Мы сейчас отойдем, а вы, если что, будьте рядом.

— Не бойся, подружки не успеют заскучать!

Рука Иваныча вовремя успела перехватить метнувшегося Федора. Жмырь злорадно рассмеялся и отступил, давая выбраться наружу. Земля покачнулась, когда я вылез из машины, пришлось схватиться за дверь.

— Бухнул для смелости? Оно и правильно, под алкоголичкой и умирать легче! — ощерился Жмырь. — Пойдем, нас заждались.

Рука отпустила дверь, но шаг оставался нетвердым. Воздух насыщался плотностью воды, приходилось с усилием проталкивать тело сквозь густеющую стену. Да что это со мной на самом деле? Злость на свою неуклюжесть немного прояснила голову, и дальше я прошелся твердым шагом. Берендеи тоже вышли из машины, остались возле нее копаться в багажнике.

— Значит так, сейчас прощаешься с подружками и чешешь за мной. Базар к тебе есть конкретный. Они пусть не рыпаются, — Жмырь кивнул на Иваныча с ребятами, — Все одно нас больше, замнем числом. Пусть прошвырнутся по елочкам, шишек насобирают. Тетка твоя в сознание пришла, хочешь, чтобы жила — не дергайся. Все понял?

— Да, — хмарь снова вползает в тело, — сейчас вернусь.

— Тетя пришла в себя, я пойду вперед. Как и договаривались, ждете меня у окна! — я пожал каждому берендею руку, заглянул в глаза Иванычу.

— Если что, беги, мы подсобим, — Иваныч скосил взгляд на сумку с автоматами и арбалетом.

— Не бзди, а то там и так больные, не хватало им ещё и угарным газом отравиться! — подмигнул Вячеслав.

Федор же пожал руку, и отвернулся к багажнику. Я проследовал к больнице, вслед за ухмыляющимся Жмырем. Ребята проводили нас взглядами. Перед тем, как завернуть за угол, я увидел, как Иваныч вытащил сумку.

— Очкуешь, ведарь? Пра-ально делаешь, сейчас тебе все по понятиям разложат, кто ты есть и чем должен дышать! — Жмырь вытащил сигареты, чиркнула спичка.

— Что вам надо от меня? — мой голос получился каким-то слабым, неуверенным.

— Тебе все обоснуют, терпение, терпила! — выпустив дым, Жмырь хохотнул над своей тавтологией.

Крайне неприятный тип, после общения с таким хочется помыться. Я замолчал, передвигая тяжелеющие ноги. Да что происходит-то? Крепко зажмурился и резко распахнул глаза, немного рассеялся легкий туман перед глазами. Деревья, дома, машины приобрели более отчетливые очертания, но какой-то голубоватый ореол оставался на каждой линии. На горизонт пролили огромное ведро с желто-оранжевой краской, закат вступал в свои права.

— Скоро, скоро, скоро, — бубнил проводник, — Скоро и за Жилу ответишь, и за ребят положенных, и за мою пущенную юшку.

Я молчал, шаг за шагом приближалась больница. Кирпичные стены, козырек над широкими ступенями входа. Напряг мышцы, подержав их пару секунд в натянутом состоянии, и резко выдохнул, тут же расслабив тело. Слабость слегка спала, помотал головой, стало легче.

Длинный штырь дверной ручки, отполированный руками многочисленных посетителей до зеркального блеска, скользнул по руке, и больница открыла свое нутро, пахнущее дезинфекцией. За стеклянной перегородкой регистратуры поднялась полная женщина, раздраженное красное лицо особенно контрастировало с белым халатом.

— Куда вы прёте? Посещение завтра с трех! На сегодня прием окончен! — пронзительный голос, привыкший повелевать скромными бабушками, заполнил широкое фойе.

— Не волнуйся так, Маргариточка! — елейным голосом протянул Жмырь, — Мы сейчас на полчасика, и обратно. К тете паренек приехал, с поезда соскочил и сразу сюда.

— Не положено! — безапелляционно отрезала медсестра.

— На все что не положено, у нас шоколадка наложена! — тут же ответил Жмырь, доставая из кармана плитку «Аленки», и масляно улыбнулся, — Маргарит, ты до какого часа работаешь? Провожу тебя до дома, да шоколадку с чайком и захаваем. Ну чё ты?

Шоколад тут же скользнул под стойку, и, судя по звуку, присоединился к таким же подаркам.

— Ой, только быстро, а то увидит старшая сестра, тебе вазелином одно место намажет, да и мне достанется, — ответила медсестра.

Жмырь послал медсестре воздушный поцелуй и пошел к лестнице. Я прошествовал за ним, мимо коричневых скамеек, мимо большого зеркала, мимо закрытого на лето гардероба.

Выцветшая краска по бокам массивных ступеней, потертые поручни перил, чахлые кустики цветов между этажами — это навевало тоску и безысходность. Тапки Жмыря пошаркали по ступеням, он всего раз оглянулся посмотреть на мой подъем. На каждом этаже застыли люди, осматривая идущую пару.

Всё тяжелее переставлять ноги. Всё труднее поднимать веки после моргания.

Пожилые и молодые, женщины и мужчины провожали нас ненавидящими взглядами. Я невольно поежился от катящихся волн неприязни — среди стольких врагов быть пока не приходилось. Жмырь улыбался каждой группе, но они не обращали на него никакого внимания, все сконцентрировано на мне. Когда мы поднялись на четвертый этаж, я увидел в лестничном пролете поднимающуюся нижнюю группу.

— Только фанфар не хватает! Для полного счастья и обозначения радости, — кривлялся Жмырь, — Тебя вряд ли где этак встречали!

— Долго еще? — не хватало сил терпеть наглую ухмылку, так бы и сунул в кривящиеся губы.

— Потерпи немного — поживи чуть-чуть! — хохотнул Жмырь, — Почти пришли.

Четвертый этаж встретил очередной молчаливо расступившейся группой. Ошибались берендеи с расчетами: я двадцать четыре особи насчитал. Хотя ребят можно понять, не всегда же им быть на страже. Поцарапанные стены, белые двери с небольшими сколами, старый линолеум — напомнило о событиях полугодовой давности.

Группа отстала чуть позади, снизу слышались поднимающиеся шарканья ног. Проходящий мимо пациент удивленно поинтересовался причиной собрания. Ему посоветовали идти в свою палату и не высовываться. Он тут же ретировался.

Стулья, стены, мигающая лампа дневного света, толпа людей с одинаково горящими ненавистью глазами. Что-то из фильмов ужасов, но я улыбнулся в ответ, показывая, что нагнетание жути пропало напрасно.

Слабость ещё сильнее скрутила тело, но нельзя показывать ее, нельзя!

— Вот мы и пришкандыбали, лезь в камеру, терпила! Знай — ты мне сразу не понравился, чушок! — с этими словам Жмырь распахнул дверь палаты.

Я вошел в небольшую комнату, облокотился о косяк.

— Добрый день, товарищ следователь! — я почти падал, но эту фразу смог выговорить твердо.

Глава 26

— Здравствуй, ведарь! — ответил тот, кто постоянно участвовал в кошмарных снах.

— Зачем вы здесь? — я огляделся по сторонам. — Тетя, как ты?

С кровати у окна смотрела тетя Маша, сухонькая, маленькая, с заострившимся носом. Капельница прозрачными шнурами уходила под покрывало. Тётя укоризненно покачивала головой.

— Саша, зачем ты пришел? — выговорила она.

— Я не мог тебя им оставить!

— Молодец! Мы любим таких сознательных! — На спинку соседней кровати облокотился огромный человек в милицейской форме. Судя по звездочкам — прапорщик.

— Тетя твоя в поряде, о себе волнуйся! — сзади толкнул плечом Жмырь.

— Я смотрю у вас так и осталась общая любовь и взаимопонимание, — улыбнулся Голубев.

Спина прислонялась к подоконнику, руки скрестились на груди, тот же серый плащ, стальные глаза и зловещая улыбка. Ни на миг не изменился с нашей встречи в общежитии, словно и не было всех прошедших дней. И повязки нет на глазу — даже шрама не осталось.

И опять я бессилен что-либо сделать — рядом с ним беспомощная тетя. Остается ждать развития событий. Хорошо еще, что слабость покидает тело, руки вновь наливаются силой, понемногу распрямляется сгорбившаяся спина.

— Только отдайте его мне, мигом на куски порву! — Жмырь недобро нахмурился.

— Скоро отдам, имей терпение! — металлическим голосом отчеканил Голубев, — Пока скажи коридорным, пусть разойдутся по местам. Или три перевертня не справятся с двумя слабенькими ведарями?

— По местам! Общий сбор услышите! — Жмырь тут же исполнил указание.

— Смотрю ты поздоровел, набрался опыта, набрался сил, — Голубев перевел взгляд с меня на лежащую тетю, та кивнула в ответ. — Тогда хорошо, значит, будет веселее.

— Что веселее-то? — не понял я, — Вы хотите оживить Волчьего пастыря?

— О-о-о, — протянул Голубев, — Ты и про него знаешь? А что ты ещё знаешь, ведарь?

Следователь отошел от окна, худощавая фигура закрыла от меня свет. Молчащий прапорщик встал рядом. Неспешно представители власти начали снимать с себя верхнюю одежду. Я слегка отступил к стене, не выпуская из поля зрения Жмыря. В плаще Голубева блеснули какие-то проводки, когда он откинул одежду на теткину кровать.

— Вот сейчас повеселимся! — Жмырь тоже скинул рубашку, показав усыпанное наколками тело. — Давненько когти на него чесались!

— Убей его!

Я не сразу понял, что эти слова обращены ко мне. Жмырь тоже не сразу осознал. Зато сразу же сообразил перевертень в погонах, и, не снимая одежды, начал перекидываться.

— Саша, бей! — промелькнувшая красной черточкой игла впилась в глаз Жмыря.

Тетя сидела на кровати, сморщенная рука возвращалась после броска. Дальнейшее действие смешалось в одну сплошную круговерть, красная пелена моментально кинулась на глаза. Время приостановило бег, и я увидел, как сквозь синеву наколок у Жмыря пробивается темно-серая шерсть.

Голубев вцепился в голову прапорщика и отводит ее назад… Тетя достает ещё одну иглу… У Жмыря вырастают зубы, мохнатой лапой вырывает иглу из глаза… Бьет фонтанчик крови, смешанной с белковой жидкостью… На кровавых ниточках болтается сморщивающийся глаз…

Картина охватывается одним взглядом, и я начинаю действовать. Скользящим движением ушел вправо, под выбитый глаз, и с размаха удар в слюнявую челюсть. Хруст челюсти, тут же присед. Пропустил над собой лапищу с острыми когтями, переход ещё не завершен и перевертень двигался замедленно. Этих мгновений мне хватило.

Из-за пазухи вылетели иглы. Клыки клацнули у уха, резкий отскок и тут же движение вперед. Игла воткнулась в глаз оборотня, тот от боли запрокинул голову назад. Тут же апперкот под челюсть, так что лязгнули белеющие зубы, а пара клыков вылетела напрочь.

— Арррх, — захлебнулся бывший Жмырь, а теперь ослепленный оборотень, когда погрузневшее тело завалилось назад.

На стеклянный шкаф.

Мелкие осколки брызнули в стороны, звук падения прозвучал как выстрел.

— Тише, Саша! Иначе примчатся все остальные! — прорычало сзади.

Я обернулся и на миг обомлел, серый оборотень с белым пятном на лбу отгибал назад голову другого оборотня. Тот самый, что постоянно попадался на пути, и снился в кошмарах. Его лапищи охватывали челюсть дрягающегося перевертня, на серой шерсти мотались лохмотья милицейской одежды.

Чуть не поплатился за свою заминку, когда одним движением Жмырь вылетел из обломков шкафа. Две лапищи ударили по воздуху в том месте, где я только что был.

Мощное тело пролетало мимо, когда третья игла впилась в сердце оборотня. Как мешок с мукой Жмырь рухнул возле ломающего шею Голубева. Нижний оборотень извивался как угорь, пытался вырваться из стальных объятий темно-серого перевертня. Верхние лапы пытались оттянуть назад ломающие шею конечности, нижние скрежетали по полу.

У Жмыря моментально исчезла шерсть, из раны на сердце брызгали алые струи, тело изгибалось в агонии. Опасливо обогнул борющуюся пару и с размаху вбил медный стержень в запачканный кровью лоб. Ещё пару раз дернувшись, обезображенный человек затих на полу.

— Помоги ему, Саша, — послышался тетин голос с кровати.

Я обернулся на борющуюся пару перевертней. Поломали бы они друг друга, а потом бы и грохнул победителя. Но враг моего врага — мой друг, поэтому и всадил последнюю иглу в сердце нижнего оборотня. Тот гулко ухнул, лапищи заскребли по полу, оторвавшись от стягивающих захватов и, после громкого хруста, голова начала отделяться от туловища. Последний рывок и возле человеческого тела упала человеческая же голова.

— Навыки не потерял, — раздался с кровати спокойный теткин голос.

— Такое не забывается, тетя Маша. Подайте плащ, пожалуйста! — ответил Голубев-оборотень.

— Какой же он тяжелый! В карманах камни носишь? — тетя с оханьем протянула одежду.

— Почти, сейчас эти камни заведу на пять минут, и пусть потом их собирает воронье! — прорычал Голубев, заводя небольшой будильник китайского производства.

— Взрывчатка, что ли? — поинтересовалась тетка, — Тогда надо собираться, не следует в ночнушке по Шуе бегать, все-таки пожилая дама.

Сухонькая фигурка поднялась с кровати и вытащила из осколков стекла цветастый халат, тот самый, который мы собрали ей в дорогу.

Такие спокойные. Такие невозмутимые. Словно зря я куда-то летел и напрасно переживал за тетю. Тётя и оборотень. Оборотень и тётя, деловитые, сосредоточенные. В голове также мутилось. Пол покачивался под ногами.

— Может, вы объясните, что происходит? — я медленно сместился к окну.

— Там они стоят, — ощерился Голубев, — Никуда не делись, можешь помахать рукой.

Я так и сделал, открыл окно и махнул рукой троице. Рука перехватила брошенный арбалет, тетива оказалась взведена, стрела в ложе, и я наставил оружие на существо из моих кошмаров.

— Так что тут происходит? — на сей раз я постарался быть более требовательным.

— Вы все-таки смогли его достать? — восхищенно ахнула тетка, глядя на арбалет.

— Тетя, отойди от него! — приказал я, чувствуя, как снова накатывает морок, захлестывает волной.

— Отойди, тетя Маша, дай мне ему все объяснить! — оборотень скользнул в сторону, прицел последовал за ним.

— Саша, не глупи. А ты, Володя, постарайся объяснить быстрее, а то скоро шарахнет! — тетя запахнула халат.

— Я хочу тебя защитить, — прорычал оборотень с пятном на лбу, — И всегда этого хотел, не взирая ни на что.

— Но как же так? — я растерянно посмотрел на тетку, та кивнула в ответ.

Ответить мне не успели, дверь распахнулась от мощного удара снаружи.

— Предатель! — шумом обвала в горах вырвались слова из огромной пасти. — Теперь я знаю, что это ты мешал нам захватить ведаря.

— Так вот кто скребся за дверью, — ощерился «Голубев».

Тетка, пятясь, отошла ко мне. Огромный черный оборотень на две головы возвышался над темно-серым. Идущие от него волны ненависти и злобы физически сковывали руки и ноги. Я почувствовал, что теряю сознание. Впился ногтями в ладони, до крови прикусил губу, и боль слегка отрезвила.

Я перевел арбалет на ворвавшегося перевертня. Огромные лапы больше походили на стволы деревьев, когти по длине равнялись хорошим ножам. Когда черный оборотень хрипло вздохнул и выпрямился, то показалось, что половина палаты заполнилась одной этой чернотой.

— Не лезьте, они мои! — чернота рявкнула в коридор, и любопытствующие тут же скрылись с глаз.

— Ты сначала через меня перейди! — прорычал серый оборотень с пятном на лбу.

Голубев казался мелкой дворняжкой перед черным догом, по объемам в два раза меньше, лапы тоньше, чем у черного оборотня, клыки короче. Но не трусил, а меня накрывала волна первобытного ужаса. Руки и ноги мелко тряслись, арбалет ходил ходуном.

Я не знал, в кого из них стрелять.

Один явно стремился меня защитить, второй же наоборот убить и растерзать. Тетя тихо шептала над своим медальоном. Над своим? Нет, я узнал свой медальон, пропавший после пожара в храме.

В эту секунду черный оборотень бросился на «Голубева». Тот встретил нападающего прыжком и два мохнатых монстра сшиблись в воздухе. Словно великан хлопнул в ладоши — такой хлопок прозвучал в воздухе. За счет массы черный оборотень придавил к полу Александра, но я видел как серая пасть кусает и рвет мышцы под черной шерстью.

— У нас осталось две минуты, — скороговоркой проговорила тетя, — Отходим к окну, берендеи поймают.

— Тетя, тут заговоренная стрела, она может справиться с черным, — я показал глазами на бьющего огромной лапой оборотня.

Лапища вздымалась над «Голубевым», опускалась со звучным шмяканием, брызги крови летели в разные стороны, попадая на пол, стены, потолок. Серый оборотень вгрызся в шею черного и повис, болтаясь как собака на травящемся медведе, когда огромный перевертень поднялся во весь рост.

— Ррраахх! — черному удалось разжать капкан пасти, и он со всего маху впечатал в стену «Голубева».

Глубокая отметина осталась и на второй стене, когда черный великан повторил свой удар. Из серого перевертень стал перепелесым благодаря осыпавшейся штукатурке. Тело мертвой тушей ударилось о пол и осталось лежать бездыханным. Черный оборотень наступил на поверженного противника и вскинул голову к потолку.

Гордому вою помешал очнувшийся оборотень. Окровавленная пасть сжалась на ноге с силой десятерых питбулей. Черный оборотень слегка пошатнулся, но тут же принялся вбивать Александра в пол, рев и урчание звучали не переставая. Тяжеленные кулачищи ломали кости, хруст и скулеж вырывался у серого оборотня из сжатой пасти.

— Минута, Саш! — и эти слова вывели из прострации.

Я поднял арбалет, в прицел поймал дергающуюся черную голову. Но черному оборотню удалось оторвать от ноги «Голубева» и впиться в серую глотку.

Серая фигура заслоняла черную от выстрела — никак не удавалось прицелиться. Арбалет казался неподъемным, руки тряслись как в эпилептическом припадке.

Я распахнул окно, готовый выпрыгнуть наружу, внутренний таймер автоматически подсчитывал секунды. Как безвольную куклу черный оборотень отшвырнул прочь противника, тот ударился о стену и упал, неестественно выгнув колени.

— Держи, тварь! — я нажал на курок, но арбалет рвануло вверх.

Стрела прошла мимо.

Черный оборотень припал к искореженному полу и прыжком пантеры бросился на нас. Тело само среагировало на бросок — я упал на спину, краем глаза заметил, что тетя сделала то же самое, и сдвоенным ударом ног мы перебросили тварь через себя.

Оборотень пролетел в оконный проем, сопровождаемый хрустом ломаемого дерева и звоном разбитого стекла. Истошный рев тут же перекрыл грохот выстрелов. Внизу стреляли берендеи, пули впивались в черное тело, вырывая из него целые куски шерсти, фонтанчики крови.

Я же кинулся к слабо шевелившемуся оборотню. Тот понемногу перекидывался в человека.

— Добей меня, я так устал быть злом! — попросили разбитые губы.

— Ты ещё можешь жить! — я попытался поднять тяжелое тело.

— Я не хочу, добей и уходи, иначе все взлетит на воздух, — прошептали губы.

С влагой на глазах я достал последние иглы. Две погрузились в заплывшие глаза, одна вошла в сердце, когда я приставил последнюю ко лбу, то услышал слова, введшие в ступор.

— Спасибо, сын!

Но руку уже не остановить…

Тело вырвалось, прокатилось по обломкам шкафа, и застыло. Я же остался сидеть, ошарашенный услышанными словами. Перед смертью вряд ли будут лгать.

Поднялся и перевернул на спину…

Передо мной лежал отец…

Израненный, окровавленный, мертвый…

Как же так?

Помутилось в голове.

Перестаю осознавать, кто я и где нахожусь. Снова накрывает слабость. Выстрелы за окном стихают. Раздаются далекие крики.

Женщина что-то кричит мне в лицо, сухонькие руки трясут за плечи.

Колоколом гудит: «Спасибо, сын!»

Как много крови, хотя и больничная палата, но не должно же быть столько. Это неправильно.

Три трупа. Что в моей руке? На вытертый линолеум с глухим стуком падает арбалет.

В разбитое окно я вижу уходящего зверя. Фигура, покрытая черной шерстью, размывается на крытых рубероидом крышах. В закатных лучах зверь скрывается за раскидистой липой и пропадает из виду. Как я мог промахнуться?

Обвалом грохочет: «Спасибо, сын!»

— Саша, нужно уходить! Да очнись же ты! — слова женщины проникают сквозь вату окружающей реальности.

Дикий визг медсестры и следом шлепок тела, ушедшего в бессознательную черноту.

Кровь на стенах, потолке, моих руках. В палату заглядывают любопытные пациенты, все больше криков. Одного тошнит на пороге.

Раскатывается громом: «Спасибо, сын!»

Женщина выдирает из косяка торчащую деталь и захлопывает дверь. Спинка стула втыкается под ручку. Поднимает какую-то тряпку с земли.

Отец… с четырьмя иглами…

— Очнись! Прыгай в окно! — женщина подталкивает кулачком в спину.

Оскальзываюсь на луже, и в мои глаза упирается насмешливый взгляд мертвых глаз. На обнаженном плече ещё виден обрывок погона, две прапорщицкие звездочки. Локоть скользит по темнеющей алой кляксе.

— Вставай же, увалень!

Торчащие щепки рамы, осколки стекла на подоконнике. Снизу трое мужчин смотрят на нас.

Гремит пушечным выстрелом: «Спасибо, сын!»

Гулко бухают в дверь, в пятно крови шлепается щепка, в образовавшейся щели дергается лезвие пожарного топора.

Закатные краски окрасили в кровавый цвет, деревья, кусты, здания. Ещё хлынули в больничную палату, расплескавшись по лежащим телам.

— Прыгай же! — раскинув руки, шагаю с четвертого этажа.

Раскалывается небо на куски: «Спасибо, сын!»

Подхватывают сильные руки, носком бьюсь о твёрдую землю.

— Ловите! — крепыш с короткой стрижкой хватает какой-то предмет сверху.

Падает сухонькая женщина, её ловит здоровенный мужик. Я безучастно взираю на происходящее.

— Сейчас будет взрыв, бежим! — визжит женщина.

Парни подхватывают мое тело, я болтаюсь как в детстве — между мамой и папой, женщина с мужчиной бегут рядом.

— Вон они!!! — дикий рев сверху и тут же взрывная волна швыряет нас на землю.

В голове молотом бухают два слова: «Спасибо, сын!»

Ребята подхватывают под руки и тащат вперед, сзади раздаются крики ужаса и боли. Мы мучительно долго бежим по твердому асфальту, пока не подбегаем к стоящей машине. Какие-то вещи падают в багажник.

В машину. Мотор завелся. За рулем молодой парень в тельняшке.

— В Медвежье! И побыстрее! — рыкнул грузный мужчина, не отрываясь от зеркала заднего вида.

— Ты как? — поинтересовалась суховатая женщина.

— Вы кто? — спросил я в ответ.

— Похоже, наш великий герой повредился умом! — сказал крепыш.

— После такого взрыва недолго поймать контузию! — авторитетно заявил солдат за рулем. — У нас в учебке, когда рядом граната упала, три солдата неделю в себя приходили. А это вы взрыв устроили?

— Нет, что ты, там произошла утечка газа, а мы постреляли от радости, что вот эта милая женщина так быстро поправилась! — быстро сказал грузный мужчина.

Падает волна цунами: «Спасибо, сын!»

— Почему он меня сыном назвал? — спросил я у женщины.

— Да потому что это твой отец, и он всегда оказывался рядом в трудную минуту. А я так и не смогла угадать, что это он. Эх, Сашка, какие же все-таки бывают слабые люди! — женщина подперла ладошкой щеку и уставилась в окно.

Извергается вулкан: «Спасибо, сын!»

Вокруг люди, я чувствовал их запах, но в то же время был так одинок. Ощущал себя маленьким, меньше личинки колорадского жука на бескрайнем картофельном поле, а на меня катились огромные шары. Сталкивались с грохотом над головой, и плыли дальше, большие, задумчивые. За ними следующие, и нет им конца и края.

Глава 27

Нет на свете ничего лучше, чем вернуться в родной дом. Нет на свете ничего лучше, чем помыться в баньке после трудного дня, смыть с себя всю накипь злости и людского недовольства.

Вернуться в оазис, где можно перевести дух и подготовиться к новому походу. Забраться под привычное одеяло и оставить за ним все страхи и ужасы.

Мимо проносились деревеньки, поля, посадки. Солдат довез нас до деревни, на дороге торчал синий знак «Медвежье». Несколько домов, мы подъехали к тому, на коньке которого красовался разноцветный дракон. Радостно завизжала крепкая деваха, выбежавшая из соседнего дома, она кинулась темноволосому парню на шею. Тот обнимал её, шептал что-то ласковое. Солдат уехал, оставив нас посреди улицы. Женщина усадила меня на лавочку у забора. Грузный мужчина отправился вдоль по улице, а влюбленная парочка ушла в соседний дом.

— Любовь, что же поделаешь? — обратился ко мне крепыш.

— А кто это? — спросил я вместо ответа. — И ты кто такой?

— Всё понял! Не волнуйся, сиди и дыши воздухом! Сейчас вернется Михалыч! — парень отошел к дому с драконом.

Облака на горизонте скрыли солнце, и небо превратилось в голландский сыр, темнели прорехи туч. С другого края выплескивался темнеющий край, угрожающий раскидать по небосклону мерцающие точки далёких звезд.

Пропавший куда-то грузный мужчина подъехал на сиреневой «девятке».

— Мария, сажай Сашку назад!

— Саша, аккуратнее! Пригни голову. Михалыч, ты уж сильно-то не гони! — женщина села на переднее сиденье.

Её глаза встревожено смотрели на меня. Я не понимал этого взгляда — вроде все было нормально. В зеркало заднего вида я видел озадаченные глаза водителя.

Мы подъехали к дому выкрашенному суриком в какой-то деревне. Я не узнавал местности, кругом всё было незнакомым, но где-то в глубине мозга ныло чувство дежа-вю, словно я здесь уже был. В двухстах метрах от нас чернел сгоревший дом, потемневшая церковная маковка с покосившимся крестом лежала возле арматурного забора. Я вылез наружу, осмотрелся по сторонам.

— Саша, к тебе парень приезжал! — окрикнула меня какая-то рыжеволосая женщина из-за соседнего забора. — Подъехал на «Уазике», я ему и сказала, что ты пропал вслед за Марией. Мария?

Глаза женщины округлились, когда она увидела нашу спутницу. Та вылезла из машины и приветственно кивнула в ответ. Возле ног рыжеволосой жался черно-белый пес, он жалобно скулил, однако не покидал свою хозяйку. Из машины вылез водитель и прошел вслед за нами, жещина проводила его фигуру испуганным взглядом.

— Здравствуй, Наталья. Чего ты рот открыла, словно привидение увидела? — спросила наша спутница, пока развязывала шнурок на калитке.

— Так ты же вся перебитая была, тебя же на «Скорой»…

— Ну и что, что на «Скорой»? В больнице палата взорвалась, — соседка ахнула. — Да, сказали, что какой-то аппарат рванул… Ладно, позже все расскажу. Устали мы с дороги, и Сашка ещё помогал вытаскивать из-под обломков раненных.

Я осмотрел себя, рваная одежда, пятна засохшей крови. Помогал вытаскивать раненных? Оттуда я и услышал: «Спасибо, сын»?

Наша спутница завязала веревку на заборе и кивнула на дом. Мужчина подтолкнул меня ко входу. В прихожей меня мотнуло так, что я едва не влетел в белоснежный бок русской печи, хорошо, что крепкая рука поддержала за шиворот.

— Сейчас, Саша, сейчас, — проворковала сзади женщина.

Тело стало ватным и неуклюжим, в виски билась фраза: «Спасибо, сын!». Холодная вода плеснула мне в лицо, и жесткая ладонь прошлась по лбу, носу, щекам. Вафельное полотенце поцарапало квадратиками, и на нем осталась черно-бурая грязь.

Кровь пополам с пылью.

Вода пополам с грязью.

Волосы слиплись и лезли в глаза, женщина подвела меня к кровати, и я без лишних указаний бухнулся на разноцветное одеяло.

«Спасибо, сын!» — последнее, что я услышал перед тем, как очутиться в лесу.

Ели окружают поляну непроходимой стеной, возле небольшого костра лежит мертвый старик. На морщинистой коже лица играют отблески огня. Судя по торчащему изо лба стержню арбалетной стрелы — он вряд ли имеет шансы выжить. Я подхожу ближе — можно не прятаться, волчий вой раздается ещё далеко, и я успею выдернуть стрелу.

Кто ты? Ответь мне!!! Услышь меня.

Медная игла сама запрыгивает мне в ладонь, когда я слышу шорох. Шорох доносится из землянки. Я нагибаюсь над трупом и выдергиваю арбалетный болт. Движения проходят на автомате и арбалет взводится в течении секунды.

Такой же болт был у меня, когда я выстрелил в черного оборотня! И арбалет тот же самый!

Шорох повторяется, краем глаза я замечаю движение и метаю иглу в сторону землянки. Вот же блин, едва не попадаю в ребенка! Игла втыкается в деревянное перекрытие и дрожит в столбе, над головой темноволосой, чумазой малышки. Дите, только-только научившееся ползать, вылезает наружу и тянет ко мне пухлые ручки. Обед Волчьего Пастыря? Эта падаль захотела сладенького? Если бы мог, то убил бы его ещё раз.

Грязное личико куксится, ещё чуть-чуть и она заплачет. То, что это она, я понимаю по розовому платьишку, недавно бывшему как у куклы, а теперь перепачканному и в прорехах. Волчий вой приближается, нужно бежать, но как оставить ребенка? Я подхватываю девочку на руки и отбегаю к краю поляны. Арбалет прыгает в перевязь на спине, и в это время я чувствую дикую боль в правой руке, словно кожу сжимают маленькие кусачки.

Ребенок-оборотень? До этого мне попадались только взрослые особи. Что там говорил Иваныч — они становятся оборотнями по праву рождения?

Этот темноволосый ангелок рвет кожу на плече и оскаленным ротиком тянется к моей шее, к артерии. Я от неожиданности роняю «девочку» — она долетает до земли черным чертенком и тут же кидается на мою ногу. Раздается треск платьица, из руки вырывается фонтанчик крови. Перевертень в миниатюре! Я успеваю отбросить её прочь и выхватываю арбалет. Истошно вереща, оборотенок переворачивается в воздухе и на землю падает уже ребенок. В прицеле виден грязный лобик, ясные карие глазки и стекающая с губ кровь.

Моя кровь!

Ребенок начинает хныкать и снова тянет ко мне ручки. Мой палец дрожит на курке, но я не в силах нажать. Перед глазами встает мой Сашка — ведь он примерно такого же возраста! Я опускаю взгляд на рану, она потемнела по краям прокуса — я заражен!

Темноволосая девочка хнычет и тянется ко мне, а я не могу нажать. Я вытаскиваю медное «яблочко» — заветное, то самое, что осталось после смерти Александра, моего напарника. Однако вовремя вспоминаю, что тогда Ольга с Сашкой останутся одни, и никто им не поможет.

Я должен жить!

Отец, что же ты наделал?

Ребенок подползает ближе… Я не могу нажать на курок… Эта маленькая тварь пытается меня ещё и гипнотизировать?

Волчий вой раздается совсем рядом — судя по звукам идет целая стая. Я кидаюсь прочь. Прочь от маленького перевертня, прочь от мертвого Пастыря, прочь от стаи оборотней. Я должен жить: чтобы защитить Ольгу с Сашкой, чтобы доставить тетку домой, а там она сможет позаботиться о семье. Я убью себя позже, когда мои родные будут в безопасности. Волчий вой звучит постоянно и плавно переходит в петушиный крик.

Утро началось с далёкого петушиного крика. Горлопан встречал раннее солнце отчаянными криками. Теплое одеяло не хотело выпускать из ласковых объятий, но взрывающийся мозг требовал объяснений.

Образы метались перед глазами, то отец, то перевертни, то берендеи. Юля, мама, тётя? Всё смешалось, кружилось в бешеной чехарде. Я зажимал руками взрывающуюся голову, но это не приносило успокоения. Я откинул лоскутное одеяло прочь, почему-то вспомнилось: «Денис Иванович, прикрой срамоту-то!»

С легким стоном я поднялся и вышел на кухню. На меня оглянулись тетя с Иванычем. На столе потемнели колбасные кружки и в кружках не дымился коричневый чай.

Два воина с разных фронтов. Временно объединились для сражения с третьим врагом. Они до утра просидели на кухне — постаревшая тётя и оплывший Иваныч. Тяжеловато им далась эта ночь — о многом пришлось переговорить.

— На, читай! — тётя протянула знакомый блокнот. Тот самый, что всегда являлся неотъемлемой частью Голубева. А Голубева ли?

Отголоском далекого эха раздалось: «Спасибо, сын!» Я перевернул жесткую корочку блокнота.

Отметки о появлении в техникуме, расписание лекций, выходы и заходы в общагу — отец за мной следил! Да ещё как следил, чуть ли не над ухом дышал, и в тетради не заглядывал.

За заметками пошел убористый почерк, временами попадались капли, то ли дождя, то ли слез. В разных местах нервно зачеркнуто и исправлено. Я вчитался:

«Здравствуй, Саша!

Я не знаю — буду ли жив, когда ты прочитаешь записи, поэтому хочу довериться бумаге, если не успею объяснить всё лично. Бумаге легче всё рассказать, чем под твоим взглядом.

Я очень рад, что у меня вырос такой хороший сын! Прости, что меня не было рядом при твоём взрослении, и я не смог увидеть ни первого сентября, ни поступления в техникум. Не видел окончания школы и не бранил за первые опыты с сигаретой. Я очень виноват перед тобой. Очень! Прости, если сможешь.

Прости за сумбур в написании: так мало времени, а мне так тяжело сосредоточиться и с чего-либо начать.

Когда похитили тётю Машу, я места себе не находил. Полтора года провёл в поисках. Потом почувствовал её зов и кинулся за ней. Ты только-только начал ходить и разговаривать. Такой смешной карапуз был! Всюду лез и всё спрашивал. Мы с Ольгой не могли на тебя нарадоваться.

Тётю я нашел в Сибири, она вырвалась из лап нашего общего врага. Я не смог удержаться, мне всё равно, кто её обидел — я бросился мстить за родного человека.

Я выследил врага, до сих пор не могу понять, как у меня это получилось, но я убил Волчьего пастыря. Но не смог убить то маленькое существо, что вылезло из землянки.

Когда она выползла на свет, я вспомнил о тебе. Вы почти погодки и эта девочка одна, среди тайги. Когда я взял её на руки, то думал, что это обед пастыря. Но когда она впилась в мою руку маленькими зубками, то разом всё рухнуло. Всё, что было самое дорогое и самое любимое — всё в один миг прекратило своё существование. Я стал оборотнем.

Я знал, что должен умереть, но не смог. У меня были вы, у берендеев при смерти находилась тётя. И я решил, что когда верну тётю назад, то потом наложу на себя руки.

Девочка осталась у трупа пастыря, когда я услышал приближающихся волколаков. Они прошли за мной до самого дома берендеев. Мы с тетей многих тогда положили, и вернулись обратно.

Я опять не смог убить себя.

Мы удалились от тёти — я нашел повод поругаться, чтобы она ничего не заподозрила.

Стоило посмотреть в твои глазёнки, на Ольгу и я думал, что справлюсь. Но нет, „командировки“ участились, и я часто засыпал и просыпался в другом месте, порой с окровавленными губами. Я не мог больше находиться рядом с вами, но старался оттянуть расставание.

В то злополучное утро два перевертня настигли нас. Я положил обоих, но не смог справиться со своей второй натурой.

Прости меня, сын!

Я убил Ольгу…

Убил бы и тебя, но внутри всё воспротивилось этому. Я до неузнаваемости изуродовал лицо одного из перевертней, одел в свою одежду и положил рядом с Ольгой.

Ты был ещё так мал, и сердце разрывалось, когда оставлял тебя на дороге. Потом я бежал. Долго. Падал, вставал, и опять бежал. Знал, что на Земле не должно жить такое чудовище, но не мог убить себя. Я трус! Но рука не поднималась сделать это.

Очнулся среди перевертней. Возле той самой маленькой девочки. Старшие оборотни поняли, кто я. Хотели воскресить своего предводителя. Но без последней крови они не смогли этого сделать.

Я убедил их, что не знаю, куда ты подевался, и куда тебя спрятали ведари. И на меня наложили зарок стать отцом и телохранителем для дочки пастыря. Пока не найдется способ воскресить её отца. Клин клином заменили.

С каждым годом хозяйка набиралась сил, оборотни обучали её старым приемам зова и охоты. Её растили в ненависти к тебе, как к единственному препятствию на пути к отцу. Я защищал её от всех невзгод. Она заменила мне тебя, Саша.

А она меня только использовала. Она думает лишь о воскрешении отца. И я не мог противиться её желанию, когда она захотела тебя найти.

Я думаю, что тётя успела тебе объяснить основы вызова.

Я успел.

По вызову она тебя и нашла. Я спланировал твою поимку, даже нашел отморозков, которые вызовут тебя на улицу. В идеале тебя должны были просто передать нам. Но она не сдержалась. Твоя пролитая кровь свела её с ума, и она выскочила на поляну.

Мне пришлось вмешаться в побоище, пока она не порвала тебя вместе с остальными. Я пытался предупредить тебя о ней, но рядом постоянно находились перевертни. Она не доверяла мне, она вообще никому не доверяет.

Знал бы ты, Саша, как тяжело находиться рядом с тобой и не иметь возможности сказать о своих чувствах. Попросить прощения. Всё время скрываться за маской — это моё искупление за совершенные грехи. Но я горжусь, что у меня вырос такой сын. Не каждый отец может сказать такие слова.

Я могу!

В ту ночь я задержал машину и убил водителя, чтобы изуродованное тело выдать за твоё — у меня же получилось один раз такое. На время от тебя бы отстали. Но ты мой сын, и не побежал прочь, как сделал бы любой нормальный человек.

В милицейской машине я старался не показать сидящему рядом прапорщику, что ты мне дорог. Прости, если побил очень сильно. Я ощутил зов берендеев в твой адрес, и отвлекал внимание на себя, но ты опять поступил не так и не убежал от опасности.

Я хотел тебя спрятать от своей хозяйки, посадить в СИЗО, чтобы дать время тёте Маше среагировать. Я не знал, что внутри находился Жмырь. Бологов должен был посадить тебя в „одиночку“, но опять пошло не так, как я планировал. Эта жирная свинья поленилась выполнить мою просьбу. Как же он пищал потом, когда я перекинулся у него дома…

Моя расплата за грехи. Всё не так как надо.

Берендеи смогли тебя вытащить, и это лучшее из того, что могло произойти. Я видел, что ты не прошел обучение и не можешь противостоять оборотням. Для окончательной проверки я послал недавно укушенного к Марии, когда вы замыкали защитный круг. Тётя как всегда на высоте.

Я забрал тело и показал труп хозяйке. Рассказал, что это ты набрал огромную силу, и ей пока не справиться с тобой. Она согласилась подождать до весны, и начала похищать ведарей и обучаться на них. Дочь пастыря готовилась ко встрече с тобой.

Она заставила меня рассказать о знакомых охотниках. Дралась с ними лично, растягивала удовольствие. Выходила один на один и училась, училась, училась. Молодые и старые, мужчины и женщины, ведари умирали, глядя мне в глаза, а я всё трусил рассчитаться с жизнью и слушался хозяйку.

Я наблюдал издалека: как растёт твоя скорость, как улучшаются навыки, но ты ещё слаб против неё. Она времени даром не теряла, и мне становилось всё труднее её обманывать.

В мае дочь пастыря заставила организовать на тебя засаду. Ты смог прорвать круги защиты — мало кому удавалось. Я наблюдал, как ты справился с двумя неслабыми перевертнями. Я гордился тобой! Но я не мог противостоять ей!

Это я ударил тебя по голове. Мы только-только набрали твоей крови, когда появилась тётя Маша. Мария не смогла противостоять дочери пастыря, и мы почти закончили ритуал. Хорошо, что я не сделал этого — хозяйка оставила меня добивать, и умчалась со сворой прочь. Тётя успела сказать, что ты уже не последняя кровь.

Я стал дедушкой!

Это сообщение перебороло во мне звериную сущность. Я не смог убить вас. Я не знал, что мне делать. Впервые я был так близок к бунту против хозяйки. Я вызвал „Скорую“ и успел вытащить тебя из горящего храма.

Я сказал дочери, что тебе удалось ускользнуть. Как она кричала!!! Едва не убила меня, но я поклялся предоставить тебя пред её глаза.

Как мог я задерживал свору, но она лично возглавила твою поимку. Задействовались все оборотни округа, и если бы не берендеи…

И я почти остался с вами в самолёте — почти сумел зацепиться. Тогда я бы смог объясниться, смог рассказать, но берендеи на этот раз переусердствовали.

Всегда это злополучное „почти“. Как же я ненавижу это слово.

Я знал, куда вы направились. Я там был. По вашим следам шли разведчики. Им дано чёткое указание не трогать вас, лишь проследить за сохранностью, но Сидорыч всегда оставался на страже. Почти все разведчики уничтожены, однако я узнал самое главное — ты добрался до арбалета, и узнал, где находится твоё дитя.

Рано или поздно я расскажу хозяйке этот секрет, поэтому сейчас набиваю плащ ведарской медью.

Я устал убивать, я устал предавать, я устал.

Прости меня, сынок. Прости, если сможешь».

Я отложил блокнот в сторону. В голове мутилось. Тяжелые мысли безуспешно пытались выстроиться в одну цепочку. Как валуны при обвале — одни цепляли другие и катились весело в пропасть.

Я стал отцом? Но кто? У меня же только с одной… Людмила! Как же так?

Понемногу кусочки мозаики складываются в одну картину. Земля вспучилась горбом. Меня потянуло прочь и, чтобы удержаться, я схватился за жесткую столешницу. Воздуха не хватало, внутри пышущая жаром пустыня.

Дочка пастыря… Юля?

Земля покачнулась ещё раз, сильнее.

— Я узнала его в ту ночь. Пришлось ему открыться, иначе нас бы с тобой не было. Когда дочь пастыря занесла тебя в храм и опрокинула лампады, Владимир подошел ко мне. Я видела, что в нём боролись две сущности, и помогла одной из них. Он появился в больнице среди других оборотней. Он уговорил опытную ведаршу не рваться в бой, чтобы одним махом решить проблемы. А потом тихонько подсунул блокнот. Но ты сам видел, как всё получилось.

Тихий голос тёти вернул меня к реальности. Я оглядел тёмную кухоньку. Иваныч молчал. Чёрные глаза буравили меня насквозь. Тётя поставила чайник.

— Значит, я убил своего отца? Мне не показалось?

— Он должен был умереть сам, такой кодекс ведарей. Скольких охотников он отправил к Роду — неизвестно. Твой отец оказался слаб, гораздо слабее напарника. И он попал под её влияние.

— А кто это?

— Дочь пастыря, только она могла объединить стаю.

— Это Юля? Женька говорил, что она приезжала с синяками. И что пропадала надолго.

Тётя не ответила, её глаза смотрели на просыпающееся утро. Светлело на горизонте. После долгой паузы, она протянула мне резиновую маску. Пустыми глазницами на меня смотрело измазанное кровью лицо Голубева.

Он всё время находился рядом и не мог открыться…

Я убил отца, я отомстил ему за мать… Но как же погано на душе… Ведь он не виноват… или виноват?

А я всё это время мечтал о той, которая жаждала меня убить…

Ребёнок! Он узнал, где мой ребёнок. И это произошло, пока я был в поездке за арбалетом…

Пустышка!!! Соска!!!

— Тётя, а как зовут моего ребёнка? Меня поэтому Сидорыч не пускал в дом? — вырвалось у меня.

— Ульяной дочку назвали, и не было её у Сидорыча. Как раз в это время они гостили в деревне. И не пускали, чтобы ты не учуял родной запах, — покачала головой тётя.

Иваныч покивал косматой головой, подтверждая её слова.

— Когда я смогу её увидеть?

— Не скоро! — подал голос Иваныч. — Очень не скоро. Пойми, Саша, сейчас у дочери есть твоя кровь и она знает, что где-то есть малышка, которая стоит на пути к воскрешению отца.

— Тебя сейчас нужно снова изолировать и обучить. Но не физически, а духовно. И на этот раз тебе не помогут нытьё и жалость. Нам нужно будет покинуть это место, ведь она знает о тебе почти всё, и дело времени собрать армию оборотней и продавить защитный круг. Она вряд ли остановится сейчас. Лучше будет начать на новом месте.

— Один раз я смог пройти защитные круги, — я задумчиво повертел в руках кружку.

— Ещё раз вздумаешь проламываться и лезть в засаду, то приходи сразу ко мне — проломлю топориком голову, чтобы не мучился, да и все дела, — посоветовала тётя Маша.

За окном зачирикали пробуждающиеся птицы. Первый луч солнца проскакал по печке оранжевым пятном.

— И когда же мы встретимся с Юлей? — непонятно почему, но я не мог её ненавидеть.

От любви до ненависти один шаг, а тут целый прыжок, да ещё с разбега.

Но я не мог. Хотел, но не мог. Как только представлю карие глаза, так в груди возникает горячий пульсирующий ком.

— Когда научишься противостоять волчьему гипнозу — хмари. На тебе лица не было, когда ты зашел в палату. Сразу видно, что находился под влиянием дочери пастыря.

— Эта слабость напала после того дня. Ну… Ты помнишь.

— Я зря тебя учила, что нельзя поддаваться чувствам? Нельзя сердце толкать вперёд мозга. Теперь у неё есть чем на тебя влиять, есть твоя кровь. И мне придётся приложить много усилий, чтобы отразить её заговоры. Готовься к весёлой жизни, папаша. За Людмилу с Ульяной не волнуйся — их перевезли в другое место. Как только появится возможность, так сразу же увидишься с ними, — тётя подперла кулачком щеку.

— Это хорошо! Но в уме не укладывается — как же я был настолько слеп? Или это чары, которые она на меня наложила? Гипноз?

— Вот этой хмари мы и будем учиться противостоять. У русалок есть песни, которыми они заманивают корабли. У перевертней специальные заклинания и заговоры, которые ослабляют врага. На тебе они и были использованы тем черным оборотнем.

— Ладно, поеду я домой. С вами хорошо, но нам тоже собираться нужно. Поедем с вами, ведари! — тяжело поднялся Иваныч. — Видать судьба такая — охранять охотников на оборотней.

— Иваныч, не нужно, — проговорила тетя Маша, — мы можем и сами справиться.

— Я видел, как ненужно! — пробурчал Иваныч. — Пока замкните круг за мной, а как надумаете выезжать, так сразу позвоните.

— Проводим вас, Михаил Иванович! Передавайте привет Вячеславу и Федору, — я тоже поднялся с места.

Иваныч вывез нас за околицу. Тетя достала пару игл. Берендей вздрогнул от вида оружия в её руках, видно тётя и вправду была сильным бойцом. Он подождал в машине, пока тётя сотворила заговор. Я вспомнил тот дождливый вечер и забил в асфальт защитные колышки.

Иваныч вышел и проверил прочность невидимой стены. Сначала ударил, потом с разбега, пытался продавить — лицо покраснело ярче свекольного сока. Я с другой стороны попытался пробиться и тоже безуспешно.

Он помахал на прощание и сделал киношный жест — «позвони». Тётя помахала ему в ответ, и сиреневая девятка умчалась прочь.

Мы вернулись обратно в дом. На душе копошились крысы, хотелось сплюнуть накопившуюся горечь, но не хватало слюны.

Я поднял со стола блокнот, пролистал страницы. В детстве мы рисовали на страницах человечка, и на каждой у него было новое движение, так получался маленький мультик. Вот и сейчас я прошелестел воспоминаниями отца — единственным, что осталось от него.

Из-за обложки вылетел чёрный лепесток, похожий на хризантемный и спланировал на тётин шерстяной носок. Она вздрогнула, увидев его.

Негнущимися пальцами тётя сжала лепесток в сухоньком кулачке. Я заметил, как блеснула влага на добрых глазах, пока она не отвернулась, сморкаясь в носовой платок.

— Тётя, все в порядке? — участливо спросил я.

— Да-да, Саша, все хорошо. Пылинка в глаз попала, — через силу улыбнулась тётя.

— Опять вспомнила об отце?

— Что? Ах, да! О Владимире. Саш, сегодня отдыхаем. Натопи баню. А завтра начнем собираться. Вечером нас встретит Иваныч, и мы поедем. А сегодня отдых, — тётя отвернулась, звеня чашками в серванте.

Она замерла на миг, и какая-то стружка спланировала на пол. Я подошел к ней и обнял сухонькие плечи.

— Тётя, всё будет хорошо! Мы справимся, и ты ещё понянчишься с Ульяной.

— Я знаю, Саша. Я знаю, — тихо проговорила она, прижалась ко мне и тут же отпрянула, — но это не повод, чтобы сейчас отлынивать от растопки бани. Бегом за дровами! А то я скоро подпрыгну, и от меня отвалится слой толщиной с палец!

Передо мной стоял ведущий волхв Общины Ведарей. В халатике, в шерстяных носках, но вряд ли она уступит по силе и мужеству Илье Муромцу, былинным богатырям и Суперменам американским. Весёлый задор снова плескался в глазах, рядом плясала привычная бесинка. Я ощутил уверенность в завтрашнем дне, значит, всё будет хорошо, и мы со всем справимся.

— Бегу, тётя, бегу! — я поднял с пола стружку, она оказалась тем самым лепестком… но белым. — Ты успела его покрасить, или мне показалось, что он был чёрным?

— Показалось, Саш! Где же ты видел чёрную ромашку? — звонко расхохоталась тётя, от смеха у неё выступили небольшие слезинки.

В этот день мы отсыпались после бани. Впервые меня не мучили кошмары, впервые я спал без снов.

Петух словно нашел огромный рупор — так громко драл горло. Но я рад его слышать. Он кричал, что я живой и что наступил новый день. Кричал о том, что пришло ещё одно утро, когда можно совершить что-то хорошее или исправить плохое.

С кухни тянуло теплым запахом плюшек.

— Тётя, куда мы направимся?

— Далеко, Саша. Не могу сказать, чтобы не знал ты дороги, иначе может по заговору за нами последовать и дочка пастыря.

— Рано или поздно мы с ней встретимся. Правильно ли я понял, что её можно убить тем же, чем и отца?

— Правильно, не зря же я выдернула стрелку. Она последняя, как игла у Кощея. Эх, Саш, сдается, что мы очень скоро встретимся с пастушкой волков. Так что сейчас попьем чай и начнем собирать вещи. Нужно поторапливаться.

— Тётя, а…

Я не успел закончить свой вопрос — в дверь постучали. Вошла запыхавшаяся соседка. Следом в дом заглянул Тузик. Черная пуговица носа тревожно подёргивалась.

— Мария, сейчас ехали из города, неподалёку от нас на дороге парень остановил. Говорит, чтобы позвали тебя с Александром. Мой-то послал его сразу, мол, сам не маленький, дойдешь и позовёшь. А тот в ответ кричит и слезами умывается, что не может какую-то черту перейти. Вы бы сходили — может парня в дурку надо? — протараторила соседка.

— А как парня-то зовут? — спросил я.

— Сказал, что Евгений Коротаев, вроде как бывший однокурсник Александра.

Мы переглянулись с тёткой, и вышли наружу. Из-под ног испуганно выскочил Тузик и залился лаем вслед.

Только этого не хватало. Юля, Ульяна, Людмила, а теперь ещё и Женька. Мало хлопот, на-ка, возьми ещё вот.

Мы шли по оживающей земле, тётя думала о своём и молчала.

У меня в голове зрела ненависть. Ненависть ко всем перевертням. К тем, кто лишил меня детства. К тем, кто забрал из души чувства, оставив только злобу и ярость. К тем, кто также люто ненавидел меня.

За чертой защитного круга испуганно озирался Евгений. Увидев нас, Евгений дернулся навстречу, но отлетел от невидимой преграды. Озадаченно почесал затылок.

Он оборотень!!!

Солнце заливало ярким светом окружающий лес. Небо налилось синей глубиной, по нему чиркали стрижи и низко пролетали ласточки. Значит, скоро будет дождь.

Content

АлексейКалинин
Война кланов
Ведарь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27